автордың кітабынан сөз тіркестері Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945
Любая война, большая или малая, — это осознанное и, на мой взгляд, никакими, даже самыми высокими целями не оправданное массовое убийство, это страдания и ничем не восполнимые потери всех вовлеченных в нее народов. Разве это не так?
2 Ұнайды
Разве победители меньше оплакивают своих погибших близких, чем оплакивают их побежденные? Разве горе от потери мужа, отца, брата не одинаково у тех и других?
1 Ұнайды
Лейтенант стал помогать мне. Но тут полено снова упало, и неожиданно пальцы лейтенанта нечаянно коснулись моей руки. На секунду они замерли, а потом поспешно отпрянули прочь. Я искоса взглянула на него. Он хмурился. И тогда я поняла все. Господи, да никакой он не строгий и не злой, этот лейтенант. Вся его суровость и высокомерие — всего лишь защитная маска от слишком явной юности. А так он точно такой же, как Васька Ревков, как Коля Ершов, как Илюшка Борщевский, с которыми я тоже была ровесницей и с которыми когда-то училась и дружила. Я поняла это, и мне сразу стало легко и просто. Сейчас я расскажу ему все. Я расскажу этому лейтенанту обо всем, и, если он поймет меня, если оправдает, если посмотрит наконец на меня другими глазами, я тоже буду оправдана собою, своею совестью... Итак, решено.
Нагнувшись, я подняла горсть холодной, влажной земли, поднесла к лицу пахнувший недавними вьюгами, талым снегом, весенними рассветами, порохом и дымными пожарами тугой, обжигающий кожу комок. Мне хотелось плакать, и я заплакала легкими, беззвучными слезами от переполнивших сердце горького сострадания, любви, глубокой, беспредельной нежности. Моя родная Земля... Моя бедная, моя гордая, моя несчастная, моя все могущая выстоять и вынести Российская Земля, без которой я никогда и нигде не смогла бы быть счастливой
Пнув с силой ногою дверь, я втолкнула ничего не понимающего, явившегося, как ангел с неба, освободителя в подвал, сама влетела следом, с порога завопила что есть мочи:
— Наши!.. Это наши пришли!.. Наши!..
Наконец ты разжал руки, и я увидела твои глаза, до краев наполненные синими слезами. Я сумела сдержать себя, как могла, улыбалась тебе, но ты же не знаешь, Джон, как плакало в этот момент мое сердце. Потому что оно, сердце, тоже знало — мы никогда, никогда не увидимся больше с тобой. Никогда, Джонни.
Ах, Джон, я так отчетливо вижу нас с тобой в ту нашу последнюю встречу... Парень в английской шинели, с непокрытой курчавой головой, и русская девчонка в красном вязаном берете, в широком и длинном, чуть не до пят, с чужого, мужского плеча пальто, стоят, неумело обнявшись, среди обтекающей их с двух сторон человеческой лавины. И наверное, виделось людям в этом прощании такая безысходность и такое отчаяние, что никто из них — немцев — не осмелился сказать и слово в осуждение. Только злобно орал в отдалении конвоир с автоматом.
Я, самая счастливая и самая несчастная на свете, в первый раз робко обнимала тебя, Джон, а мне хотелось заслонить тебя собою от всех грядущих бед, от злобствующего полицая, хотелось удержать тебя от неизвестности и от этой ужасной дороги, которая — я знала это! — навсегда разлучала нас.
Я уже заранее словно бы слышала все эти слова и отчужденно замкнулась в своей непоколебимости. Но неожиданно мама сказала:
— Уйдем вместе. Чего это я не захочу или забоюсь? Только надо выбрать подходящий момент, чтобы уж наверняка. Я думаю, лучше всего это сделать в ближайшем городе — на первых порах там легче будет скрыться... Чего это я забоюсь? Терять нам нечего — уйдем вместе.
Мне не раз приходилось видеть, как пожилой, едва держащийся на ногах немец слезал с повозки, уступал свое место под теплым пледом заболевшим в пути польке или даже «восточнице», или как русская женщина, сама изрядно уставшая и измученная, брала из рук вконец обессилившей молодой немецкой матери ее закутанного в одеяла грудного младенца и несла его, бережно и осторожно, как свое родное дитя.
Если останусь жив — я разыщу тебя, где бы ты ни была...
— Ищи меня в России. Только там... Джонни! — Я не могла не сказать ему то, что он ждал, что хотел бы услышать. — Джонни я отвечаю тебе на тот твой вопрос — да!.. Ты понимаешь меня, Джон? Да... Да... Да!..
Рывком он притянул меня к себе. С невыразимым чувством горечи и смятения мы молча обнялись с ним. В первый раз. А потом, не разжимая рук, в великом волнении и в печали прикоснулись друг к другу губами. В первый и в последний раз.