автордың кітабын онлайн тегін оқу  Плац. Том 2

Альберт Байкалов

Оглавление

Плац 2

Пролог

Джордж Уильям Бьюкенен перебежал булыжную мостовую перед самой двуколкой и шагнул на тротуар.

— У-фф!

Запоздало учащённо застучало сердце, туго отдавая в виски. Он не сдержал улыбки. Как могло показаться со стороны — просто эмоциональный порыв, который мог стоить ему жизни. Лошадь от внезапно возникшего перед ней человека, громко фыркнула и повела в бок мордой, тараща похожий на огромную маслину глаз. Бьюкенену даже показалось, будто он ощутил щекой упругий воздух, вылетевший с мелкими брызгами из напряжённо округлившихся ноздрей. Странное и со стороны казавшееся спонтанным озорство, тоской навеявшее память о детстве, не соответствовало ни рангу Бьюкенена, ни его возрасту, но было вынужденным. Он будто бы непроизвольно осмотрелся. Нет, никто не заметил его выходки, никто не показывал пальцем и не стоял с открытым ртом, удивлённый прыткостью отчаянного старика. Разве что «ванька», правивший экипажем, отвесил в его адрес крепкое словцо, да трижды осенил себя крестом…

Бьюкенен одёрнул френч, тронул галстук, будто бы проверяя, на месте он или нет, и как ни в чём не бывало, направился по выложенному бетонными плитами тротуару. Навстречу прошла чопорная дама с девочкой. Судя по качеству и стилю одежды, скорее гувернантка с хозяйской дочкой. На женщине была надета какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с пошленькой бахромой и зелёная кофточка. На фоне своей подопечной, которая была в кремовом платье с вышитыми узорами она смотрелась безвкусно. Головы обеих украшали шляпки. Провожая их взглядом, он посмотрел вслед так, словно увидел знакомую, но слишком поздно узнал её. Таким образом дипломат ещё раз оглядел улицу позади себя. Ничего, что могло бы его насторожить. Сильно хромая, следом шёл какой-то солдат в шинели, за которым понуро тащилась бродячая собака. Ещё по дороге гремел, треща сизым дымом автомобиль, медленно нагоняя двуколку…

— Санитарная колонна имени наследника цесаревича, — прочёл про себя Бьюкенен надпись, сделанную белой краской, витиеватыми буквами на чёрных дверцах. Он не говорил на русском языке и знал лишь несколько самых распространённых фраз, но запомнил смысл наиболее часто встречающихся вывесок и легко угадывал по буквам названия улиц.

Бьюкенен свернул под арку и оказался в прохладе проезда под домом, сумрак которой густился мелкой мошкой, сыростью и запахом нечистот. Здесь снова пришлось ускориться. Нервы. Какими бы они не были крепкими, не очень разумно устраивать подобные прогулки в таких местах и в такое время. Не терпелось оказаться в безопасности. Нынешний Петроград, это уже далеко не тот город, что был даже годом ранее… Почувствовав, что тотчас чихнёт, Бьюкенен на ходу вынул из кармана платок, встряхнул его, расправляя, и ловко прижал к нижней части лица.

— Апч-хи!

— Простыл, никак, басурманин?! — прогремел под сводами насмешливый голос человека, стоящего у стены. — Это тебе не Париж!

«Простой мужик, а догадался, что я не русский!» — восхитился с досадой Бьюкенен и посмотрел на разоблачителя более внимательно.

Одетый как обычный мастеровой, мужчина дымил папиросой. У его ног стоял новенький, покрытый витиеватой резьбой ящик шарманки, с приспособленным к нему ремнём. Мужчина не был похож на уличного музыканта. Те одеты беднее и взгляд не тот. Может он занимался ремонтом этих инструментов или вообще делал их. Не удивит сейчас таким видом и обыкновенный переодетый жандармский офицер, взявший её в качестве атрибута конспирации. Окрест сплошь заводские казармы для рабочих, бордели, дешёвые трактиры да доходные дома. Район невесть какой благополучный и кишит разных мастей жуликами. За ним пригляд нужен. Вот и снуют здесь, среди прочих, те, кому по долгу службы за порядком следить полагается, или вовсе, наоборот, украл молодец инструмент и теперь ищет, кому за деньги пристроить…

«На дворе двадцатый век, а русские всё ещё развлекают себя примитивной рифмой скрипучих звуков этого инструмента, — подумал Бьюкенен раздражённо. — Будто бы нет синематографа и патефонов. Даже смотреть на это убожество противно! Чего это я вдруг?! — изумился он собственным и предвзятым к России мыслям. — Разве в Европе их нет?! Да куда там, от нас они и пошли!»

Нельзя сказать, что он ненавидел Россию. Просто это не тот мир и заселён он не той породой людей, к которой принадлежит любой англичанин, француз, датчанин или швед… Даже пребывая послом в Японии, Бьюкенен не испытывал тех настроений и чувств, какими обзавёлся в этой стране. Здесь всё вызывало у него странное ощущение, сродни с лёгким и непреходящим отвращением и брезгливостью. Собаки, и те, казалось, лаяли по-другому. Тем не менее, его страна, да и судьба Европы в целом, сейчас, как никогда, зависит от этой территории, заселённой челядью и управляемой простодушным и мягкотелым монархом. Ему, Бьюкенену, приходилось жить в России, пребывая в постоянном, затаённом страхе и напряжении от огромной ответственности. Это ощущение сродни чувству, которое должен испытать каждый, случись, что в его револьвере останется лишь один патрон, когда только выстрелом разрешится спасение близкого ему человека.

Несколько шагов Бьюкенен прошёл, продолжая прижимать платок к нижней части лица. Нет, не от того, что ему было противно вдыхать ароматы Петроградских закоулков. Да и не затем, чтобы скрыть от мужика пышные, седые усы и слегка вытянутый подбородок аристократа. Всё равно тот успел разглядеть. Хваток взгляд у русского мужика, даже если он и не состоит на тайной службе. Сразу понял, кто мимо направляется. Прикрывать же лицо от посторонних глаз себе дороже. Только внимания привлечёшь. Не убрал из опасения, что снова чихнёт, ведь ещё першило в носу и слезились глаза. Эта напасть, вдобавок к которой он обзавёлся ещё и кашлем, началась накануне. Осень пришла северным ветром и моросящим дождём. Оживлённые трудами прислуги, печи посольства не смогли в полной мере прогреть комнаты. Балтийская погода в это время капризна и переменчива, как старая женщина. Впрочем, она не сильно его удивляла, потому как была в этом плане схожа с той, что в Великобритании. Жил Бьюкенен там мало и даже родился в Дании, но считал своей родиной, почитал, горячо любил и служил ей, как говорят русские, живота своего не жалея. Вот и сейчас, почти бегом устремился дальше. Снова стало не хватать воздуха. Ещё бы, далеко не юноша. Как-никак год назад разменял седьмой десяток… Такой темп передвижения по городу — достижение для его возраста. Приступов больше не было, и он убрал платок в карман.

Бьюкенен уже и забыл, когда вот так вот покидал посольство. Серое здание на углу Дворцовой набережной и Миллионной было и местом работы и отдыха, семейным гнездом и убежищем. Даже в стенах дома, где располагался созданный им годом раньше Новый Английский клуб на Большой Морской, среди своих соплеменников, он не чувствовал того душевного спокойствия и умиротворённости, как в посольстве. Поэтому решение назначить встречу за его пределами далось тяжело. До места, которое присмотрел давно и хорошо знал его окрест, Бьюкенен планировал доехать таксомотором французского производства компании «Панар-Левассор». Однако, на половине пути случилось поломка. Некоторое время Бьюкенен, на пару со своим секретарём, наблюдали за тем, как шофёр ковырялся под капотом, суетливо возвращался на своё место и пытался вновь завести мотор. Он был в рыжих кожаных крагах и такого же цвета ботинках, что делало его похожим на краба, а движения смешными и неловкими. Бьюкенен не злился. Привычное дело, когда подобный способ передвижения прерывается несовершенством этого вида транспорта. Бьюкенен оставил таксомотор, отпустил секретаря восвояси и направился дворами и переулками в надежде, что если за ним следят, то он сумеет это определить. За себя Бьюкенен ничуть не беспокоился. Чего бояться дипломату его уровня? Вот только люди, с которыми ему приходилось то и дело общаться, могли оттого пострадать. Не один год взращивая в России плеяду самых разных либерально настроенных граждан, он надеялся на то, что когда-то они преподнесут эту страну в жертву просвещённой Европе. Не исключено, что всё начнётся с того, что все эти Милюковы, Троцкие, Гучковы просто передерутся между собой. А как иначе, если вчера Бьюкенен встречался и давал денег черносотенцам и эсерам, днём раньше консультировал социал-демократов, а сегодня, его слегка хриплый голос будет ласкать слух финского националиста? Бьюкенен считал непозволительной роскошью разбрасываться людьми, которые очень дорого обошлись британской казне. Они не только стоили денег. Всё положил на это англичанин. Весь смысл его пребывания в России сводился к тому, чтобы заложить в её основы инструменты, которые позволят управлять этой страной, подобно послушной марионеткой. Разобщить, поссорить и устроить хаос. Пусть рабочие дерутся с полицией, крестьяне убивают помещиков, украинцы режут евреев, калмыки — русских, армяне — азербайджанцев, а грузины — черкесов, или наоборот… Вот уже и Дума, вместо того, чтобы принимать решения и утверждать законы, погрязла в дрязгах, склоках, интригах и скандалах. Никакого единства. Однако, работы предстоит ещё очень много. Бьюкенену с трудом удаётся влиять на принятие русским царём и его правительством выгодных Британии решений. Несмотря на войну и поражения, следовавшие с середины лета одно за другим, Бьюкенен и его покровители с Даунинг-стрит не верили в успех немцев и ставили на русских. Исторический опыт, когда этот народ умудрился сначала оставить Москву на растерзание Наполеону, а потом захватить Париж, подсказывал, что это далеко не конец, и русского медведя попросту до конца не разозлили. Бьюкенен не винил себя за поражения на фронтах, хотя знал, что именно его работа позволила сделать так, что Россия вступила в войну раньше запланированных ею сроков и не на тех направлениях, которые рассматривались и готовились Генеральным штабом. Неуспех первых месяцев прошёлся по Петрограду нескончаемой вереницей похоронных процессий с вокзалов к полковым церквям, в которых отпевали офицеров. Странным образом это грело его душу. Он не мог никак пересилить себя и начать сострадать этому народу, вступившему в войну ради спасения его страны и Франции…

Бьюкенен вышел из проезда, не сбавляя шаг, пересёк Пудовскую, прошёл подворотней через мрачный колодец двора и оказался в переулке, упирающемся в проспект, где находилась конечная точка его пешей прогулки.

Свернувший с улицы мальчишка ловко приспустил штаны и стал мочиться на кирпичную стену, нисколько не стесняясь шедшего навстречу почтенного господина. Подмышкой мальчишка держал остатки нераспроданных газет и выглядел запыхавшимся. Ещё бы! Работы разносчикам прессы при нынешних временах хватало. Охрипшие, прихрамывая на сбитых ногах, они с утра и до самого вечера носились по улицам, устало цитируя заголовки газет и кратко сообщая последние новости. А их хватало с лихвой, в том числе, опять же, стараниями Бьюкенена. Падок нынешний гражданин на новости, оттого мальчишке не то чтобы перекусить, помочиться отойти подальше с глаз не с руки… Огромных размеров кепка сползла на уши и закрывала брови, из-за чего из-под драного козырька было видно только нос. В ответ на осуждающий взгляд Бьюкенена он скорчил рожицу, но не прекратил делать своего дела. А чего ему бояться? Паренёк крутится в этой части города круглые сутки и знает всех его жителей в лицо, а некоторых по именам и кличкам. Вот и чужака сразу распознал, из чьих будет, подобно мужику с шарманкой. Иностранец скорее забрёл откуда-то из центра. Только что он делал в лабиринтах мрачных дворов и аляповатых дровяных сараюшек?

Паренёк брезгливо сплюнул.

Вскоре Бьюкенен уже расположился в отдельном кабинете уютного, открывшегося перед самой войной ресторана.

— Прошу прощения за опоздание! — зачем-то извинился Отто Сирола, делая характерное ударение на «о». Впрочем, это была обычная формальность для начала разговора. Чувствовалось, что финн лукавит и никакой вины за собой не видит. Он разглядывал дипломата холодным и каким-то неживым взглядом бесцветных глаз. Хитрец словно искал различия во внешности, которые приобрёл его визави с того времени, когда они виделись в последний раз. Это случилось годом ранее, в посольстве. Сирола, мелкий торговец, был прислан в Россию по просьбе Бьюкенена, чтобы обсудить то, как будет действовать националистическое крыло финской оппозиции после вступления России в войну. В тот момент Бьюкенена очень волновал этот вопрос. Тем более, получая информацию из разных источников, он не мог не знать, что генерал-губернатор Курляндии Зейн и военные власти ждут забастовок, актов саботажа на железной дороге и телеграфе. Тогда усилиями Бьюкенена это удалось предотвратить. Хотя, скорее, отложить на более поздний срок. Сейчас тем более, выступления сепаратистов просто не ко времени. Ведь на этом этапе Англии и Франции нужна сильная Россия, без внутренних распрей и междоусобиц.

Жидкие, светлые волосы на голове Отто были грязными и слиплись. Сквозь редкие усики виднелся розовый шрам, деливший верхнюю губу финна пополам.

— Иначе и не могло быть, ведь я сам настоял, чтобы вас проводили ко мне после того, как я здесь расположусь, — напомнил насмешливо Бьюкенен. — Поэтому вы зря извиняетесь.

Сирола расстегнул френч и сел напротив.

— На фронтах меняется положение, — начал Сирола осторожно. — Финские молодые мужчины опасаются мобилизации. Те, у кого есть возможность, покидают страну.

— Принудительный призыв в княжестве может вызвать усиление оппозиционных настроений и сепаратизм, — сказал очевидное Бьюкенен. — Николай Александрович это знает и не пойдёт на такой шаг.

— Поражения русских следуют одно за другим, — сказал очевидное Сирола. — Хотелось бы услышать об этом ваше мнение и совет, как возможно использовать этот факт в достижении нашей цели?

— Вы уже окончательно определились, что должно стать этой самой целью, или ещё изучаете вопрос? — Бьюкенен пристально-насмешливо посмотрел на Сиролу, пытаясь понять, насколько откровенен будет ответ.

— Россия всегда была и навсегда останется врагом человечества и гуманного развития, — заговорил финн с пафосом и уверенно. — Бесполезный народ, незаслуженно занимающий огромные территории. Мы хотим справедливости.

Некоторое время Бьюкенен молчал, разглядывая лицо финна. Ему нравилось, как националист изъясняется. Хотя, по правде сказать, это были не его собственные умозаключения. Их формировал Бьюкенен и его сподвижники, только финн об этом даже не подозревал.

— Я бы не стал на вашем месте спешить и всё хорошенько взвесил, — предостерёг наконец Бьюкенен и снова повторился: — Сейчас не время создавать очаги напряжённости в тылу воюющей русской армии.

— Вы не можете не знать, что многие в Финляндии готовы помогать немцам, — продолжал Сирола. — В свою очередь те не жалеют средств на пропаганду и обещают помочь свержению с финской шеи русского засилья.

— Я настаиваю на том, чтобы вы отложили свои планы на более поздний срок, — сказал, как отрезал Бьюкенен, уверенный, что эти его слова будут услышаны всеми возмутителями спокойствия в Курляндии и они не посмеют ослушаться.

— Снова ждать! — Сирола обиженно, совсем по-детски надул губы. Казалось ещё немного и он расплачется.

Не будь Бьюкенен дипломатом, в этом месте он бы поморщился. Однако, ни один мускул не дрогнул на его лице. Более того, в душе он ликовал. Его радовала ненависть финских националистов к России, однако, в своих устремлениях Сирола опережал время. Сейчас союзникам нужно было от России только одно — пушечное мясо на фронт. Чем больше бессознательных и невежественных русских будет ехать на эту бойню, тем меньше погибнет англичан и французов. Представителей лучшей части человечества. Тех, кто проявил себя в искусстве и кто поднял науку на новый уровень нового, двадцатого века. Случись в Финляндии волнения, и часть сил русской армии будет задействована в ущерб фронту. С другой стороны, финны — это фураж для воюющей армии и продовольствие. Нет, нельзя сейчас допустить хоть какие-то поползновения националистов.

— Смотрите, как развиваются события, — Бьюкенен заговорил уже с нотками металла в голосе: — Как я и предполагал, Россия продолжает сдавать с таким трудом завоёванные позиции. В июне оставлен Перемышль и Львов. За ними последовали Варшава, Ковно, Гродно и Брест-Литовск. Потери армии колоссальны. Не хватает оружия. Дошло до того, что в тылу сидят солдаты и ждут, когда им привезут винтовки убитых.

— В какой-то момент возникли сомнения в способности русских удержать Петроград, — вставил Сирола с тоской в голосе. — Я слышал, будто были приняты меры к подготовке эвакуации Эрмитажа и золотого запаса в Вологду.

— Несмотря на все трудности, русские уже нарастили производство вооружения и боеприпасов, поэтому в ближайшее время мы ждём перелома. Нам нужна победа над Германией, но с теми решениями, которые хотите реализовать вы, война может затянуться, а между тем, наши ресурсы не бесконечны…

— Вы снова не одобряете наших устремлений! — подытожил Сирола за Бьюкенена.

— Я бы не так охарактеризовал наше желание, — Бьюкенен слегка наклонился вперёд: — Мы хотим, чтобы вы просто немного подождали. Вот разделаемся с Германией и я даю вам слово, что не останемся в стороне от ваших устремлений отделиться от России.

Размышляя, сразу нанять извозчика, или ещё немного пройтись по городу, чтобы осмыслить результаты разговора с финном, Бьюкенен вышел на крыльцо ресторана, поблагодарив метрдотеля кивком головы за услужливо открытую дверь. Каждая такая встреча отнимала много сил. Хотелось этого или нет, это была работа сродни той, которую делает кочегар или пекарь. Но если от их ошибок пострадает лишь небольшое количество людей, то любой просчёт дипломата такого уровня как Бьюкенен, может привести к катастрофе для целых государств, или даже континентов. Всегда, после кажущихся иногда мимолётных и ничего не значащих для стороннего обывателя встреч, хотелось немного побыть наедине с собой. Ещё раз прокрутить в голове разговор, подумать над его вариантами и их последствиями. Это даже доставляло ему удовольствие.

Вечерело. Улицы погружались в темноту, постепенно украшаясь разноцветьем квадратов окон и витрин. Уже горели фонари. Было сыро и зябко. Бьюкенен посмотрел по сторонам, надеясь увидеть извозчика.

— Эй, гражданин хороший! — раздался позади него голос.

Бьюкенен хорошо знал, что это значит, и понял, окликнули его, однако виду не подал. В конце концов он ведь не знает русского языка. Однако под ложечкой неприятно засвербело. В следующий момент Бьюкенен вдруг понял, что дело обстоит намного сложнее.

— Не прикидывайтесь, господин посол! — прозвучала следующая просьба на хорошем английском.

Голос принадлежал уже другому человеку. Бьюкенен вдруг вспомнил, что когда он входил в ресторан, двое моложаво выглядевших мужчин за столом у окна как-то нездорово оживились и заволновались. Нет, они не походили на сотрудников охранки, те бы не выдали себя волнением. Просто эти двое узнали посла Великобритании.

Бьюкенен развернулся. Так и есть. Подтянутые, определённо с выправкой военных, мужчины выжидающе смотрели на него.

— С кем имею честь? — спросил Бьюкенен, отругав себя за опрометчивый поступок устроить встречу с финном на стороне. Нужно было просто обойтись письмом с подробными инструкциями. А чтобы его содержание усваивалось лучше, как всегда дополнить его небольшой суммой, взятой из тех, что имеются на агентурные расходы. Ещё он понял, что этот день, с учётом поломки автомобиля, будет насыщенным до предела.

— Вам не обязательно это знать! — заговорил, зло сверкая глазами моложавый брюнет. — Просто от лица русского народа мы хотим вам выразить презрение, вызванное нечистоплотным исполнением Великобританией союзнических обязательств!

Непонятно, что больше разозлило Бьюкенена, этот пафос современных ораторов от разномастных партий, появившийся в речах русских политиков и постепенно охвативший массы, или обвинение, однако он ничем не выдал своего волнения.

— Не могу не спросить вас, а вы имеете для этого полномочия высочайшей особы? — ехидно поинтересовался он.

— Мы имеем право, поскольку наше правительство отчего-то не горит желанием с вас за это спросить! — объяснил тот, что с усиками.

— История расставит на свои места всех участников этой войны! — вторил ему дружок.

— Позвольте, — заговорил Бьюкенен, выставив вперёд руки. — Давайте прекратим этот бессмысленный разговор здесь и найдём…

— Мы не желаем с вами дискутировать, а просто хотим сказать, что изъятие русских военных заказов в пользу английской армии в разгар войны это кража и предательство! — заявил тот, что с усиками.

— Союзники не ведут войну, пытаясь извлечь выгоду, — вторил ему другой. — Вы трижды вынуждаете нас платить вам за патроны, которые потом ещё и не поставляете…

— Так вот вы о чём! — протянул Бьюкенен. Собираясь с мыслями, он сделал вид будто успокоился. На самом деле ему этот разговор был некстати. Конечно, он ничего не значит для Бьюкенена. Это мнение двух завсегдатаев ресторана, привыкших обсуждать политику в свободное от дел время. На самом деле они, как и большинство русских, не приносят пользу своей стране. Но, тем не менее, их мнение это мнение общества, а оно на фоне перекосов и русофобии не в пользу англичан. Ещё бы, чего стоит в разгар войны требование американского банкира Якова Шиффа, не предоставлять России кредиты и бойкотировать русские ценные бумаги. Когда в прессе появились описания того, как издеваются немцы на оккупированных территориях в той же Бельгии, Шифф вдруг заявил, будто это сущая мелочь, по сравнению с тем, что делают в своей стране русские с евреями. В конце концов договорились до того, что так необходимые для войны Англии и Франции кредиты будут выдаваться Шиффом только при условии письменных гарантий не давать денег русским. Той же позиции придерживались и другие финансовые воротилы. Барух, Рокфеллеры, Морган… В свою очередь, вице президент Федеральной резервной системы США Пол Варбург был вынужден идти у них на поводу. Негодование русских можно было понять, ведь войной и отказом в помощи их просто делали слабее, причём не скрывая этого. А ведь они могли попросту и не вступать в войну, а лишь вняли мольбам и просьбам того же Бьюкенена и его коллеги из Франции Палеолога…

— Мы хотим, чтобы вы передали своему правительству, что русский народ не будет терпеть такого отношения к себе! — выпалил усатый.

Судя по всему, на этом его пыл иссяк. Ища поддержки, он посмотрел на своего дружка так, как смотрят дети, которые ждут подсказки, когда забывают какой-то стишок. Но дружок молчал. Он с затаённым страхом смотрел на посла.

— Вынужден откланяться, и заверяю вас, что донесу ваши пожелания до тех, кому они адресованы, — обещал с сарказмом Бьюкенен, вконец успокоившись. Ну, конечно, он снова встретил на своём пути обычных болтунов, у которых дальше слов дела не идут. Таких в России превеликое множество. Они обсуждают думу, царя, старца, пристроившегося при царице, строят планы того, как бы сами поступили, будь у них возможность на что-то влиять, а потом напиваются и расходятся по домам до следующего вечера.

Глава 1

Полина все глаза проглядела, стоя за крайним двором. Прикрываясь забором от шастающих по улице людей, она ждала Саву.

Надвигались холода. Ветер и дожди лишили деревьев последней листвы, а первые морозы сделали траву бурой. По утрам лужи уже покрывались ледком, а над избами появлялся дымок. Самые мерзлячие да хворые уже топили печи.

Полина до сих пор не могла понять, что привело её за околицу. Ноги сами шли, местами по щиколотку утопая в грязи. Башмачки вмиг промокли, и ногам было холодно. Однако время поджимало. Нет, в мыслях она уже конечно оправданье разговору с Савой нашла. Нужно было как-то с Грунькой решать, иначе окаянная подведёт под монастырь обоих. На самом деле, хотелось наглядеться на его лицо, глаза и губы. Даст бог подержаться за руки и попытаться вдохнуть этот терпкий и такой родной запах…

«А если оттолкнёт? — подумала вдруг Полина со страхом. — Что, если всё это баловство было, и не нравлюсь я ему вовсе? Залез под подол из любопытства да по привычке. В деревне о Саве слухи самые разные ходят. Говорят, многие мужики на него зуб имеют за подозрения. Нет, не может быть! — возразила она себе. — Ведь от самого сердца слова его шли, что любит…»

— Полина, никак ты?!

Голос Савы испугал и она вздрогнула. Хоть и ждала, никак не ожидала, что он со спины зайдёт.

Полина вскрикнула и бросилась прочь. Она сама не поняла, как понесли ноги. Подошвы скользили, а каблучки при этом, хоть и невысокие, создавали массу неудобств.

«Дура! Дура! Дура!» — стучало в висках.

Неожиданно его руки легли ей на плечи.

— Да погоди ты! — осадил её Сава.

В тот момент забор кончился, Полина выбежала из-за угла и открылась всей улице.

— Отпусти, люди смотрят! — взмолилась Полина.

— Ну и пущай смотрят! — выпалил он, однако руки убрал.

Полина посмотрела по сторонам. Никого.

Она развернулась, сделала лицо серьёзным.

— Вы вот меня снасильничали, Иван Порфирьевич, а Грунька прознала! — выпалила Полина в сердцах, одновременно ловя себя на мысли о нелепости высказанной претензии. Она вроде как теперь только из-за этого обижена, а вовсе не из-за того, что случилось всё против её воли.

— Да что ты такое говоришь, Полина Андреевна?! — изумился Сава. — Да разве можно так? А разве сама не хотела?

— Зараза ты, Сава! — проговорила Полина. При этом, она испытала жар, словно внутри неё кто-то топку открыл.

— Ты чего, Полина Андреевна, словно девка, краской заливаешься? — спросил насмешливо Сава, и Полина лишилась дара речи. Как, оказывается, она по нему стосковалась! А какой у него голос проникновенный и тёплый…

— Ничего я… — Она не договорила.

Лицо у Савы было всё в царапинах и заживающих ссадинах. Уж сколько времени прошло, как они с Петром Ильичом за шишкой съездили, а до сих пор следы оставались. Знала она, как мужики с колотушкой от медведя с горы бежали. И смех и грех. Пётр Ильич их вповалку на телеге привёз, и по домам раздавал бабам, а в утешение по пятьдесят копеек отвалил. Вину за собой чувствовал, что не образумил их.

Со станции потянулись мужики.

— Пойдём отсель! — Сава увлёк Полину к реке.

Она шла, неуверенно ступая на негнущихся и ставших словно ватными ногах и не видела ничего вокруг, кроме него.

«Вот я и влипла! — с горечью думала Полина, уже уверенная, что сегодня и с Петром Ильичом всё разрешится. Она тут же представила прозрачную, похожую на янтарь смолу на корре сосны и копошившуюся в ней, едва двигающую лапками букашку и улыбнулась своим мыслям.

— Сказывай! — разрешил Сава, когда они вышли на берег. От деревни теперь их прикрывал густой кустарник боярышника.

— Что рассказывать? — Полина отвела взгляд в сторону. — С Петром Ильичом милуюсь, а сама о тебе думаю! — Она отвернулась и от стыда снова залилась краской. — Вот уж не думала, что способна такое выговорить! — сказала Полина, а про себя ужаснулась:

«Что теперь Сава подумает?! — возопила она мысленно. — Совсем стыд потеряла! Мало того, замужняя, так и воспитание другое, а нет, взяла и первой призналась. И кому?! Мужику, который тоже давно семью свою имеет. Срам-то какой!»

Она снова вдруг захотела бежать.

— Ты мне тоже! — Он поперхнулся, тронул её лицо ладонью. — Люблю я вас, Полина Андреевна!

Полина задохнулась от счастья, враз забыв все свои мысли, прижалась к мозолистой и грубой руке щекой и быстро заговорила:

— Не знаю, что делать! — жаловалась она скороговоркой. — Совсем голову потеряла. Уж и не чаяла, что такое со мною возможно.

Сердце билось так, что тяжело стало дышать, а ноги затряслись мелкой дрожью, готовые подкоситься.

— Чудная ты, Полина! — неожиданно восхитился Сава.

— Отчего же это? — Она отпрянула, испугавшись, что смеяться он сейчас будет над её чувствами.

— Так совсем как деревенская говорить стала, — объяснил он. — Раньше слов нашенских не употребляла.

— Обучилась и привыкла, — оправдалась она и шутливым тоном, подражая разудалым бабёнкам на пристани спросила: — Аль не по нраву я тебе така?

— По нраву! — Сава притянул её к себе и обнял. — Всякую тебя люблю…

Его рука вдруг скользнула по бедру. У Полины застрял в груди воздух. Низ юбки оторвался от земли и по ногам до колен прошёл холодок. Она ухватила его за запястье и взмолилась:

— Не мучь меня!

Сава отпустил подол и с досады шумно вздохнул. Полина чувствовала, как дрожит он всем телом, как дышит тяжело и поняла, что с трудом себя сдерживает.

«Как бы чего не сотворил! — испугалась она. — Мало ли? До ближайших дворов рукой подать».

Полина, вдруг вспомнила, зачем пришла, отстранилась от Савы, не разжимая рук, и заглянула ему в глаза.

— Как быть с Груней? — справилась она тихо.

— А что Груня? — Сава уставился в ответ ничего не понимающим взглядом.

— Знает она о том дне всё в подробностях, — объявила Полина, следя за выражением лица возлюбленного. — Подглядывала, бесстыдница, со своего двора. У нас ведь конюшня как раз к ней в огород выходит задней стенкой.

— Вот же бестия! — восхитился Сава.

— Не говори! — Полина вздохнула.

— Она тебе угрожат? — гадал Сава.

— Обувку выпросила за молчание, и теперь в ней по деревне ходит и всем хвастает, — стала перечислять Полина со слезами в голосе — Поросёнка ей пришлось отдать, мешок картошки, — она вдруг осеклась.

«Господи! — Полина отвела взгляд в сторону. — Скажи мне кто в Петербурге, что я когда-то стану такими мелочами заниматься и переживать, посмеялась, да и только. А ведь это всё Пётр Ильич виноват! — снова вспомнила она свои выводы. — Не стал бы норов свой выдавать, не попал бы на каторгу, а я бы и знать не знала о том, что есть такое место как Затунга! Но тогда и Савы, и чувств этих не было бы в этой жизни, — вдруг заключила она. — Ведь даже страданья по нему милы!»

— Что с тобой, Полюшка? — Сава заволновался, заметив перемены в настроении полюбовницы, и заглянул ей в глаза.

Она заплакала.

— Да что с тобой? — повторился он и стал убирать катившиеся по её щекам слезинки пальцем.

— Давно меня никто так не называл! — призналась она.

— Ты вот что! — Сава огляделся по сторонам. — Насчёт Груни больше не волнуйся. Осажу я её. Не споймёт, пусть на себя пенят.

Полина испугалась.

— Поклянись, что пальцем её не тронешь! — попросила она.

— Не трону! — заверил её Сава.

— Богом клянись! — потребовала она строго.

Сава виновато шмыгнул носом.

— Не верую я в него! — ошарашил он. — Нету бога!

Полину обдало жаром, а ноги подкосились.

«И вправду бесовщина! — подумала она. — Ведь говорил батюшка — нечистая меня пытает!»

Полина отстранилась от Савы.

— Что с тобой? — Он взял её за руку крепче.

— Почему так говоришь? — спросила она тихо. — Ведь пугаешь меня, страсть как!

Нет, не то чтобы Полина раньше такого не слышала или не общалась с людьми, именуемыми безбожниками и атеистами. Знавала она многих и в Петербурге. Да и батюшка её, Андрей Семёнович, нет, нет да и заикнётся об этом, хотя службы все справно посещал, посты соблюдал в солидарность с матушкой, и на приюты сиротские жертвовал.

— Как я говорю? — спросил между тем Сава.

— Про бога, — пояснила она.

— Точно это, нет никакого бога! — стоял он на своём. — Я давно разуверовал.

— Грех-то какой! — прошептала Полина, решив, во что бы то ни стало, помолиться за Саву и переубедить его в обратном.

Шла Полина домой и размышляла, отчего так легко и откровенно дался ей разговор с Савой? Ведь всего один раз вместе были, а стыда пред ним никакого нет, будто она давно с ним милуется. И брал он её за лицо, словно свою жену, приобнял. А ей хоть бы хны! А потом вдруг решила Полина, что всё это время она в мыслях и днём и ночью с Савой была. При каждом удобном случае, а ещё пуще, когда с Петром, ночью любовной утехе предавалась, она вместо мужа законного Саву видела и чувствовала… Вот и свыклась.

Глава 2

Николай Ильич ступил на дощатый перрон и огляделся. Однако, тут же вскрикнул от мощного толчка в спину и едва удержался на ногах. Он с трудом успел поймать свободной рукой слетевшую с головы шляпу.

Дородный дядька с рыжими бакенбардами окинул его надменным взглядом и процедил сквозь зубы:

— Извиняйте, случайно вышло. Но и сами рот не разевайте! — наставлял он. — Ступили из вагона, будьте добры отойдите в сторонку и дайте возможность выйти следующему. Приучайте себя к поездам и тому, как вести себя при них.

— Я может, поболе вашего езжу! — отвечал Николай Ильич с обидой. — Вы бы сами осторожничали!

Он отошёл чуть в сторону и поставил саквояж рядом, провожая взглядом обидчика, который продолжал ворчать.

— Никаких приличий не признают! — донеслось до слуха Николая Ильича. — Дикари!

«Знал бы ты, с кем говоришь! — огрызнулся мысленно Николай Ильич, по своему обыкновению. — Кабан рыжий! — обозвал он про себя пассажира, создавшего ему неудобства. — Сам точно ехал впервые и всю дорогу трясся, опасаясь за свою жизнь. Уж я-то знаю!»

Вообще, Николай Ильич страсть как не любил ездить в поездах, а в моменты, когда ступал на перрон после путешествия, испытывал облегчение и радость. Ещё бы, газеты то и дело сообщали о самых разных крушениях. То пути подмоет, то что-то лопнет или отвалится у вагона, или того хуже, у паровоза поломка тормозов случится. Да что там! Даже лоб в лоб поезда бьются. Он и сейчас всю дорогу боялся, а перед поездкой долго и с усердием молился. Ночью особенно страшно. Вагон качает ужас как! Трещит и скрипит он сильнее, чем днём…

Обидчик скрылся из глаз, и Николай Ильич враз забыл про него. Дни стали намного короче, и надо было торопиться. Много дел ещё впереди, и решать их придётся в совсем незнакомом городе…

Дул пронизывающий ветер с терпким запахом дороги и чего-то нового и незнакомого. Нет, и в Петербурге смолой со шпал воняет и дым от паровоза опять же такой, но Николай Ильич давно заприметил, что в остальном запахи в городах разнятся. Этот ещё ко всему тревогу вызывал и унынье.

Пассажирское здание Красноярска впечатлило Николая Ильича. Вполне себе ничего. Оно было построено в европейском стиле и смотрело на него высокими окнами. За ним начинались дома. Одни из дерева, другие из кирпича. Вдалеке виднелись горы, покрытые редколесьем. Едва ли не цепляясь за их верхушки, по небу проносились облака.

— Господи, эко меня занесло! — простонал Николай Ильич, со страхом озираясь по сторонам.

— Что с вами? — спросил участливо офицерик в шинельке.

Николай Ильич за время в пути видел его не раз. Служивый ехал в соседнем вагоне и на каждой станции выходил покурить на перрон. Он был очень худ и выглядел болезненно. Острый и тонкий нос, сеточка морщин от уголков глаз… Словно топором были вырублены складки вокруг рта, а смуглая кожа на скулах обветрена.

«Фронтовик» — подумал тогда Николай Ильич. Он не подходил к офицеру и опасался даже взглядом встречаться с ним. От одной мысли, что перед ним человек, который хоть и не по своей воле, а по принуждению, убийцей стал, вселяло в Николая Ильича странный, животный ужас и трепет.

— Ничего такого, — ответил ему между тем Николай Ильич.

— Небось, первый раз в наших краях?! — гадал офицерик. — Извольте полюбопытствовать, с какой целью в Красноярск пожаловали?

— А вы разве из этих мест? — робко спросил Николай Ильич, отводя взгляд.

Он не хотел признаваться, что ссыльный. Просто ему было дозволено судом совершить поездку за свой счёт. Это большая удача. Не пришлось ехать в арестантском вагоне, под надзором урядника. В Тюмени он был свидетелем того, как политических из такого вагона кормили в буфете. Все как один худые и грязные. Было видно, что с трудом им даётся дорога.

«Вот и мне пришлось бы оказаться среди них, если бы я со следствием не сотрудничал! — подумал тогда Николай Ильич. — И ехал бы сейчас в арестантском вагоне с решётками на окнах».

Вообще, суд отнёсся к случаю с Николаем Ильичом благосклонно. Присудили ему находиться под гласным надзором полиции всего два года. Совсем ничего по сравнению с расстрелом, о котором он то и дело думал, пока шло следствие. На оглашении приговора был сдержан и молчалив, хотя хотел прыгать и кричать от радости. Ведь столько пережить пришлось всего! Нет, политика не для него. Освободится, и больше никогда этим заниматься не будет. Зачем? Ведь всего-то ничего, переписку возил, да изредка деньги, а вон оно как всё серьёзно обернулось!

— Родился и вырос в Красноярске, — подтвердил, между тем, военный и поставил на перрон чемодан. — Разрешите представиться? Поручик Емельянов Алексей Иванович, — отрапортовал он, не дожидаясь разрешения. — Нахожусь в отпуске по причине ранения.

— И куда же вас, голубчик, ранило? — раздался откуда-то сбоку голос.

Он принадлежал полному мужчине в добротном пальто. Судя по всему, толстяк тоже приехал этим же поездом.

— В спину, осколком. — При воспоминании об этом поручик поморщился и вновь обратился к Николаю Ильичу. — Так куда изволите-с? Может, нам по пути?

«Странно, — подумал про себя Николай Ильич. — С чего бы это он ко мне так неравнодушен? Чем я мог приглянуться фронтовику? Они ведь в Петрограде не жалуют гражданских. Хотя конечно, на фоне господина в пальто я выгляжу и моложе и мужественнее, — неожиданно заключил он. — Вот и почувствовал служивый во мне родную кровь».

— Мне сейчас в участок, — сказал негромко Николай Ильич. — Точно не с вами.

— Значит,