автордың кітабын онлайн тегін оқу Маска Зверя.
Любовь Паршина

Любовь {Leo} Паршина

Маска Зверя

[история чёрного серебра]

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Начало XX века. Гимназист Саша Кононов находится на пороге — его человеческая жизнь уже закончилась и вот-вот закончится школьная. Его одноклассникам предстоит выбрать путь, чтобы не зря прожить свою жизнь. А Саша?.. Стоит ли такой выбор перед ним? Проще ли его сделать — или напротив, сложнее?

(Продолжение романа «Юноша и Зверь».

Третье место в номинации «Крупная проза» конкурса «Трансильвания 2019»).

16+

Маска Зверя
Глава первая. Лето
Глава вторая. День рождения Арлекина
Глава третья. Дурные вести
Глава четвертая. Семья
Глава пятая. «Очень необычный человек»
Глава шестая. Дело
Глава седьмая. Распутин
Глава восьмая. Гимназист, покусавший старца
Глава девятая. Грех
Глава десятая. Время подумать
Глава одиннадцатая. Начинающий журналист
Глава двенадцатая. Рождество в гимназии
Глава тринадцатая. «С Новым Годом, Тося!»
Глава четырнадцатая. Прощание маски
Дорогие читатели!

«Вот открыт балаганчик

Для веселых и славных детей,

Смотрят девочка и мальчик

На дам, королей и чертей.

И звучит эта адская музыка,

Завывает унылый смычок.

Страшный чорт ухватил карапузика,

И стекает клюквенный сок…»

Александр Блок

1905

Глава первая. Лето

Санкт-Петербург, 1909 год…

— Яблоки, персики, кресс-салат, дыня, базилик, хлеб, маринованные оливки, орехи, оливковое масло, лимон, протертый с сахаром, мед, малина, вишня, черный шоколад, красное вино, белое вино, вода, немного мятного чая… Вот, кажется, и все, — Саша потянулся и поудобнее устроился в низком, глубоком кресле, выложенном множеством расшитых восточных подушек. Окна квартиры были распахнуты в душный июльский вечер, лишь изредка слышались с улицы выкрики торговцев, и даже цокот лошадиных копыт звучал лениво. Напрягать память не хотелось вовсе. — Но я ведь не съел ничего лишнего?

— Если не сожрал всё перечисленное разом, как Гаргантюа, тогда ничего, — усмехнулся Марк, лежащий напротив окна на широком диване. — Вся эта снедь вполне допустима.

— Я все это только попробовал по чуть-чуть, — заверил Саша наставника, смеясь. — Ел, как птичка! Не то что остальные — баранина, курятина, осетрина. Они целый зоосад умяли, только при мне, и еще продолжили после моего отъезда.

— А ты?

— А что я?

— Ты больше ничем не полакомился, кроме перечисленного?

Марк посмотрел на юношу обманчиво лукавым и очень внимательным взором. Саша закусил губу, пытаясь скрыть улыбку.

— Ты там был три дня. Что ты успел натворить?

— Я ровным счетом ничего не натворил. Никто ни о чем не узнал и не узнает. Все сложилось невероятно удачно!

— Тогда, может быть, ты не сочтешь за труд поделиться подробностями со старым сатиром?

— Если тебе так интересно…

— Рассказывай, — велел римлянин.

— У Софи пятнадцатого числа был День Рождения, исполнялось тридцать три года. Она решила отметить сию значительную дату на даче, позвала множество разного народа: кроме всех подруг, еще художников, натурщиц и натурщиков, поэтов. Не было, конечно, никаких знаменитостей, только такие, кто время от времени ходит на Среды в Башню и подобные творческие встречи, просто чтобы стать поближе к кумирам. Как сама Софи. О, ты бы знал, что случилось во второй вечер! Прислали букет от самой Зинаиды Гиппиус! Софи бросало из обморока в эйфорию. Что там началось! Все выражали восторги, вспоминали свои встречи со всякими знаменитыми людьми. В общем, всем сразу стало не до «детей», как они нас все время называли. Таких «детей» было всего трое: я, Зиночка, дочка Веры Игоревны…

— Это при которых ты в женское платье нарядился?

— Да что ж такое-то? Мне на даче все это платье вспоминали! Софи даже просила ради нее нарядиться еще раз. Слава Богу, маман была против, а то, глядишь, и уговорили бы. В общем, нас — тех, кто помладше — было трое: я, Зиночка и Ваня Аловский.

И вот, в этот самый вечер, я вдруг вижу, что Ваня под шумок поднимается наверх. Я пошел за ним следом.

Шел я не слишком осторожно и Ваня заметил меня еще на лестнице, но отчего-то не остановился. Он зашел в комнатку, которую нам отвела Софи — маленькая комнатушка, в которую еле влезло две кровати и тумбочка между ними. Из освещения — только окошко да керосиновая лампа.

Я зашел в комнату, а Ваня уже сидит на своей кровати, одной рукой под подушкой шарит. А глаза так и бегают! Увидел меня и будто бы удивился. «Сашка, — говорит, — а ты секреты хранить умеешь?» Я сказал, что умею.

Он тогда достал из-под подушки какую-то книжку, может, и вовсе записную, а из ее корешка — крохотную ампулку. Совсем как в страшных сказках Филиппа, но внутри — не черная кровь, а белый порошок. Этот дурак в атмосфере богемы совсем с ума сошел и кокаином балуется! А начиналось все вроде бы безобидно, с «Тридневена во гробе»… Он и мне предложил! Я, конечно, отказался.

Тогда он попросил меня никому не рассказывать, я пообещал и лег, отвернувшись к стенке — будто мне и дела нет. Когда я через некоторое время обернулся, Ваня уже лежал тихий, довольный, румяный и что-то мурлыкал. Я дотронулся до его руки, слегка похлопал по щекам, но он только засмеялся и даже глаз не открыл. Я выглянул в коридор, убедился, что на нашем этаже никого нет и в помине, поплотнее затворил дверь и сел рядом с Ваней. Ни на его руках, ни на шее я не нашел царапин или порезов, так что пришлось рискнуть и укусить.

Я укусил вот сюда, почти в самое плечо, чтобы не было заметно под одеждой. Кусал очень осторожно, одним клыком, чтобы не было ясно, что оставшийся след — от зубов. В одной из историй Филиппа я слышал, что лучше делать именно так.

До этого момента я пил кровь единственный раз в жизни, больше месяца назад, но, пока я не слизнул первую каплю, не осознавал, как проголодался. А держать Ваню было так приятно — как щенка или котенка. Только я так и не понял, нравилось ли ему то, что происходило. Зато потом он уснул, как убитый, и проспал почти до обеда.

— А ты?

— Тоже проспал до обеда. Но перед этим гулял всю ночь. Было так тепло, так хорошо! Я выскользнул из дома, перелез через забор, чтобы не скрипеть калиткой и просто ходил по поселку. А потом на дуб залез. Такой огромный, старый сухой, как в сказке. Я долез, наверное, до середины и на развилке ветвей просидел до рассвета. С одной стороны был виден поселок, как на ладони, а с другой — старая-престарая осевшая церковь с колокольней.

— Тот мальчик потом ничего не вспомнил?

— Кажется, нет. В любом случае, он ни о чем не расскажет, иначе ему придется рассказать и про кокаин. Так что ты обо всем этом скажешь?

Марк задумчиво пожал плечами.

— Возможно, в этот раз все действительно сложилось на редкость удачно. Но не рискуй так больше, пока не наберешься сил.

— Хорошо, — согласился Саша. Он еще раз лениво потянулся в кресле, но затем вдруг встал и пересел на подоконник.

— Ты сегодня не слишком спешишь домой, — заметил Марк.

— Если я тебя утомил, могу уйти.

— Нет, ты мне совершенно не мешаешь. Оставайся хоть на всю ночь.

— Могу и ночь просидеть — сегодня папенька уехал на дачу к Барятовым и до пятнадцатого числа не появится. Нам с Денисом денег оставил — мол, мы оба уже взрослые — велел дома не безобразить, и уехал. А Денис целыми днями где-то пропадает.

— Ты что-то не рад нежданной свободе.

Саша немного грустно улыбнулся.

— У меня ведь в начале августа День Рождения. Мы, честно говоря, его никогда широко не справляли. Но в этом году выходит, что почти никого не будет, разве что приятели по гимназии смогут прийти. А матушка, мало того, что сама у Софи на даче до сентября останется, так еще и бабушке с дедушкой, и крестным моим написала, что я только иду на поправку и любое переутомление, любое застолье может быть для меня вредно. Чтобы не дай Бог никто не заглянул! Вот ни черта не понимаю — она не рада, выходит, что я жив? Она мне в глаза почти не смотрит…

— У тебя глаза Филиппа. Как думаешь, насколько ей приятно в них смотреть?

От этой фразы произнесенной спокойным, будничным тоном, Саша вздрогнул, словно ему посреди разговора ни с того ни с сего отвесили пощечину.

— За что ты так?

Марк поднялся с дивана, подошел к юноше и коснулся его плеча — мимолетно, легко, будто смахнул соринку с рубашки.

— Извини. Но подумай сам. Пока Филипп оставался для нее смутным жутким воспоминанием, ты был ее — только ее! — дорогим мальчиком, дарованным свыше испытанием. Но, стоило Филиппу обрести реальность, стать лицом вполне определенным, стоило ей увидеть, насколько ты похож на него — и все переменилось. Ей понадобится изрядное количество времени, чтобы осмыслить и принять все заново.

Посмотрев на наставника, Саша только грустно кивнул. Ему очень не хотелось говорить римлянину о еще одной причине странной и быстрой перемены в матери — тем более что об этой причине он сам пока только смутно догадывался и боялся судить наверняка.

Среди прочих гостей была Ариночка, молодая поэтесса, часто читавшая Софи свои почти гениальные, но еще по-юношески трогательные стихи. Ариночка обычно носила светлые платья, открывающие щиколотки и высокие сапожки с острыми каблучками. Также ее образ был замечателен обилием жемчуга и густотой черной краски вокруг голубых глаз. По крайней мере, именно так она и выглядела во время их последней встречи, которая состоялась у Ольги Михайловны в Великий пост.

Каково же было всеобщее изумление, когда на дачу к Софи она приехала в серой кофточке, темной льняной юбке в пол и совершенно без макияжа. Свои волосы она мало того, что заплела в косу, так еще и спрятала под шарфиком, замотанным на манер платка.

Софи, конечно, изумилась, пару раз спросила, все ли у Ариночки хорошо, здорова ли она, но, получив в ответ самые благостные заверения, быстро оставила ее своим вниманием. Все-таки остальных гостей было не меньше двадцати человек.

А Ариночка взялась со всеми по очереди беседовать о религии и о вере. Поначалу публика живо вступала в разговор — начинали разглагольствовать о гностиках, о культе Митры, об эротизме в католицизме, однако, стоило Ариночке негромким, но чуть звенящим от благоговения голосочком сказать что-то о некоем новоявленном святом, с которым она недавно виделась, как ее собеседник тут же исчезал. Она же неотрывно смотрела вслед ему, глупому, бестолковому, с бесконечной любовью и нежностью, глазами щенка овчарки.

«Меня учили, как надо молиться, — то и дело пыталась сообщить Ариночка. — Надо выйти прочь из города и идти, идти, идти…». Впрочем, дальше этой важной рекомендации ее обычно никто не слушал. Кроме Елены.

Она единственная выслушала Ариночку с искренним интересом и даже принялась расспрашивать.

За столом Елена села рядом с Ариночкой, а после они всюду ходили вместе, оставались надолго поговорить на веранде, в саду. Вначале Саша решил, что матушка просто посочувствовала подруге, но на утро третьего дня Елена встревожила сына не на шутку.

Саша как раз возвращался после ночной прогулки. С дуба он слез, когда рассвет только-только занимался, а пока нога за ногу добрел до дома, над поселком уже посветлело небо, от земли поднимался полупрозрачный дымок.

Дом был совсем тихий — в такую рань все спали. Только Елена, накинув на плечи тяжелую шаль, вышла на крыльцо полюбоваться утром. Саша увидел ее, едва ступив на двор, а она стояла, погруженная в свои мысли.

— Доброе утро! — окликнул он ее.

Елена спокойно, плавно повернула голову и улыбнулась тихой и счастливой улыбкой. Хотя, в этот момент Саша понял, что мать не улыбалась так искренне уже очень давно, но все же что-то чуждое, отталкивающее померещилось ему в этой улыбке.

— Доброе, — ответила, наконец, Елена негромким, теплым голосом. Она посмотрела на сына, а затем печально опустила взор. — Как же мы неправильно все сделали.

— Ты о чем, маменька?

— Мне рассказали невероятную вещь. Ариночка познакомилась со святым человеком… Понимаешь, Сашенька? С по-настоящему святым! Он такой мудрый, такой простой — это старец из Сибири. Он учит людей, он молится, спасает. Исцеляет лишь силой своей молитвы любые недуги. Врачи говорят, что ничего поделать не могут, а этот старец просто молится. Если б знать о нем раньше…

Переборов охватившие его недоверие и смущение, Саша только пожал плечами.

— Что же теперь поделать? Я уже у врачей побывал, чувствую себя лучше. Сама на меня погляди!

Но Елена отчего-то погрустнела и, не взглянув более на сына, спустилась с крылечка и села на лавку под растущей у дома узловатой, старой яблоней.

Саша поднялся к себе, но долго не мог заснуть. Такое умиротворенное и благоговейное, невесть откуда взявшееся состояние матери разозлило его оттого, что она сама в глаза не видела этого «старца», а только наслушалась Ариночку, решившую, похоже, поюродствовать.

Но более всего не давало ему покоя то, что матушка так и не высказала до конца. «Как же мы неправильно все сделали». Что именно казалось ей неправильным? Клиника доктора Юргеля?.. Или же ее собственное обращение за помощью к Филиппу Лорелу? Куда там до святого старца!

Проснулся Саша, как и многие на этой даче, уже после обеда. И так же, как и многие, в этот день они с матушкой должны были уезжать вечерним поездом обратно в Петербург. Но Елена отчего-то вдруг передумала.

Она была не единственной, кто оставался, да и Ариночка этим утром уехала, так что Саша не стал с нею спорить и отправился домой один.

— Вот назло им всем позову мальчишек из гимназии и напьюсь с ними. Пусть потом стыдно станет, что меня одного бросили, — пробормотал Саша, совсем уже позабыв, какой была последняя фраза Марка и сколько времени прошло после нее.

— А я думал, что после такого продолжительного раздумья ты выдашь что-то более глубокомысленное.

— Я забыл, о чем мы говорили. Да, может, ты и прав, надо порадоваться свободе. Соберемся с мальчиками, как я уже говорил, напьемся, как извозчики. Семнадцать лет все-таки!..

Марк кивнул, как-то коротко, отрывисто, будто говоря «ну да, ну да».

— Только не забывай, что тебе учиться с ними еще целый год, так что старайся себя контролировать. Если они, конечно, тоже не нюхают кокаин.

У Саши неприятный холодок пробежал по спине.

— Ты что же, думаешь, что я могу кого-то из них?.. Нет! Это же мои ребята — мои, родные. Я с ними всю гимназию отучился. Никогда и ни за что я их не трону!

Марк только усмехнулся, как всегда, чуть криво и лукаво.

— Родные, говоришь? Ну, тогда ладно.

Он сел на подоконник напротив растерянного и глубоко возмущенного Саши.

— Так ты, что же, не веришь, что я в своем уме?

— Разве я сказал, что не верю? Просто хочу посмотреть, что будет. Вариантов, собственно говоря, немного: ты либо рассмешишь, либо порадуешь меня своим поведением.

«Как же гнусно он себя ведет, — подумал Саша, молча, и, как ему показалось, невозмутимо отвел взгляд в сторону на улицу. — Он ведь отлично знает, насколько я завишу от него. Бог ты мой! Он ведь именно поэтому так себя и ведет! Чертов язычник».

Солнце к этому моменту уже смотрело поверх петербургских крыш, скользило ленивым, сонным взглядом из-за горизонта, будто напоследок, забавы ради, пересчитывало все трубы и шпили. Тепло и свет таяли в улицах и переулках, а глухие дворы уже успели остыть.

— Не выпить ли нам травяного чаю с медом? — вдруг предложил Марк.

Саша оживился и обида его как-то поубавилась.

— Это того, который мы пили в прошлый раз? С охотой!

Он быстрее Марка перебрался на диван, поближе к низкому восточному столику, отделанному перламутром, и разлегся на валиках и подушках.

Кстати, в жилище римлянина было множество старинных восточных вещиц и предметов мебели, часть которых, вероятно, принадлежала в прошлом Ренефер.

Подал им чай старый, высохший, абсолютно лысый слуга. Этот странный молчаливый человек казался Саше злым и неприятным. По-русски он не понимал ни слова, на гимназиста смотрел волком, так, словно тот топчется грязными ботинками по мытому полу. При этом на хозяина, на Марка, он лишний раз даже и не глядел, а только посматривал со страхом и обожанием.

Чай был в высоком чайнике, покрытом голубой эмалью, мед — в обычной, но с виду старинной плошке из разноцветного стекла, и только чашки были обычные, фарфоровые, купленные, похоже, в ближайшей лавке.

— Когда у тебя начинается учеба? — спросил Марк, едва слуга, разлив чай, исчез в глубине квартиры.

— С шестнадцатого числа.

— До этого зайди хотя бы раз.

— А можно не раз? Мне дома делать нечего.

— Можно. Если меня не будет, дождись — Франческо тебя впустит.

— Только он меня почему-то не любит.

— Конечно, он тебя не любит. На первые дни учебы, так и быть, оставлю тебя в покое. А вот на первую субботу сентября не назначай никаких встреч и ничего не планируй.

— Почему?

— Твое присутствие будет требоваться… — Марк задумался. — В общем, кое-кто хочет с тобой познакомиться.

Глава вторая. День рождения Арлекина

Во второй день августа гимназист Александр Кононов все же собрался праздновать день своего рождения.

Обстоятельства сложились в высшей степени благоприятно — у гимназиста Кононова дома не было ни одного родителя, Денис на этот день ушел по каким-то своим студенческим темным делам, а Лизу Саша вовсе отпустил после того, как она загодя, с утра, приготовила нехитрую закуску. Дома оказалось непривычно пусто. Все прошлые дни рождения и именины Саши праздновали обязательно в кругу семьи — то в широком, то в тесном, но отец с матушкой всегда непременно были. И вот впервые Саша остался в этот день один.

Друзей он позвал не слишком рано — к пяти часам, чтобы точно проснуться и быть полноценным человеком.

Уже после четырех часов он стал по очереди подходить ко всем окнам в квартире. Наконец, в половину пятого, из окна гостиной, он увидел слоняющегося у лавки на противоположной стороне улицы Юру Волкова.

Саша тут же выскочил к нему (не забыв, правда, про фуражку и очки с темно-синими стеклами).

— Ну здравствуй, родной! Что стоишь тут? — спросил он, уже подбегая и хватая зазевавшегося Волкова за рукав.

— Черт бы тебя побрал, Кононов! — выпалил от неожиданности тот. — С Днем Рождения тебя, дурак.

Саша тут же повел друга в дом, предложил угощаться всем, чем пожелает, но Юра в ожидании остальных товарищей решил не перебивать аппетит и перекусить парой долек апельсина.

Выбрав из горки плодов самый красный и самый крупный, они разделили его и стали есть.

Юра вгрызался в дольки, отрывая мякоть зубами от мясистой кожуры, а Саша, напротив, ел аккуратно, не спеша — скорее высасывал сок, чем ел.

— На улице так жарко, — вздохнул он вдруг.

— Да я бы не сказал, — пожал плечами Волков. — Жара уже давно на спад пошла.

...