автордың кітабын онлайн тегін оқу Мадридский уезд
Илья Ильф
Мадридский уезд
Советское кино испытывает новое потрясение.
Под напором крымских, каракалпакских и забайкальских легенд полковники-усачи, еще так недавно бойко попрыгивающие на всех окраинах, стали хиреть и вскоре угасли совсем.
Киноактеры, три года не вылезавшие из пространных галифе, облачились в халаты и принялись изображать юго-восточные и северо-западные предания, а то и просто басни.
Экранами завладели минареты, ведьмы и пропасти неизмеримо-идеологической глубины.
Сниматься в кино могли только люди с черными буркалами. Актеров, не знавших, что такое чувяки и шариат, режиссеры гнали как несозвучных эпохе.
Несозвучные в отчаянии принялись отращивать себе совершенно юго-восточные, в конский хвост длиною, бороды.
Однако едва бороды произросли, как уже опоздали. На кинофабриках стоял полновесный крик:
-- Кому нужны эти бороды? Продавайте их на войлок!
Действительно, этим летом борода уже не требовалась.
Халаты из мордастых ситцев брошены в кладовые, а народы советского Востока, подработав на массовках, возвратились в первобытное состояние и, к радости заготовительных органов, снова приступили к возделыванию хлопка.
Теперь требуется от актера голый, хрустальной твердости подбородок. Из чудесных коридоров кинопредприятий понесло новым и на этот раз уже совершенно непонятным духом.
Первым в стойло московского зимнего сезона прибежал "Межрабпом" со своей штучкой "О трех миллионах".
Счастливая судорога обняла потомков присяжных поверенных, и они повалили в зрительный зал смотреть штучку. За ними ринулись подруги кассиров и одичавшие романтики с Зацепы.
С тех пор эта категория зрителей уже не выходила из состояния радостных спазм. Ее победил балкано-румынский шик, с которым связана эта картина.
Фокстрот с какими-то пузырями, красавицы, "пышные формы которых напоминают лучшие времена человечества", и предупредительно лезущие к первому плану вывески на франко-болгарском наречии беспрерывно вопиют о том, что пейзаж сей нисколько не русский, что все снято в настоящей, неаполитанской губернии и в мадридском уезде.
Герой же "Трех миллионов", невзирая на некоторые культпросветные к нему добавления, нисколько не сын мозолистых родителей, а простой граф, временно впавший в благородное воровство. Здесь заграничность постановки тоже не нарушена, и сердца кассировых подруг упоены в меру цензурных возможностей.
За коммерчески-иностранным "Межрабпомом" выступает иностранец с детства -- режиссер Кулешов, делающий кинокартину по рассказу Лондона.
Все возможное в окрестностях красной столицы переделывается в ледяные варианты Аляски. Не умри Джек Лондон так скоропостижно, он, конечно, возжелал бы родиться и действовать в пределах бывшего московского градоначальства, на кулешовском Юконе. До того там все загранично получается.
Одесская фабрика даже на вышеприведенном европеизме не успокоилась, а сразу углубилась в так называемую пыль веков.
В самом деле. "Нас три сестры, одна за графом, другая -- герцога жена, а я, всех краше и милее, простой морячкой быть должна".
Посему в Одессе фабрикуются цельные "Кво-вадисы" и "Кабирии" с колизеями, малофонтанными гладиаторами, центурионами с Молдаванки и безработными патрициями, набранными на черной бирже. Ставится нечто весьма древнеримское -- "Спартак" -- естественно, получается восстание рабов в волостном масштабе.
Пришла пора спасаться.
Идут "рымляне" и "рымлянки", лезут графы в голубых кальсонах, антарктические персонажи -- и кто его знает, что еще может быть. Если одесситу воткнуть в прическу страусовое перо, то он многое совершит.
Нужна ли только эта ломаная, болгарская заграница и парижский жанр 33-го ранга? Зачем делать именно те картины, которые мы бракуем, если их предлагает заграница?
