Глава вторая

Автомобиль, за рулем которого сидел сам Соколовский, пылил по дороге обратно в расположение группы. Своего ординарца гвардии полковник отправил на заднее сиденье, в компанию к Клименко, а Шубина усадил рядом с собой под предлогом важного разговора. Но сразу такого разговора, как ожидал Шубин, не получилось. Полковник, по всей видимости, что-то обдумывал, поэтому целых двадцать минут в машине царило молчание. Было так тихо, что в какой-то момент стало слышно, как захрапел уснувший Клименко. Увидев в зеркало заднего вида, что Лелюшин хочет разбудить партизана, Соколовский тихо сказал:

– Не трогай его, Лелюшин. Не видишь – устал человек. Пусть поспит. Ему ночью еще предстоит идти обратно за линию фронта. – Немного помолчав и не повышая голоса, чтобы ненароком самому не разбудить Клименко, он добавил: – Хочу тебе сразу сказать, капитан. Котин останется в расположении группы – у меня для него есть другое задание.

Последовала пауза. Соколовский посмотрел на реакцию Шубина, но Глеб оставался спокойным и невозмутимым, поэтому полковник спросил:

– Кто еще с вами вернулся? Напомни.

– Жуляба, Энтин, Воронин и Ванин. Ванин – раненный в плечо. Ничего серьезного, но в строй вернется не раньше чем через неделю.

– Да, вспомнил, – покивал Соколовский, глядя прямо перед собой на дорогу и выравнивая переваливающуюся с боку на бок из-за неровностей и рытвин машину. – Вот и бери с собой тех троих, которые целы. Впрочем, смотри сам. Кстати, и с Котиным посоветуйся. Он своих ребят лучше всех знает. Но я сейчас о другом… Я недавно с подполковником Субботиным говорил, просил его дать мне кого-то на замену Яценюка. Хочу Миколу вернуть в расположение штаба группы. Мне без него во время наступления никак не обойтись. Что ты думаешь по этому поводу?

– А что мне думать? – пожал плечами Глеб. – Вам виднее. Если надо, приведу Миколу обратно, была бы замена.

– Да, будь добр, доставь мне его обратно. И чтобы без ранений тем более… – Соколовский вдруг замолчал, понимая всю невозможность и нелепость выполнения своего приказа, поэтому через пару секунд заминки тихо добавил, словно извиняясь: – Это не приказ, а личная моя просьба. Понимаешь, капитан?

– Понимаю. – Шубин пристально посмотрел на полковника, а потом, вспомнив что-то, улыбнулся и сказал: – Обещаю выполнить вашу просьбу, товарищ гвардии полковник. Но можно задать вам личный вопрос?

– Давай, спрашивай.

– В тот день, когда прибыл к вам в часть, я встретился с Миколой, и он провел меня к штабной землянке. Там что-то передал вам, завернутое в чистую холстину. Вы его тогда еще очень благодарили и сказали, что он вам чуть ли не жизнь спас. Можно узнать, что там было, в том свертке?

Соколовский рассмеялся. Тихим таким, но заразительным смехом, так что Глеб невольно тоже улыбнулся.

– Ну и глазастый ты, капитан, – рассмеялся Соколовский, – глазастый и памятливый. И любопытный, да?

– Я бы не был разведчиком, если бы не был глазастым, любопытным, памятливым, – заметил Глеб. – Просто я помню Миколу еще с сорок второго года. Вот и хочу свою догадку, а вернее, предположение насчет того, что он вам принес, проверить.

– Вот даже как? – усмехнулся Соколовский. – Тогда, прежде чем я отвечу на твой вопрос, скажи мне, что ты сам думаешь по поводу этого свертка.

– Думаю я, товарищ гвардии полковник, что Микола достал вам… – Шубин чуть замялся, но потом все-таки решился высказать свою версию. – Могу только предположить, что это было сало.

Соколовский удивленно глянул на Глеба, покачал головой и некоторое время вел машину молча.

– Прямо в цель, – наконец сказал он. – И как ты догадался? По запаху и по форме не мог – шмат был завернут плотно и нельзя было увидеть или учуять, что именно в этом свертке находится. Наверное, сам Микола проговорился?

– Если бы он проговорился, я бы у вас сейчас не спрашивал, что он вам принес, – сдерживая улыбку, ответил Шубин.

– Резонно, – только и смог ответить Соколовский. – Тогда как догадался?

– Не догадался, а предположил. Вот и хотел у вас правильность своего предположения уточнить. Значит, все-таки сало?

– Оно самое, – признался Соколовский. – Причем это не я попросил его достать, а он сам вызвался. Сказал, что, когда мы через один какой-то там хутор шли и в одной избе на ночевку останавливались, он видел, как старая хозяйка прятала в чулане здоровый шмат сала. Тогда он промолчал и не стал старушку корить за негостеприимство. Но когда при переправе через реку я простудился, он вдруг пришел ко мне и сказал, что самое лучшее лекарство от простуды – это соленое сало. Я и говорю ему: где ж его сейчас возьмешь? А он мне и рассказал про ту старушку, сказал, что может к ней в гости наведаться и попросить ее поделиться. Я, конечно, сначала возражал, но понимаешь, какое дело… – Соколовский виновато посмотрел на Шубина, но тот, продолжая улыбаться, искренне ответил:

– Понимаю.

Далее до самого штаба ехали молча. Разбудили Клименко, хотя полковнику и жалко было его будить.

– Ты уж извини, Иван Николаевич, что пришлось тебя разбудить, – извиняясь, развел руками полковник.

– Ничего страшного, после войны высплюсь, – потягиваясь и расправляя затекшие плечи, ответил Клименко и, выпрямившись перед Соколовским, как и положено стоять перед командиром, спросил: – Разрешите идти? Надо бы посмотреть, что там мои ребятки поделывали без меня.

– Все свободны, – устало махнул рукой полковник. – Шубин, зайдешь ко мне через час. Сходите к Семенихину… Помнишь, где находится землянка завхоза?

– Конечно, помню.

– Вот сходи к нему, пускай выдаст сухпаек и… В общем, ты сам лучше знаешь, что вам может понадобиться.

Глеб кивнул, и они с Клименко отправились к Семенихину. По дороге завернули к навесу, под которым стояли уже загруженные ящиками с оружием и боеприпасами телеги, а рядом отдыхали партизаны. Часть людей, пришедших с Клименко, отдохнув и проснувшись, разбрелась по стоянке и общалась с бойцами. В большинстве своем выходцы из крестьянского сословия, партизаны заинтересовались мастью и статью лошадей из конно-механизированной бригады и быстро нашли с солдатами общую тему для разговоров и споров.

Глеб отыскал глазами Лесю. Она сидела в тени невысокого деревца прямо на траве неподалеку от навеса и что-то шила, склонив голову. Почувствовав взгляд Шубина, девушка подняла голову и, встретившись с Глебом глазами, чуть заметно улыбнулась и снова опустила голову. Глеб вздохнул. Он-то думал, что больше не увидит эту красивую, с чарующими темно-вишневыми глазами женщину, пробудившую в нем давно уснувшие чувства, но судьба, как видно, имела на этот счет свои планы. И хотя Шубин знал, что сердце Леси не свободно, у нее есть возлюбленный в партизанском отряде – Гарась Швайко, он ничего с собой поделать не мог, поэтому с большим трудом отвел взгляд от Леси и начал высматривать Клименко среди собравшихся в небольшой кружок бойцов.

– Что ты пристал ко мне как банный лист?! – неожиданно услышал он его голос где-то за своей спиной. – Володя, я ведь тебе уже сказал, что не могу решить этот вопрос никаким образом. Даже не проси!

Повернувшись, Шубин увидел Ивана Клименко, рядом с которым смущенно топтался шестнадцатилетний парнишка по фамилии Теткин. Этого подростка Глеб заприметил еще в первый свой день появления в расположении бригады, и, насколько помнил, все бойцы, включая и Миколу Яценюка, к которому мальчишка явно тяготел как к отцу, называли паренька только по фамилии. И вот новость – оказывается, у Теткина было имя – Володя.

Глеб подошел к Клименко и спросил:

– О чем спорим?

– Да не спорим, – махнул тот рукой в сторону еще больше смутившегося Теткина. – Вот просится с нами идти. Говорит, что нет для него у гвардии полковника Соколовского настоящего боевого дела. Приставили парня к лошадям, чтобы ухаживал за ними, но ему, видишь ли, хочется воевать, а не кобылам, как он выражается, хвосты крутить. Так ведь ты говоришь? – строго глянул он на подростка.

Тот кивнул и, переведя взгляд на Глеба, сказал:

– Я давно уже прошу у гвардии полковника определить меня к настоящему боевому делу, а он меня на кухню к повару Гуляеву посылает или к Семенихину на склад. А Семенихин гонит за конями присматривать. За ними и без меня есть кому присмотреть. Я к Котину в разведку просился, а меня и туда не взяли, говорят, малой еще. А какой я малой, если мне уже шестнадцать лет в прошлом месяце исполнилось, – с обидой в голосе говорил мальчишка.

– Вот, – показал на него Клименко, словно этим коротким «вот» подтверждал все слова Теткина. – Теперь он решил пойти в партизаны. А все почему? А потому, что кто-то из моих бойцов сказал ему, что у нас такие, как он, пацаны в разведку ходят, и вообще… – Клименко снова махнул рукой – мол, о чем тут можно еще говорить, коль и без того все сказано.

– Я так понял, что тебя Володей зовут, – серьезно посмотрел на паренька Шубин.

– Ага, Володей, – шмыгнул носом паренек.

– И хочешь ты, Володя, идти с партизанами и быть у них в отряде разведчиком?

– Ага, точно.

– А родители у тебя есть?

– Не-а, – ответил Теткин. – Мой батька помер, когда я еще мальцом был и в колыбели лежал. А мать со старшей сестрой… – Тут он запнулся, и голос его сел, стал сиплым и грубоватым. – Мать с сестрой немцы убили, когда в село вошли.

– А ты убежал?

– Спрятался сначала в сарае. А потом меня фрицы нашли и в Германию на работы отправить хотели. Я уже по дороге от них сбежал. Повезло, что немец, который на охране стоял, шнапсу напился и вагон, в который нас загнали, забыл запереть. Многие потом на ходу повыпрыгивали из поезда. Кто разбился, а кто, наверное, как и я, спасся. Я год мотался, по лесам и деревням прятался, чтобы на глаза фрицам не попасть. Ну, или к полицаям… Иногда меня тетки подкармливали, иногда, когда сам чего не найду, голодовал. Все ждал, когда наши придут. Думал, не дождусь. Меня дядька Микола в сарае нашел, я… болел сильно и отощал, ходить уже не мог. А он, дядька Микола, меня нашел, в расположение бригады на руках принес и выходил. А теперь мне никто настоящего дела доверить не хочет! – с отчаянием в голосе закончил он и хотел было убежать, но Глеб поймал его за руку.

– Постой, Володя, не уходи. Я поговорю о тебе с гвардии полковником. Иван, – посмотрел он на Клименко. – Может, возьмете его к себе в отряд?

Тот пожал плечами и ничего не ответил.

– Ладно, иди, – сказал Глеб и положил руку на плечо Теткину. – Я поговорю о тебе.

При этих словах лицо подростка просветлело. Он сдержал собравшиеся в глазах слезы и быстро отер их рукавом.

– Я и стреляю хорошо, и на лошади скакать умею, и вообще ничего не боюсь, – с жаром, на который способны только мальчишки его возраста, произнес он.

– Иди, мы потом еще поговорим с тобой, – подтолкнул его Шубин.

Теткин медленно, с оглядкой на Клименко и Глеба направился в сторону Леси. Она, подняв голову, смотрела на него с улыбкой. Ее глаза на мгновение снова встретились с глазами Шубина, и улыбка стала еще теплее и ярче. Но, может быть, Глебу это только показалось? Он отогнал от себя навязчивую мысль о своем отношении к этой девушке, повернулся к Ивану Клеменко и, задумчиво глядя на него, сказал:

– Сколько еще вот таких пацанов и девчат, как этот Володя Теткин, остались неприкаянными сиротами! А сколько их было угнано в Германию – этого и вовсе никто не знает. Никто не считал, да и считать никогда не будет. Не до того сейчас, и не до счета будет потом. А ведь именно им, этим сегодняшним подросткам, тем, кто останется в живых, надо будет восстанавливать страну от разрухи. Именно на них, рано повзрослевших, ляжет вся ответственность и бремя строительства нового, послевоенного мира.

Клименко молчал, глядя на удалявшегося в сторону Леси по-мальчишечьи угловатого и худого Володи Теткина, и думал о чем-то своем. Может быть, даже о своем девятилетнем сынишке, который остался сейчас с матерью в партизанском отряде. Или о том, что когда его сын вырастет, то наверняка всю свою взрослую жизнь будет помнить свои детские годы, проведенные в лесу, в промозглой и сырой землянке. Помнить и разрывы снарядов, и то, как он с матерью и другими женщинами и детьми убегал из лагеря и прятался в лесу, когда немцы сбрасывали на них бомбы из самолета. Помнить очередное возвращение отца с группой партизан из разведки или с боевого задания и постоянный страх матери, что его ранят или убьют и он больше никогда не вернется.

– Пойдем, Иван, заглянем к Семенихину, – вывел Клименко из задумчивости Шубин.

⁂

Сборы небольшого отряда не заняли много времени. Уже через два часа разведчики и партизаны были готовы отправляться. Глеб хотел взять с собой на задание всех троих – Энтина, Жулябу и Воронина, но Котин попросил его:

– Оставь мне хотя бы кого-то одного из этих троих. У меня и так одни желторотые остаются на руках. Опытный боец хотя бы в случае чего сможет принять на себя руководство всем этим воинством, – кивнул он в сторону разведчиков, собравшихся неподалеку и ожидавших результатов совещания командиров.

– Не прибедняйся, Саня, – улыбнулся Шубин. – Все не так уж и плохо, как ты мне расписываешь. Я только что от Соколовского, и он сказал мне, что у тебя новичков только шестеро, а остальные уже не раз в разведку ходили.

– Много он знает… – хмуро пробормотал Котин себе под нос, а громче, уже для Шубина, добавил: – Не Соколовский ведь, а я в разведку хожу, и кто чего из моих людей стоит, лучше его знаю. Самых лучших ребят мы с тобой уже потеряли.

– Ладно, может быть, я и оставлю тебе Воронина, – сказал Глеб и снова улыбнулся.

Но, несмотря на улыбку, сказано это было таким тоном, что дальше спорить с ним Котин не стал. В конце концов, командиром теперь был Шубин, и именно он сейчас решал, кого брать с собой на ответственное задание, а кого не брать.

– Давай мне кого-нибудь на замену Воронину, – сказал наконец Глеб после некоторой заминки. – Но только толкового и чтобы плавать умел, – напомнил он Котину эпизод с Акимом Бортниковым, которого пришлось отправить обратно в расположение бригады, когда выяснилось, что тот скрыл свое неумение плавать.

– Бортникова я из разведки убрал от греха подальше, – понял его намек Котин. – И вообще, всех с пристрастием уже успел допросить на предмет боязни воды. Никто больше не признался, что не умеет плавать. Так что любого можешь брать с собой.

– Не любого. Задание у нас особой важности предстоит, так что мне нужно не абы кого, а толкового мужика. И того, кто в разведке бывал не один раз и знает все тонкости и хитрости нашей с тобой работы. Ты ведь согласен, что быть разведчиком – это ответственная и специфическая работа?

– Согласен, куда же деваться? – вздохнул Котин. Он немного помолчал, а потом, махнув рукой, словно отрубив что-то невидимое, сказал: – Ладно, бери Егора Малкина. Он в разведке почти столько же, сколько и Воронин – полтора года. Мужик хотя не очень молодой, зато неглупый и очень осторожный. Это и хорошо: никогда на рожон не полезет и ни себя, ни других не выдаст. Не паникер, в общем. Исполнительный, но не очень инициативный, я бы сказал. Подойдет тебе такой вариант?

– Подойдет, – согласился Шубин. – Тем более что полковник Ларионов обещал прислать мне еще двух опытных разведчиков из своей дивизии.

Ларионов лично привез в расположение бригады Соколовского для выполнения важного задания двух разведчиков из своей дивизии – старшего лейтенанта Михаила Одинцова и лейтенанта Игоря Зеленчука. Одинцов был старше Шубина на два года, а Зеленчук, хотя ему был всего-то двадцать один год и в разведку он пришел только год назад, уже показал себя, заслужив орден Славы третьей степени и повышение в звании с младшего лейтенанта до лейтенанта. Для Шубина такая рекомендация, как награждение орденом, была даже выше рекомендаций самого полковника Ларионова, который лично и представил Глебу своих подчиненных. Боевые ордена на войне не за красивые глазки выдаются – это понимать надо.

Лейтенант Ребров, который должен был отправляться вместе с разведчиками и помочь партизанам с подрывом моста, прибыл с нагруженной взрывчаткой и минами телегой, когда начало смеркаться и все, кто должен был уходить на задание, уже собрались возле землянки штаба бригады в ожидании команды. С ним прибыл и радист, присланный подполковником Субботиным, который должен был сменить Миколу Яценюка и вместо него остаться в партизанском отряде для связи с 3-й гвардейской армией.

Клименко и другие партизаны встретили Реброва с такой радостью, словно он был не подрывником, привезшим опасный груз, а Дедом Морозом с новогодними подарками. Они окружили его и наперебой начали расспрашивать о том, сколько и какой конкретно взрывчатки он привез, какие мины будут использованы и насколько они будут эффективны при подрыве. Ну и все такое прочее, вопросам не было конца.

– Товарищи партизаны! – поднял руки Ребров. – Давайте я на все ваши вопросы буду отвечать во время перехода. Я и так приехал поздно, и нам пора уже выдвигаться. Я правильно говорю, товарищ капитан? – обратился он к Шубину, но тот не успел ответить, так как из штабной землянки вышел Соколовский со словами:

– Да-да. Мы уже готовы и ждали только вас, лейтенант. Что ж… – оглядел он разом притихших бойцов. – Кажется, все в сборе… Если бы я был верующим, то сказал бы вам: «С Богом!» Но я не скажу вам этих слов, потому как Бог, даже если бы он и был, никак не смог бы помочь вам в вашем трудном, но весьма важном для всей нашей страны деле – деле приближения победы. Поэтому я не стану говорить вам ни этих, ни других банальных слов, которые полагаются в таком случае. Давайте просто присядем на дорожку и помолчим…

Соколовский первым присел на небольшой пенек, а все остальные по его примеру сели там, где нашли себе место: кто-то на край телеги, кто-то на такой же небольшой пенек, а кто-то даже просто на траву или на дорогу, если не нашлось для него пня или места в телеге.

Глядя на серьезные лица людей, сидевших в глубоком молчании, Шубин видел на них не просто желание выстоять, все преодолеть и выполнить любую поставленную перед ними задачу. Люди верили в скорую победу над фашистскими захватчиками, это было видно и по их лицам, и по их глазам, еще по тому, чего и определить с первого взгляда нельзя. Вера – понятие всеобъемлющее, оно захватывает человека целиком.

Едва Шубин встал и повернулся к Соколовскому, чтобы подойти к нему за последними распоряжениями, если таковые найдутся, как почувствовал, что кто-то решительно взял его за локоть. Обернувшись, увидел перед собой Володю Теткина. А как только увидел, так сейчас же и вспомнил, что обещал ему поговорить с Соколовским по поводу его, Теткина, перевода в партизанский отряд. Обещал, но за всей суетой, связанной со сборами, забыл о своем обещании. Он хотел было сказать мальчику что-то оправдательное, извиниться, но тут к ним подошел и сам полковник.

– Что, Володя, ты тоже наших разведчиков проводить пришел? – спросил он у Теткина.

Паренек вопросительно посмотрел на Шубина. Его глаза блестели, и было в его взгляде такое ожидание и надежда, что Шубин решился:

– Товарищ гвардии полковник, разрешите обратиться.

Соколовский с интересом и удивлением посмотрел сначала на подростка, а потом и на Шубина.

– Давай, обращайся, – разрешил он.

– Вот Володя просится идти с нами. Хочет в партизанском отряде остаться. Говорит, что там от него больше пользы будет, чем оставаться при бригадных лошадях нянькой. – На последних словах Глеб невольно улыбнулся и посмотрел на мальчика.

Полковник тоже посмотрел на Володю. И под его серьезным, можно даже сказать, суровым взглядом подросток сник. Соколовский покачал головой и сказал:

– Что, надоело крутить хвосты кобылам?

Мальчишка молчал, потупив голову, но потом, словно очнувшись от своей нерешительности, смело посмотрел прямо в глаза Соколовскому и заявил:

– Надоело. Хотя дело не в лошадях вовсе. Надоело быть все время за спинами других. Я уже достаточно взрослый, чтобы и в разведку ходить, и вообще… Я и стрелять уже хорошо научился. Кого хотите, спросите. Я немцев бить хочу! Мне за мать, за сестру отомстить надо! – воскликнул он с жаром. – Вон у партизан, дядька Иван говорит, такие, как я, пацаны и девчата на задания в тыл к немцам ходят. И я тоже могу. Чем я хуже?

– Могу или хочу? – прервал его Соколовский. – Это, брат, две разные вещи – хотеть и мочь. Те ребята, что в партизанском отряде, можно сказать, с начала войны в оккупации…

Сказал и вдруг резко замолчал, вспомнив, что и Володя к нему в бригаду тоже из оккупированных, а потом и освобожденных территорий попал. И пережить ему пришлось ничуть не меньше, а может, даже и больше, чем тем ребятам.

– Послушай, – положил полковник свою большую ладонь на угловатое плечо подростка, который стоял, опустив голову и глядя себе под ноги. – Ну что я Миколе скажу, когда он обратно в бригаду вернется? Как объясню, что отпустил тебя в партизанский отряд? Можно сказать, отправил в неизвестность. Он ведь к тебе как к сыну относится, ты это сам знаешь. Как мне ему в глаза смотреть, если ты уйдешь?

– А что, дядька Микола обратно вернется? – с удивлением посмотрел Володя на полковника. – Я думал, что его на все время отправили в отряд…

– Нет, конечно, – усмехнулся Соколовский. – Он выполнил задание и скоро вернется обратно. Вот ему на замену дали человека, – Соколовский оглянулся в сторону неторопливо удалявшегося обоза. – Ефрейтор Сапрыкин его сменит. Видел ведь его?

– Видел, – кивнул парнишка. – Длинный и носатый такой, с раскосыми, как у татарина, глазами. Этот?

– Он самый, – ответил Соколовский. – Так что же – ты остаешься или все равно хочешь уйти?

Володя помолчал. Видно было, что в душе его борются два желания. Одно – остаться и дождаться Миколу Яценюка, к которому он был очень привязан, а второе – стать настоящим бойцом и по-настоящему начать сражаться с фашистами.

– Отпустите меня, товарищ гвардии полковник, – наконец сказал Володя. Второе желание явно пересилило первое. – Я с дядькой Миколой встречусь и сам с ним поговорю. Объясню ему все. Ну, не могу я сидеть сложа руки. Не отпустите – сам убегу…

– Ага, убежит он, – усмехнулся Соколовский. – Плохо у тебя с воинской дисциплиной, боец Теткин. За «убегу» знаешь что полагается? – чуть насмешливо посмотрел на мальчика полковник, но потом взгляд его смягчился, и он произнес: – Почему ты раньше не подошел ко мне и не сказал о своем желании? Теперь уже поздно. Никто тебя ждать, пока ты соберешься, не будет. Так что придется тебе остаться…

– Не надо меня ждать! – воскликнул паренек, перебивая полковника. – Я уже собранный. Вот! – Он поднял стоявший возле его ног сидор. – Мне повар Гуляев и тушенки с собой дал, и хлеба, и нож у меня есть… – Он помолчал и с сожалением добавил: – Вот только автомат мне пришлось вернуть Диденко. У меня своего оружия нет.

– Ты глянь, какой шустрый! – покачал головой Соколовский и посмотрел на молчавшего во время этого разговора Шубина. – А ты что думаешь, капитан?

Глеб нетерпеливо топтался, глядя в ту сторону, в которую ушел его отряд, и сказал:

– Надо идти.

– Идите оба, – махнул рукой в сторону леса Соколовский и, развернувшись, зашагал, не оглядываясь, к штабной землянке.

– Бегом марш, боец Теткин! Не отставать! Отставание будет считаться дезертирством! – приказал Глеб и быстрым шагом направился догонять скрывшийся в лесной чаще отряд.

Глава третья

К реке отряд шел по уже знакомой дороге. Снова пришлось идти вверх по течению, чтобы добраться до брода. Из леса на открытое место не выходили, чтобы не быть замеченными немцами. Немцы и без того в последнее время нервничали в ожидании наступления наших войск и поэтому обстреливали берег не просто с упорной периодичностью, а практически не переставая. Создавалось впечатление, что все обстрелы, будь то пулеметный, минометный или артиллерийский, велись по определенному графику. Замолкала артиллерия, вместо нее начинал бить пулемет, заканчивались в пулеметах ленты – в игру вступали минометы. Кроме того, всегда оставалась опасность нарваться близ берега на мины, которые немцы также периодически устанавливали со своей стороны на берегу вдоль всей линии фронта. Они устанавливали, а наша артиллерия их с такой же периодичностью уничтожала. Артиллеристы действовали по наводке разведчиков, которые постоянно дежурили на этом плацдарме и фиксировали координаты установленных немцами мин. Сначала разведчики и бойцы стрелковой дивизии и бригады Соколовского сами пробовали отгонять огнем из снайперских винтовок и автоматов немецких саперов от берега. Но фашисты выявляли такие засады и били по ним прицельно или из пулеметов, или из гранатометов. Пришлось сменить тактику и уничтожать мины, передавая координаты места их установки. Так получалось даже эффективнее. Но немцы не оставили идею минирования берега, и игра в кошки-мышки продолжалась…

Шубин оставил Володю Теткина в распоряжении Ивана Клименко, а сам пошел вперед. Обогнав обоз и идущих рядом с телегами бойцов партизанского отряда, он догнал своих разведчиков. Энтин и Жуляба хорошо знали дорогу до переправы еще по прошлой операции и шли на пару сотен шагов впереди всего отряда. За ними шагали Михаил Одинцов и Игорь Зеленчук. Следом, тихо переговариваясь, шли Егор Малкин и радист ефрейтор Сапрыкин. Похоже, что эти два уже немолодых бойца сразу же нашли общий язык и общие темы для разговоров. При приближении Шубина оба замолчали и вопросительно посмотрели на командира. Но тот ничего не сказал и прошел мимо. Пока они были на своей территории, тихие, не по делу разговоры никому не могли ни помешать, ни навредить.

– Я так понял, что переправляться будем через брод? – спросил у Глеба Зеленчук.

– Все верно, – ответил Шубин. – Об этой переправе мы только вчера и узнали – партизаны нам на нее указали. До этого мы с ребятами переправлялись вплавь – вон там, неподалеку, – указал он рукой в сторону берега. – Мы сейчас как раз мимо того места проходим. А до брода нам еще километра три с половиной топать. Хоть и далековато, зато спокойнее. Немцы не в курсе, что там есть мелкое место, и предполагают, что опасности им ждать не от кого. Там и переправимся.

Глеб немного помолчал, давая возможность бойцам задать еще вопросы, если таковые у Зеленчука или Одинцова возникнут. Но оба молчали, и он продолжил:

– Правда, переправляться придется долго. Груженые телеги там не пройдут. Для них глубоко, да и наносы на изгибе реки песчаные, колеса вязнуть будут. Придется брички разгружать и все, что в них есть, на себе перетаскивать.

– А моста нигде поблизости нет? – спросил Шубина ефрейтор Сапрыкин.

– Был бы мост – не было бы проблем, – ответил вместо Шубина лейтенант Зеленчук и насмешливо поинтересовался: – Что, не хочется на себе ящики с боезапасом таскать?

– Я работы не боюсь, – с обидой в голосе ответил Сапрыкин. – Я до войны кем только не работал – и в шахте коногоном, и грузчиком, и пожары тушил…

– Извини, не хотел обидеть, – добродушно отозвался Зеленчук.

– И сколько времени это займет? – поинтересовался Одинцов, имея в виду переноску груза через реку.

– Желательно за час управиться, – ответил Шубин. – Но это – крайний срок. Чем быстрее и тише мы переберемся на ту сторону, тем лучше и безопаснее для нас. Не стоит привлекать суетой у берега внимание немцев. Они хотя и не знают, что неподалеку от их позиций есть брод, но берег периодически обходят, контролируют. Поэтому надо будет сначала разведать ту сторону берега, осмотреть там все как следует, а потом уже добро партизанам на переправу давать.

– Широкая в месте перехода река? – поинтересовался Зеленчук.

– Мерить не мерил, но, насколько я помню, не так чтобы очень широкая, – чуть помешкав с ответом, ответил Шубин. – А что?

– Есть у меня одна идея, – произнес лейтенант. – Но пока я ее озвучивать не буду. Придем на место, осмотрюсь, потом скажу. Или не скажу, если, по моему мнению, эта идея не сработает. Не люблю прыгать через голову.

– Ну, добро. Пусть будет так, как говоришь, – кивнул Шубин.

Честно признаться, Глебу понравился этот молодой и сметливый лейтенант. Чувствовал Шубин в нем что-то близкое себе. Не просто симпатию, а что-то более существенное. Зеленчук напоминал Глебу его самого, каким он был еще в самом начале своей службы в разведроте – таким же собранным и энергичным одновременно.

Где-то в той стороне, откуда пришел отряд, время от времени вспыхивали и, падая, шипели звездочки запущенных немцами ракетниц. Они освещали берег и гасли, словно растворялись в темных водах реки. Следом за ними вступал в недолгий разговор с тишиной пулемет. Замолчит пулемет – прочертит со свистом небо стрела летящего на нашу сторону снаряда, запущенного немцами из пехотного скорострельного миномета, и все начинается заново: ракетница, стрекот пулемета, минометные снаряды… как по очерченному кем-то невидимому кругу.

– Тридцать четвертый «Гранатверфер» жару дает, – прислушиваясь к звукам летящих снарядов, определил Зеленчук.

– Угу, – согласился с ним идущий рядом Одинцов и добавил: – Скорее всего, дымовые пятисотграммовые используют. Экономят, гады, осколочные снаряды. Для нашего наступления приберегают.

Разговор не клеился. Может, смысла в разговорах по пустякам никто не видел, а может, просто настроения говорить ни у кого не было. Шубин обдумывал, как бы незаметнее переправиться отряду через реку, чтобы не привлекать внимания немцев. Да и у остальных идущих рядом с ним разведчиков наверняка были какие-то думы и чаяния, заставлявшие их шагать молча.

Когда наконец вышли к месту, где нужно было спускаться к реке, Шубин остановился и дал команду остановиться всему обозу. К нему подошли Энтин с Жулябой.

– Слышь, старший лейтенант, – повернулся к Одинцову Глеб. – Идите с ребятами на ту сторону. Обследуете берег и подлесок. Отправите Жулябу ко мне, если все будет спокойно, и можно будет переправляться, а сами оставайтесь на том берегу, чтобы при необходимости прикрыть переправу.

Одинцов кивнул и направился следом за Энтиным к реке. Жуляба, отстав на несколько шагов, последовал за ними. Шубин прислушался, но, кроме шелеста листьев над головой и привычных для леса ночных шорохов, ничего не услышал. Замолчали даже далекие раскаты минометного обстрела и трескотня немецких пулеметов. Минут десять было тихо. Но неожиданно где-то в той стороне, откуда шел отряд, опять приглушенно застрочили автоматы, коротко забухали взрывы гранат, а затем далеким кузнечиком вновь затрещала пулеметная очередь. Все, включая Глеба, с беспокойством повернули головы и молча стали прислушиваться к далекой, но от этого не менее тревожной музыке боя.

– Что это, как думаешь, капитан? – подошел к разведчикам Клименко.

Глеб промолчал, не зная, что ответить, но потом предположил:

– Может, наши решили разведку боем произвести?

– Нет, это отряд лейтенанта Смирнова немцев отвлекает, – уверенно сказал лейтенант Зеленчук. – Я с ним разговаривал перед уходом из части. Он сказал, что Ларионов отправляет его группу на левый фланг, к реке, чтобы отвлечь немцев, пока мы на их правом фланге будем реку вброд переходить и в партизанский отряд пробираться.

– Что-то уж очень громко немцы на них отвлеклись, – с беспокойством высказался радист Сапрыкин.

– А что о второй группе известно? – поинтересовался Шубин у Зеленчука. – Говорили, что для отвлечения немцев два отряда будет задействовано.

– Про второй отряд я ничего не знаю, – признался Зеленчук. – Да и Смирнов тоже. Я интересовался у него, говорит, что это секрет, только полковник Ларионов знает, из какого еще полка отряд разведчиков будет отправлен в тыл.

Пока так гадали и рассуждали, далекий бой утих, и над рекой снова воцарилась тишина.

– Ты хотел рассказать о своей идее, – напомнил Глеб Зеленчуку. – Говори, что такого гениального надумал. Самый раз поделиться мыслями, а то скоро уже переправляться будем.

– Да и не гениальное это вовсе, – смутился лейтенант. – Просто мысли кое-какие… Обычные мысли, как удобнее и быстрее перетащить груз на тот берег.

– Ладно, не оправдывайся. Говори, я внимательно слушаю, – подбодрил молодого разведчика Шубин.

– Просто я хотел предложить встать цепочкой по мелководью и передавать ящики с телеги друг другу, а не бегать туда и обратно по воде, – сказал Зеленчук и по реакции Шубина понял, что идея его не такая уж и новая и раньше приходила в голову не только ему.

Но Глеб хотя и улыбнулся, оценив «гениальность» и простоту плана лейтенанта, но насмешничать не стал. Не в его, Шубина, правилах смеяться над молодыми и не очень опытными разведчиками. А ведь, несмотря на заслуженный им орден, Зеленчук именно таким разведчиком и был – совсем еще зеленым и малоопытным. Ему-то всего двадцать один, и сколько он мог навоевать? От силы годик с небольшим. А какой можно получить в разведке опыт за год нашего наступления на всех фронтах? Совсем даже небольшой опыт. Вот такая получалась арифметика. К тому же не был этот парень в таких больших передрягах и ситуациях, в которых в свое время побывал Глеб, когда наша армия еще только отступала под напором немецких захватчиков. Когда не было у командования даже мыслей о скором нашем наступлении, а были только надежды, связанные со скорым переломом в так внезапно начавшейся войне. Когда окружались врагом целые полки, дивизии и армии. Когда солдатам, а наравне с ними и генералам приходилось с большим трудом выходить из этих окружений. Когда им, разведчикам, необходимо было выискивать чуть ли не мышиные лазейки в мощной стене немецкой армии и выдумывать самые немыслимые способы, чтобы помочь остаткам этих армий, дивизий и полков прорваться из окружения и не свариться всем заживо в погибельном огневом котле. Или что еще хуже – не попасть в плен. Тогда вся тяжесть ответственности вывода попавших в окружение легла на плечи разведчиков. И хотя Шубин знал, что многие могут с ним не согласиться, но он считал, вернее, знал по собственному опыту, что отступать на войне всегда тяжелее, чем наступать. Не только в моральном смысле, но и в физическом. Тяжело оставлять врагу свою землю на растерзание, но еще тяжелее выжить в аду окружения.

Все эти невеселые мысли единым мигом промелькнули в голове Глеба, и он серьезным тоном произнес:

– Неплохо соображаешь, лейтенант. Мне и самому такие же мысли в голову приходили. Вот только боюсь, что нам людей не хватит на всю ширину реки.

– Так ведь можно двух или трех человек на тот берег послать. Пускай они по очереди принимают ящики у последнего в цепочке и складируют, – предложил Клименко, который с интересом слушал разговор Шубина с молодым лейтенантом. – Кстати, Лесю можно послать покараулить, пусть кого-нибудь из твоих ребят сменит. Она любому из вашей разведки фору даст. Слух у нее чуткий, как у ночной птицы.

– Так и сделаем, – согласился Шубин. – Надо только дождаться возвращения Жулябы.

Прошло еще полчаса, и наконец Глеб, который всматривался в темноту берега, заметил возвращавшегося из разведки Жулябу. Тот шел спокойно, неторопливо, и это говорило о том, что вокруг никаких немецких засад или патрулей не наблюдается.

Шубин повернулся к Клименко:

– Давай, Иван, пускай людей к берегу. По одному только, а не всем скопом. Леся и еще двое пускай идут первыми на тот берег. Она скажет Одинцову, что я приказал ее вместо Энтина поставить в охрану. Энтин и твои ребята будут забирать ящики и относить их в подлесок. Нечего громоздить их на открытом месте. Понятно?

– Ясное дело, – ответил Клименко.

– Подашь мне знак, как только все твои люди будут расставлены по местам. Я дам команду вывести первую телегу на берег. Взрывчатку и мины будем разгружать в последнюю очередь под руководством лейтенанта Реброва. Лошади пойдут через реку только после того, как груз со всех трех телег окажется на том берегу, – продолжал объяснять правила переправы Шубин. – О том, что всю работу следует выполнять быстро и тихо, думаю, говорить не надо.

– То ж ясно как день, – отозвался Клименко и пошел выполнять приказ.

Вскоре на берег из леса стали выходить безмолвные тени. Три из них первыми пошли за Жулябой, который уверенно повел их к месту, где начинался брод. Небо после недавних ливней прояснилось, и облака не закрывали уже ставшую полной луну. Вода серебрилась, и течение на мелководье было отличным проводником для переходивших реку людей.

Как только все русло заполнилось людьми, на берег вывели первую бричку. Лошадь, почуяв воду, звучно фыркнула и потянулась к ней мордой, но пить ей не позволили, развернув в сторону леса. Общими усилиями притащили и телегу чуть ли не к самой кромке воды и стали быстро освобождать от ящиков. Работа шла так ловко, что минут через пятнадцать начали разгружать уже вторую бричку. С ней управились тоже довольно быстро. А вот с третьим грузом – минами и взрывчаткой – пришлось повозиться. Лейтенант Ребров, который сам правил лошадью и нес ответственность за этот весьма ценный для выполнения предстоящего задания груз, лично вынимал из телеги ящики и передавал их дальше по цепочке.

– Передайте, чтобы эти ящики ставили отдельно от всех остальных, – попросил он. – Негоже, если хоть один из них попадет в другую телегу. И смотрите, чтобы ни один ящик не намок, – приговаривал он, осторожно, словно мать дитя, передавая очередной ящик в руки партизана Якова Дуцько. Тот первый принимал груз на этом берегу и передавал далее.

Как ни торопил всех Глеб, как ни старались партизаны и разведчики, но в один час они все-таки не уложились.

– Ничего, товарищ капитан, – успокаивал его Клименко, – это мы только разгружались долго. А загрузим мигом.

– Нам до дороги надо дойти до рассвета, – сказал Шубин. – А дальше пойдете одни. Я думаю со своими ребятами попробовать до первой линии обороны немцев добраться…

Еще когда планировали операцию в штабе армии, было решено, что партизаны будут добираться до расположения отряда той дорогой, которой Шубин и Котин уходили на поиски летчика. Хотя она была несколько длиннее, зато подальше от Радивилова, где, по данным дивизионной разведки, наблюдалось большое скопление войсковых соединений или эсэсовской пехоты. Что-то на переднем крае у немцев явно происходило. Что-то, что предстояло еще узнать. Для того и был послан отряд разведчиков, чтобы поймать «языка» – какого-нибудь сведущего в этих передвижениях войск генерала – и доставить его в штаб армии для допроса.

Шубин рассчитывал, что такого генерала можно будет найти на первой линии обороны, о чем и высказался тогда Ларионову.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовался полковник.

– Должен же будет кто-то из штаба их армии проследить, как выполняется приказ командования. В пакете явно был какой-то важный приказ, раз после его получения немцы на первой линии обороны зашевелились. Я считаю, что они не просто так усилили обстрелы реки. Это явно какой-то хитрый маневр, который должен отвлечь нас от того, что у них сейчас происходит на переднем крае.

– Чтобы проследить за выполнением приказа, совсем необязательно присылать генерала из штаба. Для этого сгодится и какой-нибудь чин поменьше, – заметил Ларионов, но потом все-таки согласился с мнением Шубина. – Хотя, конечно, все может быть. Мы ведь не знаем, что это был за приказ и к чему готовятся немцы. Времени у нас для выяснения подробностей нет, поэтому придется тебе, капитан, на месте определяться, как действовать в поисках генерала.

Так тогда и решили – Шубин самостоятельно определяет, как ему и его группе поступать соответственно обстоятельствам и обстановке на месте. Если разведчикам повезет и они уже на первом этапе узнают, что подходящую кандидатуру на роль «языка» из высшего офицерского командования можно найти на первой линии обороны, то дальше партизаны, ефрейтор Сапрыкин и лейтенант Ребров пойдут одни и выполнять остальные задания будут уже без помощи разведчиков. Шубин добудет «языка» и возвратится в расположение штаба армии. Но если генерала или на крайний случай какого-нибудь другого подходящего чина из штабистов СА не обнаружится близко к линии фронта, то Шубин со своим отрядом догонит партизан и будет руководить всей операцией. Главное – уложиться во время и вернуться обратно через четыре дня.

Но до дороги надо было еще идти и идти. И было бы проще, если бы она все время так и шла через лесистую местность. Все-таки идти под прикрытием деревьев проще, чем пересекать открытую местность, где и одного человека легко заметить, не говоря уже о целом отряде, да еще и с тремя гружеными телегами. Оставалось надеяться, что немцы, занятые выполнением некоего приказа, не станут далеко отходить от своих основных позиций. Шубин и его командиры рассчитывали, что и немецкой разведке также будет сейчас не до заброшенных хуторов, через которые отряду Глеба и партизанам предстояло пройти.

Глава четвертая

Часа через полтора после того, как загрузка телег закончилась, вышли к полям и огородам, расположенным на окраине хутора. Это был первый из трех хуторов, которые предстояло миновать обозу. Несколько дней назад Шубин уже проходил этой дорогой и знал, что на хуторе никто не живет, он давно уже покинут его обитателями, но из осторожности все-таки послал вперед Энтина и лейтенанта Зеленчука, чтобы те разведали обстановку.

На хуторе и вправду никого не было, и небольшой отряд без всяких задержек проследовал мимо хутора, забирая чуть вправо, в лесок. Тропинок, а тем более дорог в лесу не было. Если они когда-то и были там, то давно заросли высокой травой и папоротниками, а кое-где и молодым кустарником. Приходилось пробираться по нехоженому пути и протаптывать новую тропу. Это, конечно же, был не самый лучший вариант, ведь враг мог обнаружить, что в этом месте кто-то недавно проходил, и пуститься следом, но другого выбора у отряда не было. Идти напрямую через хутор было бы еще хуже. Огороды и поле могли быть заминированы немцами в целях борьбы с партизанами. А может, и для защиты от бандеровцев. В этих краях все воевали друг против друга.

В отряде был, конечно же, лейтенант Ребров, который мог не только минировать, но и разминировать при случае установленные немцами минные ловушки. Но скрытую мину надо было сначала обнаружить, и это немалая проблема. Трава к июлю выросла дай боже как, а косить ее было некому – война. И хотя специальное оборудование у разведчиков, а вернее, у лейтенанта имелось, но на поиски и разминирование ушло бы много времени. Да и передвигаться отряду пришлось бы куда как медленнее, чем они шли сейчас. Минер со щупом идет очень медленно – это всем известный факт.

Фрицы и в подлеске могли также запросто наставить растяжек. И обойти их было бы проще, будь с Шубиным только его разведчики. Но когда позади тебя идут три телеги, нагруженные патронами, гранатами и взрывчаткой, приходилось опасаться, что, не заметив растяжки, кто-то из людей, а еще хуже – телег – зацепится за невидимую проволоку, и тогда весь обоз взлетит на воздух – вместе с лошадьми и людьми. Поэтому следом за Энтиным и Зеленчуком, которые намного опередили отряд, шли сам Шубин, Егор Малкин и Жуляба. Они внимательно смотрели себе под ноги и вокруг, чтобы вовремя увидеть растяжку или мину, притаившуюся в высокой траве. За ними, так же втроем, шли Одинцов, Клименко, Герась Швайко и тоже высматривали скрытые в траве или среди ветвей кустарника смертельно опасные ловушки. Остальные двигались следом – сначала пешие партизаны, затем – запряженные в телеги лошади. Замыкал обоз самый опасный груз с минами и взрывчаткой.

Все это время Глеб пребывал в напряжении. Оно немного спало на какое-то время, когда отряд уже на рассвете подходил ко второму на их пути хутору. Сразу за ним проходила та самая дорога, где Шубину и его разведчикам предстояло отделиться от основного отряда и уйти в сторону немецких передовых позиций.

Зеленчук и Энтин, которые шли впереди, остановились, дожидаясь остальных. Когда к ним подошел Шубин, они тихо переговаривались, стоя возле братской могилы. По всей видимости, Энтин рассказывал Зеленчуку, как они несколько дней назад обнаружили на этом хуторе тела убитых бандеровцами товарищей – небольшой отряд разведчиков во главе с их командиром Костей Майданниковым. Молодой лейтенант, нахмурившись, смотрел на дощечку с написанными на ней угольком именами погибших. Когда подошел Глеб, он вздохнул и, глянув на Шубина, сказал, словно напророчил:

– Еще долго после войны этих гадов-националистов будут по лесам Украины и Белоруссии гонять.

– А ты почем знаешь? – поинтересовался Одинцов. – Может, они с немцами драпанут. А тех, кто останется, наши смершевцы выловят в два счета.

– Может, и так, – согласно кивнул Зеленчук. – Но я думаю, что, если их волчью сущность наши опытные разведчики не сразу распознали и к ним в ловушку попали, значит, эти бандиты хорошо умеют маскироваться. А того, кто умеет маскироваться, попробуй еще поймать…

– Умеют они маскироваться, это так, – подтвердил его слова Шубин. – Видели мы их схроны в лесу. Живут и вправду как волки – в норах. Не сразу эти норы и увидишь, они отлично замаскированы. Пройдешь вроде как по траве, а на самом деле поверх их лесного жилища. И как только пройдешь чуть дальше, они потом тихо выползают из-под земли и тебе в спину нож втыкают или стреляют из карабина. Понять ничего не успеешь, а ты уже убит. Подлый они народ, эти бандеровцы. Так что ты прав, лейтенант. Долго их потом надо будет из лесов выкуривать. Много они еще бед простым людям принесут.

Все замолчали. К могиле подошли и партизаны. Леся нарвала простеньких лесных цветочков и положила букетик на холмик. Она стояла рядом с могилой, серьезная, даже, можно сказать, строгая. Непослушная темная прядь густых волос выбилась из-под косынки и тенью легла на бледную щеку. Шубин, который все время гнал от себя мысли о Лесе и старался даже не смотреть в ее сторону, невольно залюбовался ею. Словно почувствовав его взгляд, она повернулась к Глебу, посмотрела ему в глаза, но ничего не сказала и отвернулась, опустив голову. К Лесе подошел Герась и, накинув ей на плечи свой пиджак, слегка приобнял ее. Шубин с трудом заставил себя отвести от девушки взгляд и молча отошел в сторону.

– Товарищ капитан, может, пойти посмотреть, что на хуторе делается? – подошел к нему Энтин.

– Пойдем вдвоем, – решил Шубин и, подозвав к себе Одинцова, сказал: – Мы сходим на хутор. Оставайтесь здесь до нашего возвращения. Но выстави посты. До дороги от этого места всего метров восемьсот. Немцы эту дорогу пуще глаза стерегут. Поэтому смотрите в оба.

Внимательно осмотрев в бинокль прилегающую к хутору территорию, он обратился к Энтину:

– Пойдем в обход, подлеском, не спускаясь к огородам. Не нравится мне эта тишина. Было бы проще, знай мы, что немцы заняли хутор и используют его как пункт наблюдения за дорогой. А так… Очень уж эта тишина похожа на ловушку. К тому же не вижу я тел тех немцев, которых мы тут в прошлый раз на обратном пути настреляли. Прибрали их, видать, чтобы они своим видом не смущали живых. А значит, если даже нет на хуторе постоянной засады, то все равно в него частенько наведываются. Можем нарваться на неприятности.

Окружным путем, крадучись и прячась за кустами и деревьями, Шубин и Энтин пробирались к самому дому. По дороге несколько раз останавливались, и Шубин осматривал хутор в бинокль. Один раз прямо над их головами вспорхнула и с громким криком пронеслась какая-то лесная птица. Разведчики замерли, но вокруг снова стало по-прежнему тихо. Утренний туман стелился под самыми ногами. Небо быстро светлело. Уже совсем скоро солнце поднимется так высоко, что подойти вплотную к хате и не быть незамеченным будет совсем не просто. Впрочем, Шубин и не стремился к дому. Ему было важнее осмотреть местность вокруг хутора, пристройки, которые стояли во дворе, и удостовериться, что поблизости нет немцев или венгерских вояк, которые воевали сейчас на этом направлении вместе с германцами.

Шубин и Энтин уже практически вышли, вернее, подползли к кустарнику, который вплотную прилегал к стенам дома, как какой-то шорох насторожил обоих разведчиков. Они еще больше приникли к земле и какое-то мгновение прислушивались. Шубин сразу понял, что слышит тихие шаги по тропинке, проходившей немного в стороне от кустарника, где они лежали с Энтиным. Он осторожно повернул голову на шум. Мимо них, буквально метрах в трех, прошел заспанный немец. Или, может быть, венгр – кто их разберет? Форма и у тех, и у других почти одинаковая. Солдат явно направлялся к сортиру, который виднелся неподалеку. Глеб посмотрел на Энтина, и тот чуть заметно кивнул, поняв его взгляд. Когда немец скрылся в деревянной постройке, он быстро переполз на другое место, выбрав удобную для нападения позицию.

Ждать им пришлось минут пять. Наконец немец вышел и, застегивая на ходу ремень, пошел обратно к дому. Он успел пройти лишь несколько шагов от того места, где сидел Энтин, как прямо перед ним выросла фигура русского разведчика, который наставил на него автомат. Не ожидавший такого поворота своей судьбы в столь раннее время, немец опешил и встал как вкопанный. Оружия при нем не было. Да и ни к чему немцу, который направился в сортир, оружие, оно ему там только мешало бы. Теперь же он явно сожалел о своей беспечности, и это сожаление Шубин легко смог прочитать на его лице. Все дальнейшее произошло буквально за пару секунд. Немец успел только открыть рот – то ли от удивления, то ли хотел предупредить своих, – как рот уже был зажат широкой ладонью Энтина.

Оттащив немца подальше в лесок, разведчики уложили его на траву и приставили к груди автомат.

– Даже не думай крикнуть, – сказал Шубин по-немецки. – Кивни, если понял.

Немец кивнул и что-то тихо пролепетал.

– Что он сказал? – спросил Энтин.

– Не хочет, чтобы его убивали, – усмехнулся Глеб и спросил у немца: – Много вас на хуторе?

– Нет. Четверо, – коротко ответил тот, покосившись на автомат.

– Где остальные? В доме?

– Нет. Я и Хельмут спали. Еще двое охраняют дорогу. Они сменили нас два часа назад, – торопливо добавил немец.

Энтин вопросительно смотрел на Глеба, и тот перевел ему слова немца.

– Что-то маловато четверых для охраны дороги, – заметил разведчик. – Врет, наверное.

– Может, и врет, – согласился Шубин. – Будем проверять. – Он снова повернулся к немцу, вынул у него из нагрудного кармана воинскую книжку, прочел, что там написано, и спросил: – Кроме вашего поста еще есть поблизости охрана? Много солдат охраняет дорогу?

– Патрули выставлены через каждые пятьсот метров, – ответил немецкий солдат и вдруг быстро заговорил: – Если вы меня не убьете, я проведу вас через свой участок, и никто даже не заметит. Обещаю, что никому не скажу, что вы тут прошли.

– Ага, так я тебе и поверил… – по-русски выругался Шубин, а немцу сказал, переходя на его язык: – Мы и без тебя, если надо, пройдем. Сейчас пойдешь с нами к дому и позовешь своего напарника – пусть выйдет на улицу. Понял? Мотоцикл у вас есть?

– Нет мотоцикла. Нас привезли на машине. Приказали охранять дорогу и уехали. Мы даже не знаем, надолго ли нас тут оставили.

– Рация у вас имеется? Связь между постами есть? – спросил Шубин, поднимая немца и ставя его на ноги. При этом Энтин не отводил дуло автомата от пленного.

– Да-да, есть рация, – энергично закивал головой немец. – В доме рация. Хельмут у нас связист.

– Хельмут так Хельмут, – кивнул Шубин и добавил: – Пойдем к твоему Хельмуту.

Вместе с плененным немцем разведчики подошли к хате с той стороны, где не было окон, чтобы второй фашист не смог их увидеть раньше времени, если невзначай посмотрит в одно из окон.

– Зови своего друга! Живо! – приказал Шубин, когда они встали возле двери, а Энтин, пригнувшись, спрятался под окошком, которое было рядом с дверью.

Немец позвал, даже постучал в окно, но никто в доме ему не ответил. Немец растерянно посмотрел на Шубина, и тот, приготовив автомат для стрельбы, подтолкнул фрица еще ближе к двери и скомандовал:

– Иди первый!

Немец шагнул в хату и встал в проходе, потом сделал еще два нерешительных шага… Выглянув из-за его спины, Глеб увидел сидевшего за столом спиной к дверям невысокого, полного немчика с лычками ефрейтора и в наушниках, который настраивал рацию. Когда они вошли, он даже не повернулся – по-видимому, не слышал, что его сослуживец вернулся в дом. Передав первого немца под охрану Энтина, вошедшего следом за ними в комнату, Шубин тихо скользнул ко второму фрицу и сдернул с него наушники, не забыв при этом приставить к его голове автомат.

– Эй, Йохан! Что за дурацкие шутки! – воскликнул толстяк и, встав со стула, повернулся к Шубину.

Выражение возмущения на его лице быстро сменилось сначала удивлением, а затем и страхом.

– Привет, Хельмут, – сказал ему Шубин и чуть толкнул его в грудь дулом автомата.

Немец сел и молча уставился на автомат.

Глеб взял наушники и приложил к уху. Послушал, а затем спросил у радиста:

– На связь выходите по определенному времени?

Немец шумно сглотнул и согласно кивнул.

– Онемел? Во сколько должны выйти на связь и с кем? – нетерпеливо дернул автоматом Глеб, поторапливая Хельмута с ответом.

Тот снова сглотнул и сказал, покосившись на своего товарища, стоявшего у дверей под прицелом автомата Энтина.

– Через пять минут. Со штабом батальона. Буду докладывать об обстановке на дороге и принимать… принимать новый приказ, если таковой будет дан, – пролепетал толстяк испуганным и неожиданно писклявым голосом.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Шубин и протянул немцу наушники. – Садись и начинай работать. Как обычно, будто ничего не случилось. То есть без всяких фокусов. Ты понял? Иначе… – Он многозначительно повел дулом автомата.

– Да-да, я понял! – Толстячок схватил наушники и торопливо стал их надевать.

– Не очень бы я ему доверял, – проворчал Энтин.

– Ничего лишнего он не передаст. Правда, Хельмут? – спросил Шубин немца и добавил: – Ты ведь не хочешь, чтобы тебя убили?

– Нет, – энергично замотал головой толстячок.

– Тогда действуй согласно вашей инструкции – выходи на связь с начальством, как обычно. А я послушаю, что ты будешь передавать по своей «Берте». Но смотри у меня! Ох смотри!..

Наступила тишина, потом пискнула включенная рация, и немец сначала нерешительно, а затем все увереннее начал трансляцию. Сказав свой отзыв и отчитавшись, как и положено, об обстановке на участке, немец перешел на прием и стал слушать, что ему говорили, при этом быстро записывая шифровку на лист бумаги. Закончив связь, снял наушники и с опаской посмотрел на Шубина.

– Ну, что там у вас новенького? – поинтересовался Глеб, указывая пальцем на исписанный шифром клочок.

– Нам приказано усилить охрану дороги, – пролепетал Хельмут и замолчал.

– Дальше… – поторопил его Шубин.

– Через час по ней должен проехать автомобиль с офицером, – облизнув пересохшие губы, продолжил немец. – Мне приказано передать… передать это сообщение дальше… всем остальным. Чтобы были готовы…

– Передать по рации? – уточнил Глеб.

– Нет, – покрутил головой толстяк. – Рация только у нас. Я должен послать… послать кого-нибудь на следующий пост, чтобы он передал сообщение устно.

– А те, в свою очередь, таким же способом передают его дальше. Я правильно понимаю?

– Да-да, так, – покивал немец и вновь покосился на автомат.

– Что ж, все понятно.

Шубин, передав Энтину слова немецкого радиста, сказал:

– Надо воспользоваться ситуацией и попробовать проскочить через дорогу.

– Есть идеи, товарищ капитан? – спросил разведчик.

– Есть. Но мне нужно кое-что уточнить. – Глеб повернулся к радисту и, переходя на немецкий, поинтересовался у него: – Что за офицер должен проехать по дороге?

– Я не знаю, – ответил тот и, увидев, что Шубин нахмурился и с подозрением смотрит на него, испуганно повторил: – Я, правда, не знаю. Мне не сообщили. Сказали только удвоить посты и бдительность на дороге.

Шубин на минуту задумался, глядя прямо в кукольно-круглые глазки толстячка ефрейтора, затем сказал:

– Хорошо. Если ты не обманываешь меня и будешь дальше таким же послушным, то мы с тобой поладим и, возможно, даже оставим в живых и тебя, и твоего дружка Йохана.

Толстячок угодливо закивал, показывая, что он все прекрасно понял.

Глеб повернулся к Энтину и, объяснив ему ситуацию, рассказал о своем плане.

– Давай-ка для начала свяжем этих двух молодцов и приведем сюда остальных наших. Если эти двое молодчиков увидят, что нас не двое, а немного больше, то и дальше не выкинут ничего неожиданного для нас. Не рискнут, – добавил он.

Пленных немцев связали и оставили в доме. Сами же вышли, и Шубин, оставшись наблюдать за местностью, отправил Энтина к Одинцову и Клименко, чтобы он провел обоз к хутору тем же путем, которым они сами к нему вышли.

– Времени у нас не так уж и много, – сказал Глеб, когда Одинцов, Зеленчук и Клименко, оставив остальных неподалеку в леске, подошли к нему для совещания. – Примерно через полчаса по дороге проедет автомобиль с офицером. Что за офицер и какого он звания, я так и не смог узнать. Радист твердит, что и сам не в курсе. Может, и не врет… Но в любом случае у нас есть шанс. Даже целых два шанса. Один – проскочить незаметно через дорогу. Второй – захватить этого неизвестного нам офицера… Чем черт не шутит, вдруг нам повезет, и это будет генерал? В крайнем случае попробуем узнать у этого офицера всю необходимую информацию и решим, как нам действовать дальше.

– Предлагаешь устроить засаду? – уточнил Клименко.

– А заодно немного освободить дорогу от лишних немцев, которые могут помешать нам перейти на ту сторону леса, – ответил Шубин.

Быстро договорились, как будут действовать, и Клименко с Зеленчуком ушли. Развязав толстенького ефрейтора, Шубин приказал ему идти к дороге и приказать солдатам, лежавшим в «секрете», пойти к следующему посту и передать приказ начальства, что наблюдение с дороги временно снимается и всем, кто задействован в ее охране, следует направиться пешком в Радивилов. Причем немедленно, не теряя времени.

– Если будут вопросы по поводу тебя и рядового Йохана Бергена, скажешь, что вам приказано пока остаться с рацией на хуторе. Понял? – спросил Шубин ефрейтора. Тот кивнул. – И помни, что я все время буду держать тебя на прицеле. А мой товарищ живо управится с остальными двумя, если ты вдруг вздумаешь сказать что-то не так или предупредить их. – Он многозначительно показал кивком головы в сторону Одинцова.

Они вывели толстяка из хаты и подтолкнули в сторону дороги. Тот, медленно и с опаской оглядываясь по сторонам, побрел к тропинке, ведущей к тракту. На секунду он застыл, увидев, как из леса выходит отряд партизан, но Шубин поторопил его, приказав пошустрее шевелить ногами.

Вскоре немчик спустился с горки, и Одинцов с Глебом направились следом за ним, но так, чтобы их не заметили немцы, ведущие наблюдение за дорогой. Впрочем, когда Шубин увидел сидевших и игравших в карты фрицев, он окончательно успокоился. Немецкие солдаты явно не страдали повышенной бдительностью и к своим обязанностям относились, мягко говоря, фривольно.

Увидев спускавшегося к ним ефрейтора, охранники даже не встали перед ним, как положено перед старшим по званию. Сразу было видно, что они не очень-то уважали этого толстого Хельмута. Помня, что за ним наблюдают русские разведчики, ефрейтор прикрикнул на своих подчиненных, и те нехотя, прервав игру, встали. Передав им приказ, якобы полученный по рации, толстяк стал торопить их с выполнением и даже пару раз пнул одного из солдат под зад, чтобы тот собирал разбросанные на траве карты побыстрее.

Солдаты, конечно же, забросали ефрейтора разными вопросами, но тот ответил им так, как ему велел отвечать Шубин, и все торопил, чтобы солдаты не мешкали и шли передавать приказ начальства другим постам.

– Все должны быть в Радивилове через час! – кричал толстяк. – Так что шевелите ногами, если не хотите неприятностей! Через час мне по рации должны доложить, что все вернулись в расположение роты. Вы поняли?

Выйдя на дорогу, солдаты, недовольно переговариваясь и ругая ефрейтора разными обидными словами, прибавили шаг. Немного постояв, толстый Хельмут нехотя повернулся и пошел вверх по тропинке.

– Молодец, Хельмут, – похвалил его Шубин, выходя из-за дерева. – Из тебя мог бы получиться хороший обер-ефрейтор, если бы вы не проигрывали войну. Но Гитлер капут? – спросил он и насмешливо посмотрел на ефрейтора.

– Капут, Гитлер капут, – торопливо согласился тот.

– Отведи его в дом, свяжи и заткни рот. Обоим. И в погребе закрой. Пускай сидят там и надеются, что их найдут. Рацию выведи из строя, – приказал Шубин Жулябе, который появился на тропинке, неожиданно вынырнув из-за куста колючей ежевики.

Его внезапное появление напугало Хельмута, и он остановился, испуганно глядя на внушительную фигуру разведчика.

– Не бойся, не кусаюсь, – добродушно усмехнулся Жуляба.

Немец, как ни странно, успокоился и смиренно побрел впереди, заложив обе руки за спину.

Глава пятая

Времени на подготовку засады, как и предупреждал Шубин, оказалось совсем немного. Едва партизаны и разведчики заняли позиции с двух сторон от дороги, как вдалеке послышался гул моторов. Сначала показались два мотоцикла, в которых сидело кроме водителей еще по одному автоматчику. Мотоциклы остановились и, не заглушая моторов, стали кого-то ждать. Как только на повороте показался открытый автомобиль, они двинулись дальше. Но уехали недалеко, потому что по ним открыли огонь залегшие неподалеку бойцы Клименко.

Машина тем временем поравнялась с местом, где ее ждали разведчики Шубина. Шофер не успел отреагировать на внезапные выстрелы и остановиться. По колесам машины ударила автоматная очередь, и автомобиль повело – сначала вправо, а потом влево, так что он едва не перевернулся. Шофер и автоматчик, сидевший на переднем сиденье, выскочили из машины и были сразу же убиты.

Офицер же не стал выпрыгивать, а просто нагнулся, пытаясь спрятаться. Глебу показалось, будто что-то блеснуло в лучах солнца, когда офицер наклонялся. Да и сам офицер показался ему очень уж знакомым – хотя времени на размышления и догадки у Шубина сейчас не было.

Он, Одинцов и Энтин выскочили на открытое пространство перед дорогой и, пригибаясь, хотели бежать к автомобилю, чтобы обойти его сзади, но тут по ним начали стрелять подъехавшие на двух мотоциклах автоматчики, которые, как оказалось, следовали на некотором расстоянии от автомобиля. Пришлось быстро залечь и откатиться в высокую траву. Шубин и Одинцов открыли огонь по мотоциклам, не давая им развернуться или подъехать ближе к автомобилю. Энтин попытался под прикрытием их огня выскочить на дорогу, но офицер, залегший в машине, уже добрался до своего пистолета и тоже начал стрелять. Он едва не попал в Энтина, и тому пришлось уйти обратно, под защиту высокой травы и кустарников.

И тут на дорогу с обеих сторон выбежали партизаны, которые, расправившись с передовыми автоматчиками, теперь спешили на помощь разведчикам. Кто-то из партизан, чтобы не попасть под обстрел офицера из автомобиля, кинул на дорогу гранату. Та взорвалась перед самой машиной.

– Какого лешего! – воскликнул Шубин, выскакивая на дорогу и бросаясь к автомобилю, совсем забыв, что оттуда только что стрелял офицер. – Сказано ведь было – по машине не стрелять!

Следом за Шубиным на дорогу выбежали и Одинцов с Энтиным. Втроем они подбежали к машине. Дверца с одной стороны была приоткрыта, и из нее наполовину вывалилось тело длинного и худого офицера со знаками отличия унтер-штурмфюрера СС, что соответствовало званию лейтенанта в войсках вермахта. Перевернув обмякшее тело и вытащив офицера на дорогу, Шубин убедился, что этот эсэсовец действительно ему знаком. Это был тот самый офицерик в очочках, которого он видел на этой же самой дороге пару дней назад, когда возвращался с предыдущего задания. Тогда-то он и увидел в его руках тот самый загадочный пакет, который этот лейтенантик вынул из другого автомобиля, расстрелянного накануне бандеровцами, и который так заинтересовал командующего 3-й гвардейской армией.

– Знакомая личность, – сказал стоящий рядом с Шубиным Энтин. – Это не тот ли офицер, который прибирал на дороге трупы бандеровцев после нападения на штабную машину и ее сопровождение?

– Тот самый, – подтвердил Глеб и вдруг увидел, как забегали под бледными веками белки глаз и скривились тонкие губы офицера. Он снял с лица лейтенанта круглые очки с треснувшим на них стеклом и сказал:

– Э, да он еще живой! Давайте-ка мы его в лесок отнесем. Может, получится с ним поговорить и узнать что-нибудь для нас интересное и важное. Жуляба, осмотри машину. Может, этот парень успел спрятать в ней что-то такое, что он вез в штаб, который у них в Радивилове.

Немца положили на плащ-палатку Энтина и отнесли в тень на другую сторону дороги. Туда же партизаны торопливо переводили и лошадей с телегами, спеша быстрее убраться с открытого пространства под прикрытие леса.

– Не ждите нас, уходите дальше, – приказал Шубин Клименко. – Я не уверен, что всю эту катавасию, которую мы устроили, не услышали немцы, так что не стоит задерживаться. Чем дальше вы успеете уйти от дороги, тем меньше шансов, что немцы снарядят за нами погоню и сунутся в глубь леса.

– А вы как же? – с беспокойством оглядываясь на дорогу, спросил Клименко.

– Если ничего толкового не узнаем от этого унтер-штурмфюрера, то догоним вас. Ну, или не догоним. Как масть ляжет, – ответил Шубин.

Клименко махнул рукой, давая добро на отправку, и телеги быстро покатили между деревьями. Следом за ними торопливо зашагали партизаны. Шубин глазами отыскал белый платочек Леси и, вздохнув, посмотрел на лежавшего у его ног эсэсовца – жив ли? Кажется, немец еще был жив, хотя дышал уже еле-еле, с перерывами и придыханием.

В этот момент к Глебу подошел Жуляба и доложил, что в машине ничего, что могло бы заинтересовать разведчиков, обнаружено не было. Шубин нахмурился. Ему стало досадно, что все усилия и весь этот шум, который они устроили на дороге, были напрасными. Больше всего он разозлился на самого себя за то, что не получилось так, как он думал. Подавив гнев и наклонившись к самому уху раненого, Глеб сказал по-немецки:

– Я знаю, что ты меня слышишь.

Лейтенант СС не ответил и только еще сильнее сжал тонкие губы. Но тем не менее серые с зеленовато-дымчатой поволокой глаза открыл и посмотрел прямо на Глеба. Взгляд его был осознанным, и в нем кроме неприкрытой физической боли виделась ненависть. Холодная и непримиримая ненависть к своему врагу.

– Тебе конец, и ты об этом знаешь, – сказал ему доверительным тоном Шубин. – Может, напоследок расскажешь, куда ты так спешил?

Немец молчал и только сверлил Глеба своими круглыми, чуть навыкате, близорукими глазами.

– Что у вас происходит на передовой линии? Какой приказ получили войска на первой линии обороны? Почему командование СС так интересуется тем, что происходит на этом направлении?

Офицер усмехнулся и наконец-то произнес сквозь зубы:

– Столько много вопросов к простому почтальону.

– Простому почтальону? – Шубин сначала не понял, но потом до него стал доходить смысл этих слов, и он с досадой выругался, что, в общем-то, бывало с ним нечасто.

Он пошарил в карманах у офицера и достал его воинское удостоверение. Прочесть, правда, мало что удалось – оно все было залито кровью, но кое-что еще можно было разобрать. Лейтенант действительно относился к не боевым почтовым войскам СС.

– Похоже, что он на самом деле не в курсе всего, что сейчас происходит в войсках вермахта, – заметил Одинцов, который понимал по-немецки и внимательно слушал весь разговор Шубина с пленным. – Этот лейтенантик – обычный посыльный. Мальчик на побегушках у штабного командования.

– У высшего штабного командования, – поправил его Глеб. – Скорее всего, вся идея с передвижениями войск на первой линии их обороны исходит с самых верхов. Чтобы секретный план не всплыл раньше времени и о нем не узнали в нашей Ставке, для связи решили использовать одного из младших офицеров из частей охраны почты СС.

– Сбить с толку нашу разведку, направив ее внимание со штаба СА на эсэсовцев? Мол, это они что-то затевают, а мы тут ни при чем?

– Может, и так, а может, и как-то по-другому… Мы с тобой не бабки-гадалки, старший лейтенант. Нам нужна конкретика и точные данные. Поэтому придется нам топать дальше. И чем скорее, тем лучше. Мы тут и так нашумели…

– А этого куда? – кивнул Одинцов на немца.

– Он и так скоро помрет, – глядя на теряющего сознание офицера, ответил Шубин и прислушался.

На дороге послышался шум подъезжавшего к месту недавнего боя грузовика. Разведчики быстро рассредоточились среди деревьев и высокой травы. Шубин с Одинцовым, подбежав к крайнему у дороги кусту, залегли за ним. С этого места им отлично была видна та часть дороги, на которой стояли автомобиль и два мотоцикла, ехавшие следом. Крытый брезентом грузовик, не доезжая нескольких метров до мотоциклов с убитыми автоматчиками, остановился. Но никто из машины не вышел, словно сидевшие в ней люди ожидали чего-то – если, конечно, кто-то был в кузове грузовика.

– Быстро они отреагировали на стрельбу, – прошептал Одинцов. – Надо бы нам уходить, пока не поздно.

– Не думаю, что это приехали по наши души, – возразил Шубин, разглядывая грузовик в бинокль. – Скорее всего, этот грузовик ехал куда-то по своим делам. Возле шофера сидит не офицер СС, а обычный унтер-офицер. Скорее всего, и солдат в машине нет.

Он оказался прав. Грузовик, постояв пару минут, осторожно объехал стоявший на дороге транспорт, потом, газанув, стартовал с такой скоростью, что разведчики невольно переглянулись, улыбнувшись. Но радоваться им долго не пришлось. Грузовик, по всей видимости, снова остановился, проехав несколько сотен метров вперед. Во всяком случае, звук двигателя не затихал постепенно, как это бывает, когда машина удаляется, а резко умолк – значит, она остановилась.

Глеб напряг слух и нахмурился.

– Надо уходить, – сказал он, вставая. – Похоже, что немцы, которых наш несчастный Хельмут отправил в Радивилов, услышали стрельбу и решили вернуться и посмотреть, что тут происходит. Как только шофер с унтером им обо всем расскажут, немцы наверняка попробуют добраться до хутора и выяснить у своего ефрейтора, что за странный приказ он получил от начальства. А заодно захотят пошарить в ближних кустах на предмет прячущихся в них партизан.

– Думаешь, они рискнут сунуться в лес после того, что обнаружат на дороге? – засомневался Одинцов.

– Рискнут или нет, но через час сюда запросто могут нагрянуть ребята из СС с собаками. Так что пора нам догонять Клименко. Жуляба, ты не догадался запастись бензином, когда осматривал машину?

– А то! Есть такое дело, – улыбнулся бывалый разведчик и показал на небольшую канистру, которую держал в руках.

Глеб одобрительно кивнул и торопливо зашагал вперед, мельком глянув на лежавшего под кустами немецкого лейтенанта. Тот уже не дышал. И хотя его глаза все еще были открыты, они уже ничего не выражали. В них не было ни ненависти, ни боли, ни сожаления… Вообще ничего – как это и бывает с мертвыми.

За Шубиным потянулись и остальные разведчики. Когда отошли от дороги примерно на километр, Глеб остановился и прислушался. Было тихо. По всей видимости, немцы теми силами, которыми они сейчас располагали, не решились преследовать напавших на офицерскую машину партизан, или диверсионную группу, или бандеровцев – неважно, кем были нападавшие. Сейчас все находившиеся в этих лесах формирования были одинаково опасны и нежелательны для фашистов. Такая тут была война – все против всех.

– Кто пожертвует портянкой? – спросил Шубин, оглядев свой небольшой отряд.

– У меня есть с собой две запасные, – вышел вперед Малкин и, сняв сидор с плеч, развязал завязки.

– Молодец, Егор, запасливый, – похвалил его Жуляба.

Нарвали из портянок тряпок и, смочив их в бензине, намотали на сапоги. Теперь немецким ищейкам будет сложнее идти по следу разведчиков.

– Нам бы пару часов спокойно дальше в лес пройти, а там собаки уже выдохнутся и работать не захотят, – высказался обычно молчаливый Малкин.

– А ты почем знаешь, что не захотят? – поинтересовался Жуляба.

– Знаю, – с нажимом ответил пожилой разведчик. – Я в свое время в егерях ходил. Собаки ведь кто? Правильно – хищники. А у всех хищников нюх лучше всего работает вечером, ночью и утром.

– А днем он у них не работает? – рассмеялся Жуляба.

– Работает, дурья твоя голова, – усмехнулся Малкин. – Только не так чутко, как в остальное время. Хищник днем отсыпается, а ночью охотится. Зачем хищнику днем нюх? Так и собаки.

– И что? По-твоему выходит, что не стоит тогда от них в это время маскировать следы?

– Почему же не стоит? Просто я хотел сказать…

– Тихо вы, умники! – цыкнул на них Шубин. – Слушать мешаете своей болтовней.

Оба бойца притихли, и дальше уже шли молча.

Вскоре разведчики разглядели мелькавшие среди деревьев фигуры партизан и лошадей, запряженных в подводы. Неожиданно прямо возле самого носа Глеба, который шел впереди всех, появился Володя Теткин. Он вышел из-за кустов и, широко улыбаясь, сказал:

– А я-то думаю, кто это за нами торопится? А это – вы!

Шубин недовольно покачал головой и прошел мимо подростка, ничего ему не ответив. Был занят своими мыслями.

– Был бы это немец, ты и подумать ничего не успел бы, – заметил парнишке подошедший к нему лейтенант Зеленчук. – Тебя бы уже автоматной очередью на травку положили.

– Были бы это немцы, я бы их еще за километр от нашего отряда услышал, – парировал Теткин. – Немцы обычно с собаками по следу идут. А собак издалека слышно. Они хотя и приучены у них не лаять, но прут через кусты, как слоны африканские через джунгли.

– А ты откуда, знаешь, как слоны африканские через джунгли прут? Наблюдал их живьем? – рассмеялся Зеленчук, приобняв подростка за плечи, словно младшего братишку.

– Нет, про слонов, как они через джунгли ходят, я точно не знаю. Сам не видел, потому что в Африке никогда не бывал, только в книжках про слонов и других животных читал. А вот как немецкие собаки за беглецами по лесу гонятся, отлично знаю. Не один раз пришлось быть в таких ситуациях.

– И, как я понимаю, тебе удавалось от них уходить? От собак, я имею в виду, – заметил Зеленчук. – Поделись опытом.

Теткин смутился и покосился на лейтенанта, думая, что тот насмешничает над ним. Но Зеленчук оставался серьезным и с уважением смотрел на мальчика.

– Да всякое бывало… – нехотя отозвался Теткин на просьбу. – Приходилось и через реки переплывать, если таковые попадались по пути, и в придорожных оврагах, и в ямах рядом с мертвяками лежать. Запах мертвых сильнее запаха живых. Я иногда даже себе на ноги привязывал дохлых крыс, чтобы сбить ищеек со следа, – горько усмехнулся он. – В отхожих местах тоже приходилось прятаться, когда облавы в деревнях проходили. Тогда немцы с собаками по дворам ходили, и всех, кто им под руку попадал, сгоняли к дороге, чтобы потом отправлять в Германию… Или просто расстреливать целыми селами. И такое было, – тяжело вздохнул Володя и замолчал.

– Да, видел я такие села. И рвы с телами расстрелянных стариков, баб и детей тоже видел, – вторя ему, вздохнул и Зеленчук.

Так, переговариваясь, они догнали отряд Клименко, который все шагал и шагал, уходя подальше от опасной для них дороги.

Глава шестая

Когда перевалило за полдень и солнце начало неимоверно припекать, прорываясь своими острыми, как жало пчел, лучами даже через густую листву, решили сделать привал.

– Скоро мы дойдем до следующего хутора? – поинтересовался Клименко у Шубина. – Я этой дороги не знаю. Она в стороне от территории, которую наш отряд контролирует.

– Часа два еще идти, – прищурившись на солнце, ответил Глеб. – Но мне бы не хотелось на этот хутор заходить, – добавил он, устало опускаясь на траву под кроной развесистого клена. – Думаю обойти его стороной, не выходя из леса.

Клименко сел с ним рядом.

– Плохие воспоминания? А Герась Швайко, наоборот, уговаривает меня туда зайти. Говорит, что ему надо обязательно на этот хутор завернуть. У него там племянники-сироты остались с бабкой. Но та бабка, по его словам, самая настоящая ведьма. Это ведь она вас отравить хотела?

– Она, – кивнул Шубин, доставая из вещмешка нехитрую снедь и флягу с водой. – А не хочу туда заходить потому, что я мать этих ребятишек от пули не уберег. Как мне им в глаза теперь смотреть, не знаю.

Клименко помолчал, тоже доставая свой паек и воду, а потом сказал:

– Не вини себя, капитан. Война, она сволочь такая – не разбирает, кого убить, а кого живым оставить. Малые дети у нее в расчет не берутся. Если бы было по-иному, разве бы осталось сейчас столько детишек сиротами, и наоборот – матери-сироты, чьих детей убивали? Нет на войне места для справедливости. Если бы сестра Герася осталась жива, тогда ты, может быть, не сидел под этим деревом, а лежал вместо нее в лесу непохороненный. Она ведь вас предать хотела, на растерзание в руки своего муженька-бандита и его брата ваш отряд отдать пыталась. А ты ее жалеешь.

– И ее жалею, и детей, которые остались без матери, – ответил Шубин. – Этим мы, Иван, и отличаемся от фашистов: для нас каждая смерть – будь то смерть женщины, или ребенка, или старика – всегда мучительно больно. Это для оккупантов и их шакалов-националистов нет разницы, кого убивать. Они и есть сама смерть, которая жалости не знает и косит всех подряд. А мы с тобой – жизнь. Потому и умеем жалеть. А раз умеем, то обязаны жалеть даже тех, кто по неразумению и недалекости ума своего готов на предательство или даже убийство.

– Ты еще скажи, что тебе фрицев жалко, – покосился на Шубина Клименко.

– Не скажу, – улыбнулся Глеб. – Этих жалеть не стоит. Они к нам с мечом пришли, от меча и погибнут, как говорил когда-то русский полководец Александр Невский в одноименном фильме. Смотрел такой фильм, Иван?

– Смотрел. Великий был полководец. Правильные слова говорил.

Дальше оба ели молча, занятые своими думами. Затем Глеб вдруг спросил:

– Герась, что же, говорил, что хочет забрать ребятишек у старухи?

– Говорил, – кивнул Клименко. – Потому и хочет заехать на хутор. По его словам, если напрямую через поле и через хутор двигаться, то путь до нашего отряда намного короче будет.

– Прав Герась, так действительно будет ближе, – согласился Глеб и снова задумался.

– Так если ближе, зачем нам тогда время на обход терять и крюк по лесу давать? – не унимался Клименко.

– Тоже правильно, – вздохнул Шубин и, тряхнув головой, решительно добавил: – Ладно. Пойдем через хутор, заберем у старухи детей. Я думаю, что им у вас в отряде будет лучше, чем с полоумной старухой. Лучше под присмотром родного дядьки и… Леси, – добавил он с запинкой.

– От и добре, – улыбнулся Клименко. – У нас им точно лучше будет. Леся у нас хотя сама пока бездетная, но с малышами, что без родителей остались, управляться умеет не хуже опытной мамки.

– У вас в отряде и сироты есть? – удивился Глеб. – Я думал, что все дети при матерях.

– Есть, – горестно покивал головой Клименко. – И их уже по другим семьям разобрали. Герась с Лесей тоже двоих взяли в свою землянку.

– Не знал… – пробормотал Шубин и повернул голову в ту сторону, где, как он заметил, сидели Леся и Герась, поэтому не заметил, с каким интересом посмотрел на него Клименко.

– Она многим нравится, – негромко сказал Иван.

– Что? – задумчиво посмотрел на него Глеб.

– Я говорю, что Леся наша многим нравится. Красивая.

– Да, красивая девушка, – кивнул Глеб и отвел глаза в сторону.

– А ты не женат? – спросил Клименко.

– Нет, – коротко ответил Шубин и, давая понять, что не готов обсуждать и развивать эту тему дальше, встал. – Пойду пройдусь, – сказал он и медленно направился в сторону, противоположную от расположившихся на отдых бойцов.

– Куда это наш капитан такой хмурый направился? – подходя к Клименко и садясь рядом с ним, спросил Энтин.

– Погулять пошел, – ответил Клименко и предложил: – Давай покурим, что ли?

– Давай. Если есть что покурить и если тебя угощают, то грех отказываться, – немного подумав, ответил Энтин и добавил, словно бы извиняясь: – Обычно я на задании не курю. В разведке курить – только себе и другим вредить. И чтобы не соблазняться лишний раз, никогда на задание курево с собой не беру. Но если кто угостит, вот как ты сейчас, и когда нет опасности выдать свое присутствие, я всегда «за».

Свернули и закурили по «козьей ножке». Табак был, конечно, не первый сорт, но зато такой крепкий, что Энтин даже закашлялся.

– Эх, – крякнул он, – ну и дерет!

К ним подошел Егор Малкин и попросил его:

– Виталий, оставь на пару затяжек. Я, как поем, меня всегда курить тянет. Иной раз сил нет, как хочется.

– А ты, Егор, не ешь, и курить не будешь хотеть, – рассмеялся подошедший к ним Жуляба.

– Тебе, Андрюха, хорошо рассуждать и смеяться, ты ведь не куришь, – вздохнул Малкин. – А я как с четырнадцати лет втянулся, так бросить никак не могу.

– А ты пробовал? – поинтересовался Энтин, протягивая разведчику цигарку.

– Пробовал, и не раз, – с жадностью затянувшись, ответил Малкин. – Но как только я принимаю решение бросить курить эту гадость, так сразу же жизнь становится такой поганой, что и не захочешь, а снова закуришь…

– Все, хватит отдыхать, поехали, – махнув рукой, скомандовал Шубин, вернувшись на поляну. – Жуляба, Энтин, Малкин – идите вперед. Мало ли что ближе к жилому хутору может случиться, вдруг в этих местах бандеровцы или бульбовцы обосновались…

Тихие разговоры тотчас же прекратились, и все стали быстро собираться в дорогу. Шубин краем глаза наблюдал за Лесей и Герасем, по-доброму завидуя молодому украинцу и в очередной раз прогоняя от себя надежду, что когда-нибудь эта женщина станет его женщиной.

Когда до хутора оставалось не больше километра, к двигавшемуся в его сторону обозу быстрым шагом вернулся Жуляба и скороговоркой доложил Шубину:

– Что-то неладное на хуторе творится. Энтин и Малкин остались понаблюдать, а я вернулся предупредить. Останавливай отряд, командир!

– Что именно неладное, толком можешь объяснить? – с беспокойством спросил Шубин, поднимая руку и давая знак остановиться.

– Толком не получится, – махнул рукой разведчик. – Только вот корову хозяйскую мы убитой нашли неподалеку от того луга, по которому до хутора в прошлый раз шли. Кто-то ей горло перерезал и бросил труп гнить. Странно это все.

– Странно, – нахмурившись, согласился Шубин. – Корова для старухи с детьми – первая кормилица. Бабка эту корову всю оккупацию, можно сказать, берегла. Пойдем, посмотрим, что там случилось, – сказал он и решительным шагом направился навстречу Клименко, который уже спешил к нему, почуяв неладное.

За Клименко мельтешила фигура Герася Швайко. Его внимание, по всей видимости, тоже привлекло торопливое возвращение Энтина и приказ Шубина остановиться.

– Что случилось? – спросил Клименко, подходя к Глебу.

– Сам пока не знаю, но мои ребята на выходе из леса наткнулись на труп коровы. Кто-то перерезал ей горло.

– Думаешь, что на хуторе немцы объявились? – с беспокойством спросил Клименко.

– Вряд ли немцы стали бы корове горло перерезать, – покачал головой Глеб. – Они скотину или в часть на мясо унесли бы, или, если в засаде сидят и партизан дожидаются, вообще бы не трогали. Такие штуки ради развлечения вытворять не стали бы.

– Бандеровцы? – немного помолчав, предположил Клименко, но Шубин снова отрицательно покачал головой.

– Тоже вряд ли. Ладно, ждите тут, мы с ребятами пойдем и посмотрим, что к чему.

– Я з вамы, – решительно шагнул из-за спины Клименко Герась.

Глеб хотел было возразить, но передумал. Все равно ведь парень ослушается и пойдет если не с ним, то следом за ним. Так уж лучше пускай под присмотром будет, а то один-то, без поддержки, сгоряча натворит чего-нибудь. Или себя погубит, или, что еще хуже, остальных. Он молча кивнул Швайко, и оба поспешили следом за Жулябой.

– Вот она, корова, – указал на труп животного Жуляба.

Глеб внимательно осмотрел его и задумался. Корова была привязана веревкой к дереву. Причем так плотно, что, когда падала уже мертвым грузом, зацепила рогом за кору и ободрала ее, проделав глубокую борозду. Коровье горло было не просто перерезано, а буквально искромсано, словно у того, кто убивал, не было сил с одного раза достать лезвием до артерии и ему пришлось полосовать шею коровы до тех пор, пока кровь не стала бить фонтаном.

Глеб посмотрел на Герася и спросил:

– И что ты скажешь по этому поводу? Кто, по-твоему, мог убить корову? И зачем?

– Не знаю, – ответил парень. – Але думаю, що стара сама могла ее заризаты.

– Я тоже так считаю, что старуха ее прикончила, – сказал Глеб. – Вон как горло ей искромсали. Явно не мужик действовал. Деревенские мужики с первого раза по артерии попадают, и вообще…

Договаривать не было нужды, и так всем было ясно, что корову убил кто-то слабый, у кого не было сил, а может, и сноровки убить ее с первого раза.

– Треба йты на хутир. Там диты, – поторопил Шубина Герась и хотел было направиться напрямик через луг, но Глеб остановил его, взяв за рукав:

– Погоди. Не стоит идти открыто, мало ли кто на хуторе может быть чужой. Пойдем в обход.

– Довго в обхид, – возразил Герась и дернулся, чтобы сделать по-своему, но Глеб снова решительно схватил его за руку.

– Не дури! – прикрикнул он. – Если дети живы, то мы их чуть позже заберем. Какая разница? А если нет, тогда тем более торопиться не стоит… Я хорошо понимаю твои чувства, но мы не можем рисковать понапрасну и сорвать тем самым и нашу операцию, и наступление наших войск, – жестко добавил он.

Герась тяжело вздохнул и отвел глаза, признавая правоту слов Шубина.

Глеб приказал Жулябе и Малкину оставаться на месте и наблюдать за лугом.

– Если не вернемся через час, возвращайтесь к Клименко и идите с обозами в обход хутора, – добавил он и поспешно скрылся в кустарнике.

Следом за ним заторопились и Герась с Энтиным. Минут двадцать они шли по лесу, не рискуя выйти на открытое пространство перед хутором. И только когда до ближайших хозяйственных построек оставалась пара сотен метров, Шубин, предварительно осмотрев двор хутора в бинокль, решился выйти из-под защиты деревьев.

Бегом они преодолели расстояние до сарая и, спрятавшись за его стенами, затаились. Вокруг было тихо. Не слышно и не видно было и черного пса, который в прошлый раз так недружелюбно встретил разведчиков.

– Что-то уж очень тихо, – прошептал в самое ухо Глебу Энтин.

Шубин выглянул из-за сарая и посмотрел в сторону сеновала, где обычно прятался черный пес. Но никакого пса и вообще никого он не увидел, хотя ворота в сенной сарай и были отворены.

– Герась, оставайся пока тут, а мы проверим пристройки, – приказал он и многозначительно посмотрел на Швайко. – Смотри в оба. В случае чего прикроешь нас. Понятно?

Герась кивнул, и Шубин с Энтиным выбежали во двор. Энтин побежал к сеновалу, а Глеб заглянул в сарай, который тоже был открыт и, как он и ожидал, пуст. Шубин посмотрел в сторону Энтина. Тот как раз в этот момент скрылся в глубине сеновала, но почти тотчас же выглянул и, отыскав взглядом Глеба, махнул ему рукой, подзывая к себе.

Шубин огляделся и бегом перебежал от сарая к сеновалу.

– Что у тебя? – спросил он, уже догадываясь по специфическому запаху, что мог обнаружить на сеновале Энтин.

– Старуха, – коротко пояснил тот и указал в глубь постройки.

Свет из открытых ворот освещал только центральную часть сеновала, на остальном пространстве царил полумрак. Глеб не сразу заметил в глубине сенника тело старухи, висевшее довольно высоко от пола. Если бы не сильный трупный запах, который шел с той стороны, он и вовсе не заметил бы ее. По всей видимости, старая женщина поднялась сначала по лестнице на верхний настил, который использовали летом как спальное место, добралась до потолочной балки, привязала к ней веревку и… повесилась на ней…

– Теперь понятно, почему она решилась убить корову, – заметил Глеб.

– Понятно, – эхом отозвался Энтин и добавил недоуменно: – Неясно только, отчего эта старая ведьма сама в петлю полезла.

– Тут-то как раз все ясно и понятно, – ответил Шубин. – Утром она хватилась невестки и подумала, что та ушла к своему мужу на болото. Но, не дождавшись ее к вечеру, сама отправилась к мужу и сыновьям. А там…

– А там все убитые лежат, – закончил Энтин. – Но все равно не понимаю, у нее ведь двое малых внуков на руках. Зачем же их одних оставлять, если самой жить без сыночков и мужа невмоготу?

– Не знаю, – пожал плечами Глеб. – Может, надеялась, что их потом кто-нибудь найдет да заберет с хутора? Хотя кому тут в этой глухомани быть? Никаких сел и других хуторов поблизости нет.

Он шагнул в сторону висящего тела и остановился. Под ногами висевшей старухи лежало что-то темное и… Глеб вздрогнул и отступил на шаг. На него из темноты смотрели две светящиеся точки глаз. Послышалось тихое, предупреждающее рычание, больше похожее на ворчание, чем на грозный рык. Это был Черныш. Пес лежал неподвижно, положив голову на передние лапы. По всей видимости, обессиленный от голода и обезвоживания, он уже не мог даже поднять голову, а не то что кинуться на непрошеного гостя.

– Ты глянь, какой преданный пес, – удивленно заметил Энтин. – Старуха уже дня три как висит, а он от нее не отходит, хотя и видно, что и сам скоро сдохнет от голода.

– Черт с ним и со старухой тоже. – Шубин, торопливо развернувшись, направился к выходу. – Меня сейчас больше интересуют дети. Надо идти в дом. Похоже, что на хуторе никого из чужих нет. Но где дети и живы ли они?

Вышли на двор, и Глеб, уже не скрываясь, позвал Швайко. Рассказал ему о старухе, и вместе они поспешили к дому. Герась опередил Шубина и Энтина, но в дом сразу попасть не смог – дверь была заперта.

– Заперто изнутри, и это обнадеживает, – заметил Глеб. – Значит, в доме кто-то есть… Погоди, Герась, не ломай пока дверь. Этим ты только напугаешь детей, – остановил он Швайко. – Постучи в окно и позови их. Если живы, то сами откроют. А не откроют, тогда и выломаем.

Герась постучал в окошко и позвал:

– Васылынка, открой дверь. Это дядька Герась пришел вас с Дмытрусем забрать к себе.

В ответ тишина. Герась снова постучал и уже громче повторил свою просьбу. И опять из дома никто не ответил.

– Треба ламаты двери, – с тревожным волнением в голосе сказал он и снова поднял брошенный им наземь топор.

– Погоди, – остановил его Глеб, – кажется, в хате кто-то зашевелился.

Они снова прислушались и теперь уже явственно различили, как в доме что-то сначала загремело, а потом звякнуло.

– Васылыночка, видкрый двери, горлиця моя! – радостно воскликнул Герась и, прильнув лицом к оконному стеклу, попытался рассмотреть, что делается в хате.

К окошку с обратной стороны приблизилось личико девочки лет семи. Увидев Герася, она громко ойкнула и поспешила к дверям. Шубин и Энтин отступили, пропуская Герася. Дверь отворилась, и на пороге появилась бледненькая, исхудавшая девочка. Она кинулась на руки к Герасю и, прильнув к нему, горько расплакалась.

– Мамка згынула, а бубуся рукы на себе наклала, – приговаривала она сквозь рыдания. – Страшно так, дядечко…

– Ничого, дытынко, ничого, Васылыночка. Все тепер добре буде. Де братык твий? Де Дмытрусь? – гладя девочку по головке, приговаривал Герась.

Потом внес девочку в дом, огляделся и позвал:

– Дмытрусь!

На печи кто-то тихо зашевелился, но на голос Герася не отозвался. Энтин, который вместе с Шубиным тоже вошел в хату, заглянул на лежанку.

– Жив хлопчик! – обрадованно заявил он, осторожно снимая с печи маленькое тельце четырехлетнего братика Василинки. – Ох ты ж, господи! Совсем малец ничего не весит, старуха, видать, голодом детей решила заморить.

– Васылыночка, вы ж йисты хочете, сиротынки мои, – приговаривал Герась, вынося девочку обратно из хаты.

Энтин вышел следом, держа на руках совсем обессилевшего от голода мальчика. Шубин задержался ненадолго в доме, обошел горницу, заглянул в тот самый чулан, где некогда стояли банки с соленьями и хранились другие продукты. Потом вышел на крыльцо и открыл свой вещмешок, который он почему-то так и не снял, когда торопливо уходил из обоза, достал из него кусок хлеба, воду и, немного подумав, банку тушенки. Протянул хлеб и флягу с водой Герасю:

– Вот, дай им по глотку. Из колодца мы набирать не будем. Кто знает, вдруг эта старая ведьма воду в нем потравила напоследок. Хлеба сразу много не давай. А мальцу надо размочить хлеб в воде, иначе желудок после голодовки не справится.

– У старухи же полно было всякой еды и в чулане, и на огороде, – вспомнил Энтин. – Ладно, корову она убила, но ведь ребятишки могли бы и что-то еще в доме съестного найти. Не понимаю, почему они так отощали за эти четыре дня, что нас тут не было?

– Пусто все в чулане, – мрачно ответил Шубин. – Куда старая все харчи девала, я не знаю. Может, в отхожее место или в колодец все, что было, скинула. Мы ведь не смотрели. Да и что толку сейчас искать? Она явно сделала все, чтобы детям ничего съестного не оставить. Корову в лес свела и зарезала, сама повесилась, а внуков решила голодом уморить. Ни горсти муки, ни огурца или миски капусты я в чулане не обнаружил.

Энтин встал, не говоря ни слова, передал Герасю племянника и пошел на огород. Через несколько минут он вернулся и, сплюнув со злостью, сказал:

– Сволочь, а не старуха, истинная ведьма! Все грядки уничтожила, оборвала – и огурцы, и капусту. Куда она только все это девала, вот вопрос. В ямы, что ли, какие-то зарыла? Картошку, и ту не поленилась выкопать, хотя та и не наросла еще толком. Раскидала кусты по всему полю.

Но Шубина сейчас волновал другой вопрос. Обращаясь к Герасю, который кормил ребятишек, он сказал:

– Твоя сестра в прошлый раз вела нас через болото. Там тропа имеется. Но с лошадьми и гружеными телегами мы точно не пройдем. Ты другой путь знаешь?

Швайко немного подумал и кивнул:

– Еиншый шлях.

Он объяснил, что другой путь есть, но в обход болота, а значит, он будет немного длиннее. Причем обойти гать можно только с правой ее стороны и на хутор при этом заходить необязательно.

– Это хорошо, что не надо на хутор заходить, – одобрительно кивнул Шубин. – Плохое здесь место. Дорогу сможешь показать?

– Можу. Сам пару раз до сестры по ний ходыв, – ответил Швайко и добавил: – В болоти чоловик сестры з братыком и батьком видсыжувалыся. Доводылося кругаля даваты.

– То, что муж твоей сестры и его брат с отцом там от немцев прятались, мы с ребятами на себе проверили, – усмехнулся Шубин, вспоминая короткий бой на болоте. Видя, что Герась при этих его словах смутился, добавил: – Я на твою сестру не в обиде. Она и сама стала жертвой – сначала обмана со стороны своих новых родственников, а потом и жертвой шальной пули. Чьей пули – нашей или кого-то из бандитов, – уже не важно. Пуля – она, как известно, дура. Летит и не разбирает, в кого ей попасть, а мимо кого пролететь.

Накормили детей и отправились обратно. Митю нес всю дорогу на руках Энтин, а Василинка шла сама, хотя и с перерывами. Прошагает немного и просит Герася взять ее на руки. Передохнет и снова топает.

– Боевая у тебя племянница, – заметил Энтин. – Столько дней голодать и все еще топать на своих двоих – это не всяким семилеткам по силам.

– Васылыночка, шо вы вси ци дни йилы? – спросил Герась племянницу.

– Картоплю сыру, я ее на поли збырала. Тилькы Дмытрусь ее не ив, жывотом мучився. Я хотила в огни картоплю запекты, але ни сирныкив, ни кресала не знайшла. Бабуся все поховала.

– Вот ведь ведьма, даже спички с огнивом попрятала от детей, чтобы они и костра разжечь не смогли. Все сволочная старуха предусмотрела, – слушая рассказ девочки, возмутился Энтин.

Едва успели дойти до места, где их дожидались Жуляба и Малкин, как из лесу навстречу им торопливо выбежал взволнованный Володя Теткин. Увидев, что Шубин и остальные живы и здоровы, он широко улыбнулся.

– Ты чего это прибежал? Случилось что-нибудь? – спросил Глеб.

– Клименко послал, – ответил подросток. – Сказал – иди, глянь. Что-то давно от них никаких вестей нет. Я и побежал. – Указав кивком головы на девочку, стоявшую рядом с Герасем, Теткин сказал: – Смотрю, живы у тебя племянники, Герась. То-то Леся обрадуется. Она сейчас, наверное, больше всех там за вас переживает.

Швайко ничего на его слова не сказал, а лишь погладил по голове девочку, во все глаза глядевшую на Володю.

– Если не устал, то беги обратно и скажи Клименко, чтобы вел обоз к нам. Еще скажи ему, что… Впрочем, я сам ему потом все объясню.

– Ага, понял, – кивнул Теткин, развернулся и рысцой побежал обратно.

– А мы пока передохнем, – объявил Глеб и сел на траву. – Давай мне мальчика, подержу, – обратился он к Энтину. – У тебя уже руки устали, небось.

Пожилой разведчик не стал возражать и бережно положил уснувшего Дмытруся на руки Шубину, хотя до этого не хотел отдавать его ни Жулябе, ни Малкину, которые тоже просили у него подержать малыша.

Глядя на маленькое бледное личико мальчика, на его веки с синими прожилками сосудов, на пухлые губки, Шубин испытал прилив неизведанной им до сей поры нежности. И хотя он и до этого момента видел, и не раз, таких вот изможденных войной и голодом малышей, но отчего-то гляделна них всегда каким-то отстраненным взглядом. Да, ему их всех было жалко, но тогда он испытывал совершенно другие чувства. Тогда гнев на фашистов и на то, что они творили на его, Шубина, земле, пересиливал жалость и оттеснял ее на второй план. Может быть, это случалось потому, что он никогда не брал на руки такого вот маленького и такого ослабевшего от голода малыша, а жалел их только на расстоянии, жалел больше глазами, чем душой. Теперь же, когда Дмытрусь лежал у него на руках и Глеб чувствовал на ладонях хрупкое детское тельце, ему вдруг захотелось плакать от неодолимой боли в сердце и жалости к этому малышу. От жалости и еще от своей, Шубина, беспомощности перед войной и смертью.

Вскоре подошел и партизанский обоз.

– Через хутор не пойдем, – сказал Глеб и поведал всем о том, что они видели на хуторе.

– Пожечь бы это крысиное гнездо, – хмуро заметил Зеленчук.

– Ага, хорошая идея, – усмехнулся Одинцов. – Чтобы огонь потом на лес перекинулся и нас бегом идти заставил. А заодно и привлек внимание немцев. Ты думай, что говоришь. Ветер как раз в сторону леса дует.

– Так я ведь не предложил, а просто высказался в сердцах! – стал оправдываться молодой лейтенант. – Все равно теперь на этом хуторе никто больше жить не будет.

Ему никто не стал возражать, всем и так все было понятно. Кто же будет жить на хуторе, по которому бродит сама смерть?..

До расположения партизанского отряда добрались только вечером, когда солнце уже склонилось к закату и запуталось в ветвях деревьев, а не висело над их верхушками.

Первыми отряд заметили постовые, охранявшие подступы к лагерю.

– Стой! – окликнули из-за кустов Жулябу и Швайко, которые шли на несколько сотен метров впереди основного отряда.

– Костя, це свои, – спокойно ответил Герась и остановился.

Раздалось шуршание, и из кустарника вышел молодой мужчина с двустволкой. Слева и справа от Герася и Жулябы из-за деревьев вышли еще двое, но уже с немецкими автоматами.

– Герась! – Парень, которого назвали Костей, шагнул к Швайко. – Вернулись! Вот Васильчук обрадуется! Быстро вы управились! – радостно приговаривал он, пожимая руки Герасю и Жулябе.

Двое остальных, улыбаясь, глядели на приближающийся к ним отряд и груженные ящиками телеги.

– Неужели привезли оружие и припасы, что нам обещали? Взрывчатку тоже? Много? – засыпал Герася и Жулябу вопросами парень.

– Много, много, – рассмеялся Жуляба. – Мы не только взрывчатку, но и мины, и специалиста-подрывника вам привезли.

– Да мы и сами спецы-молодцы, – ответил Костя. – Я лично пару раз ходил на закладку. В сорок втором рвали дороги и полотно так, что шум стоял, – тараторил он.

– Нам просто шума сейчас мало, – подходя к ним, заметил Одинцов. – Нам перед наступлением надо так разворотить мост и все полотно, чтобы немцы даже не думали по этой железной дороге ничего больше посылать. Единым фронтом с белорусским направлением будем наступать, а там партизанское движение так отлажено, что только позавидовать. Они на своем участке уже столько мостов взорвали!

– Рядовой Константин Береговой, – вытянулся перед Одинцовым Костя.

Он назвал свою часть и добавил, что оказался в окружении еще в сорок первом. Попал в плен к фашистам, с двумя товарищами бежал. Пробираясь по хуторам и лесам к частям Советской армии, вышел к партизанам. А те сообщили ему, что фронт откатился далеко на восток и солдаты сейчас находятся в глубоком тылу, на территории, оккупированной фашистами. С тех пор он в отряде у Васильчука и воюет.

– Товарищ старший лейтенант, как насчет того, чтобы мне обратно в свою часть вернуться? – спросил он Одинцова.

Тот пожал плечами и ответил:

– Оно, конечно же, можно. Но тебе-то теперь какая разница, где войну довоевывать? Оставался бы в отряде до конца наступления, а после видно будет. Да я и не решаю такие вопросы – сам под командованием хожу. – И он показал на Шубина, который о чем-то разговаривал с Клименко и еще с одним партизаном, по всей видимости, старшим дозора.

– А, товарищ капитан… – сник Береговой. – Я у него уже спрашивал, когда он у нас пару дней назад был. Он то же самое мне, что и вы сейчас, говорил.

– Правильно говорил, – кивнул Одинцов и, отведя парня чуть в сторону, тихо сказал: – Послушай моего совета – оставайся в отряде до конца войны. Сейчас идет наступление по всем фронтам. Таких, как ты, кто в окружении оказался, а тем более в плену успел побывать, хотя потом бежал и даже в партизанском отряде воевал, особый отдел проверяет. У тебя документы сохранились? Например, твоя армейская книжка?

– Нет, немцы отобрали, когда пленных обыскивали. Так и что с того? – не понял Костя. – Пускай проверяют. Мне скрывать нечего. Я никакой там не предатель, я честно в отряде воевал против фашистов. Все ребята могут это подтвердить, – заявил он, махнув рукой в сторону партизан.

– Это хорошо, что они могут подтвердить. Но только кто же сейчас, когда идет наступление на всех фронтах, с тобой разбираться будет? К партизанам особисты не смогут обратиться – слишком уж далеко сейчас партизаны от основных частей, можно сказать, в тылу врага они находятся. Книжку у тебя немцы забрали. А вдруг они тебя завербовали и наказали сидеть тихо, пока время подходящее не наступит? Поди докажи, что это не так. Оно, знаешь ли, разные случаи бывают…

– Что за время такое?! – воскликнул Береговой, возмущенный словами Одинцова. – Никто меня не вербовал, и предателем я никогда не был и не буду!

– Да не кричи ты так громко! Я-то тебе верю, а вот в особом отделе могут и не поверить. Документов у тебя с собой нет, доказательств, кроме как свидетельства твоих боевых товарищей, тоже нет. Поэтому снова возвращаемся к началу. Скажи мне, как они у партизан узнают, что ты им правду говоришь? Понял мысль? Нет документов, нет свидетелей – нет, стало быть, и доказательств. В лучшем случае тебя отправят в штрафбат. Ну а в худшем… – Одинцов не договорил и многозначительно замолчал.

Костя тоже молчал, опустив голову и размышляя над словами старшего лейтенанта. Потом наконец кивнул и сказал:

– Понял. Придется подождать до конца войны. Так?

– Так, – похлопал его по плечу Одинцов и быстрым шагом пошел догонять отряд, который уже ушел вперед.

Береговой и двое других партизан остались дальше охранять подступы к лагерю.

Глава седьмая

Как узнал Васильчук и все остальные люди из его отряда о возвращении уходивших за боеприпасами партизан, осталось для Глеба Шубина загадкой. Но, как бы там ни было, когда их небольшая группа и обоз въехали на территорию лагеря, встречать их вышли практически все, кто стоял на ногах. Пришли даже самые старые, а малышей, которые родились за эти годы в лесу, несмотря на войну и неподходящие для такого дела условия, матери принесли на руках. Разведчиков и партизан народ окружил таким плотным кольцом, что Васильчуку пришлось громко крикнуть и приказать расступиться, чтобы он мог пройти и приветствовать прибывших.

– Ай да молодцы, ребятки! – хлопнул он себя в восхищении по ляжкам, увидев не две, а целых три телеги, нагруженные таким ценным для партизан грузом. – Быстро вы управились. Я вас раньше завтрашнего дня и не ждал. Что, товарищ капитан, снова к нам в гости отправили? – пожимая руку Шубину, улыбался Васильчук.

– В гости – это хорошо сказано, – заметил Глеб, улыбаясь в ответ на приветствие. – Но в гости мы будем к вам в мирное время ходить, а пока только по делу.

– Если это дело касается, чтобы других гостей, только непрошеных, из нашего дома гнать, так мы завсегда рады вашей помощи, – развел руками Васильчук. – Клименко, веди телеги разгружать. Ты знаешь, куда…

Клименко кивнул и хотел отдать команду увести лошадей, но его остановил лейтенант Ребров.

– Погодите разгружать, – сказал он. – Во всяком случае, телегу с взрывчаткой точно не стоит пока трогать.

Васильчук вопросительно посмотрел на Глеба, предлагая ему объяснить, что происходит.

– Вот, знакомься. – Шубин повернулся к стоявшим неподалеку от него офицерам. – Старший лейтенант Михаил Одинцов, лейтенант Игорь Зеленчук и лейтенант Ребров. Извини, не знаю по имени…

– Можно просто по фамилии, – серьезно ответил лейтенант. – Я уже привык. А вообще-то, меня Вячеславом зовут.

– Лейтенант Ребров у нас будет руководить закладкой мин и взрывчатки, – пояснил Шубин Васильчуку.

– Товарищ капитан, – к Шубину подошел Володя Теткин. – Вы же говорили, что дядька Микола в этом отряде должен быть, а я его не вижу.

– А ты, хлопчик, кто ему будешь? – заинтересовался Васильчук.

Подросток смутился и вопросительно глянул на Шубина, не зная, что ответить.

– Это Володя. Ему наш Микола жизнь спас. Так что можно считать, что он для этого мальчишки как отец родной или ангел-хранитель, как сказала бы в этом случае моя бабка, – пояснил Васильчуку Глеб.

Командир партизан понимающе кивнул и сказал:

– Он наверняка сейчас в штабной землянке спит. Сегодня к вечеру только с моими ребятами из разведки вернулся. Вот в той стороне землянка. Спроси, и тебе покажут.

Володя убежал, а Глеб, сердито посмотрев на Васильчука, спросил:

– Ты зачем Миколу в разведку отправлял? Он радист, а не разведчик. Опять хотите без связи остаться? Тем более – накануне наступления!

– Да погоди ты ругаться, Глеб, – прервал его Васильчук. – Ты ведь ничего не знаешь, а уже шумишь.

– Так объясни мне, – все еще недовольным голосом ответил Шубин.

– Во-первых, я его никуда не отправлял, он самовольно ушел. Догнал моих ребят и сказал, что я его отпустил, а они и не возражали. Микола, как они мне потом рассказали, им сильно помог, можно даже сказать, их жизни спас. Он их не только близко к заграждениям смог провести, но и зарисовал все оборонительные сооружения на бумаге так, что даже опытный разведчик не придерется. И «языка» он моим хлопцам помог взять, – добавил он и, помолчав несколько секунд, добавил: – Я, конечно, его отругал, когда они вернулись… Но что толку. От Миколы все мои ругательства и упреки отлетали как от стенки горох. Стоит, улыбается. Даже не оправдывался передо мной за свой финт. А ведь это прямое нарушение приказа командира и распорядка партизанского отряда. Знал, что ничего ему не будет, и спокойно перенес мой разнос.

– Зато от меня ему достанется по первое число, – мрачно пообещал Глеб и добавил: – Мне приказали его обратно в часть доставить. Наш комбриг без него как без рук.

– А мы как же? Опять без связи останемся? – недоуменно спросил Васильчук.

– Будет у вас связь. Я забыл тебе сказать, что привел с собой другого радиста на замену Яценюку. Сапрыкин! – позвал он пожилого долговязого солдата, который разговаривал о чем-то с двумя партизанами. Тот подошел. – Вот, ефрейтор Сапрыкин, знакомься со своим новым начальством: Тарас Николаевич Васильчук – командир партизанского отряда. Теперь ты поступаешь в полное его распоряжение.

Сапрыкин кивнул, здороваясь, и отошел чуть в сторону, чтобы не мешать разговору старших по должности. Знал, что лезть с расспросами сейчас не самое подходящее время. Когда надо, ему и так все расскажут и объяснят.

Тем временем Володя Теткин, добравшись до штабной землянки, тихо и даже как-то робко вошел внутрь и огляделся. Хотя и оглядывать, собственно, было особо нечего. Во-первых, в землянке, как и на улице, было темно, а во-вторых, никакой особой обстановки внутри помещения не было. Когда глаза мальчика привыкли к темноте, он разглядел, что в этом помещении не было даже специального столика для установки рации. У дальней стенки в помещении землянки было навалено сухое сено. Рядом стояла железная буржуйка, которую использовали для прогрева помещения в зимнее время. Вместо стола был большой и толстый кругляш из ствола спиленного дерева, на нем и стояла зачехленная рация. По всей видимости, Микола держал ее в землянке, а на время выхода в эфир выносил на улицу и настраивал там.

Мальчик постоял, прислушиваясь к ровному дыханию Миколы, а потом, словно бы удостоверившись, что с ним все в порядке, собрался выходить, но его остановил голос Яценюка.

– Хто тут? Я чую, як ты дыхаэш.

– Это я, Володя, – отозвался подросток. – Володя Теткин.

– Теткин? Как ты тут оказался? – тихим голосом переспросил Микола и тут же сам и ответил: – Ах, ну да. Я, наверно, сплю, и ты мне снишься.

– Нет, дядька Микола, я не снюсь, – расплылся Володя в широкой и радостной улыбке. – Я с капитаном Шубиным и с партизанами только что пришел в отряд.

Солома зашуршала, и прямо перед мальчиком оказалась невысокая и коренастая фигурка украинца. Микола схватил мальчика в охапку и, прижав к себе, заговорил ласково и тепло:

– Ах ты ж, мий хлопчик. Навищож ты, сынку, прыйшов в загин? Чому не дочекався мене в бригади полковника Соколовського?

– Почему не дождался? – переспросил Володя, освобождаясь из объятий Миколы. – Я, дядька Микола, решил в партизанский отряд перебраться. У Васильчука воевать буду. В бригаде мне, кроме лошадей, ничего не доверяли, а я в разведку хочу. Хочу стрелять в этих фашистов проклятых. За мамку и сестру отомстить.

– Ось воно як, – тихо ответил Микола и, больше не говоря ни слова, вышел из землянки.

Володя вышел следом за ним и увидел, как Микола, не оглядываясь, шагает к полянке в сторону все еще толпившихся людей.

– Обиделся… – вздохнул мальчик. – А что я такого сказал-то? Ну, не могу я прятаться за спины взрослых, когда война! – в расстроенных чувствах воскликнул он, обращаясь к самому себе, потому что рядом никого не было, а значит, и обращаться было не к кому.

Мимо него проходили Леся и Герась. Они шли в свою землянку и несли на руках уставших от долгого и волнительного дня и уже заснувших на ходу детей.

– Ты с кем это разговариваешь? – спросила Леся, останавливаясь рядом с подростком и оглядываясь.

– Ни с кем, – хмуро буркнул Володя и поплелся следом за Миколой.

– Посварывся, чи що, з Мыколою? – предположил Герась, глядя вслед мальчику.

– Может, и поругались, – согласилась Леся. – Миколе, видно, не понравилось, что Володя захотел в партизанском отряде остаться.

– Все пришли? – Васильчук обвел взглядом присутствующих на штабном собрании людей.

Он сам, Шубин, Агей Рымарюк, которого Васильчук сделал своим помощником и политруком после того, как небольшой отряд Агея влился в отряд, стояли возле сколоченного партизанами стола с разложенной на нем картой. Рядом с Шубиным находился и лейтенант Ребров, которого назначили ответственным за операцию подрыва моста и железной дороги, ведущей на Броды. Остальные – разведчики, подрывники отряда и командиры трех подразделений – расположились полукругом, благо места на полянке перед штабной землянкой, хватало всем. Было уже темно, но место собрания освещалось яркой и полной июльской луной.

– Все в сборе, – ответил за всех Рымарюк и добавил, повернувшись к командиру отряда: – Можно начинать.

– Прежде чем приступить к разработке плана операции, я расскажу нашим товарищам из разведки и… – Васильчук посмотрел на Реброва, – и ответственному за операцию лейтенанту Реброву, что мы узнали в ходе разведки, которую высылали вчера в сторону моста. Причем моим ребятам удалось не просто разузнать все подробности об охране и расположении оборонительных укреплений, но и взять «языка» – одного из охранников моста. Эту шкуру… – Васильчук покосился на Шубина и, откашлявшись, поправился, – то есть этого пленного оуновца из «Галичины», а это именно их немцы поставили охранять мост, мы допросили в связи с уточнением кое-каких данных. – Командир отряда помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Так вот. Мои ребята зафиксировали, то есть нарисовали, где у фашистов находятся заграждения из колючей проволоки, где установлены посты, где и как проложены соединяющиеся между собой окопы, где заложены мины… В общем, работа проведена немаленькая. Кстати, этот пленный подтвердил правильность наших разведданных, а заодно обозначил еще пару мест с минами, которых мы не заметили. Правда, моим ребятам пришлось на него немного надавить, – добавил Васильчук довольным голосом. – Но это только пошло ему, гаду, на пользу! – рубанул он по воздуху ребром ладони.

– Не отвлекайся, командир, – сдерживая улыбку, попросил Васильчука Шубин. – Не думаю, что так уж важно знать, каким образом вы добыли у «языка» сведения.

– Еще как важно, – заметил, понижая голос, Васильчук. – Он ведь мог и соврать, если бы добровольно заговорил, а так… всю правду выложил. Эти предатели потому и предатели, что трусы. Потому что смерти и боли боятся. Они горазды только против стариков, баб да детишек воевать. А когда до дела доходит… Впрочем, ты, капитан, прав, черт с ним, – махнул Васильчук рукой. – Так вот, продолжаю. Мы с капитаном и с лейтенантом, – повернулся он к Реброву, – накидали на карте все эти, так сказать, позиции, сведения о которых нам раздобыла разведка. Подходите ближе к столу, буду показывать по карте, – подозвал он, – так будет понятнее.

Участники совещания подошли к столу и сгрудились вокруг карты. Васильчук четко и подробно показал и рассказал, где установлены мины и какие заградсооружения встретятся на пути партизан при приближении к мосту и железной дороге. Потом добавил:

– И еще. Пленный сказал, что каждый день по «железке» туда и обратно курсирует дрезина с тремя немецкими автоматчиками и двумя саперами. А перед дрезиной еще и немец топает с собакой, которая научена отыскивать взрывчатку. Осторожные, гады! – усмехнулся он. – Знают, что не могут контролировать большой участок полотна перед мостом, и пускают тележку, чтобы в случае чего вовремя обнаружить опасность. Мы бы и сами об этом разведали без всякого, как говорится, пинка, но никак не получалось раздобыть подходящие материалы, чтобы взрывчатку самим сделать. Немцы все горючее и взрывчатое подальше в свой тыл уволокли. Хотя поначалу мы им жару задавали!

– Да, было дело, – подтвердил Левонтий Черновец, который считался в отряде партизан главным подрывником. – Пробовали мы как-то несколько раз к их складам пройти, но только ребят положили. Близко не подойдешь, а у нас с оружием всегда проблема была. Что у фрицев раздобудем, тем и воюем, – пояснил он.

– Могу только добавить, – решил высказаться Клименко, – что мы несколько раз на разных участках железной дороги проводили диверсии. Выявляли слабо охраняемые места и пускали под откос товарняки и эшелоны с солдатами, используя механические приемы выведения из строя «железки». Едва немцы восстанавливали движение, мы находили новые уязвимые места, и все начиналось заново. А вот до моста добраться так и не смогли.

– Ничего, теперь-то мы до него точно доберемся, – усмехнулся Ребров. – Того добра, что мы привезли с собой, должно с лихвой хватить. Главное, правильно и быстро все сделать. А что дрезина у них с охраной ходит туда-обратно – это хорошо. Есть у меня идея, как ее использовать нам на пользу.

– Да, чуть не забыл, – вспомнил вдруг Васильчук. Он наклонился над картой и нарисовал на ней красным карандашом маленький кружочек. – Вот тут находится дом путевого обходчика, в котором сейчас располагаются дополнительные силы охраны железной дороги и моста. При нападении на мост или в случае диверсии они обязаны быстро отреагировать и выйти на помощь основной охране. Вот теперь у меня точно все.

Командир партизан посмотрел на Шубина. Тот молчал, о чем-то раздумывая, затем спросил Васильчука:

– Скажи мне точно, сколько людей ты можешь задействовать в этой операции.

– У меня наберется около сотни бойцов, если считать с ремарюковцами. Но из них десять человек недавно получили ранения и временно вышли из строя. Да ты и сам в курсе – вы на днях семерых увезли в тыл. Пятерых подростков я тоже не считаю…

– Шестерых, – поправил его Клименко. – К нам еще Володя Теткин прибыл из бригады Соколовского.

– Мало нам своих ребят! Прямо детский сад, а не партизанский отряд, – ворчливо отозвался на это уточнение Клименко командир одного из партизанских подразделений – чернобородый Спивак.

– Ничего, лишние руки нам сейчас не помешают, – встал на защиту Теткина Клименко. – Мы уйдем из лагеря, а кто стариков, баб да детишек будет охранять? Хлопцы у нас все боевые и на деле проверенные. Им, я считаю, можно наших жен и детей доверить, пока мы на операции будем задействованы.

– Тоже правильно, – согласился с ним Васильчук. – Итого, боеспособных бойцов у меня получается ровно восемьдесят человек. Теперь давайте приступим к обсуждению самого плана. Товарищ капитан, есть идеи? – посмотрел он на Шубина.

– Я думаю, что лучше меня в этом вопросе разбирается лейтенант Ребров, – ответил тот. – Он уже участвовал в подобных операциях и опыт имеет. Я прав?

– Да, несколько операций подобного рода у меня на счету имеются, – ответил Ребров. – Вместе с партизанами Брянщины и Белгородчины мы взрывали и мосты, и железнодорожное полотно перед наступлением наших войск. Я вот что хотел предложить…

Ребров откашлялся и, наклонившись над картой, стал показывать, что следует сделать, чтобы выполнить поставленную перед ними задачу.

– Главное – скоординировать действия всех трех подразделений, а вернее, четырех, если считать группу разведчиков, с действиями подрывников, – закончил он разъяснять свой план и замолчал в ожидании ответа командиров.

Первым решил высказаться Шубин:

– В целом план выглядит неплохо, но он пока еще сырой, в нем много пробелов. Нам обязательно нужно эти пробелы заполнить прямо сейчас, чтобы не делать это на месте операции и в спешке. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь, и всю операцию загубить можно. Хотелось бы знать, как мы будем переправлять взрывчатку и мины до места – на себе люди понесут или будем использовать лошадь с телегой? – спросил он у Реброва.

– Как я понял, до места идти километров пятнадцать, или того больше, – вопросительно глянул лейтенант на Васильчука. Тот подтвердил, и Ребров продолжил: – Думаю, сделаем так. Километров десять можно все необходимое везти на подводе, а вот при подходе к месту группа взрывников возьмет основной груз на себя и дальше понесет до моста все на себе. Понимаю, что ноша нелегкая, но рисковать мы не можем. Во-первых, мост находится на возвышении, на насыпи, и с него хорошо просматривается вся местность вокруг. Нам и так придется делать небольшой крюк по лесу, чтобы не выйти раньше времени на открытое пространство и не выдать своего присутствия.

– Ничего себе, небольшой крюк, – усмехнулся командир еще одного из подразделений по фамилии Цвях. – Топать с опасным грузом за плечами почти десять километров – это совсем даже не небольшой крюк.

– Мы в марте сорок третьего и не такие килограммы на себе носили. И не на такое смешное расстояние, – насмешливо посмотрел на Цвяха Ребров. – Тогда операцию по подрыву моста через Десну не один день, даже не неделю планировали.

– Ты, Цвях, помолчи, – строго посмотрел на своего командира Васильчук. – Ты хотя и командир подразделения, но что тебе этот лейтенант скажет, то и будешь выполнять. Он лучше твоего знает, что и как.

– Так я и не возражаю, чтобы выполнять, – пошел на попятный Цвях. – Я просто заметил, что…

– Все, вопрос закрыт! – нетерпеливо оборвал его Васильчук и недовольно проворчал: – Распустились тут от безделья.

Он посмотрел на Шубина. Глеб стоял, молча глядя себе под ноги, и ждал окончания препирательств.

– Не вижу смысла в ваших разговорах, – наконец сказал Шубин. – Перед каждой группой будет поставлена своя задача. И взрывчатка распределится по группам в той мере, в которой она будет необходима. Те, кто станет делать закладку под мост, конечно же, будут нести большую нагрузку, чем та группа, которой поручат взорвать железнодорожное полотно. Важно еще и другое – время. В какое время дрезина и охранник с собакой проходят по линии, вы узнали? – Глеб перевел взгляд на Васильчука.

– Узнали, как же без этого. У моста они появляются в восемь утра. Потом по графику – в обед и вечером, часов в девять. По этому маршруту у немцев проходит до пяти эшелонов в сутки.

– Не так уж и много, – заметил Ребров.

– Много или немного, но нам нужно и эти передвижения остановить надолго, – ответил Шубин. – По крайней мере, пока фронт не отодвинется дальше на запад и нам самим не понадобится эта дорога для переброски резервов. Подрыв назначается на…

– На три минуты девятого, – сказал Ребров и продолжил объяснять: – То есть примерно на то время, когда дрезина с охраной появится на мосту. Раньше этого времени нам никак на место не успеть. Да и то придется поторопиться. Мы ограничены во времени и будем действовать соответственно тем разведданным, которые у нас имеются на данный момент. По-хорошему, надо было бы узнать и график движения составов на этом участке, чтобы взрыв пришелся не в пустоту, а заодно прихватил бы с собой один из эшелонов. Но, как я уже и сказал, времени на это у нас нет.

– Поэтому выдвигаться из лагеря нам нужно не позже чем через час, – посмотрев на часы, определился со временем Шубин.

– Добавлю, – снова взял слово Ребров, – что операция осложняется еще и тем, что будет проводиться в светлое время суток. Но тут нам поможет дрезина, и поэтому нам нужно будет сделать следующее…

Далее лейтенант рассказал о своей идее, и все с ней согласились.

– Мысль не новая, – заметил Ребров, – но зато эффективная и проверенная на практике.

Далее Шубин и Клименко распределили задачи, которые должна была выполнить каждая из групп в ходе операции.

– Итак, еще раз пройдемся по плану операции, и расходимся, – сказал Глеб. – На сборы и подготовку даю полчаса. Группа во главе с лейтенантом Ребровым отвечает за мост. Группа Цвяха – за взрыв полотна перед мостом, а группа Спивака – за участок полотна за мостом в сторону Бродов. Разведка возьмет на себя блокировку охраны в доме обходчика. Там отсыпаются часовые, которые сменились с постов. Клименко отвечает за захват дрезины и охранника с собакой. Что дальше с ними делать – этот вопрос мы уже обговорили.

Он посмотрел на Клименко, и тот согласно кивнул, подтверждая, что задачу своей группы понял и эта задача будет выполнена.

– Действовать надо быстро и слаженно, – продолжил Глеб, – а потому все мелкие детали операции будем обговаривать на ходу, пока движемся по направлению к месту выполнения задачи. Как и предлагал лейтенант Ребров – часть пути груз повезем на лошади. Придется нам взять с собой кого-то из подростков, чтобы он потом отвел подводу обратно.

– Найдем, – ответил Васильчук.

– Тогда расходимся, – скомандовал Шубин. – Через полчаса все, кто участвует в операции, должны стоять тут же в полной готовности.

Когда через тридцать минут он вернулся вместе с разведчиками к месту сбора, на поляне кроме бойцов собралось почти все взрослое население отряда. А вернее сказать, женская часть лагеря. Жены, невесты и сестры пришли проводить своих мужей, женихов и братьев на опасное задание. Но среди них Глеб не увидел Леси, как ни старался отыскать ее взглядом среди остальных. Клименко, который как раз стоял с ним рядом и обратил внимание на то, как Шубин всматривается в толпу женщин, наклонился к самому его уху и тихо сказал:

– Мальчонка Дмитрусь разболелся. Жар у него. Она и осталась в землянке, не пошла Герася провожать.

Шубин ничего не ответил, а только с благодарностью посмотрел на Клименко.

Глава восьмая

Глеб оторвал взгляд от окуляров бинокля и взглянул на циферблат часов. До начала операции оставалось десять минут. Он нервничал, думая о том, как плохо, когда нет связи с остальными группами и ты, как командир и ответственный за конечный итог операции, не можешь контролировать и корректировать их действия. Приходилось надеяться, что все получится и сбоя не будет. Хотя, конечно, никто не мог гарантировать, что все получится без сучка и задоринки. Будь ты хоть каким отличным и опытнейшим командиром, ты все равно не можешь этого гарантировать, даже если были учтены все тонкости и нюансы проведения операции. Всегда есть опасения, что что-то пойдет не так. Но теперь уже ничего не поделаешь, приходилось только надеяться и верить, что у них все получится и они выполнят задание с минимальными потерями. А то, что потери в отряде будут, сомневаться не приходилось. Не было еще у него такого задания, при выполнении которого он не потерял хотя бы одного из своих боевых товарищей.

Тут мысли Шубина прервались. Он увидел, как из домика путевого обходчика вышли шестеро немецких автоматчиков. Вышли торопливо, будто кто-то их подгонял, и сразу же направились к стоявшим неподалеку мотоциклам, но садиться на них не стали, а просто встали рядом и стали тихо переговариваться, словно ожидая какой-то дополнительной команды. Через полминуты из здания так же торопливо вышел офицер, а с ним еще два мотопехотинца, которые вместе с офицером направились к поджидавшим их солдатам.

– Что-то они засуетились, – заметил лежавший рядом с Глебом Одинцов. – Не случилось ли какой неприятности с одной из наших групп?

Шубин промолчал. Он безотрывно следил за тем, что происходит у домика обходчика. Офицер подошел к автоматчикам и что-то сказал им. Те выстроились перед ним в одну шеренгу. Офицер посмотрел на наручные часы, а потом в сторону дороги, которая тянулась, по всей видимости, от какого-то села к железнодорожному переезду, где и стоял дом путеобходчика. Глеб перевел бинокль на дорогу и увидел, как по проселку едет автомобиль. Судя по модификации и форме кузова, это был штабной «Опель», которым пользовались обычно офицеры высшего звена и генералитет.

– Эх, сейчас бы нам этого офицера в «Опеле» взять на абордаж! Но, видно, не судьба, – с досадой проговорил Одинцов.

– Посмотрим… – неопределенно заметил Шубин, не прерывая наблюдения.

Офицер, который внимательно следил за дорогой, увидев приближающийся автомобиль, что-то сказал крайнему из автоматчиков, и тот, стремглав помчавшись к опущенному шлагбауму, поднял его. Автомобиль, миновав переезд, подъехал к дому и остановился. Тотчас же к дверце подбежал офицер и приветствовал сидевшего в машине штабиста общепринятым фашистским жестом. Из машины никто выходить не стал, а Шубин, как ни пытался рассмотреть, кто в ней сидит, ничего не увидел.

– Наверное, дорогу выспрашивают, – предположил Одинцов и хотел добавить что-то еще, но не успел, так как в той стороне, где был мост, громыхнуло.

Оба – и Одинцов, и Шубин – повернули головы в сторону взрыва. На горизонте взвился черный столб дыма, вперемешку с огневыми искрами.

– Черт! – выругался Глеб и, посмотрев на часы, торопливо добавил: – Это не на мосту, а дальше. Группа Цвяха сработала. На три минуты раньше рванули – похоже, что-то там у них не сладилось.

Он снова прильнул к биноклю. Немецкий офицер и автоматчики тоже смотрели в ту сторону, откуда раздался взрыв. Офицер, козырнув, повернулся к подчиненным и что-то им приказал. Автомобиль рванул с места и помчался по дороге, удаляясь в сторону Бродов, а автоматчики стали рассаживаться в мотоциклы.

– Все, ждать больше нельзя! – вскочил на ноги Шубин и махнул рукой, подавая знак окружившим домик обходчика разведчикам. Потом перебежал дорогу и побежал к домику. Через несколько секунд, приблизившись на достаточное для броска гранаты расстояние, остановился и вместе с Одинцовым открыл огонь по немецким автоматчикам.

Мельком он заметил, как кто-то, то ли Зеленчук, то ли Жуляба, бросил гранату. Граната рванула, не долетев до скучившихся в одном месте немцев нескольких метров. Взметнулись в разные стороны земля, камни и осколки. Но никого из врагов, похоже, ими не зацепило. Автоматчики уже успели завести два из четырех мотоциклов и теперь пытались то ли удрать, то ли выехать на удобную для отражения атаки позицию. Остальные во главе с офицером, не успевшим даже сесть в коляску, быстро побежали к дому, надеясь, по-видимому, укрыться в нем. Но им преградили дорогу Энтин и Малкин, выбежавшие из-за угла. Офицер оглянулся, чтобы посмотреть, смогут ли им помочь успевшие сесть в мотоциклы солдаты, но с ними к тому моменту было уже покончено. Разведчики закидали их гранатами, и на этот раз удачно. Так что надеяться на их помощь не приходилось. Понимая всю бесполезность дальнейшего сопротивления, офицер и оставшиеся в живых автоматчики подняли руки.

Весь бой длился буквально две минуты. Резко наступила тишина, и тут, словно этого момента только и ждали, раздались одновременно сразу два взрыва. Один – мощный и гулкий – пророкотал со стороны моста, второй – со стороны ветки, ведущей в сторону Бродов.

– Ну, наконец-то! – радостно воскликнул Одинцов.

Но Глеб пока не разделял его радости. Он считал, что операцию нельзя считать завершенной, если он как командир и ответственный за ее выполнение лично не убедится в том, что мост выведен из строя и, больше того, не будет восстановлен в ближайшем будущем.

– Товарищ капитан, что с пленными делать? – отвлек его от размышлений голос Энтина.

– Забираем с собой офицера и двух автоматчиков, остальных – в расход. Уходим бегом, пока националисты не опомнились, услышав взрывы. А то ведь примчатся проверять, что к чему, а нам сейчас возиться с ними некогда! Похоже, что автомобиль со штабным офицером выехал из какого-то села неподалеку от переезда. Посмотри в доме, – приказал Глеб Жулябе. – Наверняка у них там и связь есть. Иначе как бы офицер охраны узнал, что в их сторону важная штабная шишка выехала?

Жуляба скрылся в доме, и вскоре оттуда раздалась автоматная очередь. Малкин кинулся в дом, но тут же вышел обратно. Следом вышел и Жуляба.

– У них в доме радист сидел. Прятался, гад, думал, я его не найду, – доложил он. – Я и его прикончил, и станцию расстрелял. Надеюсь, что помощь он не успел вызвать.

– Все быстро в лес! – скомандовал Шубин, и разведчики, прихватив с собой троих пленных, побежали под прикрытие деревьев.

По лесу шли быстро, оглядываться было некогда. Сейчас, когда за ними еще не была выслана погоня, было важно уйти как можно дальше от места операции. Заранее было договорено и отмечено на карте место, где должны были встретиться с разведчиками все четыре группы партизан.

Мысли Глеба сейчас были только о том, насколько успешно проведена основная часть операции – удалось ли подрывникам эффективно уничтожить мост и сколько людей при этом было потеряно. Что касается группы разведчиков, то им, можно сказать, повезло. Благодаря внезапности нападения на дом, в котором находилась смена охраны моста, и тому, что в тот момент внимание фашистов было отвлечено взрывом, обошлось без потерь. Даже ранен никто не был.

Разведчики торопливо шагали напрямик и подгоняли впереди себя трех пленных. Первыми шли Малкин и Жуляба, за ними – Шубин и Зеленчук. Одинцов и Энтин прикрывали тыл их небольшой группы. Маршрут отхода, который был отмечен ими заранее, проходил вблизи взорванного моста, там бойцы должны были соединиться с группой подрывников во главе с Ребровым и далее продвигаться вместе к основному месту встречи. Но, по-видимому, что-то у Реброва пошло не так, и отряд Шубина с подрывниками в условленном месте не встретился.

– Может, они сразу к месту общего сбора пошли? Решили не дожидаться нас? – предположил Зеленчук.

Шубин остановился, повернул голову в сторону моста, прислушался, но, ничего так и не услышав, ответил:

– Будем надеяться, что так и есть.

Он не хотел даже думать о том, что могло бы случиться с группой Реброва, если… Но дурные мысли и предчувствие беды все равно назойливо лезли в голову, и он остановился, не в силах больше находиться в неведении. Надо было что-то делать. Надо было разузнать, что случилось с Ребровым и его бойцами. Или убедиться в том, что с ними все в порядке.

– Андрей, пойдешь со мной, – подозвал он Жулябу. – Остальные вместе с пленными идите дальше, не останавливайтесь. Мы вас догоним.

Никто из разведчиков вопросов задавать не стал. Все понимали беспокойство Шубина и считали, что он как командир знает, что нужно делать. Жуляба последовал за Глебом, а остальные, не сбавляя темпа, углубились в лес.

Уже через двадцать минут Шубин вышел к месту, откуда можно было видеть мост. Спрятавшись за густым кустарником, навел бинокль на то, что осталось от моста. Куча камней, перемешанная с остатками шпал и покореженного железа, громоздилась в провале мостового туннеля, и оттуда валил едкий дым. Одна постовая будка догорала, второй вообще не было видно – по всей видимости, ее разнесло взрывом. Глеб прошелся взглядом вдоль всего моста и по насыпи, мысленно отмечая места, где лежали тела охранников.

По мосту, вернее, по тому, что от него осталось, ходил как сомнамбула какой-то немец. Он был без каски и держался за голову. По всей видимости, был контужен и не понимал, что делает. Но, кроме него, никого живого Глеб не обнаружил.

– Надо бы нам поближе подобраться, – оглянулся он на Жулябу. – Я видел только два тела – это партизаны из группы Реброва. Но ни его самого, ни остальных я не вижу. Ни мертвых, ни живых. А их в группе было десять человек. Надо подойти ближе, – повторил он больше самому себе, чем Жулябе.

Они дошли до места, где заканчивалась всякая растительность – немцы позаботились очистить участок вдоль моста от деревьев и расширить зону наблюдения. Впереди была колючая проволока, и наверняка подходы к ней были заминированы. Шубин осмотрелся. Где-то должен быть ход, через который прошла к мосту группа Реброва. Ничего похожего он не обнаружил, но вдруг вспомнил, что подрывники хотели подобраться к мосту не через эту сторону, где он сейчас находился, а через противоположную. Там участок леса не был так вырублен и подходил едва ли не впритык к железной дороге.

– Черт, – нахмурился Глеб, – они же не этим путем должны были возвращаться. Придется нам пройти дальше.

Вместе с Жулябой он поспешил вдоль вырубки, стараясь не выходить на открытое место, где их могли случайно увидеть оставшиеся в живых немцы – если таковые, разумеется, где-то поблизости затаились. Но и пройдя дальше, Шубин, сколько ни присматривался, не увидел никаких следов того, что через этот участок леса недавно проходили люди. Если бы группа Реброва торопилась уйти с опасного места, он бы наверняка увидел четкие приметы этого отхода: сломанные ветви, примятую траву… Но ничего этого Шубин не наблюдал.

– Мы не можем больше тут оставаться, – сказал он, обращаясь к Жулябе. – Надо догонять наших, пока они недалеко ушли. Но все же давай пройдем еще немного вперед – для очистки совести. Вдруг подрывники вышли на эту сторону не там, где я предполагал, а дальше? Всякое могло быть.

Они прошли еще несколько десятков метров вдоль полотна и наткнулись на раненого партизана. Это был Яков Дуць, который входил в группу Реброва и участвовал в закладке тола и мин под мост.

– Яков! – позвал его Шубин. – Ты меня слышишь? Ты живой?

Дуць с трудом открыл один оставшийся у него целым глаз и посмотрел на Глеба.

– Они все погибли, – выдохнул он еле слышно. – Все до одного… Немцы услышали взрыв с той стороны, откуда должна была прибыть вагонетка. Мы не до конца успели закончить установку мин. Буквально пары минут не хватило, чтобы закончить и уйти. Пулеметчики и охрана нас обнаружили и открыли огонь. Мы впятером отбивали их атаки, как могли, пока лейтенант и остальные устанавливали взрывчатку. Буруля закрыл собой дзот. Только тогда мы смогли… Если бы не идея с дрезиной, то ничего бы не получилось… А так – все получилось. Мы их взорвали… Только вот ребята не успели уйти из-под моста…

Он закашлялся и замолчал, закрыв глаз, изо рта струйкой вытекала кровь. Вдруг он судорожно вздохнул и потерял сознание.

– Давайте, товарищ капитан, закинем его мне на плечи, – сказал Жуляба, присаживаясь на корточки возле раненого.

Но едва они собрались поднять тело невысокого и худого Дуця, как он очнулся и, не открывая глаз, сказал:

– Оставьте меня тут. Я уже все равно не жилец, зачем вам меня тащить. Уходите, пока немчуки не очухались и не прислали сюда подмогу.

– Нет уж, пока ты жив, решать, что с тобой делать, будем мы, – ответил ему Шубин и, приподняв Якова, закинул его тело на спину крепко сбитого Жулябы.

Они решили нести его по очереди, но очередь Глеба так и не наступила. Дуць умер, не успел Жуляба пронести его на себе и нескольких сот метров. Наскоро закидав тело партизана ветками, Шубин с Жулябой поспешили догонять остальных.

К месту встречи, как и опасался Глеб, пришли не все. Группа Цвяха потеряла больше половины своих людей.

– Нам не повезло, – хмуро отчитывался перед Васильчуком Цвях. – Во-первых, нас учуяла собака, чтоб ей было неладно! Пришлось застрелить ее. А вместе с ней и немчуру из охраны на дрезине. Но не так тихо, как хотелось бы. Немцы наших двоих успели положить в перестрелке, пока мы до них добрались. По всей видимости, выстрелы услышали на мосту и вызвали отряд галичан из ближнего села, чтобы они проверили, что это за выстрелы. Едва мы закончили минировать дрезину и само полотно, как на нас напали. Окружить, гады, хотели. Дрезину мы успели отправить по назначению. Ее к месту должен был доставить Витольд, а мы его прикрывали, отстреливались. Но очень уж много фашистов набежало. Они стали нас от дороги теснить. Пришлось нам рвануть «железку» раньше времени и ноги уносить, пока нас вообще всех не перестреляли.

Васильчук, хмуро слушавший рассказ, с виноватым видом посмотрел на Шубина. Все уже знали, что и Ребров, и все остальные, кто был в его группе, погибли при минировании моста. Не прозвучи взрыв со стороны Цвяха раньше, немцы не обнаружили бы группу Реброва, и те успели бы сделать все, что нужно – заминировать и уйти подальше от моста. Но случилось как случилось. И кого тут было винить? Получалось, что и партизаны из группы Цвяха не могли поступить иначе. Если бы они стали тянуть до последней минуты, то не смогли бы помочь поляку доставить взрывоопасный груз на дрезине до середины моста и там взорвать его ценою своей жизни. Усиленный заложенными под фермы моста минами и толом взрыв обвалил мост так, что восстановить его в кратчайшие сроки будет невозможно. А там и фронт сдвинется так далеко на запад, что немцы потеряют эту стратегически важную для них ветвь железной дороги навсегда.

Хотя потери среди партизан и были большими, но задание они все же выполнили. И это было очень важно, потому что способствовало наступлению Красной армии, а значит, жертвы не были напрасными. Так думал Шубин, пока они возвращались в партизанский лагерь. Глеб шагал молча. Разговаривать и что-то обсуждать ему сейчас не хотелось. Они потеряли Реброва и четвертую часть людей из партизанского отряда, и это угнетало его. Он никак не мог привыкнуть к смертям своих боевых товарищей. Не мог принять тот факт, что буквально несколько часов назад все они еще были живы, а теперь…

«Теперь о них и об их подвиге, об их борьбе в тылу врага останутся только наши воспоминания, – думал он. – И нам нужно сделать так, чтобы эта память жила и в наших детях, и в наших внуках, и в правнуках. Нужно, чтобы они помнили о своих героически погибших отцах и дедах. Помнили обо всех тех ужасах, которые пережил наш народ, чтобы не повторилась на Земле такая вот страшная и гибельная война».

Из задумчивости Глеба вывел Клименко. Словно прочитав его мысли, он сказал:

– Главное, что мы выполнили задание и взорвали мост. Теперь фрицам больше не гонять эшелоны по этой ветке. Ты не знаешь, когда наступать начнем? – неожиданно спросил он.

– На днях, – ответил Глеб. – Большего сказать не могу, потому что и сам не знаю.

– Послушай, а ты знаешь венгерский язык?

Вопрос, заданный Иваном, был неожиданным, и Шубин удивленно взглянул на него:

– Венгерский? Нет, не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Так ведь тот офицерик из охраны, которого ты в плен взял, – венгр. Как же мы его допрашивать будем?

Шубин отчего-то не удивился такой новости. Может, потому, что слишком устал и удивляться сил уже не осталось. А может, потому, что знал, что среди фашистов и в самом деле есть венгры и немцы вполне могут назначать их командовать предателями из «Галичины».

– Ты откуда об этом узнал? – спросил он у Клименко.

– Один из пленных охранников, что с офицериком был захвачен, мне сказал. Я этого собачьего сына признал. Это Грыць Блажко с хутора Чорногай. Его батька, когда немцы пришли, сразу в лес подался. Он терпеть не мог ни немцев, ни русских, ни поляков, ни евреев. Типичный националист и кулак. Грыцю на то время шестнадцать было, он отказался с батькой в лес идти, с матерью на хуторе остался. Я его к нам в отряд даже как-то звал – не пошел. А вот в «Галичину», значит, через два года войны вступить решился. Ну, пусть теперь сам на себя пеняет…

– Погоди, Иван, – прервал монолог Клименко Глеб. – Если этот твой Грыць говорит, что офицер у них венгр, как же они с ним общались? Как он команды им отдавал?

– А так. Команды этот венгерский фашист им по-немецки отдавал. А они эти немецкие команды знали. Выучили, значит, натаскались… Ну, иногда он по-венгерски ругался, но это и без перевода всем было понятно. А больше он с ними никак не общался. Гордый очень и злой. Чуть что не по нему, сразу в зубы бил кулаком. А попробуй возразить ему, так сразу за пистолет хватается. Одному украинцу из их роты даже ногу прострелил.

– Понятно, – задумчиво ответил Шубин. – А второго из этой компании ты не знаешь? Что за тип? Он вроде как постарше Блажко будет.

– Нет, этого я не знаю, – ответил Клименко. – Не местный он. Молчал все время, пока я с Грыцьком разговаривал, только хмурился да недобро смотрел на меня. Думаю я, что не станет он ничего говорить. Такого сразу в расход можно было пустить, чтобы зря по лесу не гнать.

– Ну, этого ты знать не можешь – зря или не зря, – заметил Глеб. – Если человек чем-то тебе не понравился, это не значит, что он никакой нужной для нас информацией не владеет. Может, как раз он нам все что надо и расскажет.

– А что с венгром делать будем, я так и не понял, – озабоченно проговорил Клименко.

– Посмотрим, – ответил Глеб. – Может, кто-то в отряде венгерским владеет. Вот вернемся в лагерь и решим. А пока пускай топают.

До лагеря партизан оставалось совсем немного, когда в небе появились немецкие бомбардировщики. Они пролетали совсем низко над деревьями, что насторожило партизан, возвращающихся с боевого задания.

– Не нравится мне это, – заметил Васильчук. – В последний раз вот так низко они летали полгода назад, когда мы им парочку гарнизонов в Детковцах разнесли. В тот раз, считай, весь свой боевой запас на это потратили – пару домов, машину связи спалили и склад с боеприпасами рванули. Горело славно. Вот они тогда разозлились! Не пожалели на нас бомб. Людям зимой пришлось спешно лагерь покидать. А мороз был, снега намело!

Не успел он договорить, как где-то в той стороне, где находился лагерь, раздались взрывы.

– Сволочи проклятые! – выругался Васильчук. – Прибавим ходу, ребятки! – скомандовал он. – По всей видимости, опять по лагерю бьют…

Глава девятая

Когда Шубин и партизаны прибежали в лагерь, налет уже закончился. Самолеты, скинув весь запас бомб, улетели. По всей территории лагеря зияли воронки, горело несколько бревенчатых времянок, занимался огнем кустарник и небольшие деревца.

Первым делом партизаны принялись тушить пожар. Воду брали из лесного озерца, что находилось рядом с лагерем. Вскоре к мужчинам присоединились подростки и женщины, вернувшиеся из леса, где они прятались от налета. Детей оставили пока в лесу под присмотром стариков. Мало ли что могло случиться? Вдруг самолеты вернутся, чтобы закончить начатое ими разрушение?

Когда пожары, вернее, очаги начинающегося пожара, были потушены, женщины кинулись высматривать своих мужей и братьев. А узнав об их гибели, уже не сдерживали ни громких рыданий, ни проклятий в адрес фашистов. Одна молодая женщина, увидев пленных, кинулась к ним и принялась таскать за волосы Грыця. За ней к пленным стали подбегать и другие овдовевшие женщины. Разведчики с большим трудом стали отдирать и отгонять несчастных и потерявших разум от горя женщин от арестантов. Но они, охваченные горем и жаждой мести, еще больше наседали на пленных. Били их кулаками, царапали, таскали за волосы, валили на землю и топтали. Если бы не громкий и властный голос Васильчука, женщины наверняка растерзали бы и венгерского офицера, и обоих националистов.

– А ну-ка, бабы, угомонились! Разойдись! – крикнул командир партизан и выстрелил вверх из автомата.

Может быть, помог его авторитет, а может, автоматная очередь, но крики и ругательства резко оборвались. Женщины расступились. Возбуждение все еще не улеглось, они тяжело дышали, но глаза их были опущены, чтобы не видеть командира, который строго и с осуждением смотрел на них.

– Не стыдно, – укоризненно проговорил Васильчук, – уподобляться этим вот скотам, – указал он на пленных, – и нападать толпой на тех, кто не может ответить вам тем же? Дело не в том, что они сейчас без оружия. Дело в вас. Я понимаю и принимаю ваше горе. Вы потеряли самых близких людей – любимых, мужей, братьев и отцов. Но это не повод вести себя как взбесившиеся собаки и рвать на куски безоружных пленных. Пускай даже таких гадов, как эти… – Он снова показал на сидевших на земле и боявшихся встать венгра и националистов и добавил: – Не нужно быть такими, как они. Нельзя нам быть такими, понимаете? Должно же что-то в этой кровавой войне отличать нас от наших врагов.

Васильчук хотел еще что-то сказать, но, махнув рукой, повернулся и, опустив голову, зашагал в сторону озера.

Женщины начали расходиться. Одни уходили в обнимку со своими оставшимися в живых мужьями, другие – парами или тройками, обнявшись и ища поддержки у своих, таких же горемычных, осиротевших и овдовевших, как и они сами, подруг.

Шубин осмотрелся и грустно покачал головой при виде разрушений, которые предстали перед ним, – кругом стояли почерневшие от огня деревья и кустарники, разбросаны вырванные из земли бревна от землянок, валялась на траве нехитрая домашняя утварь. Неподалеку лежал труп лошади, над которым плакал какой-то парнишка лет двенадцати или тринадцати. Рядом с ним стояла девочка и, утешая, гладила его по голове.

– Когда-нибудь все это закончится, – прервал молчаливую задумчивость Шубина лейтенант Зеленчук. – Когда мы выбьем немцев из этих мест, а это произойдет совсем уже скоро, они смогут вернуться в свои дома.

– Если их дома еще остались, – заметил Глеб. – Надо отвести пленных куда-нибудь с глаз долой. Вот только куда? Не я тут хозяин, а Васильчук…

– Йих можна в лазни покы закрыты. Вона цила залышылася.

Шубин обернулся и увидел Герася, рядом с которым, прижавшись к его плечу, стояла Леся.

– В лазни? – не сразу сообразил он, во все глаза глядя на Лесю и радуясь, что с ней ничего не случилось и она жива и невредима.

– Герась предлагает их в баню отвести, – сказала Леся и улыбнулась грустной, но оттого еще более загадочной и чарующей улыбкой.

– Да, в баню… – повторил Шубин, с трудом переводя взгляд с Леси на Герася. – Пойдем, Зеленчук, отведем пленных в баню.

– Мы сами их отведем, – подошел к Шубину Жуляба. – Вставайте, хватит рассиживаться! – толкнул он дулом автомата одного из галичан, того, что был постарше.

Галичанин тяжело поднялся, вслед за ним встали и другие пленные.

Возвращение в лагерь, и так безрадостное, стало вовсе трагичным и для партизан, и для разведчиков. Когда добрались до места, выяснилось, что не все жители лесного братства успели убежать в лес. Несколько человек погибло. В том числе двое маленьких ребятишек и глухой дед Михайло, который еще несколько дней назад помог разведчикам и вывел их к месту, где приземлился наш разведлетчик.

Эту новость рассказал Шубину Микола, которого Глеб категорически отказался брать с собой на задание, наказав присматривать в отсутствие командиров за гражданским населением. Благодаря именно Яценюку и его умелым действиям многие старики, женщины и дети смогли выжить, вовремя спрятавшись в лесу. Это он отдавал команды подросткам, чтобы те уводили женщин и детей не в одно место, а рассеивали их в разные стороны по лесу. По скучившимся людям проще бить, и жертв было бы намного больше, если бы все кинулись бежать в одну сторону.

Многих удалось спасти Миколе, а вот старика Михайлу не успел он вывести из землянки. Старушка, жена Михайлы, в момент налета была на озере и стирала белье, потому и жива осталась. А вот ее глухой старик, который не услышал, как надрывно ревут в небе над лагерем самолеты, даже не вышел – отдыхал после обеда. Когда начался налет, старушка, бросив белье, кинулась к своей землянке, но ее перехватил Микола. Он не позволил старухе бежать в сторону начавшегося в лагере ада. Узнав от нее, что старый Михайло спит в землянке, Микола побежал в лагерь сам, бросив старушке на ходу:

– Не ходы, маты, я сам за ным збигаю и прыведу до тебе.

Но как быстро ни бежал Микола, бомба летела быстрее его и разорвалась буквально в шаге от места, где стояла землянка стариков. Самого Миколу отшвырнуло ударной волной и сильно ударило левым боком о ствол дерева. Охнув от боли, он упал и несколько минут после этого не мог встать. Кругом рвались снаряды, летели комья земли, осколки дерева вперемешку с металлом… Но Миколе повезло – он остался жив.

– Не встыг я вывести Михайла, – горестно сетовал он, рассказывая Глебу эту историю. – Не выконав обицянку, дану старий його дружыни.

– Не вини себя, Микола, – вздохнул Глеб. – Если мы с тобой будем винить себя за всех, кого не смогли по какой-то причине спасти, то нам тогда и самим жить не стоит. А нам надо жить. Ведь пока мы с тобой живы, мы хотя бы еще одному или двум помочь сможем. Сегодня не только у старой Михайловой жены горе. У миллионов таких как она, вдов и матерей война и мужей, и детей позабирала. Ты лучше посмотри, скольким людям ты сегодня жизнь спас. А ведь их намного больше, чем тех, кто погиб.

Но как ни утешал Шубин Миколу, тот отошел от него расстроенный и опечаленный своими горестными мыслями…

⁂

Как выяснилось, в отряде Васильчука венгерского языка никто не знал.

– В расход его, – предложил Спивак, имея в виду венгерского офицера. – Только зря в лагерь привели, короеда, – ворчал он.

Хотя в группе Спивака погибло меньше всего людей, он никак не мог успокоиться после гибели своего кума Степана Бурули, который героически закрыл собою пулеметный дзот и дал возможность Реброву и остальным подрывникам закончить минирование моста.

– Расстрелять пленного всегда успеем, – возразил ему Шубин. – Попробую с ним по-немецки поговорить. Если он ругался по-венгерски, это не значит, что он немецкого языка не знает. Не зря ведь Венгрия до восемнадцатого года была единой страной с Австрией. А австрияки кто? Правильно – те же немцы.

Допрашивать пленных решили по одному, чтобы потом сравнить их показания и понять, говорят они правду или же лукавят, давая неправильные сведения. Клименко поручили поговорить с Грицько Блажко.

– Раз уж ты знаешь этого парня и даже говорил с ним, то тебе и карты в руки, – сказал ему Шубин. – Постарайся узнать у Блажко точное расположение его дивизии, сколько в ней всего человек, какое оружие, есть ли бронетехника, какой приказ им был дан на случай нашего наступления.

– Спросить-то я спрошу, – почесал в затылке Клименко. – Только вот что этот салажонок может знать, когда он нес службу по охране моста?

– Послушай, ты ведь не знаешь, с какого времени он охраняет мост, – заметил Глеб. – Вот и узнай. Да и вообще, мало ли какие разговоры велись среди его друзей и сослуживцев. Ты, главное, делай вид, что просто по душам с ним разговариваешь, а сам аккуратненько вопросики нужные подкидывай и слушай, что он тебе отвечает. Понял?

Клименко пожал плечами и ответил:

– Да понял я, только не очень-то силен в допросах под протокол. Не особист какой, чтобы такие допросы проводить. Обычным агрономом в свое время работал. А вот по душам поговорить – это я могу. Приходилось с разными людьми общаться.

– Вот иди и общайся, – подбодрил Ивана улыбкой Шубин. – Только не забывай иногда про дело вопросики вставлять.

Клименко ушел, а Васильчук, который присутствовал при их разговоре, хмуро спросил:

– А с остальными пленными ты тоже будешь церемонии разводить?

– Если понадобится, то буду, – в тон ему ответил Глеб. Потом, немного помолчав, уже чуть мягче заметил: – Я, конечно, не особист и не работник Смерша, но тоже кое-что умею. Научился за время войны допросы вести. Тут, Тарас, особое умение нужно. Прежде всего к каждому пленному свой подход надо определить. С одним спокойно и вежливо разговаривать, с другим грубо и напористо, если другого языка не понимает, а к третьему и кнут, и пряник подойдут одновременно.

Васильчук помолчал, обдумывая слова Глеба, и ответил:

– Целая наука, значит… У меня в отряде к предателям Родины один подход. Мои ребята из него все сведения, какие надо, живо выбьют. А если и тогда упрямиться будет, не захочет говорить и отвечать на вопросы, ведут в лесок подальше, и вся недолга. Подумаешь, одним предателем больше, одним меньше. Если мне надо что-то важное узнать, мои бойцы еще «языка» приволокут. Так-то.

– Ага, значит, так у тебя работа с пленными поставлена? На поток, так сказать, – усмехнулся Шубин и добавил с сарказмом в голосе: – Надеюсь, ты к ним пытки не применял?

– Что я, фашист, что ли, какой, по-твоему?! – вспылил Васильчук и сжал кулаки. – Бить – бьем. И к стенке, образно говоря, ставим. Они того заслужили. А чтобы пытать, как ты говоришь…

– Я ведь не утверждаю, – рассмеялся Глеб, поднимая руки под напором негодования командира партизан. – Я поинтересовался только. Беру свои слова обратно.

– Нашел о чем спрашивать… – проворчал Васильчук, успокаиваясь. – За такие провокационные вопросы, капитан, знаешь ли…

– Ладно, Тарас, извини, – миролюбиво добавил Шубин и сказал уже серьезно: – Зови в свою штабную землянку Рымарюка. Будем допрос пленных проводить.

Кроме Агея позвали и Одинцова, который был у разведчиков вторым старшим по званию офицером после Шубина. Раздобыли небольшой стол и занесли его в штабную землянку, которой Васильчук в последнее время практически не пользовался.

К счастью, землянка осталась цела после недавнего налета. Раньше, когда у партизан была еще рация и они имели связь с Большой землей и другими партизанскими отрядами Волыни, в штабной землянке всегда было много народу. Но потом, когда рацию потеряли, а радист погиб при выполнении одного из заданий, землянку постепенно забросили. Теперь в теплое время года все собрания и советы Васильчук предпочитал проводить на свежем воздухе. А зимой, когда в лесу гуляли вьюги да метели, а весь лагерь заносило снегом, протоптать тропу к штабу было сложно ввиду редкого использования данного помещения.

Вот и получалось, что стояла эта землянка как запасное помещение – на случай, если вдруг понадобится для каких-то срочных нужд. Именно в ней Васильчук и разместил сначала радиста Миколу Яценюка, а теперь и ефрейтора Сапрыкина, присланного в отряд на замену Миколе.

Обоих радистов на время допроса, конечно же, выпроводили из помещения. Рымарюка посадили за стол. Шубин выдал ему из своего планшета чистый лист бумаги и свой командирский карандаш, который с одной стороны писал красным, а с другой – синим цветом.

– А это еще для чего? – удивился Васильчук.

– Будем протокол допроса вести, – важно ответил ему Агей, который когда-то был народным заседателем в районном суде первой инстанции и сразу сообразил, для чего Шубин выдал ему бумагу и карандаш.

– Зачем? – все еще не понимая, посмотрел Васильчук на Шубина. – Мы же не собираемся их тут по-настоящему судить. Допросим и в лесок отведем.

– Отведем, – не стал спорить с ним Глеб. – Не у тебя же их оставлять и не с собой же мне их таскать. У меня еще одно важное задание не выполнено, а времени долго возиться с пленными нет. Но кое-какие сведения, которые мы можем от них узнать, могут пригодиться. Агей, запишешь их данные, год рождения, имена-фамилии, когда поступили на службу в «Галичину». Остальное, что нужно будет еще записать, я тебе скажу по ходу допроса.

– Добре, – кивнул Агей и с серьезным видом уселся за стол.

Васильчук, глядя на него, усмехнулся и, покачав головой, сказал:

– Самое твое дело, Агей, писульки писать.

– Писульки, как ты говоришь, тоже надо уметь писать. Не всякому дано, – огрызнулся Рымарюк.

Жуляба ввел венгерского офицера, и все, кто был в помещении, с интересом посмотрели на него. Только вот интерес к пленному у всех был разный. Шубин думал, будет ли пленный отвечать на его вопросы или вообще откажется говорить. Одинцов размышлял о том, какой от этого венгра может быть толк для них, для разведчиков. Васильчуку было в принципе интересно, что представляет собой венгерский фашист и чем он отличается от немецкого фашиста. А Рымарюк смотрел на венгра просто как на венгра, потому как до этого случая он с венграми никогда не сталкивался и не мог себе представить, какие они вообще, эти венгры. Любопытно было Агею, чем этот венгр может отличаться от него, Агея Рымарюка.

– Вы понимаете по-русски? – обратился к пленному Шубин.

Все удивленно посмотрели на него – странным показался этот первый вопрос. Но еще больше они удивились, когда офицер ответил на чистом русском языке, причем безо всякого акцента:

– Это мой родной язык. Но я предпочитаю говорить по-немецки.

– Хорошо, – спокойно, словно он и ожидал именно такого ответа, сказал Шубин и, перейдя на немецкий язык, спросил: – Я правильно понял, что вы из бывших? То есть я хотел сказать – из русской эмиграции?

– Да, вы правильно поняли, – ответил офицер тоже на немецком. – Мне было четырнадцать, когда вы, вернее, большевики, захватили власть в России, свергнув Богом поставленного во власть императора Николая II.

– Давайте поговорим с вами не о прошлом, а о действительности, которая сейчас происходит, – предложил Глеб. – Назовите свои имя и фамилию, чтобы мы могли записать их.

– Михаил Никифорович Скороходов, – ответил офицер по-русски, посмотрев на Агея, который тотчас же начал записывать слова венгерского офицера, оказавшегося русским эмигрантом. – Родился в Санкт-Петербурге в тысяча девятьсот третьем году. Мой отец был купеческого звания, если вас это тоже интересует.

– Интересует, – кивнул Шубин. – А еще мне интересно узнать, давно ли вы на службе у фашистов?

– Вы хотели узнать, давно ли я служу интересам вермахта? – усмехнулся офицер, снова переходя на немецкий.

– Трактуйте как хотите. Для меня это одно и то же.

Скороходов помолчал, опустив голову и рассматривая свои руки, потом ответил:

– С тех самых пор, как Венгрия вступила в войну на стороне немецкого рейха.

– Я даже не буду спрашивать, зачем вы это сделали, – заметил Глеб. – Поэтому давайте сразу перейдем к тому, что меня интересует больше, чем ваша личная биография и ваши политические взгляды.

– Мне нечего вам сказать, – снова усмехнулся офицер. – Вернее так – мне не хочется отвечать на вопросы, которые не касаются меня лично, а имеют отношение к моей службе.

Шубин наклонил голову и с сожалением посмотрел на Скороходова.

– Вы готовы умереть за идеи, которые вам чужды?

Офицер чуть вздрогнул, но в его серых глазах не было страха.

– С чего вы взяли, что идеи рейха мне чужды?

– Вы русский, – коротко ответил на его вопрос Глеб. – Если бы вы были немцем, или венгром, или французом, или даже итальянцем, я бы не задавал вам этого вопроса. Вы отказываетесь отвечать на вопросы – вас отводят в лес и расстреливают как оккупанта, вторгшегося на чужую землю – все в соответствии с законами войны. Но вы русский, и вы пришли на эту землю как русский, а не как итальянец или венгр. Поэтому все, что не связано с этой землей, с Россией, вам чуждо. Разве вы можете спокойно смотреть, как немцы убивают русских людей?

– Вы хотите сказать, красную заразу? – зло прервал его Скороходов.

– Женщин, детей, стариков, – еще жестче ответил Шубин. – Вы ведь знаете об этом, не правда ли? Поэтому и предпочли служить в охранной роте и бить кулаком по зубам таких же предателей, как и вы сами.

– Вот только не надо меня ставить в один ряд с этой шелупонью! – окончательно разозлился Скороходов и потому неожиданно для себя самого снова перешел на русский язык: – Я пошел воевать, чтобы вернуть эту землю обратно в лоно Российской…

– Империи, – прервал его Шубин. – Это самообман. Пыль, которую вы сами себе пускаете в глаза. Нет никакой империи и никогда уже не будет. А есть и будет Союз свободных республик. И вам этот Союз сокрушить не по зубам. Ни вам, ни немцам, ни кому бы то ни было. Вы понимаете это не хуже меня, вы такой же русский человек, как и я. Русь всегда стояла и будет стоять не на таких, как вы – барчуках и купчишках, а на простом народе. Нас больше, и мы сильнее, чем вы можете думать. Ледовое побоище, битву на Куликовом поле, нашествие Наполеона и прочие войны выигрывали не вы, богатеи, и не цари, а простой народ. Это он не отдал в свое время русские земли на растерзание иноземным захватчикам. Это вы, бежавшие в Венгрию, Неметчину или Францию, чтобы сохранить свои награбленные богатства, сейчас пришли вместе с оккупантами и убиваете стариков и детей, сжигаете дома и поля… – Шубин не договорил, махнул рукой и, помолчав, добавил: – Только зачем я сейчас это говорю? Вы ведь все равно будете считать правым себя, а не какого-то там «краснопузого выскочку», как вы считаете. Как вас научили думать и считать ваши родители.

Скороходов молчал, нахмурившись и опустив голову.

– Как вы узнали, что я не венгр и не немец? – вдруг спросил он, посмотрев прямо в глаза Шубину. – Даже украинцы не догадывались, считали меня венгром, который ни бельмеса не понимает ни по-немецки, ни по-русски, ни по-украински.

Глеб пожал плечами и ответил:

– Я не знал, что вы русский, но предположил это и решил проверить свое предположение, задав вопрос. Один из ваших солдат – Блажко – рассказал, как вы обращаетесь с подчиненными. Мне показалось очень похожим на то, как обращались младшие офицеры с простыми солдатами в русской армии или городовые… Что не по нраву – так сразу кулаком в зубы. Чисто барские замашки.

Скороходов хмыкнул, но промолчал. В комнате повисла тишина, которую прервал Васильчук.

– Допрос закончен? – вопросительно и одновременно с едва заметной усмешкой посмотрел он на Шубина. – Можно в лес вести?

Глеб молчал.

– В любом случае вы меня расстреляете, – нарушив молчание, сказал Скороходов по-русски, желая, чтобы его поняли все присутствующие. – Расскажу я вам что-то или не расскажу, а конец у вас для меня один – расстрел.

– А что ты хотел? Чтобы мы тебя в зад твой предательский целовали? – зло бросил Васильчук. – Небось, если бы кто-то из нас к тебе в руки попал, так ты, буржуйская твоя морда, церемониться бы не стал – враз к стенке поставил бы. Так или не так?

– Наверное, так, – согласился Скороходов.

– Вы верите в Бога? – неожиданно для всех вдруг спросил Шубин.

– Да, я христианин в отличие от вас, безбожников, – ухмыльнулся офицер.

– А раз верующий, так, может, перед смертью все-таки сделаете доброе дело и расскажете нам все, что знаете о четырнадцатой гвардейской дивизии «Галичина»? Очистите душу свою от греха, так сказать. Вы ведь как христианин в курсе, что иуд надо к ответу привлекать. А ведь тех, кто предал свою родину и убивает своих же, то есть людей, которые не согласны с вашей моралью, иначе как иудами и не назовешь.

– Пускай их Бог наказывает, – ответил Скороходов. – Я ведь, по вашим словам, тоже от них недалеко ушел – тоже Иуда.

– Насколько я знаю, предавший Христа не раскаялся, – заметил Шубин. – Вам же, Скороходов, дается шанс.

– Мне надо подумать, – немного помолчав, ответил офицер.

– Полчаса, не больше, – кивнул Глеб и, подойдя к двери, позвал: – Жуляба, выведи венгра воздухом подышать. Смотри, чтобы не убежал. Второго пленного заводите.

Ввели украинца. Это был крепкий мужик лет под пятьдесят, с копной темных, почти смоляных волос и с такой же копной в виде бороды. Он оглядел всех неприветливым, угрюмым взглядом и попросил:

– Воды дайте выпыты.

Одинцов налил ему в жестяную кружку воды. Бородач залпом выпил и, протянув кружку обратно, попросил еще.

– Будет с тебя, – усмехнулся Васильчук.

Но Глеб кивнул вопросительно смотревшему на него Одинцову, и тот налил и подал бородачу полную до краев кружку. Тот снова выпил, но не все. Остатки воды выплеснул на земляной пол.

– Назови свои имя и фамилию, – попросил его Рымарюк, не дожидаясь этого вопроса от Шубина.

– Заверуха Данко Ждановыч, – ответил тот и снова замолчал.

– Год рождения, где родился?

– Село Волиця биля Червонограда, – ответил Заверуха. – А рик народження не знаю.

– Как это, не знаешь? – удивился Рымарюк. – У тебя метрика есть вообще?

– Метрыка? – не понял Заверуха.

– Документ, в котором твоя дата рождения записана, у тебя есть?

– Ни, такого немае.

– Но сам-то ты должен знать, в каком году мать тебя родила, или не должен? – не унимался Агей.

– Да какая тебе разница, с какого он года, – не вытерпел Васильчук. – Сколько тебе лет, ты знаешь? – спросил он у бородача.

Тот задумчиво почесал бороду и ответил:

– Не знаю, скилкы. Не вченый я.

– Не ученый, и ладно, – вмешался в разговор Шубин. – Пиши – пятьдесят, – сказал он Рымарюку. – Вот скажи нам, Данко, зачем ты к немцам служить пошел?

– Що? – не понял Заверуха.

– Чому до нимцив пишов служыты? – спросил его уже по-украински Васильчук.

– Так воны одяг мени далы и годувалы добре, ось и пишов. У сели-то голодно зараз, – добродушно пояснил бородач.

– Вот ведь, собака, за харчи и одежду продался! – возмутился Васильчук. – Такого и расспрашивать не стоит. Сразу расстрелять, и вся недолга!

– Погоди, Тарас, не кипятись, – остановил его Глеб.

Он подошел к Васильчуку, который сидел рядом с Одинцовым и Рымарюком, и, наклонившись к нему, тихо сказал:

– Мне кажется, что мы не очень удачно выбрали его в качестве «языка». Не могу утверждать точно, но, по-моему, это обычный деревенский юродивый.

– Ага, или он таковым ловко притворяется, – усмехнулся Васильчук. – Обычно дурачков немцы сразу пристреливают, как опасных животных. Уж я-то знаю. Своими глазами видел, как одному дурачку безобидному из соседней деревни немецкий офицер прямо в голову выстрелил, когда тот к нему пристал с просьбой дать ему хлебушка кусочек. А этот, – кивнул он на бородача, – разве похож на дурачка? Вон какой здоровый да крепкий мужик.

– Ну, не знаю, – смутился Шубин. – Ненормальные – они ведь разными бывают. Бывают и буйными, и тихими А еще есть такие, про которых сразу и не поймешь, нормальный он или ненормальный. Может, просто глупый и не понимает, что хорошо, а что плохо. Кормят его, одевают, ему и хорошо.

– А мы сейчас проверим, дурачок он или нет, – встал Васильчук.

– Послушай, Заверуха, – подошел он к бородачу и задал неожиданный для Шубина вопрос: – А ты у нас одруженый чи неодруженый?

– Неодруженый, – смутился бородач. По всей видимости, для него этот вопрос тоже оказался неожиданным. – Мени маты не велыть з дивкамы гуляты.

– А що так? Чому не велыть? – поинтересовался Васильчук и подмигнул Заверухе. – Ты, мабуть, свою матир не дуже слухаеш?

– Ни, як можна не слухаты?! – Данко оглянулся и тихо, словно боясь, что его каким-то образом сможет услышать его строгая мамаша, добавил: – Вона у мене, як що, так видразу за выхор абоза бороду дере.

Все, кто был в землянке, невольно улыбнулись. Все, кроме Васильчука. Он нахмурился и, отойдя от Заверухи, проворчал:

– Все равно я ему не верю. Не может такой здоровый мужик до сих пор за мамкину юбку держаться.

– Почему же не может? – раздался от дверей голос Клименко. – Очень даже может.

Увлекшись допросом необычного пленного, никто и не заметил, как он вошел в землянку.

– А ты почем знаешь? – недоверчиво поинтересовался Васильчук. – Он тебе что, родственник?

– Какой он мне родственник? – рассмеялся Клименко. – Я его так же, как и вы, в первый раз вижу. Мне про него Гриць Блажко рассказал. Он, этот Заверуха, хоть на вид и здоров, но недалекий умом, умственно ограниченный. Дебелый, но неумный.

– Какой? – не понял Одинцов. – Что значит – дебелый?

– Ну, значит, крепкий телом, – пояснил Шубин. – А я, между прочим, сразу сказал, что этот детинушка умом не блещет, – посмотрел он в сторону бородача, который, прищурившись, пытался понять, о чем таком важном для него говорят москали. – По нему видно – с первого же взгляда. Так что бесполезно нам его допрашивать, он все равно нам ничего толком не расскажет, даже если что-нибудь и знает. Я прав? – спросил Глеб у Клименко.

– Нет, этот точно ничего не знает, – подтвердил тот. – Блажко сказал, что этого здоровяка на охрану моста взяли только по знакомству. Один из ротных в дивизионе ему троюродным братом приходится. Вот его мамашка, – Иван кивнул на Заверуху, – своего двоюродного племянника и попросила, чтобы тот ее сынка на непыльную и сытную работенку пристроил.

– Черт-те что у нас получается, – с досадой ругнулся Васильчук. – Цирк какой-то, а не допрос пленных. Один оказался идейным русским эмигрантом, второй и вовсе дебильный малый. Вот и допрашивай таких… Что там этот Блажко тебе еще порассказал?

Но Клименко не успел ответить.

– Вечеря коли буде? Йисти хочу, – вдруг заявил бородатый Заверуха.

Васильчук озадаченно посмотрел на него, почесал в затылке и, вздохнув, сказал:

– Вот еще один нахлебник на мою голову. Такого и в лес не поведешь, рука не поднимется в дурачка стрелять.

– А ты его под командование нашим женщинам отдай, – рассмеялся Клименко. – Сейчас в лагере работы будет непочатый край. Пускай помогает жилье восстанавливать, которое его бывшие хозяева разбомбили. Да мало ли где такая силища пригодится. А ему все одно не привыкать под каблуком у бабы находиться. Еще и рад будет.

Иван подошел к Заверухе и похлопал его по широкой спине.

– Скоро буде вечеря. Пидемо, я тебя до нашых дивчат видведу.

Он потянул бородача за рукав, но тот испуганно попятился от него.

– Ты чего? – удивленно посмотрел на него Клименко. Но потом, вспомнив проблему Заверухи, наклонился к нему и заговорщицки добавил: – Не боись, маты не дизнаеться. Мы ей не скажемо.

Данко с подозрением посмотрел на остальных, и всем, кто был в землянке, пришлось с серьезными лицами подтверждать слова Клименко. Только тогда Заверуха дал себя увести.

– Ты его передай тетке Марийке на руки и сразу возвращайся, – приказал Васильчук. – Ну и что дальше? – посмотрел он на Шубина.

– Да вот думаю, – ответил Глеб. – Попробую поговорить с этим Скороходовым один на один. По душам, так сказать.

– Ну, ты, капитан, даешь! Нашел, с кем по душам разговаривать – с предателем Родины! – возмущенно воскликнул Васильчук.

– Ну, положим, родины у этого Скороходова нет, – заметил Шубин. – Так что и предавать ему некого и нечего. А попробовать уговорить его сотрудничать с нами и рассказать все, что ему известно, – надо. Он офицер и потому побольше, чем Блажко, должен знать о расположении и составе «Галичины». В общем, попробую поговорить, а там будет видно. Делай с ним все, что хочешь – хоть в лесок веди, хоть, как Заверуху, приставь к какой-нибудь работе на благо отряда.

– Как знаешь, – махнул рукой Васильчук. – Но только я ни на грош бы не поверил словам этого буржуйчика. Расстрелять его, и вся недолга.

– Расстрелять всегда успеем, Тарас, это дело нехитрое. Если он откажется нам помогать, то мне с ребятами придется самому добывать необходимые сведения. А это время терять, да и риск опять же немалый, – жестко возразил ему Шубин и вышел.

Скороходов сидел неподалеку от землянки на траве и смотрел куда-то перед собой немигающим взглядом. Было видно, что он о чем-то раздумывает. Жуляба сидел на пне неподалеку от пленного, положив автомат на колени, и что-то жевал. Услышав шаги, он повернул голову и встал при виде приближающегося Шубина. Что же касается Скороходова, он даже не взглянул на Глеба.

– Хотите есть, товарищ капитан? – спросил Жуляба и протянул Глебу половинку лепешки. – Леся принесла. Хлеб правда не настоящий, на траве замешанный, но все равно вкусный.

– Ешь, я не хочу, – ответил Шубин, покривив душой – есть он хотел, но времени на это у него не было. Немного подумав, он взял из рук Жулябы половинку лепешки, разломил ее еще на две части, подошел к Скороходову и, протянув ему кусок травяного хлеба, спросил:

– Будете?

Скороходов медленно повернул голову, непонимающе посмотрел на Глеба, а потом на протянутую ему лепешку и, отрицательно покачав головой, ответил:

– Зачем? Скоро мне будет уже все равно, хочу я есть или нет.

– Как хотите, – сказал Шубин, сел рядом с ним на траву и, откусив от лепешки, начал молча жевать.

Скороходов отвернулся и снова стал смотреть куда-то в глубь леса.

– Вы где родились? – неожиданно спросил он у Шубина.

– Моя мама сейчас в Москве, – неопределенно ответил Глеб.

– А у меня ни матери, ни отца нет в живых. Мать умерла в девятнадцатом году. Она очень надеялась вернуться в столь дорогой ее сердцу Санкт-Петербург.

– Вы хотите сказать, в Петроград, – поправил его Глеб. – В семнадцатом году город назывался Петроградом.

– Она родилась в Санкт-Петербурге и всегда называла его только так. Других названий для нее не существовало.

– Теперь он называется Ленинград, – подсказал Шубин.

Скороходов промолчал, но Глеб заметил, как легкая усмешка скользнула по его губам.

– Скажите, Скороходов, кто был в той машине, которая подъезжала к вашей караулке незадолго до того, как мы взяли вас в плен? Какая-то большая штабная шишка?

– С чего вы взяли, что в машине сидела большая штабная шишка, как вы выражаетесь?

– Я наблюдал за вами в бинокль. Вы так старательно вытягивались перед автомобилем и так низко наклонялись, чтобы что-то сказать… или, может, выслушать – вам виднее.

Скороходов посмотрел на Шубина и ухмыльнулся:

– Вы правы, это был штабист. Генерал СА Фриц Золенберг.

Глеб заинтересованно посмотрел на него. Неужели повезет, и он узнает от этого самовлюбленного купчишки не только фамилию генерала, но и то, куда этот Золенберг направлялся? Но чтобы не спугнуть удачу, он подавил во взгляде интерес и как можно равнодушнее спросил:

– Дорогу спрашивал или…

– И то, и другое. – Скороходов посмотрел на Глеба, но тот невозмутимо жевал лепешку.

– В Броды, значит, ехал, – понимающе покивал Глеб.

– Может, и в Броды, – усмехнулся Скороходов и снова отвернулся.

– Не хотите говорить? – уже напрямую спросил Глеб после недолгого молчания.

– А не о чем тут говорить, – пожал плечами Скороходов. – Мне позвонили и сообщили, что мимо нашего поста будет проезжать один из замов командующего 13-м армейским корпусом – генерал Золенберг, и мне следует его встретить и указать дорогу на… – Он вдруг замолчал и отвернулся.

– Дорогу куда?

Молчание.

– Послушайте, Скороходов… – снова заговорил Глеб, но пленный его тут же прервал:

– Мне известно не больше, чем вам. Меня просили указать дорогу ко второй линии обороны, и я рассказал, куда надо ехать, чтобы попасть туда. Потом пришли вы, и машина быстро уехала.

– Вас давно перевели офицером в «Галичину»?

– Полгода назад. До этого я служил в Первой венгерской армии, которая сейчас готовится отражать ваше наступление вместе с немцами, – резко и недовольный тем, что ему приходится это говорить, ответил Скороходов. – Что еще вас интересует? – с нескрываемым раздражением спросил он.

– Где располагаются части дивизии СС «Галичина»?

Молчание.

– Вы можете сказать, сколько человек в этой дивизии? – задал другой вопрос Шубин.

– Я их не считал, – усмехнулся Скороходов. – Знаю только, что сейчас основные части дивизии находятся во второй линии обороны. Но где конкретно их решили задействовать – возле самих Бродов или за Бродами, – не могу сказать.

– Интересно. Все вертится вокруг этой второй линии обороны. И Золенберг туда отправился, и дивизия «Галичина» там же расположилась. Вы не знаете, что вообще происходит? Что задумали немцы?

– Нет, не знаю, – ответил Скороходов. – Я всего лишь офицер, которому была поручена охрана моста. Мне не докладывают о планах командования вермахта. Единственное, что я могу добавить к уже сказанному, что в четырнадцатую гренадерскую входят не только украинские националисты, но и поляки, венгры, чехи. Но их немного. И еще – эта дивизия была переброшена в район Бродов в конце июня в распоряжение тринадцатого армейского корпуса. – Он вдруг встал, заложил руки за спину и добавил: – Больше я ничего не знаю, так что можете отводить меня в лесок, как выразился этот ваш командир партизан.

Шубин тоже поднялся и, отряхнув руки и одежду от налипших на них крошек и травы, многозначительно посмотрел на Жулябу. Разведчик кивнул и повел Скороходова. Но не в лес, а обратно в баню.