Глава 2
Что это было?

Человек подошел ко мне и спросил, все ли у меня хорошо. На удивление, я не смог ответить по-русски. Мне удалось выдавить из себя только:

– Bene est omnibus (Все хорошо).

Реакция человека была неоднозначной, но он не растерялся и тут же на ломаном английском попытался что-то мне сказать и помочь покинуть зал. Я, кивая на его фразы, последовал за ним и вышел из театра на вечернюю летнюю улицу Москвы, где был такой вкусный и неповторимый запах лета и мегаполиса одновременно, что у меня слегка закружилась голова. Я обожал этот запах, где ароматы от кафе и ресторанов перемешиваются с ароматами людей и машин, деревьев и старых московских улиц.

Выйдя из здания театра, я сел в свой автомобиль и сперва даже не думал о том, что же со мной приключилось. Я просто пребывал в состоянии полного безмолвия разума и тела, когда голова ни о чем не думает и не переживает, а тело расслаблено и приятно опустошено. «Какой же это кайф», – подумал я, как вдруг постепенно начало возвращаться ощущение другой реальности, четких образов и картинок Клеменса и Корнелиуса, Иерихо и кулака центуриона, удар которого начал отчетливо чувствоваться на моем лице.

Я проиграл в голове все, что со мной случилось. Это не было похоже на сон или бред. Это не было похоже на мираж или гипноз. Я однозначно присутствовал там, я четко все видел и чувствовал. Надо срочно выяснить, что же это было.

В голове сразу же всплыл друг по институту, который занимался парапсихологией и оккультными науками с юности. Я и сам по молодости начал было увлекаться чтением алхимических трактатов средневековых ученых, но, ничего особо не поняв в них, забросил это дело. Метафизика, хоть и манила, но здравый смысл хирурга во мне побеждал.

Я позвонил Сергею, который был очень удивлен моему звонку, и, рассказав вкратце о том, что со мной случилось, получил в ответ лишь короткое: «приезжай», – и он назвал адрес… Не прошло и получаса, как я уже стоял возле двери его квартиры.

Сергей, поприветствовав, тут же ушел на кухню, пригласив меня за собой. Я разулся и проследовал за ним. Недолго думая, я присел за стол и принялся рассказывать все, что со мной приключилось, с самого начала и в подробностях.

Сережа очень внимательно смотрел на меня, и по ходу моего повествования лицо его то расплывалось в улыбке, то вновь становилось очень серьезным. Когда я закончил свой рассказ, он сообщил мне, что я увидел свое прошлое воплощение.

– О эврика! – воскликнул я с иронией. – Прошлое воплощение – всего-навсего! И ежу понятно, что это память из прошлого воплощения. Что дальше-то?

Сергей был озадачен, почему я вспоминал воплощение, участвуя там именно своей личностью Константина, своим нынешним «Я», но не памятью или сознанием Клеменса. Обычно столь глубинное погружение личности в прошлые воплощения не происходят с переносом личности оператора.

На вопрос Сережи, пил ли я что-то или курил, он тут же ответил сам: «Ну конечно НЕТ! Ты же не куришь и не пьешь, действительно!»

– Вот это странно, – сказал Сережа. – Люди вспоминают прошлые воплощения фрагментарно, но не так явно. Только под гипнозом человек может вспомнить свое прошлое воплощение так реально, но, как правило, он потом ничего не помнит. Или память приходит во сне. Но чтобы вот так – переместившись на несколько часов и проживая их там, как наяву.

– Да, видимо, Иисусы Христы ввели меня в транс, и я улетел.

– Но транс не даст такого участия твоего «Я» в том воплощении. Я еще никогда не сталкивался с таким! – Сережа говорил задумчиво и слегка нервничая. – Вот блин, занимаешься десятками лет духовными практиками, лишь бы какой-нибудь эффект заиметь, а тут – на тебе, приезжает тот, кто не делал никогда ничего, и выдает тираду о римском легионере. Куда катится этот мир!

– Хватит сокрушаться. Ты мне лучше скажи, что делать? А что если вновь накроет?! Я же хирург, мне нельзя, чтобы меня вот так вышибало на ровном месте. Может, я схожу с ума и мне нужно к психиатру?

– Ага, и что он сделает? Напичкает тебя психотропами и выдаст справку, что ты почти здоров? А как раз, если тебя вновь накроет, то это было бы вовсе не плохо для разъяснения ситуации. Давай-ка мы попробуем тебя сейчас ввести еще раз в состояние транса и туда закинуть, коли у тебя сознание еще подвижно и не прошел эффект от предыдущего перехода?!

Я глубоко задумался. Оценил все риски и преференции. Опыт очень интересный, к тому же завтра у меня выходной.

– А давай. Что надо делать?

И Сережа тут же спохватился и, крикнув: «Идем сюда!» – убежал в зал, где начал лихорадочно зажигать свечи и ароматические палочки, которые пахли очень и очень знакомыми ароматами.

С минимальной неуверенностью я посидел еще немного на кухне, дабы собраться с духом.

Надеюсь, все пройдет хорошо. В любом случае, это дело нужно прояснить. И, сделав глубокий выдох, я встал и пошел в зал, где Сережа уже вовсю раскручивал пространство.

Пока я делал эти пять шагов из кухни к залу, чувствовал, что мое сознание уже начало растекаться и уходить из-под контроля. А когда Сергей уселся в позу лотоса и пару раз пропел звук «Аум», у меня возник эффект дежавю. Я это уже видел! Комната наполнялась дымом и запахами, звук «Аум» протяжно откликался где-то в душе, и мое сознание начало наливаться тем знакомым чувством тревоги и необратимости, которое было и тогда, в первый раз. Комок в груди, появившийся изнутри, начал сжимать меня в позу эмбриона, я упал на колени, и слезы покатились из моих глаз сами собой. Я снова начал вспоминать!

Глава 3
Возрождение!

Слезы закончились, как мне показалось, довольно быстро, и я, подняв голову, увидел, что стою на пороге храма. Я вновь Клеменс! «Ёшкин-матрёшкин», – сказал я по-русски так коряво и с акцентом, будто заправский баварец. И тут же увидел человека, сидящего в конце длинного зала этого странного храма, снаружи казавшегося в длину не более чем двадцати шагов, а на деле – не меньше ста!

Я встал, оправившись от слез, и зашагал к человеку.

Пока шел, осознал, что раньше я никогда не плакал. Эта сентиментальность начала даже слегка раздражать меня. Подойдя к человеку, я поприветствовал его по римским традициям, от сердца к солнцу, Ave, Caesar.

Кресло, на котором сидел человек, стояло на небольшом пьедестале, вызывая ассоциации с царским троном. Незнакомец указал перстом на второе кресло в трех шагах от себя. Я сел и попытался тут же начать говорить, однако был остановлен жестом руки этого человека и замолчал. Так мы сидели в полной тишине еще около десяти минут, а когда я вновь попытался заговорить, то был опять остановлен жестом, – это начинало злить и навевать ту самую тревогу от невозможности контролировать реальность. Повсюду стояли полумрак и дымка. «Такие спецэффекты храмные товарищи делать умеют. Нанести жути и мистики», – подумал я раздражительно. К тому же в расположение когорты я должен был попасть до заката, который уже приближался.

Мой изрядно вспыльчивый характер был мне неподвластен. Я такого никогда не замечал в рассудительном Константине. «Похоже, у меня едет крыша», – поставил диагноз я сам себе.

В храме нас было двое. Лица человека я никак не мог разглядеть, но мне почему-то казалось, что это седой старец. И вдруг он резко и легко вскочил, сделал два шага к моему креслу и уставился на меня.

Передо мной стоял молодой человек лет двадцати от роду, с абсолютно голубыми, как адриатика, глазами, с русыми волосами и легкой улыбкой сорванца. Его глаза смотрели не на меня, а как будто в глубь меня, в глубь головы, тела, души. Я ощутил себя малым ребенком, о котором знают все.

– Ну давай, Клеменс, начинай рассказывать свои небылицы, – произнес он, вышагивая взад-вперед.

– Небылицы! Какие небылицы! Почему небылицы?! Ты не можешь знать, о чем я хочу рассказать.

– Константин, ближе к делу. Тебе ведь надо было меня кое о чем расспросить. Вернее, не лично меня, но надо. Так задавай же свои вопросы побыстрее.

От этой его дерзости и всезнания у меня помутился рассудок, я злился и одновременно чувствовал себя бессильным, не понимал, что говорить, поэтому просто молча отвернулся с нахмуренным лицом в знак протеста и сделал глубокий многозначительный вздох, а сам старался расслабиться и прийти в чувство в эти секунды затишья перед бурей, дабы сформулировать пресловутые вопросы.

– Ладно, давай я тебя расслаблю, – весело сказал этот чудодей.

И он прикоснулся к моей груди ладонью, жар которой я почувствовал даже через кожаный доспех.

Я вдруг ощутил, как будто тяжелый камень, распирающий меня изнутри, мешающий мыслить, выпал из груди, подобно сброшенному балласту, и мне тут же стало легче дышать и в голове наступило прояснение.

– Как? Как ты это сделал? Кто ты такой? Что происходит?

– Все в порядке, успокойся. На самом деле ты легионер из Апулии. Урожденный римлянин. Потомок этрусков. Зовут тебя Клеменс Флавий. А происходит то, что ты начал вспоминать свое будущее воплощение, которое произойдет через… примерно две тысячи семнадцать лет!

– Как это – будущее воплощение, какое будущее воплощение? Я же Константин из России, из Москвы, я же помню всю свою жизнь, я же был на шоу двойников, а потом меня переклинило, и я оказался здесь!

– Ты будешь Константином, Клеменс. Но не скоро… прежде нам предстоит сделать кое-что очень важное, то, ради чего стоит жить.

– Это что – перемещение во времени? Слушай, объясни нормально, а то я в полном непонимании, как тебя там?!

– Хочешь, зови меня Иешуа, хочешь – Кришна, хочешь – Дионис, хочешь – Митра. Сколько имен не давали мне за последние пять тысячелетий и сколько еще до этого. М-да, отдохнул Отец на вас за эти годы, придется исправлять немало всего.

– Ты – Иешуа, ты – Иисус?! Ты что, Бог? Это как? И что надо исправлять? Расскажи толком, что происходит?

– Ты историю в школе хорошо учил?

– Не жалуюсь, неплохо.

– Хорошо. Представь, что очень скоро меня предадут, поймают, распнут, объявят мессией, начнут всех кормить моей плотью и спаивать мою кровь, в мою честь будут убиты миллионы ни в чем не повинных людей в псевдорелигиозных войнах, все новые и новые апологеты, извращая мои знания, будут обосновывать свои секты и называть себя мессиями, и между ними возникнет война, которая будет длиться сотни и тысячи лет. Моим именем уничтожат целые народы Нового Света, убьют миллионы прекрасных дев, ведающих матерей и ведающих мужей в Старом Свете, что были людьми знаний, а не веры. После моего распятия начнется самая страшная веха в истории мира и человечества. И как ты думаешь, кто и ради чего меня распнет? И кто со столь рьяным желанием захочет захватывать мир и убивать миллионы, говоря всем, что именно я так хочу и что это великое благо для всех, насаждая рабскую идеологию огнем и мечом?

– То есть ты хочешь сказать, что кто-то тебя убьет и твоим именем будут творится величайшие злодеяния в течение двух тысяч лет?! И вся история человечества, доселе известная, – это вой на непосредственно против человечества за счет веры людей, за счет создания религий?

– Несомненно! А ты как думал? До моего распятия ничего подобного не было. Был просвещенный мир шумерской и египетской цивилизаций, римской культуры, полученной в наследство от этрусков. На севере царит Великая нравственность и культура славянских, сарматских и скифских народов, древнейших народов земли, живущих в природе и славящих свой Род и предков, как основу жизни на земле, но которых тоже уведут во тьму и забвение и обзовут дикарями и варварами, выступая супротив них каждый век и получая от них отпор, но шакалы, возвращаясь в свои логова, вновь будут точить на них зуб. А на западном континенте красные народы, живущие также в тончайшей связи с живым миром, с миром растений и животных, будут почти полностью истреблены и извращены горе-колонизаторами. На востоке же существовало аутентичное высочайшее знание желтых народов о физическом теле и душе человека, об их соединении, и это тоже предадут забвению и забудут их великое единое прошлое, заменив это все пластмассой и дешевыми джинсами, разрушенным институтом семьи и безобразным образом жизни, в основе которого поклонением золотому тельцу и фастфуду, гомосексуализму и Гоморре. Но никто и не задумается, что ни один народ или раса, ни одна нация или государство не выживет на земле без поддержки другого. Все четыре народа – белый, желтый, красный и черный – все они призваны блюсти свои традиции и свои границы ровно так, как было испокон веков и тысячелетий заповедано их предками, жившими в тончайшем равновесии, благодаря чему планета жива до сих пор, а не уничтожена, как планета Фаэтон, или выжжена, как Марс! Но нарушение же этого равновесия между народами влечет страшную беду, Клеменс.

– Я даже никогда об этом не задумывался. А ведь и в правду, на земле четыре цвета кожи! Четыре народа!

– Да, и разделение этих основных народов на национальности и поднароды – преступно и искусственно сделано врагами человечества, чем замечательным образом пользуются сильные мира сего, чтобы пудрить мозги людям. Это лишь сеет раздор и распри между этими народами, чтобы кукловодам было проще управлять! И сие правило старо как мир, – разделяй и властвуй!

– Но как же так? Если ты Бог, то как Рим убьет тебя. Вернее, убил тебя?!

– Боги тоже люди. Люди тоже боги! Все в этом мире имеет начало и конец. Боги во плоти имеют законы плоти, а она не столь вынослива, как душа. Вопрос силы сознания и духа, а не тела. Да и к тому же меня не просто убьют. Это целый ритуал, целый процесс, полный символизма и мистических ритуалов.

– Ладно-ладно. Допустим. Но я-то тут при чем? Что я могу сделать? Костя я или Клеменс – без разницы!

– А ты, Клеменс… А у тебя особое сердце и склад разума, и тебе предстоит многое понять, познать, обучиться, удивиться, отречься и вновь понять и сделать окончательный выбор. Ты верный солдат своего отечества. Рим любит тебя и твою семью. Но если ты согласишься, то нам предстоит сделать колоссальную работу над этим миром. Как минимум – спасти, а как максимум – пробудить! Ты со мной?

– Ты, по-моему, меня плохо знаешь. Или хорошо. Но как же я смогу тебе помочь? Я же простой человек.

– Клеменс, посмотри на меня. Я тоже обычный человек, просто у меня есть развитые способности (вы в двадцать первом веке называете их паранормальными, эзотерическо-магическими знаниями). На самом деле это не более чем «раскачанные» функции человеческого мозга, которые есть у всех и у каждого, используя их, мы сможем исправить одну из самых страшных ошибок человечества.

Мое здравомыслие и логика воспротивились изнутри.

– Хорошо, ладно, допустим, это я понял… Нам надо спасти людей, мир, человечество и все такое. Но у меня есть встречное предложение, давай поступим так: я тебя не знал, ты меня не знал. Верни меня в Москву или я уйду спокойно в расположение своей когорты, тем более что меня, должно быть, уже обыскались, и мы забудем это все как недоразумение…

Не успев закончить свою фразу, я увидел на его лице легкую улыбку.

– Конечно, Клеменс, хорошо. Возвращайся в расположение, тем более там тебя уже ожидает гонец с важным письмом. Я больше тебя не буду тревожить. До встречи в Иерусалиме.

Его слова не произвели на меня особого впечатления: великая премудрость – знать, что наша когорта идет в Иерусалим. А вот про истории, что знает Костя, – это он действительно загнул, но все же не поразил, потому что я не могу вот так довериться какому-то молодому сумасшедшему. Хотя, быть может, это уже я сумасшедший.

Когда я вышел из храма, солнце все еще висело над горизонтом, будто не прошло и минуты с того момента, как я вошел в здание. «Наверное, это все галлюцинации, – подумал я, – все эти травы, благовония». Неподалеку от храма я увидел ряд построек, похожих на ферму, и решил там реквизировать коня. И тут заметил вдалеке скачущий мне навстречу отряд из пяти всадников, вероятнее всего, из расположения нашей когорты.

Я встал посреди дороги, ожидая, пока они приблизятся ко мне вплотную. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего: как минимум – взбучку от командира по возвращении.

Всадники принесли за собой огромный столб пыли, так что дышать было невозможно, и из этого песочного облака я услышал крик задыхающегося от галопа всадника:

– Клеменс Флавий – это вы?

– Ну допустим! – отозвался я с такой же силой, что он даже слегка опешил.

– Меня зовут Тит Вителлий, я всадник из расположения Двадцать первого Стремительного легиона, расположенного в Иерусалиме. Ваша когорта вошла в Иерусалим вчера. Нас послали разыскать вас. Мы вас ищем уже пятый день! И только сегодня днем получили записку, что вы в храме Митры! По вам вышел приказ, ознакомьтесь!

Мое сердце бешено заколотилось от негодования и злости, моя грудь наполнялась песком и ненавистью к этому святоше, сознание не принимало то, что происходило в эти минуты. Искали пять суток?! Но как так? По мне приказ! Все, похоже, я пропал! И как он, о боги, это сделал?!

Я протянул руку, аккуратно и медленно взял приказ, всматриваясь в глаза всадника Тита, однако, к моему удивлению, не увидел в них беспокойства и тревоги, какого-то злорадства или сожаления, напротив, я чувствовал его сокрытое дружелюбие ко мне. Чтобы всадник благоволил легионеру – небывалое дело!

ccc

qqq Приказ

Легионер Клеменс Флавий, состоящий на службе в I когорте XIII легиона под началом Центуриона Лентула Криспа, освобожда ется от службы данной и переводится по велению моему в личную мою преторианскую гвардию за заслуги перед Римской империей и во имя Славы Рима. Приказываю явиться оному на службу до 7-го числа месяца Июля Великого Цезаря Гая.

Претор Иудеи Пилат Понтийский

/ccc

Моему удивлению не было предела. Я перечитал приказ дважды и вошел в легкий ступор. Моя жизнь перевернулась с ног на голову за считанные минуты. Сам претор Иудеи назначил меня в свою личную охрану! Откуда он вообще знает обо мне?!

– Клеменс, уже вечер пятого июля, и до Иерусалима еще скакать и скакать. Нам нужно немедленно выдвигаться, – сказал напряженно Тит.

– Хорошо! – ответил я. – Скачем!

Мне тут же выделили лошадь, и я, вскочив на нее, дал во весь опор. В моем сознании был сумбур, в котором я пытался разобраться и проанализировать все, что произошло со мной. Впрочем, у меня это слабо получалось. Да и теперь это неважно.

Меня напрягало во всей этой ситуации только одно. Я – Костя в Клеменсе или Клеменс в Косте? Я легионер или хирург? Ибо я отчетливо ощущаю и вижу в своем сознании улицы Москвы, потоки машин и людей, все достижения нашей (той) современной цивилизации, которых здесь нет и в помине.

Хотя, помнится, будучи Костей, в юности я прекрасно воображал, как сражаюсь легионером, что спасаю во время сражения Орла нашего Легиона и поднимаю его так высоко, что враги, упав духом, тут же сдаются, а меня награждают всеми наградами, которые только возможно было получить легионеру. Это был мой триумф.

А ведь и правда, я грезил в юности римскими временами. Я этот период жизни и увлечение будто позабыл. Ведь он был таким интересным! Сколько же я прочел книг про Рим, про походы Цезаря на Галлию, про императора Актавиана, про этрусков, оказавших столь сильное влияние на римскую культуру. А теперь я здесь!

А этот странный Иешуа… ведь он сказал, что Костя – именно будущее мое воплощение, тем самым отчасти облегчив самоидентификацию и немного обрадовав меня.

Итак, я – Клеменс Флавий, легионер и гражданин Римской империи, и моя карьера пошла в гору. Допустим.

Но зачем мне тогда вспомнилось будущее воплощение – Константин из России, из 2017 года от Рождества Христова?!

Именно от Рождества Христова, а я ведь живу еще во времена «до Рождения» некоего Христа из Назарета и сейчас идет, сейчас идет, сейчас…

и в моей памяти откуда ни возьмись проявились даты: шел 733 год от основания Рима, или 3731-й от сотворения мира по иудейскому календарю, или 5463-й от сотворения мира по египетскому летоисчислению, или 5488-е лето от сотворения мира в звездном храме по славянскому Коляды дару (календарю). Эти мысли беспорядочно бегали в моей голове, повторяясь раз за разом! Да откуда же я это все знаю? Для меня это оставалось загадкой.

Мы продолжали упорно скакать, лошади то и дело переходили на рысь, а значит, сильно устали и нуждались в отдыхе! Поэтому мы остановились в одной из уездных таверн на недолгий сон, как сказал Тит, буквально на четыре часа.

Мы сели отужинать. Я ел так, как никогда в жизни. Видимо, это сказывалось пятидневное голодание, пока я общался с Иешуа, хотя по ощущению наш диалог длился не дольше тридцати минут. Но, даже набив желудок, я чувствовал голод, который никак не отпускал меня. Времени на отдых было все меньше и меньше, и я, поднявшись на второй этаж, завалился на кровать прямо в одежде и закрыл глаза, погрузившись в сладкий сон. И сразу же в том темном пространстве, что было перед моим закрытым взором, возник его образ, образ Иешуа. Я то и дело открывал глаза, пытаясь избавиться от видения, но, закрывая, вновь видел его и, отчаявшись и устав бороться, решил уснуть так. Я засыпал с таким вкусным предвкушением чего-то грандиозного и прекрасного, уходил в сон с пролетающими образами моего великого будущего.

Я проваливался в образы сна, что были живее реальности. Вот я личный гвардеец у Понтия, где отличное жалованье и много привилегий, а вот я уже трибун в Риме, вот моя жена, вот дети, я своими добрыми делами славлю Рим и свой род, а вот и славная богатая старость и…

Слезы закончились, как мне показалось, довольно быстро, и я, подняв голову, увидел человека, сидящего в конце длинного зала. Я вновь Клеменс! «Ёшкин-матрёшкин», – сказал я по-русски коряво и с акцентом, будто заправский баварец.

Я ГДЕ-ТО ЭТО УЖЕ ВИДЕЛ. Дежавю.

Я оказался вновь в храме Митры и вновь увидел этого Иешуа в конце храма. Не сдержавшись, побежал к нему с окриком «Какого лешего ты делаешь со мной?!» – и услышал довольный, но тихий и спокойный голос:

– Присаживайся, Клеменс. Нам о многом еще нужно поговорить, – произнес он с улыбкой на лице.

– Это что было? Сон? Что ты вообще творишь? Что за издевательства? – возмущенно восклицал я, как маленький мальчик, которого незаслуженно наказали.

– Это все игры разума, Клеменс, это вероятность твоей судьбы, твоего будущего, куда я могу тебя направить, если ты будешь верить и доверять мне. Как видишь, я кое-что могу, но мне, как никогда, нужна твоя помощь! Этот мир в небывалой опасности. В такой опасности, как никогда ранее, ни в одной из эпох, мне известных, где цена ошибки – это все земное человечество. И именно поэтому ты и начал вспоминать свое будущее воплощение.

– Какой мир в опасности? Ты о чем, а? Где реальная реальность, я уже совсем запутался?!

– Я тебе показал твое будущее здесь, могу показать твое будущее и будущее всего мира там, в двадцать первом веке!

– Ну уж не…

И, не успев договорить, увидел, как он, подскочив ко мне, положил руки на мою голову, и я провалился в какую-то темную бескрайнюю бездну, словно выброшенный из тела комок сознания.

Глава 4
Тринадцатый великий аркан

– Эээ-ей, Ко-о-остя, Костя, как ты? Костя-я-я! – тормошил меня Сережа будто из очень далекого пространства комнаты.

Я же, словно вынырнув из-под толщи воды и задыхаясь, начал очень жадно дышать, вдох за вдохом приходя в себя. Легкие обжигал кислород, состояние было похоже на возвращение после долгого общего наркоза, когда тело еще не слушается, но сознание проясняется, хотя и очень медленно.

Сережа быстрым движением усадил меня ровно и начал растирать место солнечного сплетения и мочки ушей, чтобы вернуть меня к жизни, и, надо сказать, у него это получилось довольно хорошо – я быстро приходил в себя.

– Сереж, сколько меня не было? Сережа, я, по-моему, влип. Или у меня потекла крыша, или это невероятная реальность и эврика…

– Костя, что случилось? Я не успел ничего толком сделать, как ты где-то секунд через тридцать захрипел и начал задыхаться, и вот мы уже с тобой говорим.

– Там у меня прошло часов восемь!!!

– Воу-воу-воу-у-у! Ты что, реально живешь одновременно и здесь, и там? Я в шоке, Костя, да как это вообще так?! Я конечно слышал о возможности такого рода путешествий, но чтобы так!

– Ни фига не весело! И завидовать здесь нечему, да и радоваться тоже! Я, Серега, по-моему… вернее, по-Иисусову, должен увидеть свое будущее здесь, если не помогу ему там! Он сказал, что нашему миру здесь грозит небывалая опасность, которой не было ни в одной из эпох.

– Это что, скоро война? Последняя война? Да, теоретически… сейчас атомного оружия на планете столько, что арсенала хватит разорвать ее на кусочки раз сто кряду! Правда, такого не было ни в одно из известных нам времен! Хотя в той же Махабхарате описано применение уже на земле прототипа ядерного оружия, – как говорили древние, оружия богов. Но видимо, у них тогда хватило ума не разрушать планету до основания, так, только чуточку подретушировать.

– Сереж, а что вообще известно о тех временах? О Пилате Понтийском? Об Иешуа? Какие особенности? Мне нужна любая информация.

– Да мы едва знаем правду, которая дошла до наших дней, это больше тебя надо спрашивать, что там и как! Историю-то переписывали сотни раз.

– Да в целом пока все очень похоже на то, как описывают то время в книгах. Римляне, фарисеи, наследие царя Ирода. Рассказывай все, что знаешь об Иешуа. Где там собака порылась?!

– Ну, к примеру, есть одна версия, что Иешуа покусился на власть, хотел стать царем. Вернее, его уже в такой роли встречали волхвы. По древнему преданию, должен был родиться спаситель евреев, который возглавит их и приведет Иудею к небывалому расцвету. Именно он объединит их, положит все народы к ногам евреев. Я думаю, Иешуа покусился просто на власть, вот его фарисеи и сдали Понтию Пилату за попытку поднять восстание, чтобы Иудею освободить от гнета Рима. И надо сказать, Иешуа почти сделал это. Но, как всегда, помешало предательство.

– А-а-а, вот оно что. А я-то думаю, что это у него замашки такие царственные. Вот и раскусили мы его. Тоже мне – спаситель мира. Теперь мне будет что ему сказать при встрече.

– Костя, и что делать будем? Хочешь, оставайся у меня ночевать. Может, что еще интересного с тобой случится.

– Да нет, Сереж, я, пожалуй, поеду. Устал от этих передряг и таинственных историй. Так не люблю состояние подвешенности и зависимости от кого-то. Шут его знает, что этот Иешуа выкинет на этот раз. А ты, Сереж, если сможешь, еще покопай информацию про тот период, предвосхищая его телодвижения. Мне нужны все версии, даже самые странные и невероятные, для стратегии моих действий там.

– Добро, Кость, если что, я на связи.

Сергей проводил меня до двери, и я всем сердцем чувствовал, как он не хочет отпускать меня, насколько ему все интересно, и как бы он хотел поучаствовать в этом.

Но я соврал, что устал и хочу отдохнуть. Наоборот, я решил самостоятельно разобраться с тем, что происходит со мной. Если Иешуа прав, то мир действительно в опасности, и мне это должны продемонстрировать, чтобы я поверил и помог. И я непроизвольно в голове произнес: «Ладно, Иешуа, я готов».

Размышляя, я уже садился в машину, как вновь увидел его образ, очень похожий на иконку, как бы перед глазами, но в воображении, чуть выше бровей. Однако я не почувствовал исходившей от него опасности или подвоха. Я спокойно завел машину и тронулся в сторону дома. Его лик просто висел в образном видении где-то чуть выше лба так, что он не был помехой во время вождения автомобиля.

Я приехал домой. И первое же, что сделал, – полез в Интернет и судорожно начал копать информацию о тех временах, об Иисусе и обо всех геополитических процессах, что там происходили. Я просматривал все источники, и канонические, и апокрифические, и мистические, и конспирологические.

Великий Интернет, ты погубишь этот мир столь простым доступом к такой важной информации.

Я перелопатил десятки источников и аналитических данных. И понял, насколько был слеп, не видя этого явного подвоха и подмены понятий. Неужели люди этого не замечали раньше?!

Итак, богов, рожденных от некой девы – девственницы, распятых, а позже воскресших было в мировой истории десятки. Такие боги, как Митра, Гор, Даждьбог, Аттис, Адонис, Дионис и т. п. Все они творили чудеса, превращали воду в вино, обучали детей, у них были последователи, и все они воскрешались после смерти чудесным образом. И как итог – в основе всех этих аналогичных культов стоит один главный культ – это культ Солнца (Культ у-РА). Это главный и единственный возможный живой Бог, объективно гибель или отсутствие которого уничтожит все на земле, все погибнет за считанные дни, и ни одна молитва ни одной религии на земле не спасет мир. Солнце рождается 25 декабря – это день зимнего солнцестояния, когда солнце начинает расти из своей минимальной точки на небосводе и прибавляет солнечный день, чем ознаменовывает возрождение всего живого на земле и скорый приход тепла и весны! В этот день как бы Свет берет верх над Тьмой. И как раз рождается юное солнце – Христос, имя которого по-гречески звучит как Кришта или Бог Кришна.

Ищешь разницу – сеешь раздор, ищешь общее – сеешь союз.

Головные уборы у патриархов в православии и католицизме называются митра. Митрианство было одним из основных культов или религий в Риме и Римской империи на протяжении сотен и сотен лет, пришедших из индоиранских верований в бога Солнца – в Митру, который, в свою очередь, выглядит один в один как статуя Свободы в Нью-Йорке. Нам очень и очень сильно не договаривают кое о чем. Видимо, нужно забыть то, чему нас учили в школе, или как минимум пересмотреть эти знания. Правда совсем иная. Именно Император Константин I в IV веке после Р. Х., сделав Никейский собор, обозвал культ христианства и самого Иисуса новым Богом, что олицетворял новое имя Бога Солнца. Именно в те времена и начала зарождаться Библия, как Книга книг.

То есть мой товарищ Христос или Кришта (Кришна), он же Митра, он же Гор и так далее – это все эти товарищи в одном лице?! Но если он такой могучий, то зачем ему я?! Он же Бог. Он же по идее может все сделать сам. Он же само проявление Солнца на земле – проявление своего отца. И тогда все встает на свои места.

От такого потока информации у меня все смешалось в голове, и я, чтобы окончательно не запутаться и не сойти с ума, вспомнив, что утро вечера мудренее, решил хотя бы немного поспать, учитывая, что сегодня мне на работу к 12:00, а часы уже показывали 6:30 утра. Восставало из сумрака ночи то самое Солнце – символ жизни. Даря себя каждый день, обогревая всех, жертвуя собой, своей материей, оно светило ярко каждому, несмотря на цвет кожи или религиозную принадлежность, несмотря на веру или неверие, заливая всю Москву настоящей живой энергией в эти секунды, побеждая тьму и невежество. Истинный бог, любящий детей своих, не разделяя, а просто даря тепло.

Я боялся закрыть глаза и заснуть, потому что в последний раз это кончилось не очень радостно для меня. Но я вроде чувствую себя отлично, только спать хочется сильно, образ Иешуа не реагирует, висит да и висит себе в районе надбровья, быть может, тоже спит, подумал я… Как оказалось впоследствии, напрасно.

Погружение в сон произошло сверхбыстро. Один калейдоскоп снов сменялся другим. Удивительно, я их видел все очень отчетливо и ярко, будто из двух жизней и двух личностей одновременно. То моя жизнь в Москве и вся суета, что с ней связана, то я перемещался в пески и битвы, переходы через моря и горы. Клеменс и Костя во мне жили параллельно. В какой-то момент показалось, что я сплю уже много часов и пора вставать, но из сна разбудить себя не удалось, ибо мое сознание словно парализовало, а тело не слушалось. Не получалось пошевелить ни руками, ни ногами, хотя четко себя ощущал спящим дома на кровати. И начал понимать, что, видимо, сейчас будет та самая важная информация, что обещал показать Иешуа, поэтому решил просто расслабиться и ждать этого момента. Мир в опасности, вспоминал его слова, которые эхом отдавались где-то в пространствах моего сознания. Похоже, они «выжглись» тревогой на моей душе и более никуда не уходили.

Мое нахождение между сном и явью прервала рука Иешуа, выдернувшая меня из тела. Я осознавал себя парящим в пространстве своим тонким фантомным телом, словно невесомый, но умеющий летать.

Я в юности пробовал выходить из тела самостоятельно, но вот так просто у меня не получалось никогда. Помню эти ощущения, когда ты можешь двигаться и жить ТАМ лишь чистым намерением, чистым стремлением к полету или шагу, чистым желанием дыхания или желания что-либо посмотреть. Без намерения нахождение там бессмысленно.

Первое, что я увидел, – образ и фигура, ставшая очень похожей на изображение бога Митры и устремившаяся ввысь, и я незамедлительно возжелал последовать за ним, а мое сознание послушалось желания. Мы поднимались все выше и выше, так что земля под нами начала превращаться в большую карту мира.

Он возжег границы стран, он возжег огни городов, он мне указал на карту мира и сказал: «Узри!» Россия, разоренная и разорванная за последние сто лет двумя революциями и двумя страшными войнами, нищая материально и духовно, но все еще 1/7 суши, но все еще Россия с Великим наследием и потенциалом. Россия, что так ненавистна западному миру, ибо еще пока так же чиста, как и тысячи лет назад, когда началась эта страшная война света с тьмой, война силы духа с золотым тельцом, война Родов супротив вакханалии Содома и Гоморры. И не смогли они победить Россию оружием за тысячи лет, не смогли победить лучшие армии мира, что были обеспечены баснословными финансами, обладали лучшим вооружением и отличными воинами, но смогли победить кока-колой и дешевыми джинсами, но смогли победить развратом и фастфудом. А теперь смотри последний бой этого мира и России.

И он начал мотать годы, как страницы альбома, где было показано движение врагов к границе России, и год за годом, начиная с 2000 года от Р. Х., я видел, как они копили массу, дивизия за дивизией, база за базой появлялись на карте, вот их уже 10, 20, 30 дивизий, 2017 год – их более 40, вот 2018 год – и их 50. Мне это все напоминало хронику Великой Отечественной войны, когда мы прохлопали скопившийся гигантский кулак из 180 фашистских дивизий, или около 5,5 миллиона солдат и офицеров, в 1941 году, когда вся объединенная Европа пошла огнем и мечом на Россию, будучи уверенной, что фашистская Германия при поддержке половины мира сможет одолеть нас в быстрый срок. Но не сложилось, не сдюжилось им ни в нападении, ни в обороне, за что великая благодарность нашим предкам.

А теперь гляди, что станется.

2020 год. Крестоносцы новой эры и огненные стрелы с небес, разящие не тела людей, но тело Земли, стрелы, вздымающие матушку-землю гигантскими грибками, уходящими в небеса и не оставляющими шансов никому. И ничего не изменилось ни вчера, ни позавчера, и ничего не изменится завтра. Как шли они огнем и мечом крестить весь мир, как вырубали целые народы, как торжествовало рука об руку их невежество с великой инквизицией, так в итоге пришло все сюда, где уже было невозможно изменить ничего.

И я резко и больно упал в тело с той невыносимой высоты, что подскочил с кровати. Из глаз моих текли слезы от душевной боли, от той невероятной несправедливости и непонимания, неотвратимости беды и от ненависти за то, что нас не понимают и не слышат. Встав с постели, осознал, что на дворе 2020 год. Началась война. Я, подойдя к окну, увидел огненную стену от ядерного удара, что катилась мне навстречу. Мне оставалось жить не более пяти секунд.

Глава 5
Обучение

Я рыдал и корчился от боли и отчаяния, словно маленький мальчишка, а не волевой и достойный легионер. Он отвел свои руки от моей головы. Он отсел на свой трон, и в глазах его была великая вековая тоска. Я видел сквозь слезы его потупленный взгляд с той невероятной мудростью и одновременной печалью. Он как будто смотрел в никуда и одновременно был повсюду, он был нигде и везде.

И я решительно, рыдающе утробным голосом произнес:

– Я готов, Иешуа. Что нужно сделать, чтобы спасти этот мир? Чтобы спасти людей?

– Костя, я всегда любил ваш народ за то, что вы самоотверженно, без излишнего эгоизма готовы служить этому миру во имя его спасения, во имя спасения людей и народов. Это в вашей крови заповеданная сила духов ваших предков, которые были прекрасными воинами, но никогда не нападали первыми, чтя каждую душу и каждого человека как самих себя. Благодарю тебя. От всего сердца благодарю, Клеменс. Ты истинно все очень скоро поймешь, а сейчас мы начнем учиться. Мне нужно тебя многому обучить, а времени все меньше и меньше. Смысл в том, Клеменс, что тебе предстоит простая, но главная роль. Ну а меня же ждет роль наблюдателя. Я в прошлый раз наделал много ошибок, и это чуть не стоило миру жизни. Каюсь, я покусился на власть земную, но не на духовную, как было мне предначертано мирозданием. В итоге оказался предан и убит, и из меня сделали символ смерти и рабства, как знак для тех, кто захочет вновь поднять восстание, ну а затем стали скармливать мою кровь и плоть людям, дабы силы мои таяли с каждым днем. Человеку чуждо есть себе подобных и тем паче пить человечью кровь, это ясно даже ребенку, но смысл от этого не изменился. За последние две тысячи лет мир погрузился во мрак и хаос, люди за это время стали хуже животных и начали в действительности есть себе подобных, сын пошел на отца, а брат на брата, люди убивают друг друга, предают родину и человеческую суть. Да, Клеменс, знаю, ты тоже убийца, но ты солдат, исполняющий долг перед родиной, и да, Рим, конечно, – это захватническая империя, но Рим построил десять тысяч бань в городах, куда пришел, унаследовав технологии этрусков, отстраивая акведуки и школы, театры и предприятия. До моего рождения мир знал астрономию и астрологию, знал в совершенстве математику и геометрию. Вы же в двадцать первом веке не можете должным образом построить даже обычное жилье, оно у вас разваливается спустя полвека. Десять процентов населения контролируют основные массы денег, ими же самими и напечатанные, и они же эксплуатируют девяносто процентов населения в собственных корыстных целях. Люди убивают друг друга за бумагу! Тут он, встав и задавая вопрос пространству, воскликнул:

– Клеменс, Костя, вот вы мне объясните – как можно за бумагу предавать свою душу? В двадцать первом веке вы уже забыли про совесть и честь, про ценности семьи и добра, про любовь и детей. Но помните о наживе и страстях в угоду своему эгоизму, будучи ведомыми за искусственными ценностями, но не за вечными.

Присев, он продолжил:

– После развала Римской империи Европа забудет почти на полторы тысячи лет, что такое баня и чистота тела, но познает, что такое чума и грязь, которая унесет жизни миллионов. Европа погрузится во мрак средневековья, где будет превалировать разврат над культурой, бесчинство инквизиции над моралью, безумие над здравомыслием, одни лишь войны и безобразия. И эта Великая Западная цивилизация Старого Света забудет все науки предыдущих эпох и цивилизаций, отвергнет их, как ересь, не подходящую к их мировосприятию, организует много военных походов и страшных войн, дабы смести Славянский мир и на развалинах оного окончательно утвердить царство абсурда и порока. Разве это я нес? Разве этого я хотел? Чтобы Колумб выжигал индейцев лишь потому, что они другой веры и культуры? Разве этого я хотел, чтобы одни народы с помощью карательных войн порабощали другие народы? Нет и нет! Я хотел лишь рассказать людям, что они могут абсолютно все, все, что только захотят, но нужно просто захотеть не плохое, но хорошее, нужно просто созидать, но не разрушать, стяжая все на себя. Я всего лишь хотел, чтобы каждый узрел в себе бога, которому не нужно поклоняться подобно рабам, а как детям богов быть подобающими Богам. Чтобы каждый стал солнцем и согревал этот мир и людей теплом. Поэтому мы с тобой здесь, чтобы мир получил второй шанс, а в частности – я прошу тебя дать второй шанс мне, Клеменс. Я каюсь, я виноват и именно поэтому отдаю себя теперь не в жертву за грехи, а отдаю себя всему человечеству ради жизни и любви.

От его слов по мне то и дело пробегали мурашки. Мое нутро пыталось осознать важность момента. Моя душа рвалась в бой за этого человека или Бога, что уже не важно. Важно лишь то, что все можно исправить.

– Я тебя прощаю, Митра ты или Иисус! И если это все так, то я готов служить тебе и твоему Великому замыслу. Но скажи, пожалуйста, ведь если тебя распнут и мир покатится в бездну, чего проще просто тебя не дать схватить и распять на кресте?

– Верно, Клеменс, это было бы самым простым и верным решением, да вот только им в итоге будет неважно, кого распять. Пока еще они ищут меня, но могут объявить царем Иудейским любого другого, и этого для точно такого же витка истории будет достаточно. Нужен символ жертвы, который пропишется в сознание каждого, дабы и они стали жертвой. А церковь без грехов существовать не сможет. Как и судебная система окажется ненужной, если не останется преступников. Им необходимо вводить людей в страсти и искушения, дабы продавать искупления, им нужен грешный мир, чтобы все больше и больше богатеть. Для победы в этой войне нам нужен иной подход.

– Я прошу тебя, Иешуа, поведай мне все. Я чувствую, сколь важен этот момент, сколь простую истину ты говоришь. Что же нам нужно будет делать?! И да, я еще прошу тебя, больше не кидай меня без моего ведома туда-сюда.

– Договорились. Я все расскажу. А вот туда-сюда кидаю тебя не я, а ты сам. Ты это умеешь делать самостоятельно. В первый раз ты вспомнил свое будущее воплощение из-за солнечного удара или благословения Солнца, вернее сказать. Солнышко тебе открыло сей дар. Оно нам помогает. Вернее, он – мой отец, живой Бог-Солнце.

– Я сам? Как?! Солнце – твой отец? Это фантастика! Я не могу до конца все понять и осо знать.

– Да, сам, для этого я тебя и хочу обучить навыкам работы с сознанием. А об отце попозже.

– Истинно, это потрясающе, о чем ты говоришь. Я готов к обучению! Что надо делать?

– Как я уже сказал, я тебя обучу ясно видеть и ясно слышать. Научу управлять образным мышлением, с помощью которого ты сможешь управлять другим человеком. Ну а смысл обучения сам по себе сверхпрост. Все в итоге, как начало и конец, как альфа и омега, как добро и зло, как свет и тьма, начинается с намерения или желания. Это непроявленная сила твоего сознания и твоих тонких тел, именно она и творит чудеса. Именно абсолютным намерением Боги и сотворили миры и жизни. Именно намерением творится и зачинается плод ребенка. Ведь почему-то не всякая пара, которая хочет ребенка, зачинает его, соблюдая все нормы и правила зачатия и при условии, Костя, всех хороших анализов, не так ли?

– Да, согласен, это для врачебных умов загадка. Почему одни быстро и легко беременеют, а иные, при положительных анализах и отсутствии проблем, нет. А бывало, когда женщины беременели даже через несколько барьеров контрацепции. Что по всем медицинским законам и правилам – нонсенс.

– Именно. Намерение. Оно же желание, оно же хотение, оно же страсть, оно же мысль, проскользнувшая мимоходом, что запускает такой глубинный механизм, который потом настигает человека врасплох с фразой: получите, распишитесь, вы хотели – это ваше.

Так юноша, влюбившись в прекрасную девушку, грезя о ней, может вызывать в пространстве ее разума и тела сильнейшие завихрения, а сама любовь дает ему такое количество энергии, что влюбленный человек способен долгое время не есть, не пить и не спать, может творить подвиги и безумства! Суть чувств, в отличие от эмоций, заключается в том, что чувство генерирует энергию в теле и в сознании человека супротив эмоциям. Энергию разбрасывают из поля человека, опустошая частоты личности, где хранятся, к примеру, радость и гнев, уныние и ненависть, испытывая которые, человек после ощущает себя опустошенным и жаждущим восполнить потерянный объем энергии. Люди разучились чувствовать и жить чувствами, и, напротив, эмоционировать – это теперь в чести. Тебе же нужно, Клеменс, научиться все чувствовать и жить только чувствами. Таким образом ты сможешь генерировать достаточное количество энергии не просто для жизни, но для того, чтобы мочь управлять реальностью, чтобы мочь предвидеть грядущее и чувствовать человека изнутри.

– Ты вроде рассказываешь прописные истины, но все так в точку. Да, действительно, бывало. Ты прав. Мимолетная мысль или желание чудесным образом сбывается, когда ты этого совсем не ожидаешь. А в школе, помнится, влюбившись, я приходил даже к нулевому уроку, чтобы подольше из-за угла смотреть на нее. Хотя я очень люблю спать. Но любовь к девушке перевешивала любовь ко сну, – сказал я и по-доброму усмехнулся этой мысли.

– Именно, Клеменс, ну а теперь – практика. Теория на этом заканчивается. Практика же у нас будет быстрой и жесткой.

Пространство храма тут же преобразилось, озарившись солнечным светом, из полумрачного превратилось в оглушительно пустой зал из белого мрамора, исчезли и трон Иешуа, и кресло, и другие вещи. Мы встали друг напротив друга в трех шагах.

Иешуа начал говорить, как лицейский заумный учитель, что сила тела зависит перво-наперво от намерения человека, а не от мышц и состояния физического тела. Я хотел тут же рассмеяться. «А то не знаю, что такое сила, – думал я, – ведь я – воин, я – легионер, побывавший в дюжине битв, а что понимает этот тощий святоша?» Но жестоко ошибался.

– Намерение, – говорил Иешуа, – исходит не от веры или слепого подчинения, но от знания и четкого понимания, что именно ты хочешь, а чего не хочешь. Сила намерения, проистекающая от чистого и неистового желания сделать именно то, что ты хочешь, зависящая от состояния абсолютной непосредственности и того глубинного авось, которое ни Западу, ни Востоку никогда не понять с их рациональными подходами, но которое отлично известно потомкам скифов и этрусков, сарматов и славян. А теперь, Клеменс, первое упражнение, что нам даст понимание намерения. Подними и опусти свои руки. И постарайся ответить мне на один простой вопрос: как ты это делаешь?

Я поднял руки в стороны и, опуская их, понял, что ничего не понял. Попробовал еще раз и еще. И решил ответить так, как понимаю это логически.

– Я поднимаю руки и опускаю посредством мышц, которые приводятся в движения сигналом из головного мозга. Сигнал пошел, мышцы сработали.

– Молодец, физиологию знаешь неплохо. А что дает команду мозгу? Или он сам решил поднять руки?

– А-а-а. Что дает мозгу сигнал? Ну, я даю.

– А кто ты? Или что ты?

– Допустим некое сознание, то, что сидит где-то внутри меня и видит этот мир, воспринимает его, анализирует все.

– Верно. Человек – многослойная структура, где тело – это лишь проекция части его сознания. Тело – это храм или вместилище твоей души и твоего Я, выраженное в виде сознания. Именно твое сознание, витальное по природе своей, является оператором твоего тела. Но человек, привыкший жить в суете, не замечает того, что он перво-наперво не тело, но душа или сознание. И именно через чувство души мы и творим чудеса в своей жизни. А теперь, Клеменс, подними руки и попробуй их удержать таким образом некоторое время.

Я послушался, и Иешуа тут же начал спрашивать:

– Ну что, нелегко держать так руки?

– Но и не тяжело, – сказал я немного напряженно.

– Хорошо, опускай. И теперь сделай вот каким образом. Расслабив руки, не двигая ни одной мышцей своих рук, начни желать во что бы то ни стало поднять руки, начни страстно жаждать их поднять, чувствуй, как все твое сознание и душа хотят этого. Намеревайся поднять и не опускать свои руки, не поднимая их физически, или, как ты выразился, мозгом.

Я начал делать так, как сказал Иешуа: создавал внутри своего Я, внутри своего чувства желание поднять, желание во что бы то ни стало выполнить это задание. И тут произошло чудо: мои руки делались все легче и легче и одновременно наливались легким ощущением бегущей по ним энергии. Руки стали понемногу подни маться.

– Ну что, Клеменс, видишь творение чистого намерения? А чувствуешь ли ты, что руки легкие и мышцы совершенно не задействованы?

– Да. Точно. Руки вообще не устают.

Руки с каждой секундой поднимались все выше и выше.

– Задание тебе, Клеменс, продержаться так хотя бы минут пять-десять. Время пошло.

Я не боялся не выдержать столько времени, напротив, с каждым мгновением мое тело все отчетливее ощущало некие волны, идущие то сверху вниз, то снизу вверх, волны, которые вводили меня в состояние абсолютного счастья, что у меня получается, что мое желание исполняется, что Я МОГУ!

– Молодец, Клеменс, именно ради этого ощущения ты и делаешь данное упражнение. Именно оно поможет тебе научиться жить чувственным намерением.

Когда завершилось время, я попытался опустить руки, но они будто лежали на невидимой подушке между телом и руками. Мне пришлось сделать небольшое усилие, чтобы их вернуть в изначальное положение.

– А теперь, Клеменс, вторая фаза.

Иешуа сделал взмах рукой, и тело мое оцепенело, я более не мог двигать ни руками, ни ногами, подобно тому параличу, что испытывал Костя перед выходом из тела.

– Вообрази перед собой лук и стрелы. Возьми их и стреляй по мишени, если сможешь.

Мишень стояла примерно в ста шагах от меня. Мое тело не подчинялось мне, я не мог не то что выстрелить, а даже взять лук в руки.

– Иешуа, что за глупости, как я выстрелю из лука, если не могу его взять.

– А ты попробуй взять его без рук, взять его своим вниманием и намерением, своим сознанием, подобному тому, как ты захотел, чтобы поднялись твои руки. Начинай пробовать, а не разглагольствуй, как баба.

Последняя фраза меня особенно разозлила. Я – баба?!

Да какая я баба, я воин!

– Ладно, – сказал я напряженно. – Но я не знаю, как это сделать, дай хотя бы подсказку?!

– Помнишь, ты мне говорил, что в юности выходил из тела? Как ты гулял, когда выходил из тела? Ведь там законы физики совершенно иные. Ты просто хотел двигаться – и двигался, просто желал – и движения происходили по тому образу и подобию, что ты хотел. Здесь точно такой же принцип, только управлять тебе придется не пространством своего тела, но пространством внешним, пространством вещественным. Но суть одна. Ты каждый день управляешь своим намерением, воздействуешь неосознанно на поля других людей и вещей, ты каждый день как-то ходишь и двигаешь своим телом, ты как-то дышишь и смотришь в окружающий тебя мир, особенно не задумываясь, как же ты в итоге это делаешь. Но когда ты не контролируешь свое намерение, его контролирует кто-то другой. Когда ты не контролируешь свое внимание, его контролирует кто-то другой. Вот смотри.

И пока он договаривал последние фразы своего монолога, я не заметил, как он подошел вплотную ко мне.

«Хорошо, – подумал я. – Просто хочу, просто взять лук, просто взять стрелу, просто их совместить и просто натянуть». И-и-и… И-и-и… И ничего не происходило.

– Клеменс, ты тупее, чем я думал! Это самое простое образное пространственное действие из всех! Представь, что ты стреляешь из лука, но стреляешь без рук. Представь так, будто ты это делаешь на самом деле.

«Вот сволочь, он еще и издевается», – подумал я.

– Я все слышу, Клеменс. Сволочь – это тот, кто «сволачивает» тебя с пути, я же пытаюсь тебя наставить на путь, и поэтому зови меня наставником.

– Ладно-ладно. Но давай начнем с более простого задания?!

– Хорошо. Перед тобой топор, тридцать поленьев и колодка, на которой ты будешь рубить дрова. Берешь топор и рубишь.

Да е-мое, что же это за такое издевательство. Как я буду рубить без рук-то?!

– Чем парадоксальнее задание, тем быстрее оно развивает волю и намерение, Клеменс. Мы же начинаем с детского сада. Действуй.

Как я ни пытался напрягаться, представлять и визуализировать, у меня ровным счетом ничего не выходило. Ни топор, ни дрова, ни лук – ничего не шевелилось.

– Что ж, Клеменс, я думал, с тобой до этого не дойдет, но теперь не обессудь.

И тут же в меня полетел первый удар кулаком Иешуа, да такой тяжелый и хлесткий, что я опешил. Никогда бы не подумал, что у такого худого и щуплого парнишки такой мощный удар. За первым последовал второй, третий… Удары приходились молотом по моему корпусу и грудине. Они были настолько проникающие, что тело будто выгибалось дугой назад. Я пытался всячески парировать их, пытался увернуться, но тело не слушалось, я старался отрешиться от боли и происходящего, но удары становились только сильнее.

В один из моментов я почувствовал внутренний протест, идущий не из эмоционального всплеска, не из эмоциональной истерии, а из внутреннего чувственного решения, что все – ХВАТИТ, и тут же ощутил, как из глубины моего нутра, из глубины солнечного сплетения горячим потоком пошло неимоверное желание более не быть послушной грушей. Я постарался парировать удар одним лишь желанием, одним лишь решением. Вновь летящий в мою сторону кулак был виден мне словно в объемном изображении. Я воспринимал его теперь не как угрозу или материальный объект, а как пространство, с которым хочу или не хочу быть вместе, и в итоге смог отвести этот удар от себя своим нежеланием. И так этому обрадовался, что тут же пропустил следующий удар, а за ним и еще один. И тут я вошел в состояние, которое, бывало, наблюдал (как позже это осознал) у хищников, когда те занимаются ловлей добычи. Они в этот момент будто полностью отданы наблюдению за жертвой, становятся ею и одновременно растворяются в пространстве, но четко обнимают взглядом и своим вниманием будущую добычу. Состояние охоты и ловли, где главное – это добыча, а не ты, главное – это конечный результат, а не процесс.

Иешуа позже похвалит меня за осознание этого важнейшего состояния охоты. Состояния, в котором обостряются психика и намерение, когда ты просто хочешь – и точка, более никаких разговоров и сомнений.

Я начал отслеживать каждый летящий ко мне удар и желать уйти, увернуться от него, но в итоге уворачивался не я, а кулак пролетал мимо, будто не мог меня найти. И так удар за ударом я парировал, а в глазах Иешуа разгорался огонь радости и еще большее желание попасть по мне.

Он закончил и сказал:

– Отлично. Ну а теперь дрова и топор. Поруби и сложи в правильную кучку.

И я начал внимательно нащупывать своим вниманием топор, да так вовлекся, что топор взмыл над дровами, как игрушечный, хотя весил он не менее пяти килограммов.

Внимательно взял колоду, поставил чурку, занеся топор, опустил его, как мне показалось, с большущей силой, но топор не вонзился и на один сантиметр в чурку. Я попробовал еще раз, потом еще, но результат был тот же. Подумав, что есть нюансы, я решил сделать не силовой удар, а проникающий, то есть глубокий удар топором, до самой колоды, прослеживая вниманием, как топор проходит через пространство самой чурки и разрубает ее на части, как нож разрезает масло. И это сработало наилучшим образом. Топор с легкостью разрубил все чурки, затем я обнял их своим вниманием и сложил в пирамиду, ощущая массу каждого полешка. Я был невероятно рад откуда-то из глубины тела тому, что мое желание, мое намерение так легко реализуется. Как же это важно, не просто хотеть, но доделывать и ставить галочки побед. От этого радуются душа и тело, тем самым исцеляясь от невежества и безволия.

Я был доволен, я как будто постиг абсолютное счастье от того, что работаю чистым сознанием, чистой волей и чистым намерением. Это в действительности огромнейшее удовольствие.

– Ну и лук, Клеменс. Осталось совсем немного.

С луком было сложнее всего. То и дело он сваливался с внимания, тетива не натягивалась должным образом, а стрела не удерживала горизонт так, что втыкалась в землю, не пролетая и пяти метров.

– Где твоя цель? – спросил Иисус.

– Точно, про нее-то я и забыл!

Я постарался обнять лук всем своим вниманием, обнять тетиву и стрелу, но наибольшее внимание увел к цели. Она во мне всколыхнула новую волну охоты. Цель. Сто шагов. Нужно попасть. И от этого голова успокоилась, но напряглась, подобно мышце, мысли ушли, и появились желание и рвение. Цель! Желание! Нужно попасть! И тут мое сознание начало создавать должную тягу тетивы и удержания стрелы, я запустил снаряд в цель и попал! Попал практически в середину. И это был для меня праздник!

– Молодец, Клеменс.

Пространство тут же утихло, и все словно угасло. Мы вновь оказались в храме. Мое ощущение реального твердого мира немного поменялось, я более не мог воспринимать его плоским и пустым, теперь ощущал стены, пол, все окружавшие меня вещи как некое объемное пространство и поле возможностей.

Я вспоминал, что нечто похожее испытывал в детстве, когда мир был мне не знаком и приходилось его изучать. Я снова будто проникал в каждую вещь своим сознанием, видя его не таким, как видят другие. В детском восприятии нет шаблонов и моделей поведения, но есть огромный незнакомый мир, который ты пробуешь каждый день на вкус, и от этого жизнь кажется невероятно интересной и вдохновляющей на новые и новые открытия.

– А теперь, Клеменс, тебя ждут всадники и дорога в Иерусалим. Хорошего пути. Мы будем с тобой обучаться максимально часто, когда позволит время. Я тебе все расскажу постепенно – большое количество информации в такой короткий промежуток может быть губительно. Если ты захочешь вернуться в Костю, то просто захоти. Но не забывай, что, пока ты живешь там, здесь также время проистекает без остановки. Пользуйся ночью. Она для этого и создана.

– Я понял, Иешуа. Благодарю тебя. Ave, Caesar, – сказал я, выкинув руку от сердца к солнцу и даже слегка после этого смутившись, подобно мальчишке, от неуместности машинально сказанного прощания, но Иешуа, улыбнувшись, не растерялся и в ответ произнес: «Ave».

Я вышел из храма, сделал глубокий вдох свежего воздуха и увидел мчащуюся пятерку всадников. Я был преисполнен сил и уверенности, намерения и смелости. Начиналось Великое дело, в котором мне отведена важная роль.

Все повторялось с невероятной точностью. Всадники пригнали за собой столб пыли, и от одного из них я услышал:

– Клеменс Флавий – это вы?

– Да, это я, Тит.

– Мы встречались? – спросил он с некой настороженностью, слегка опешив.

– Всего однажды, Тит. Мне ценное послание, как я понимаю?

– Да, – ответил он, растерявшись от такой осведомленности. – Специальное послание из Иерусалима из Дворца претора Иудеи.

Я развернул приказ, прочитал его довольно формально и, искусственно улыбнувшись, сказал, чтобы мне выделили лошадь, мы отправляемся в путь немедленно. Все происходило один в один как в том видении. Меня удивляло, насколько вероятность судьбы имеет совершенно конкретные и четкие грани и сюжеты. Видимо, наши судьбоносные пути определены априори заранее, и нам нужно, проявив свою волю, только решать, в какую вероятность шагнуть, какой сценарий проиграть.

А выбор делается исключительно волевым решением или простым согласием пройти туда, куда жаждет душа.

На нашей запланированной стоянке я заснул спокойно, но образ Иешуа не покидал более пространство моего надлобья. Этой ночью он дал мне отдохнуть и выспаться.

«Наконец-то я важен и нужен этому миру», – были мои крайние мысли перед уходом в сон. Я засыпал с таким приятным чувством прикосновения к чему-то особенному и невероятно ответственному, что был в полной готовности творить волю этого Богочеловека даже ценой собственной жизни. Я впервые осознал, как чувство долга генерирует во мне энергию и желание жить, так что подъем ранним утром был легким и бодрым и дал мне понять, что значит жить по чувству, жить душой.

Упражнения
Блок I

Упражнение с руками

Итак, для выполнения упражнения с руками необходимо место, где ты сможешь производить определенные манипуляции, тебе никто не будет мешать и отвлекать.

Встань, расслабься и начни создавать в своем мышлении и в пространстве своего нутра неистовое желание поднять руки во что бы то ни стало, но не используя мышцы и нейронные связи мозга.

Исключительно желание и хотение. Для этого специально руки поднимать не нужно, они сами поднимутся на твоем намерении. Если ты все сделаешь правильно, то при пролонгированном желании, которое подобно затяжному процессу, но не импульсным порывам, твои руки начнут подниматься сами собой, без использования мышц. Угол подъема будет зависеть от твоего намерения. Чем сильнее намерение, тем выше поднимутся руки, вплоть до 180 градусов. Если, поднявшись, руки не устают быть в таком положении, значит, ты все сделал правильно.

Делай данное упражнение время от времени для усиления воли и намерения. В результате ты станешь сильнее и увереннее, твои желания начнут исполняться намного быстрее.

Упражнение с луком и топором

Упражнение на лук и топор можно выполнять при любом удобном случае для наработки ментальной силы. Для этого нужно представлять, что ты натягиваешь тетиву или работаешь топором без рук, производя процесс работы исключительно своим вниманием, без рук физических и без рук образных. В процессе любой работы наблюдай, как реагирует твое тело. Если где-то начнет формироваться комок боли или дискомфорта, то просто удаляй его из пространства своего тела.

Состояние охоты связано с умением войти в активное динамическое состояние сознания. Научись разжигать и разгонять в себе неистовую охоту жить, любить, путешествовать, быть успешным человеком и т. п. И важнейшую роль в данном упражнении будет играть идентификация отличия охоты жить, к примеру, от охоты любить. Какая-то охота будет тебе давать проще, какая-то тяжелее, это зависит от позволений себе данного желания. Разжигая данные охоты, ты сможешь автоматически пережечь в себе эти запреты, и твоя жизнь начнет проистекать много проще и лучше, подобно очищенному устью реки.

Глава 6
Триумф

Было около 8 часов утра, когда мы наконец-то подъехали к Иерусалиму. Лошади шли конным шагом, чему были довольно рады, ибо за этот неблизкий путь мы загнали их прилично. Надо сказать, что на первый взгляд Иерусалим производил впечатление грандиозного города и одновременно невероятно тоскливого. Именно ощущение какой-то глубокой тоски зарождалось во мне от вида его крепостных стен и особенно от того, что находилось за ними.

Это чувство посеяло во мне тревогу, которая пульсировала мягким, но упругим комком где-то в солнечном сплетении, выдавить который или заглушить мне было не под силу, сколько бы я ни старался.

Мы заезжали с восточной стороны крепости, мимо Масличной горы напрямую к крепости Антония, где нас ожидал префект Иудеи Пилат Понтийский.

Нас встретили узкие улицы, толпы людей, суета и торговля, нищие и богачи. Ничего не изменилось за тысячи лет, думал я, сравнивая мир древний и современный. От этого осознания стало еще более тоскливо, и жалость к людям породила какое-то внутреннее желание исправить порядок в этом несправедливом мире, где богачи богатеют, а бедняки беднеют. И так было во все нам известные эпохи и времена.

За этими мыслями я не заметил, как наш военный караван подъехал к месту назначения. Спешившись у внутренней крепостной стены, мы поднялись по дороге к крепости Антония. Войдя через ворота во внутренний колодец крепости, первым делом мы напились свежей воды, умылись и освежили лица, ибо жара уже стояла приличная, и так хотелось после долгой поездки по этим знойным дорогам Иудеи смыть с себя ощущение, что ты песочный человек.

– Ухх, градусов сорок, – умываясь, произнес я вслух с такой уверенностью, что Тит Вителлий посмотрел на меня загадочно и неоднозначно, переспросив: «Что вы сказали? Что сорок?»

– Все в порядке, Тит, это у меня бред от жары уже начался, – глупо улыбаясь, попытался откреститься от предыдущей фразы я, но, похоже, это не подействовало на Тита, и в его глазах все еще читался вопрос и недоумение. Я же, сделав пару шагов в сторону, начал всматриваться в крепостное устройство.

Благо в этот момент к нам подошел начальник личной гвардии Понтия Пилата и, обратившись ко мне, сказал, что префект ожидает. Я попрощался, пожав руку Титу, и проследовал за моим новым начальством.

– Меня зовут Гней Кассий, – сказал он, повернувшись вполоборота, продолжая идти вперед четким и уверенным шагом. – Ты поступаешь под мое непосредственное начальство по распоряжению Понтия Пилата. Тебе будет выделена отдельная комната в крепости. Чтобы ты понимал, мы несем службу днем и ночью, в наши полномочия входит охрана не только префекта Иудеи, но и разведка готовящихся бунтов, шпионаж и точечное устранение врагов власти Великого Цезаря и Римской империи. Вопросы есть, легионер?

– Никак нет, Гней. Во имя Рима и Великого Цезаря, я готов.

– Но учти, Клеменс, один прокол, и ты вылетишь с этой службы, подобно костям для собак, опозорив себя и свой род. Следить я за тобой буду внимательно.

Я лишь учтиво кивнул и держал выправку настолько, насколько мог.

За этой милой беседой мы подошли к большой высокой двери, что вела во внутреннюю восточную залу крепости, где за столом с картами колдовал Понтий Пилат.

Мое сознание Константина помнило Понтия Пилата по тем будущим временам из романа Булгакова «Мастер и Маргарита» и малочисленным историческим описаниям. Каково же было мое удивление, когда то, чему нас так старательно учили, не совпало с этой реальностью.

Войдя в зал, Гней сообщил вполголоса, что прибыл Клеменс Флавий, и удалился в тот же миг. Понтий только махнул рукой и продолжал свои думы, обращенные к картам. Его взгляд выражал остроту ума и придирчивость к каждой детали, он все время уводил взгляд как бы в себя, в свои раздумья и умозаключения. Это был сухой и поджарый старый вояка, не позволяющий себе и секунды помыслить о поражении или отступлении. Это был истинный стратег и генерал своего времени. Я стоял молча, пока Пилат жестом руки не подозвал меня к столу.

– Клеменс Флавий, дружочек, мне тебя отрекомендовали как надежного воина и лучшего во время сражений легионера в первой когорте. В этот непростой период мне как никогда нужны верные и проверенные воины, дабы прославлять Римскую империю и Великого Цезаря в этом Богами забытом краю земли. Рад знакомству, Клеменс, – не отрывая глаз от стола, произнес Понтий Пилат.

– Для меня большая честь оказаться под вашим началом, префект Иудеи. Я готов служить вам верой и правдой!

– Ну уж скажешь, честь. Ты вот посмотри сюда, – сказал Пилат. – На карте изображено начало сражения в Третьей Митридатовой войне. Нас было в два раза меньше, чем воинов царя Евпатора Шестого. Мы располагались пятью легионами, тогда как войска Митридата растянулись прямым фронтом на тысячу стадий, стремясь взять нас в кольцо при превосходящей коннице и 120-тысячном пешем войске. Твои действия, Клеменс? Как бы ты выиграл эту битву?

Вопрос застал меня врасплох своей неожиданностью, меня сперва охватил некий страх возможного неверного ответа, но я, взяв себя в руки, начал внимательно всматриваться в карту. Образ Иешуа в пространстве надбровного внимания слегка вспыхнул и излился волной мягкого солнечного света. И карта будто начала оживать и светиться так же.

Я наблюдал медленные перемещения наших когорт и перемещение вражеского строя. Я видел, как легионы сделали построение впуклой линзой, когда фланги идут из центра, тем самым оголив себя и подставляя под удар, а наша конница шла слегка позади центра, за центральными когортами. Понтий очень внимательно следил за моим пристальным взглядом и оценивал, насколько я был сейчас похож на него самого, сумасшедшего старика – стратега, колдовавшего над картой минуту назад. А дальше произошло удивительное. До вступления в сражение обеих армий оставались считанные минуты, когда наш центр армии разверзся и из-за спин легионеров хлынул горячий поток стрел и пилум, за которыми во весь опор прорывалась конница и, пробив центр Митридатова войска, начала раскатываться двумя дугами, обходя вражеские отряды с тыла, в то время как легионы, шедшие впуклой линзой, стали поспешно разворачивать фронты к каждой из частей своей обороны. В итоге уже Митридатово войско оказалось зажатым в два кольца. Наша конница жалила их с тыла, а легионеры – с фронта. Таким образом мы внесли в их ряды сумятицу и разбили наголову.

От такого зрелища выражение моего лица успело измениться от невинно юного мальчишеского до лица победителя – одолевшего врага генерала, который торжествует, выпрямляясь и выпячивая грудь вперед. Все это не мог не заметить Пилат.

Я подробно рассказал увиденное Понтию Пилату. Он сперва перевел взгляд на карту и попытался, видимо, узреть, что же я там такое наблюдал помимо нарисованных схем, но потом, расплывшись в улыбке, подошел ко мне и ударил по плечам с фразой: «Грандиозно, Клеменс! Молодец! Не зря мне тебя рекомендовали из Рима. Именно так все и было. Именно так – я, Понтий Пилат, командовавший ударной кавалерией легионов, решил сделать прорыв и расчленить войско Митридата. Об этой войне еще ничего не написано нашими историками и, скорее всего, не будет, но ты же как в воду глядел, Клеменс! Молодец. Вина и еды нам!» – крикнул с восторгом Понтий Пилат.

– Я люблю обыгрывать сражения вновь и вновь, чтобы не заржаветь на этом треклятом поприще и не утратить остроту ума. Ну, расскажи, Клеменс, как тебе столица Иудеи, как тебе здешний климат и нрав? – задавал вопросы Пилат, присаживаясь за стол и предлагая мне сделать то же самое.

– Все хорошо, префект, люди здесь хитрые, но добрые, вот только меня не покидает ощущение глубокой тоски, исходящей от этого места. Будто здесь не акрополь, а некрополь. Будто здесь нам рады в глаза, а за глаза ненавидят.

– И я так же чувствую этот город, Клеменс. Меня это чувство не покидает с первых дней пребывания здесь. Но я привык, и ты привыкнешь, уверяю. Похожие ощущения меня одолевали как раз перед крупными войнами и сражениями. Но эта привычка только помогает выработать инстинкт самосохранения и готовности к любому развороту события. Вот и здесь наступают времена не столь хорошие, как хотелось бы. И именно поэтому я дополняю свои ряды надежными, верными воинами Рима. Эти люди не оценили и не оценят никогда то, что Рим подарил им. Это мы строим бани и школы, Гладиаторские стадионы и театры, давая им культуру и мир в их земли. И да, Клеменс, – сказал он чуть тише, – ты подчиняешься непосредственно мне и Гнею Кассию. Надеюсь на твою верность.

В ином случае не снести тебе головы и славы твоему Роду. Начинается большая игра не на жизнь, а на смерть.

– Я все понимаю, префект. Я готов верно служить лично вам и Риму.

– Ну что ты заладил все: префект да префект, – просто Пилат.

– Слушаюсь, Пилат.

– Ну а сейчас давай откушаем с тобой, и можешь пойти отдохнуть, дел предстоит очень много. И пока мы обедаем, я хотел бы узнать поподробнее об Апулии, как там сейчас все? Как Бари? О боги, как же я давно не был на Родине.

Упражнение
Блок II

Научись наблюдать эфирный след, который представлен эфирным телам всего живого и неживого, что окружает в повседневной жизни.

Эфирное тело есть как у людей, животных, цветов, так и у неодушевленных объектов, наблюдать которое ты можешь расслабленным взором, если будешь смотреть слегка над субъектом наблюдения. Проще всего эфирное тело увидеть у людей, если посмотреть в пространство над головой, не важно, спереди или сзади, около 5 сантиметров. Старайся не улавливать взором эфир, но именно наблюдай его. Как только ты захочешь его поймать взглядом, эфир будет пропадать из-за нахождения в трехмерном восприятии пространства – в объеме, тогда как наше зрение в основном воспринимает двухмерное пространство, то есть имеет плоскостное восприятие.

Со временем ты сможешь легко и просто видеть эфирное тело у всего.

Сравни эфирное тело человека, домашнего питомца, горы или холма, дерева или куста. Можешь поизучать свое эфирное тело, которое легко научиться видеть в зеркале на расстоянии 1–2 метров.

* * *

После плотного завтрака и бессонной ночи я отправился в свою комнату, дабы набраться сил и выспаться. Один из слуг проводил меня на второй этаж в мою спальню.

В комнате я обнаружил свежие одежды, как гражданскую, так и форму преторианца. Надо отдать должное, эта новая форма мне была к лицу. Я наспех ее рассмотрел, дабы порадовать себя тем, что теперь я служу в элитном подразделении преторианцев, и решил основательно выспаться, что сделать во время полуденной жары в Иерусалиме было не так просто.

Завалившись на кровать, я лежал с неким ожиданием, что сейчас что-то произойдет: обучение или перемещение в Костю, но нет, я просто уснул. Не тренировался, не натружал вновь свой разум, я просто отдыхал. И я был настолько этому рад, что даже сквозь сон чувствовал, как улыбаюсь во весь рот. О Боги, вы мне подарили спокойствие, хотя бы на этот дневной сон – Благодарю!

Глава 7
Приключения преторианца

Проснувшись ближе к вечеру в бодром расположении духа и полностью восстановившись, я решил разведать обстановку в крепости и, по возможности, прогуляться по улицам Иерусалима. К тому же за этой всей суматохой я забыл, что мой родной Стремительный легион уже расквартировался где-то в Иерусалиме. Хотя мне и несвойственна сентиментальность, но это были мои боевые братья, с которыми мы прошли не одно сражение, и я должен был их повидать. Когда я спускался по лестнице в основной зал Антониевой крепости, увидел, что меня уже ожидал Гней.

– Ну что, выспался? Идем, я тебе дам первое задание.

– Так точно.

Мы прошли в кабинет Гнея Кассия со множеством свитков, папирусов, карт и огромным количеством оружия, от миниатюрных арбалетов и кинжалов до огромных обоюдоострых мечей. Видимо, это была его страсть.

– Мне нужна полная информация о фарисеях, об их планах и думах насчет Римской власти, – говорил он, присаживаясь в свое кресло. – Вот тебе тысяча динариев на непредвиденные траты, отчет жду через два дня. В расположение своей бывшей когорты ходить – запрещаю. Раскрывать свою легенду, что ты римский легионер, – запрещаю. Можешь выдумать, что хочешь, но только не то, что ты римлянин. Иди переоденься, в твоей комнате полно одежды местного населения. Благо твоя кожа уже довольно смуглая, и ты без труда сойдешь и за еврея, особенно если не сбривать твою бороденку. Все ясно? Вопросы есть?

– Так точно. Но что именно я должен найти или разузнать?

– Ты еще и тугодум. Повторяю для особо одаренных. Мне нужна полная всесторонняя информация о фарисеях и об их планах насчет римской власти в Иудейском регионе.

«Ох, он и оправдывает свое имя – Гней, – подумал я. – По-человечески, что ли, нельзя?!»

– Так точно, все ясно. Разрешите идти?

– Свободен.

Выходя из крепости, я был уверен, что это задание проверочное и что за мною точно будет вестись слежка для выяснения моей профпригодности. Первым делом я решил подкрепиться, а заодно и не обмануть ожидания на мой счет – пообщаться с местной «элитой» в здешней таверне, ибо где, как не там, все слухи и данные можно было собрать за кружкой местного вина.

Пройдя по улицам Иерусалима, я видел таверны совершенно разных народов. Недаром говорят, что Иерусалим – это город, где сходятся все культуры и религии, как в эти далекие времена, так и в XXI веке.

Я выбрал одну из самых приличных, как мне показалось, таверн, которую держали, судя по названию, греки.

Сознания Кости и Клеменса в некоем тандеме осознавали, что сбор информации можно быстрее сделать из Москвы, хотя ее актуальность и нужно было бы подтверждать уже в этой реальности прошлого.

И я, недолго думая, не стал ни с кем в итоге разговаривать, выпил пару кружек эля, оказавшегося на редкость пустохмельным, и арендовал комнату для отдыха. Я решил, как мне сказал Иешуа, самостоятельно сместиться в Москву в Костю и там найти важную информацию.

Войдя в комнату и усевшись на кровать, я начал думать, как мне переместиться в Костю. «Слез нет, – думал я, – благовоний тоже, нет и какой-либо возможности зацепиться за состояние перемещения туда. Я стал глядеть на лик Иешуа, висящий в пространстве межбровья, и решил произнести просьбу, которая смутила меня, ибо была так похожа на молитву.»

– Иисус, помоги мне, пожалуйста, мне нужно в Москву, в Костю. Мне нужна информация о фарисеях. У меня всего два дня на сбор данных. Прошу, помоги?

Произнеся эту просьбу, я был вновь смущен ее глупой формулировкой и как итог – своим дурацким положением. К тому же за просьбой ничего не последовало: лик смотрел как бы в меня и не выдавал ни единой реакции на мои слова.

Тогда я попытался пропеть звук «ом», как это делал Сережа, чтобы впасть в транс, но, видимо, в теле легионера я петь не умел вовсе и звук больше походил на кваканье лягушки.

Меня это стало раздражать все больше и больше. «Бестолковая затея, – думал я, – мир на грани гибели, а я здесь застрял, не зная, что делать, Иешуа меня оставил, а я ничего не могу». Словно загнанный в угол лев, я чувствовал себя в отчаянном и беспомощном положении. Что делать? Уже ночь на дворе. Спать я не хочу. В Костю уйти не могу.

От этого эмоционального исступления я все явственнее чувствовал, как Клеменс, погружаясь в отчаяние и эмоционирование, затухал и выпускал на свое место рациональный разум Кости, сознание которого начинало вспоминать, что по клинической психологии в случае стрессового состояния сознание уходит в обморок или в сон, а его место замещает альтер-сознание или другая наиболее сильная программа его личности. Но такое состояние – это к тому же один из признаков шизофрении. «М-да, невесело», – подумал Костя.

От этих мыслей пошли картинки и образы воспоминаний Москвы и учебы, автомобилей и удобной уютной ванной комнаты, образы студенчества и практики, когда впервые прооперировал человека самостоятельно.

Тело начало слегка онемевать, и по нему пробежали еле уловимые волны и вибрации. Мой разум обрадовался началу процесса перехода «из – в». Я всеми силами вспоминал о Москве, о России, о том, как важно и нужно мне сейчас туда попасть, – и в этот же момент упал без сознания. Просто упал, просто на пол, просто обездвиженным телом.

Меня разбудил пятидесятый звонок почти разряженного сотового телефона, где были пропущенные звонки с работы, от мамы и даже Сережи. Постепенно входя в себя, я прочитал в одном из сообщений, что Сережа дежурит уже вторые сутки у двери моей квартиры, хочет мне помочь и что он разузнал то, о чем я просил.

Я встал из-за стола, еле удерживаясь на онемевших ногах, прошел в коридор и открыл дверь. Сережа сидел на лестничной площадке.

Вскочив, он рванул ко мне и с огромной радостью сказал, что мне безоговорочно нужна его помощь.

– Костя, я уже всем позвонил и сказал, что ты в Подмосковье в запое. В больничке, конечно, в шоке, но восприняли нормально. Больше всего пришлось успокаивать твоих родителей, уж больно бойкие они у тебя. Но и они все поняли, я сказал, что ты расстался с девушкой. Папа у тебя вообще молодец – не переживал, а так и думал, что дела сердечные.

– Вот спасибо, дорогой друг. Теперь меня в алкоголики все запишут. Дай, пожалуйста, воды, – сказал я и уселся на диване, не понимая пока ничего. Только одна мысль была в моей голове: ощущения от перехода точно как от общего наркоза.

– Я так понял, время и там и здесь у тебя течет одновременно?!

– Вроде как да. Но радует, что там у меня сейчас ночь, и часов десять в запасе есть. Гней Кассий мне дал задание, я теперь шпион его Понтийского Величества. Мне нужна вся информация о фарисеях и их взаимоотношениях с римской властью. Давай, Серега, я пока недееспособен и надеюсь на твою эрудицию и Интернет.

– Я в шоке! Костя. И с Понтием Пилатом ты общался? Вот это мощь!

– Сережа, что про фарисеев?

– А, ну так это же все знают: фарисейство в христианстве – синоним лицемерия и игры в божьи слуги. Это древнееврейская секта, претендовавшая на проповедование того, как надо жить и что их Бог – единственно правильный Бог. Особенно они любят жить хорошо и богато, отличались своей нескромностью. Очень уж смахивают на наших попов с золотыми крестами, коттеджами и дорогущими машинами.

– А что там с внутриполитической ситуацией в Иудее в те годы?

– По историческим данным, Понтий Пилат пришел как прокуратор Иудеи на десять лет, с двадцать шестого по тридцать шестой год после Рождества Христова, был жесток и отличался изрядными карательными мерами против местного населения, чем вызывал гнев и прореволюционные ответные действия народа, что вылилось в итоге в страшную войну за освобождение Иудеи в шестидесятых-семидесятых годах после Рождества Христова.

– М-да, столько грязи о Пилате написано, значит, он точно хороший человек, а история о нем, по-видимому, написана его врагами. «Я слышала о вас столько гадостей, что сразу поняла: вы замечательный человек». Фаина Раневская, – процитировал я.

– В смысле, Кость? Пилат же был диктатором и жестоким управителем Иудеи – это известный исторический факт.

– Да ты, я смотрю, подготовился изрядно. Пока он такого впечатления не производит. Больше смахивает на стратега и тактика. Едва он стал бы провоцировать народ репрессивными действиями. Он очень избирателен и тактичен. Ему надо обеспечить поставки в Рим хороших финансовых потоков, а не отрываться на народе за поражения прошлого. И ведь ничего не изменилось в этом мире! Как же это все противно и обидно, все то же самое, одни воруют у других, одни вассалы, другие хозяева, одни побеждают, другие проигрывают, и двойные стандарты, везде двойные стандарты.

– А по поводу Пилата так написано во всех источниках. Конечно, может быть, что историю уже сотню раз переписали. Впрочем, сто процентов переписали. Ее ж даже на наших глазах переписывают. Фронтовики еще живы, а уже пересматривают итоги Второй мировой и Великой Отечественной войн, подонки бездушные.

– Да, ты прав, но об этом потом. Давай сосредоточимся на получение информации о фарисеях и обо всем том иудейском периоде.

– Кость, я тут в размышлениях провел ряд аналогий и умозаключений. Дело в том, что по истории первосвященник из Иудейского Синедриона (их высший Иудейский суд и власть) разговаривал с Понтием Пилатом о выборе, кого отпустить в честь праздника. И Синедрион единогласно выбрал Иисусу Христу – смерть, а Варравану, убийце и вору, – остаться в живых. Это как бы символический выбор пути для нашего мира, пути не любви и единства, а воровства и бессовестности. Понятно, что фарисеям невыгоден был миссия, способный создать им конкуренцию. Понтий же уступил совету Синедриона, чтобы сохранить их лояльность и, соответственно, спокойствие в провинциях. С другой же стороны, Иисус, как я тебе рассказывал, покушался на престол Иудейского царствия, и Синедриону было выгодно убрать именно его, чтобы не утратить власть не только духовную, но и светскую.

– Во-о-о-от, это уже ближе к делу. Дальше.

– Иудеи после смерти создали из Иисуса Христа символ смерти, как бы кто ни спорил и ни говорил, что это, мол, Бог воскресший, но они все же его убили. И недаром избрали они символом христианства именно распятого Иисуса, а не живого. Как говорил князь Святослав: «Я молюсь только живому Богу – солнцу, чернец, ваш же Бог мертв». А заметь, как удобно: создать новую религию с идеологией рабства именно для рабов, впрочем, впоследствии именно восстание рабов в итоге погубило Римскую империю. И так было удобно застращать людей, что их настигнет кара, ежели они решат высовывать головы и роптать, непременно объединить и использовать как боевую силу, устрашив и подчинив своей власти. Гениально. И заметь, христианство уводит в опалу при жизни многих святых, которые не нравятся церкви, ибо творят чудеса без согласования с ними. После смерти того или иного святого разрывают на тысячи частей и развозят, заковав в саркофаги, на все стороны света, подобно Египетским ритуалам запечатывания души или подобно магии вуду, где нужно было своего соперника разорвать на тысячи частей и так же развести по всем сторонам света. А плоть Христа и кровь Христа, подобно ритуалам в черной ритуальной магии, скармливают людям. Дак вот…

– То, что ты сейчас говоришь, с одной стороны, жутко, с другой стороны, правда. Иисус об этом тоже говорил. Он много что говорил. И к чему же ты ведешь…

– А представь, что Иисус – это не просто очередной святой, которых до него было много и после будет немало, но какой-то генератор, центр чего-то важного, уничтожив который, смогут победить те самые жидомассоны или темные силы, что правят миром с тех далеких времен. Ведь рассвет Великой Римской империи, Греческой культуры, Славянской империи на востоке сменился каким-то жутким периодом Средневековья, где забыли про бани, людям запрещали мыться, и запрещала именно католическая церковь. И в итоге в Европе было много волн чумы и такие темные и необразованные времена, что и не снились ни в один из известных исторических периодов.

– Я тоже об этом думал, Сереж, и опять-таки Иисус про это мне уже поведал. Да, он не просто святой, он реальный Бог во плоти, сын Бога Солнца. Именно Бог Солнца и есть тот самый загадочный святой дух, что оплодотворил Деву Марию. Ведь не зря именно эта история про Иисуса встает в мировой истории таким острым углом. Кажется, ну был, ну распяли, ну почитают. А из-за этого будто свет с тьмой сошлись в битве. Но я до конца не верю, что он Сын Божий, ибо боги бессмертны, а он что-то иное. Я до сих пор не могу понять, что он.

– В общем, фарисеи здесь только верхушка айсберга, видимо. Ну а что Иисус-то от тебя хочет?

– Спасти мир хочет. В две тысячи двадцатом году будет ядерная война, в которой никто не выживет. Она началась как раз две тысячи лет назад, а все закончится в наши дни.

– Ого как! – весело сказал Сережа, слегка побледнев. – Обрадовал, ничего не скажешь. Так а что делать-то?!

– Насколько я понимаю, что мне надо его как-то спасти. Но он мне ничего толком не рассказывал. Только то, что будет меня учить и что мне надо будет помогать ему.

– Ладно, это понятно. Я тут вот еще что подумал. Жидомасонство берет свои корни по одной из версий от жрецов Древнего Египта, тех первых пришедших на землю фараонов-Богов, что правили и Египтом, и Шумером. По сути – это было одно и то же государство. И если там покопаться… Черные магические ритуалы о расчленении своих врагов и разбрасывании их на все стороны света – это как раз из африканской магии вуду, распространенной на территории Египта в том числе. И о том же говорят махинации египтян с телами усопших. У вуду есть тема, что для присвоения силы врага нужно съесть его тело и выпить его кровь. В Испании до шестнадцатого века делали подобного рода ритуалы. Каннибализм процветал. Своих врагов съедали за милую душу.

– Логично. Хорошая идея. Только все равно ни черта не понятно. Ну убьют они его. Ну скормят людям. Ну сделают людей рабами религий. Ну а зачем мир-то губить? Люди же их батарейки, зачем рубить сук, на котором сидишь?

– Ну вот это, скорее всего, тебе и надо в итоге выяснить. У меня пока информация и версии кончились. Это же ты там в тех временах, тебе и карты в руки. Иисусу привет. Я – в Интернет.

– Ладно. Спасибо, Сереж, что помогаешь мне в этой непростой ситуации. А точнее, в этой войне.

– Ну хоть что-то интересное в моей жизни происходит. Я так хорошо себя уже давно не чувствовал. Адреналинчик, однако. Бодрит эта вся история.

«Чувство, – подумал я, – чувство как основа жизни. Нет чувства, нет и жизни».

– Блин, – произнес я вслух, – а вернуться-то как? В смысле, мне же надо обратно в Клеменса.

– А сюда ты как попал?

– Сам, мне Иисус сказал, что я могу. А ну давай твои благовония! И пропой «ом», у тебя в тот раз здорово получилось.

– Да я ж в завязке, Кость. Шучу. С собой благовония не таскаю, короче, тебе нужно в транс просто уйти.

– Хотя нет, постой, Сереж. Я лучше пойду прогуляюсь. Погода хорошая, а я так давно не расслаблял свою голову. Мне нужен свежий воздух, да и времени еще предостаточно.

– Хорошая идея. До встречи.

Я вышел из дома и пошел в ближайший парк. Обожаю летний воздух вечерней Москвы, отдающий жарой дня, но уже насыщенный вкусной прохладой предстоящей ночи.

Это ощущение тепла и прохлады мне навеивало ассоциацию с Сережиными словами о борьбе света и тьмы, добра и зла. Извечный вопрос, вернее, конфликт, в который я погружен нынче лично и по уши.

Уже раз тридцатый задумываюсь, не сплю ли я. Все настолько запуталось. Иду и беседую сам с собой по московскому парку. «Хорошо, что хоть не спорю сам с собой», – подумал я.

– А ты попробуй. В споре рождается истина, – раздался голос откуда-то из-за спины.

Обернувшись, я увидел Иисуса в строгом костюме и аккуратной шляпе.

– Иисус!?

– Ну не кричи на всю улицу. И тебе привет, Костя.

– Тебе, как я вижу, в нашем времени намного лучше? Никто не охотится и не хочет убить.

– Ну отчего же не охотятся. Бывает, Костя, бывает. Да, мир прекрасен, и его совершенству нет предела. Меня удовлетворили ваши с Сережей выкладки. Верной тропой идете, товарищи. Пока Клеменс спит, готов позаниматься практиками?

– Я только собрался отдохнуть. А что мы в итоге ищем?

– «Душа обязана трудиться» – помнишь бессмертные слова? И отдых – для тех, кто бесчувствен. А ответы очень скоро будут, Костя, ты просто служи своей Родине и все найдешь. Видишь, человек сидит на скамейке в пятидесяти шагах от нас по правую руку? Бодр или уныл?

– Да, достаточно свеж и активен. Смотрит по сторонам и радуется свежему вечеру, как и я.

– В человеческом сознании, как и в его энергетике, есть две полярности: вертикаль – когда мы бодрствуем и активны, и горизонталь, когда мы уходим постепенно к состоянию дремы и расслабления. Погляди, что сейчас будет с ним.

Иешуа слегка напрягся, и я начал наблюдать, как человек стал постепенно расслабляться, его тело из бодрого тонуса сперва замедлилось, а затем и вовсе неспешно обмякло, и мужчина собрался подремать прямо на скамейке, задрав голову к небу и замерев в таком положении, о чем я и рассказал Иешуа.

– А смотри теперь.

Все кардинально изменилось буквально за тридцать секунд. Мужчина из растекшегося положения сперва опустил, а затем приподнял голову, осмотрелся пристальным взглядом вокруг и сел со столь ровной осанкой, что со стороны это выглядело очень неестественно и даже слегка глупо. Человек был полностью собран и бодр, а глазами то и дело стрелял по сторонам.

– Вот это называется полярность энергетики. Еще раз повторюсь: если человек бодр, то вся энергия его сознания собирается по вертикальному столбу, но ежели ее распределить в горизонтальное положение, подобно цветку, который из вертикально стоящего бутона раскрывается в горизонтально расположенные листья, то сознание начнет уходить в дрему и расслабление. А теперь попробуй и ты.

– Ого. А как или чем я должен это делать?

– Намерением и воображением. Твоя задача – своей силой сознания и образным мышлением поменять в пространстве человека некий его бутон энергетики. Чтобы было понятнее: представь, что ты раскрываешь этот бутон усиленно и намеренно. Если человек расслаблен, то заведомо мы знаем, что его, к примеру, ромашка развалена в горизонте – ив вертикали, если он бодр. Прошу, просто действуй, не думай. Если сразу эффект не наступает, то повтори пару раз данное действие.

Вечером в парке было совсем немноголюдно, и я не менее десяти минут выбирал не ведающего, что с ним будут делать, партнера. В это время Иешуа в прекрасном настроении и с душевной улыбкой расхаживал по дорожкам, всматриваясь куда-то ввысь в кроны деревьев. Наконец я заметил одну женщину, идущую довольно усталым шагом метрах в пятидесяти от меня. Я начал пристально вглядываться и воображать, что пространство этой женщины пребывает в горизонтальной полярности, и только я решил ее выправить, как она, заметив мой взгляд, прибавила шаг, выпрямилась и, видимо, очень хотела мне что-то сказать, но в итоге просто пролетела мимо. И я остался не у дел, чувством смущения и мыслями о том, что же она могла обо мне подумать.

Иешуа тихо засмеялся, прикрывая рот рукой, не в силах сказать мне ничего внятного. Его смехотерапия продлилась еще какие-то мгновения, пока я стоял как дурак и наблюдал за этим святошей.

– Кхм-кхм, ну ты даешь, Костя. Сама невинная простота. Ну кто же так явно показывает вектор своего воздействия. Истинно, эта практика не имеет ограничений ни в расстоянии, ни в позиции людей. Делай это бережно, но с силой, с любовью и с натяжением, подобно тетиве лука.

– А сразу нельзя было это сказать? Я же учусь как-никак, а ты наставник и должен мне все объяснять!

– Так ты и не спрашивал. К тому же никого и ничему невозможно обучить, пока этот человек сам не поймет, как действовать. А у каждого путь свой. Следующая цель, Константин. Я наблюдаю.

На этот раз я заприметил девушку, идущую из дальней части парка таким уверенным и спешным шагом, что мне захотелось ее умиротворить и расслабить. Я воображал, что, если она идет настолько быстро и целенаправленно, значит, вся ее энергетика в вертикали, и мне нужно перевести ее в горизонталь. Начиная воображать, как перекачиваю энергию в горизонтальное положение, я сразу же заметил, что девушка потупила взгляд и пошла уже не ровным шагом, но как будто она что-то потеряла или забыла, ее шаг довольно быстро начала замедляться. Не прошло и пары мгновений, как девушка уже шла погруженная в себя, выстукивая каблучками нежный и плавный ритм. Я не мог поверить своим глазам. Решив проверить, я сразу же перекачал все в вертикаль, как раз в тот момент, когда девушка проходила мимо меня, и воздействие было сродни реостату: ее тело вновь стремительно выпрямлялось, и с каждой секундой амплитуда шагов увеличивалась, пока не стала прежней. И меня пронзила одна очень страшная мысль: неужели мы подобны или даже сродни биороботам, у которых есть набор программ и микросхем, из-за перестройки которых меняется наша суть и жизневосприятие, трансформируется та химия, что правит нашим телом, подчиняется внешнему оператору, а не внутреннему посылу?!

– Да, Костя. Все именно так. Ведь ты сам хирург и уже не первый раз об этом задумываешься. Человек – это гениальное изобретение биоинженерии Богов вместе со сложнейшим энергетическим операционным ядром в виде бессмертной души, что есть у каждого живорожденного человека, как частица Бога в каждом из нас. Ученые будут биться бесконечно над секретом природы человека, пока не обратят внимание на синтез физической материи и энергетики души, физики и духа человеческого. Только в соединении этих трех материй возможна жизнь. Тело, душа и дух. То самое триединство, что существует не где-то там, но в каждом человеке. Триада бессмертия, величия и божественности.

– Да, человек настолько универсален и правильно сложен, что нет ничего лишнего. И мы что, мы не процесс эволюции? Мы не…

– Аха-ха, да ты что, Костя, с дуба рухнул? Какая эволюция? То есть твой многажды прадед, хочешь мне сказать, был обезьяной, которая, в свою очередь, когда-то вышла из простейших белков и заработала за миллионы лет эволюции такой невероятный разум? Бред, батенька, полнейший бред! В мире нет ничего просто так. В мире нет случайностей, уж тем более касаемо жизни. Древнейшие биоинженеры более развитых цивилизаций сотворили род людской. А какие-то внеземные роды и сами заселили землю в свое время. Все довольно просто и логично. А теория эволюции для материалистов как отдушина, чтобы попытаться объяснить своему сознанию, какого лешего они делают на этой земле. Это самые безобидные представители человеческого рода. Но куда страшнее метафизики и эзотерики с их вопросами: а в чем смысл жизни, а зачем мы именно на земле родились? – вот эти-то ребята и хотят все знать, но не всегда бывают готовы к ответам.

От этой беседы у меня довольно сильно упало настроение. И даже слегка опустились руки. Как же это противно – считать себя чьим-то Буратино, выточенным из биоматериала.

– О нет, Костя, ты совершенно не прав. Человек, получив тело, обрел возможность материализовать свою природу души. Самое главное, что есть у вас, – это не тело, но душа, всегда и во все времена стремящаяся к красоте и любви, к самым прекрасным чувствам, которые может испытать человек, у вас есть воля, что дает вам право поспорить с Богами, но вирусы и паразиты, разъедающие ваши души, сеют в этом мире хаос и раздор.

Поверь, счастья тут хватит всем и каждому, как и тех пресловутых денег, за которые люди продают душу. Только нужно начать сотворять и созидать это все, не более чем. Кредо же вашей паразитирующей цивилизации – это рабовладельческий строй, обогащение за счет других, разрушение чужой системы, в которой люди, подобно падальщикам, все тащат в свои норы и скалятся на тех, кто пытается выстроить цивилизованный мир, где сосуществуют все единообразно и в равноправии.

– А ты-то в итоге кто? И за что мы бьемся, по мимо предотвращения конца света?

– Я человек, Костя, древний человек. Очень древний человек. И люди мне не чужды, но любимы мной. Все, Костя, тебе пора. Мы очень скоро встретимся. А пока я прощаюсь с тобой.

И он пошел в сторону пруда с легкой философской грустью в походке и выражении лица, а я направился к себе домой.

На пороге меня встретил Серега с искрящимися глазами, будто он нашел миллион в чемоданчике.

– Костя, я понял! Я нашел разгадку! – говорил он радостный, словно ребенок.

Не успев дослушать Сережу, я повалился в прихожей на пол от резкого удара в лицо и потерял сознание. Мое резкое пробуждение в Клеменсе сопровождалось хлесткими шлепками по лицу здорового мужика, держащего меня за грудки.

– Эй, ты что делаешь! – закричал я от такой наглости довольно несвязным рыком очень пьяного человека.

Как только этот незнакомец отошел от меня, из-за его плеча появилось счастливое лицо этого гнусного Гнея Кассия. Счастье и радость были вызваны, вероятно, тем, что он поймал меня в первом же задании на глупом провале. Он будет рад вышвырнуть меня из своей команды как ненужного молодняка.

– Это так ты выполняешь мое задание? Мы не могли тебя добудиться уже битый час, пьянь апулийская. Встать!

– Да я не пил, – сказал я так, будто был в запое уже третий день, и понял, что лучше было промолчать. От этих переходов эффект, как от бутылки шампанского, выпитой залпом.

– В крепость его на допрос, – сказал Гней железным голосом.

В сопровождении двух крепких преторианцев я проследовал в крепость, по-видимому, на допрос, но ошибся. Меня привели в одну из камер и, посадив в нее, ушли, не сказав ни слова. И только одно меня мучило: я не успел узнать, что же откопал там такого важного Серега.

Время текло так медленно, что я уже подумал, что остался здесь навечно. Вместе с мыслями о произошедшем меня не покидало ощущение: Гней не такой, каким себя позиционирует. И как ему доверяет Понтий Пилат. Но это отдельный вопрос, требующий ответа.

Наконец за мной пришли. И я отправился под конвоем в кабинет Гнея Кассия.

– Ну что, неудачник из Стремительного легиона, отрезвел? Ты понимаешь, что тебе за это будет?

– Я не пил, Гней, я работал. Я добыл всю требуемую информацию о фарисеях и не только.

– О как, кудесник. А ну-ка давай послушаем, что же ты мне навыдумываешь.

– Фарисеи – это одна из иудейских сект еще со времен Первого Храма. Ортодоксальны, но лицемерны. Под прикрытием духовной деятельности имеют эгоистичные цели обогащения. Данная секта тесно связана с зелотами, что хотят независимости Иудейского царства, но данные связи отследить сложно. В основном – это помощь финансовая и обеспечение вооружием. Вероятно, крупное восстание готовится к шестидесятым-семидесятым годам от… – и тут меня ударил внутренний ток прокола. Какие годы, идиот?

– Какие-какие годы, сказочник? – спросил Гней.

– Я имел в виду, что через тридцать лет вероятность революции в Иудее очень высока. Также фарисеи связаны с древним египетским жречеством, в основе которого лежит тотальный захват и контроль мира элитарной группой, где фарисеи выступают посредниками и вероятными посредниками-управленцами.

– Еще?

– Римскую власть ненавидят. Подготовка иудейской армии ведется в строжайшей секретности. Всяческими правдами и неправдами устраняют конкурентов, не вступая в реальную борьбу, дабы не выдать своих истинных планов, стравливая недругов. Разделяй и властвуй.

– Удивлен, Клеменс. Приятно удивлен. Но пока они нас боятся, пусть ненавидят сколько влезет. Ты отправляешься под арест до выяснения деталей донесенной тобой информации. После расследования тебе будет вынесен вердикт. На ближайшие дни твой дом – это твоя комната, а твоя семья – охрана. Свободен.

– Есть. Ave, Caesar.

Как мне показалось, я еще хорошо отделался. И хорошо, что хоть комната, а не камера. И видимо, информация Гнею пришлась по вкусу, раз он не отправил меня обратно в камеру.

В комнату меня сопроводили два преторианца и встали стражей за дверью. Понимая, что нужно действовать во что бы то ни стало, я решил, не теряя времени даром, потренироваться на моей охране методу полярностей сознания, который успел изучить недавно. Эти солдаты были элитой элит в Римской армии – преторианцы – последний и надежнейший оплот охраны Цезаря и его верных людей. Преторианцы Понтия Пилата, как я уже понял, отбирались лично префектом, а значит, были ребята крепкие, которых просто так не возьмешь. «Получится ли мне их усыпить?» – задавал я вопрос сам себе, но все равно решил действовать. И мне понадобилось не менее десяти минут удерживания намерения развала пространства энергетики в горизонт, чтобы один из солдат решил присесть и поспать, чем был изрядно недоволен другой. Я же, усыпив первого, взялся за второго вояку. На этого мне понадобилось около пятнадцати-двадцати минут воздействия, от чего я испытывал сильнейшую усталость – не телесную, но мозговую. Видимо, напряженная работа с сознанием не менее трудозатратна, чем физическая. И он тоже уснул, почти мгновенно. Я ликовал. Вот это сила сознания. Ай да Иешуа. Если дерзать, то до конца. Мне удалось открыть дверь и выйти на волю тихо, не разбудив солдат. Направился я прямиком в зал к Понтию Пилату, дабы доложить о своих изысканиях лично и рассказать о сомнениях в адрес Гнея Кассия, хотя это было и рискованно, ибо Гней – начальник службы охраны, а я – молодой легионер, только что ставший в их ряды и еще не успевший никак проявить себя и уж тем более завоевать безоговорочное доверие.

Подойдя ко входу в зал, я был встречен преторианцами, которые сообщили, что префекта в крепости нет, он на совещании в расположении стремительного легиона. Гнея Кассия тоже не оказалось в крепости: он отбыл в неизвестном направлении совсем недавно. «Это шанс, – подумал я, – надо бы разузнать о Гнее побольше. Игра началась».

В крепостной конюшне я реквизировал жеребца и отправился в город. Ума не приложу, куда бы мог отправиться Гней, но я доверился ощущениям и двигался по наитию. Меня не покидала ни на минуту мысль, что он нечист и ведет двойную игру.

Процесс поиска начальника тайной службы префекта в огромном городе – это задача нереальная, поэтому я решил не заморачиваться и продолжить свое расследование по поводу фарисеев. Уж больно они непростые ребята. Если проанализировать все данные, что достал Серега, можно сделать вывод: они обладают мощнейшей сетью агентов, подкупленных чиновников и еще невесть кого.

В попытках получить хоть какую-нибудь информацию о фарисеях у местных жителей я встречал резкий отказ общаться по поводу них. Люди как будто боялись разговаривать на эти темы даже за деньги. Неужели это столь могущественная секта, так запугавшая людей.

И, уже расстроившись, что так и не разузнаю более ничего важного и полезного, я запрягал коня для обратного пути в крепость, как вдруг ко мне подбежал мальчишка лет восьми и сказал шепотом, что есть один человек, который может рассказать о фарисеях все, что меня интересует. И, не дождавшись моего ответа, тут же побежал куда-то в переулки.

«Наконец удача улыбнулась мне», – подумал я, пытаясь успевать за мальчонкой, который нырял то в один, то в другой переулок. Оказавшись в одном из тупиковых переулков и замешкавшись на секунду, я тут же получил настолько сильный удар в затылок, что искры полетели из глаз, а пока я падал медленно в темную бездну, испытывая ощущения дежавю и припоминая удар центуриона, подумал: «Ну вот и все, вот и пришел мой конец. Доигрался».

Голова жутко болела, словно раскалываясь на части, когда с нее сняли мешок, и я, стоя на коленях, со связанными руками, предстал перед человеком, очень похожим на индюка, в пышных ярких одеждах, напоминающих одежды наших православных митрополитов. Постепенно до меня дошло, что, видимо, это и есть те самые фарисеи, а тот, что стоит передо мной, какой-нибудь их начальник. Судя по всему, я слишком громко и активно расспрашивал о них население. Идиот! Меня явно сдали им на суд.

Из-за спины этого важного раввина вышел он! ГНЕЙ КАССИЙ. Предатель!

Я, улыбаясь своей интуиции, сказал надменно вслух:

– А вот и его величество предатель. Иуда ты долбанный!

От этих слов глаза обоих предателей увеличились в диаметре, и индюк от неожиданности воскликнул:

– Отвечай, собака, – горланил первосвященник, – откуда у тебя эти данные? Откуда ты знаешь про Иуду, зелотов и готовящуюся войну?

«Вот это попадание в яблочко», – ликовал я внутри. Видимо, Иуда – это их агент. Рановато я произнес его имя. Он-то еще у них только запрятан в рукаве против нового царя Иудейского. Шпионский мир ничуть не изменился.

– Я могу вам выдать моего информатора. Но у меня одно условие. Вы вербуете меня и щедро платите. И я встану на место Гнея Кассия при Понтии Пилате! Гней уже устарел. Вам нужен молодой и свежий начальник службы безопасности.

– Гней прошел с нами огонь и воду. Он прошел Великий ритуал посвящения. Он нам верен. А ты же, собака, только мешаешься под ногами. Говори своего осведомителя, иначе ты умрешь жестокой и очень болезненной смертью.

– Понтий Пилат мой осведомитель, это он мне все рассказал, – выкрикнул я.

– Врешь! Не может быть! – громогласно восклицал первосвященник.

Видно было, как сильно он нервничает. Видимо, Интернет действительно знает больше, чем эти жидомасоны хотят, чтобы мы знали из учебников истории.

– А вы сами спросите у Гнея Кассия, – с уверенностью сказал я, решив пойти ва-банк и перевести удар на него.

Сам до конца не понимая, к чему это может привести, я вынужден был выживать и тянуть время – это раз, из попытки натравить их друг на друга могло что-то получиться – это два, и я надеялся, что мне удастся бежать, – это три.

– Первосвященник, разреши мне убить его, и забудем об этом дерзком мальчишке, – сказал рьяно Гней Кассий, чем, похоже, реально выдал себя.

– Первосвященник, а Гней-то шпион. Он работает на Рим под прикрытием. Он ради Рима не только ваше посвящение, но и маму продаст.

– Заткнись, – гневался Гней, выдавая неуверенность в своих шатких позициях. «Хреновый у них союз, – подумал я. – Сомнение насчет Гнея все-таки зародилось в первосвященнике, это уже видно невооруженным глазом».

Наступила немая пауза, Гней нервничал, держа руку на своем преторианском мече, уже готовый сделать рывок и заколоть меня, получив малейший сигнал от этого старикашки, а первосвященник продолжал раздумывать.

Его голос оборвал тишину.

– Убить их обоих, – как гром, сказал он, развернувшись и растаяв во мраке храмной галереи.

– А как же информатор, – крикнул я, – а как же агентура?

Тут Гней выхватил из ножен свой меч и порубил в три прыжка окружавших меня воинов-фарисеев, которые стояли за моей спиной и которых не было видно. От такой прыти я опешил и даже не успел ничего сообразить, так быстро он разделался с ними точными ударами в шею.

– Ну ты слабоумный, Клеменс, – говорил Гней сквозь зубы от злости. – Какого лешего ты здесь делаешь? Ты раскрыл мою пятилетнюю легенду и работу! Все коту под хвост! Рази тебя боги! Мне через такое пришлось пройти, чтобы завоевать безоговорочное доверие первосвященника, столько наших агентов раскрыть и завалить целый ряд проектов. А теперь мы раскрыты полностью, и начнется настоящая открытая война, Клеменс, война, ты это понимаешь?!

– Я? Так это ж вы предатель!? Нет? Вы не предатель!? Гней, да как же так… Я совсем запутался, что же теперь делать? – начал я оправдываться, как мальчишка, одновременно пребывая в некоем шоковом состоянии от такого поворота со бытий.

Развязав меня, он побежал к выходу и крикнул: «За мной! Иначе мы здесь останемся навсегда!»

Выбежав из храма, мы сошлись в схватке на большой лестнице еще с пятью воинами, бегущими нам навстречу, видимо, первосвященник успел дать приказ на уничтожение, когда убегал от раскрытых горе-шпионов.

Я одолел двух воинов, вспомнив жаркие битвы нашего легиона. Надо сказать, что бой на поле битвы и бой в городских условиях строился совершенно по-разному, и я сражался немного неуклюже, но все же победил, в то время как Гней расправился с ними в считанные секунды, показывая мастерство владения мечом и телом, и уже отдыхал, наблюдая, как я бился с последним фарисеем.

Не успело его тело упасть на лестницу, как из-за храма выбежало, перекрыв нам выход, не менее трех десятков вооруженных мечами головорезов.

Фраза Гнея с легким сарказмом и выдохом: «Да ладно, вы что, издеваетесь?!» – не воодушевила меня и даже, надо признаться, слегка ослабила мой боевой дух. Видимо, нам придется не просто туго, а, может быть, даже смертельно туго. Мысль, что я могу здесь и сейчас остаться навсегда, заставила вспомнить все то, что я должен сделать ради спасения этого мира. Нет, я не должен умереть! Не здесь, не так, не сейчас.

И вот они, секунды перед боем, которые растягиваются на минуты, когда все пространство вокруг тебя будто исчезает, и есть лишь разъяренный надвигающийся враг, разгоняющийся для решительного удара. Я все вижу словно в замедленном режиме видеосъемки. Еще мгновение – и бой! Но в этот же миг в реальность меня вернул оглушительный окрик из-за спин головорезов.

– Ва-а-а-а-Ва-а-а-а-Ва-а-а-а-Ва-а-а-а! – кричали легионеры, вбегающие со щитами и мечами во двор храма с улиц Иерусалима, выстраиваясь в боевые шеренги. А те, что уже выстроились, начинали стучать мечами по щитам, вызывая на себя внимание и удар врагов.

Двор очень быстро наполнился первой когортой моего родного Стремительного легиона, где среди легионеров я даже узнал Корнелиуса и других моих боевых товарищей, отчего на сердце стало радостно и гордо за наше боевое товарищество.

Несколько десятков воинов, зажатых в тиски, сперва попытались удрать туда, откуда выбежали, но и там уже стояли наши легионеры. И в этот момент Гней сказал на арамейском, что они могут бросить оружие и сдаться на милость префекту Иудеи и Римской империи, на что те неохотно, но согласились, понимая, что в ином случае их ждет неминуемая смерть.

И на моем лице, и на лице Гнея читались радость и облегчение от такого неожиданного чудесного явления спасителей. Гней начал движение к когорте, я последовал за ним. В эти мгновения обезоруженные воины уже стояли на коленях лицом в землю и обыскивались легионерами на наличие оружия. Из-за когорты вышел мой «дорогой и любимый» бывший центурион Лентул Крисп. Поздоровавшись славлением Солнца и Цезаря с Гнеем и со мной, он, осмотревшись, махнул рукой десятникам, и в считанные минуты ни от когорты, ни от фарисеев не осталось и следа.

Гней с Лентулом перекинулись в стороне парой слов, которых я не слышал, и, подойдя ко мне, Гней сказал, что по счастливейшему случаю когорта Криспа шла маршем на построение за город и, услышав звон мечей и борьбы, поспешила на звуки.

Про себя я подумал, что, видимо, это был звон моего меча, потому что Гней убивал тихо и четко, тогда как я бился довольно долго и рьяно, аж искры летели. «Вот это удача», – подумал я, и в тот же момент образ Иешуа, видимый в пространстве надлобья, подмигнул мне светлым ореолом.

Мы молча сели на своих коней и уже через полчаса были у крепости Антония. Кассий первым же делом подошел к двери в кабинет Понтия Пилата и дал указ страже, чтобы ему незамедлительно сообщили, когда Понтий Пилат прибудет в крепость! Мы вошли в его кабинет, где он начал ходить взад и вперед, отщелкивая каждый шаг, подобно льву в клетке! Видимо, я сильно его подставил. Вернее, не видимо, а точно!

– Клеменс! Да какого хрена ты это сделал! Что же ты за человек-то такой, одни проблемы. Ты еще и суток не пробыл в расположении моего гарнизона, а уже наломал дров! Теперь все заново! Что же теперь делать! Времени все меньше и меньше! И вообще, как ты выбрался из комнаты, ты же был под стражей, тебя охраняли два преторианца!

– Гней Кассий, разрешите, я все расскажу по порядку!

– Да давай уже! Пора бы все объяснить!

– Ну, во-первых, преторианцев я усыпил. Вернее, не усыпил, а убаюкал.

– Как усыпил? Порошком? Пойлом? Благо вониями? Но они же стояли за дверью вне твоего доступа. Что ты сказочки рассказываешь, а?

– Спросите у них самих. Они не виноваты, они четко исполняли свой долг, и прошу их за это не наказывать. Просто я как-то так… в общем, так получилось, что мне удалось их усыпить, я спел им колыбельную.

– Клеменс, ты нормальный? Какая колыбельная, что ты мне лапшу на уши вешаешь? Это элита войск Цезаря. Их сталь не берет, их стрелы не разят, а ты колыбельной их усыпил?

– Ну ладно, опустим оправдания, вы, похоже, не способны верить своему преданному подчиненному, но верите только себе и своим глазам.

– Это пока первая и единственная здравая мысль, услышанная от тебя, Клеменс.

– Я так понял, что для первосвященника были неожиданностью мои слова про Иуду, готовящуюся войну и о связях с Египтом?! Верно?

– Меня самого удивил твой разговор и те факты, что ты выдал. Похоже, надавил на самые больные точки первосвященника, я никогда не видел его таким раздраженным и потерянным. Откуда ты все знаешь?

– Ну я же сказал, что выполнил задание, которое вы мне дали.

– То есть ты выяснил за один вечер больше, чем я и моя разведка за пять лет, успев еще и напиться до потери пульса?!

– Вино и деньги творят чудеса, – сказал я, попытавшись слегка улыбнуться и тем самым уверить его в этой фантастической теории. – В тавернах сидят люди из разных слоев и мастей, а за оплаченную выпивку они выдадут любые секреты. Я как раз наткнулся на одного из приспешников фарисеев и выторговал у него эти данные.

– Ладно, допустим. Я, правда, тебе все равно не верю.

– А вы-то сами… что вы вообще там делали? Вы двойной агент?

– Да, я был послан туда и притворялся для того, чтобы доносить до фарисеев ложную информацию, и для разведки их движений. Я же узнал, что привели тебя, только после того, как увидел твою морду, высвобожденную от мешка! Добытая тобой информация была в новинку для меня. Об этом мы сейчас отдельно поговорим. Откуда все-таки ты ее накопал, мне уже наплевать, учитывая, что ты в итоге спал всю ночь в таверне (мои люди записывали каждый твой шаг)! Ну не приснилась же тебе эта информация! И я удивился, откуда первосвященник знает то, о чем мы говорили с тобой лично и в моем кабинете. Об этой информации знали только ты, я и Понтий. И мы трое вне подозрений. Значит, в крепости завелся предатель. Клеменс, так как мы вступили в открытый конфликт с фарисеями, будь начеку. Эту ценную информацию знаем только ты и я! Иди помойся и приведи себя в порядок. А я пока подготовлю доклад для префекта.

– Слушаюсь. И да, Гней, извините меня, но я действовал исходя исключительно из исполнения долга перед Римом и выполнения вашего задания!

– Проехали! Ты для меня золотым ключиком оборачиваешься, – сказал он с блеском в глазах. – За столько лет эти евреи не прокололись ни на одном из своих проектов, а тут на тебе, пришел, увидел, победил. Свободен. А я пока разберусь, кто же у нас предатель.

Уже через полчаса я был опрятно одет в преторианскую форму и ожидал у кабинета Гнея его прихода. Мне непременно нужно этой ночью к Сереге, чтобы узнать ту важную информацию, которую он мне не договорил.

Уже наступил поздний вечер, я ожидал более часа у двери Гнея Кассия, но ни Понтия Пилата, ни Гнея не было в крепости, и, у кого бы я ни спрашивал, никто не видел их и не знал, где их можно найти. Я сказал страже, чтобы сообщили начальнику службы охраны, что я в своей комнате и решил выспаться.

Смещаться в Костю сейчас было опасно и некогда. В любой момент ситуация может резко измениться, да к тому же есть опасность, что первосвященник устроит провокацию, дабы убрать меня и Гнея, так как мы знаем слишком важную информацию.

Я устроился на кровати, но сон не шел. Я размышлял о Египте и фарисеях, древних жрецах и Иисусе. Почему же в итоге они воюют с ним, причем война началась, как я понял, не сейчас и даже не в эти века, и Рим здесь только лишь свидетель этой давней войны и невольный ее участник, ибо позиции и цели Рима предельно ясны.

В этих размышлениях я все же начал постепенно погружаться в дрему и ловить похожие ощущения предпереходного этапа, когда только пытался это сделать впервые.

Я решил очень быстро все же пообщаться с Сережей и рванул в глубь этого состояния. Я будто очень и очень долго падал вниз в бездну, подобную космосу или глубинам вод.

Очнулся я, лежа на диване. «А мне начинает нравиться перемещаться туда-сюда, – подумал я. – Эдакий телепорт с расстоянием в две тысячи лет». Вместе с этой мыслью вдруг пришло четкое осознание: времени нет, но есть пространство с хронометражем в виде расстояний и относительности времени, которые могут исчисляться и жизнями, и эпохами, но никак не линейным временем. Все существует в одну секунду везде и всюду, но как бы в разных пространствах и реальностях. Теория относительности имеет место быть. Действительно, все относительно и одновременно все взаимосвязано причинно-следственным рядом.

– Серега, – закричал я слегка заплетающимся языком. – Ты где?!

А Сережа, как оказалось, мирно спал на полу возле меня, и я чуть на него не наступил, когда вскочил с кровати. Разбудив бедного заспанного друга, я начал допрашивать его о той важной информации, что он мне не успел рассказать.

– Кость, подожди-подожди. Дай прийти в себя.

– У меня мало времени, мне срочно надо обратно. Давай информацию, что ты накопал!

– Да я это, тут тебе про Египет и Шумер хотел рассказать. Похоже, что эта война между Богами.

– Как между Богами? Между какими Богами?

– В общем, это противостояние идет уже много тысяч лет, и началось оно с приходом, вернее, с прилетом богов на землю. Именно в тот момент в Междуречье и зародилась вроде как наша первая цивилизация. Как говорят историки, все три цивилизации, а это Шумерская, Египетская и Индийская, образовались примерно в один период и имеют в своих мифологиях очень много схожести, но все-таки первейшей цивилизацией считают Шумерскую. Символом богов стало золото, которое добывалось на их нужды, как жизненная энергия, как лекарство и так далее, очень любят они золото, которое стало символом власти и царственных кровей. Я тебе сейчас все объясню.

Сережа встал, встрепенулся и как ни в чем не бывало продолжил:

– В две тысячи втором году от Рождества Христова, на всякий случай уточняю, ученые обнаружили древние документы на древнеегипетском языке, свитки датированы тысячным годом до новой эры, в них найдено множество параллелей с текстами: к примеру, молитва «Отче наш», которая почти слово в слово повторяет христианскую молитву «Отче наш». Но тогда еще и близко христианства не существовало, еще Иисус Христос не родился, который, как утверждает библейская легенда, даровал своим ученикам эту молитву. То есть корни христианства лежат в Египетском пантеоне богов и в Египетской истории, но египетская цивилизация все равно была основана шумерами как собственная провинция. Далее еще одна параллель – это появление на свет некоего Спасителя. Египетские тексты рассказывают легенду о появлении на свет данного товарища вот так: «Тень бога предстала перед Махитускет и объявила: будет у тебя сын, и назван он будет Са-Осирис!», или спаситель людей. Подобный же сюжет описывает и Евангелие от Луки: Деве Марии явился архангел Гавриил и сообщил, что она станет матерью Спасителя мира. Сына наречет Иисус, а он наречется Сыном Всевышнего. Далее – обряд крещения. В неких древних египетских изображениях есть сюжет обряда крещения фараона в водах Нила. Далее, согласно мифам, бог Осирис был убит, а затем воскрешен. Этот же культ Осириса описывается в древнеегипетских текстах как культ, созданный для рабов, чтобы они думали о рае после смерти, а при жизни терпели все и были бы послушными. Придуман культ Осириса во время правления Гиксосов (предков иудеев). И это было явно создано, чтобы с помощью данного культа удерживать рабов в повиновении. Но это все лирика и отговорки. Один в один это все повторяется в культах Адониса, Аттиса, Диониса. Я собрал краткую информацию о них. Вот посмотри, – и Сережа дал мне ноутбук.

qqqКраткая информация об оных Богах.

– Адонис («адон», «господь», «владыка») – воскресающий бог весны. «Сторонники мифологической школы отождествляли образ мифа об Адонисе с Иисусом Христом».

– Аттис – родом из Фригии. Он был для фригийцев тем же, чем Адонис для сирийцев. В мифах об Аттисе упоминается непорочное зачатие: дева Нана зачала Аттиса, приложив к своей груди миндаль. Миндаль во фригийской космогонии выступает в качестве отца всего сущего. Согласно мифу, Аттис оскопил себя и умер от потери крови, но затем воскрес и вознесся на небеса. Рассказ о членовредительстве Аттиса, очевидно, является попыткой объяснить членовредительство жрецов, которые непременно оскопляли себя.

– Дионис (Вакх, Бахус) – греческий бог растительности и виноделия. Согласно мифу, Дионис был рожден Зевсом из бедра. Воспитывался в пещере, затем бродил по землям Египта и Сирии, учил людей выращивать виноград, творил такие чудеса, как, к примеру, превращал воду в вино, а после смерти воскрес.

И это была только первая страница. Я даже дальше не стал вчитываться.

– Сережа, это я все понял. А дальше-то что? В чем суть-то?

– Да-да, а теперь к самой сути. От теории, так сказать, мы переходим к практике. Вот все, что я тебе сейчас рассказал, – все забудь, потому что это всего лишь шелуха и не более того, а ядрышко находится совсем в другом месте. До этих всех культов, что переписывали друг у друга разные народы, есть источники с безумно интересной изначальной информацией. И хранится «изначалье» в Древнем Шумере, где черным по белому все описано. Жили были два брата-акробата – Энки и Энлиль. В свое время они спустились с небес по приказу своего отца – некоего верховного бога всех богов – Ану. Энки был старшим братом, а Энлиль – младшим. И извечно был у них спор за первенство и власть, за землю и людей. Энки – старший брат – благоволил людям, он был знатным изобретателем и добродетелем. Он всячески защищал людей и пытался улучшать их жизнь на земле. Престол над землей в первой очереди был его, и он управлял землей, и все было хорошо. Вместе со своей сестрой – Нин-Хур-Саг – они создали, как нынче говорят, гомо сапиенс по своему образу и подобию, в шумерских источниках говорится, что они довольно долго создавали человека для служения богам. Клонировали, клонировали да выклонировали. Но тут приходит конец эпохи Энки. По каким-то чудесным причинам Энлиль – младший брат – является более прямым наследником престола Ану, и отец, недолго думая, ставит младшего своего сына править землей. Он, напротив, не благоволит людям и считает их не более чем рабской силой для услужения их божественной природе. И вот тут-то все и начинается. Эти два братишки-бога затевают страшную заварушку, в которой погибают целые народы. И в итоге старший брат – тот, что хороший, проигрывает становится изгнанником. Что интересно, его изгнание и природа доброты по отношению к людям хорошо соотносятся с другим богом – Прометеем. А имя Прометей на многих языках латинской группы переводится как «Обещай мне». Promet me, Prometo me, Promise me и так далее. То есть имен богов много, а изначалье – вот оно. Получается, наш Иисус – это Энки, а Энлиль – это его младший, но злой братик, что и баламутит воду и хочет своего братца доубить, чтобы распять и чтобы опять ввергнуть в хаос всю землю и смести к чертовой бабушке земной народец как неугодный его божественному началу. Вот только непонятно, зачем ему фарисеи. Неужели он, как Бог, не может сам все бахнуть? Фу-у-ух. Ну я пока что все! Дальше что найду, расскажу.

– Обалдеть. Серега, ты молодец!!! Теперь почти все сходится. А почему Иисус мне это сам не рассказал?!

– Ну да, ну да, ну это я тебе еще не все подробности рассказал, хотя, думаю, они и не нужны. Самый главный вопрос: что делать с этими двумя братцами, жаждущими убить друг друга или один другого, а заодно и весь мир. И мне кажется, что этот Энлиль и является неким прообразом темных сил во всех культах и религиях.

– Да, и меня этот вопрос интересует. Брат Иисуса, а точнее, Энлиль, хочет его распять. Это я уяснил. Рим хочет просто обеспечить безопасность, допустим. Так, а что я-то в этом сражении могу? Что Иисус от меня хочет? Убить брата? Но как я Бога убью?! А хотя, если Иисуса можно убить, то и брата его можно. Но если Иисус в изгнании, а брат его как бы формально царствует на Земле, то как я к нему подберусь? Уххх, ну Иисус, у меня к тебе вопросов очень много теперь накопилось. «Алекс вызывает Юстаса», – вслух обратился я к образу Иисуса в шутку и сам же посмеялся над ней.

– Ладно, Кость, я пошел дальше спать. Дай мне время, и я поищу еще информацию и постараюсь чем-то тебе помочь!

– Добро, Сереж, спасибо огромное, если бы не ты, я бы не справился с этой задачей. Хотя я еще и не справился. Но уверен, свет и добро возобладают над невежеством.

– Да, хорошо, Кость, рад помогать. Все, я – спать.

А теперь мне предстояло срочно вернуться обратно. Я уселся в позу лотоса и начал раскачиваться и слегка бормотать себе под нос мантру Ра-а-а. Почему-то мне захотелось бормотать не Ом, а Ра, как символ Бога Солнца. Этот звук сперва был еле слышен, но постепенно начал все громче и громче прорываться как бы из моего нутра и, усиливаясь, становился все более и более громогласным, превращаясь в звук УРАААА, УРАААА, УРАААА. Этот древнейший славянский магический слог ускорялся и заполнял все вокруг, и пространство начало плыть, а за ним и я.

Упражнение
Блок III

Наша энергетика имеет две полярности: вертикальную и горизонтальную. Как написано было выше, от изменения данных полярностей меняется состояние нашего сознания. Они соответствуют полярности Ян – это вертикаль, и полярности Инь – это горизонталь. Чтобы быть в бодром и активном положении энергетики, нужно научиться формировать и удерживать полярность в вертикали, если же, напротив, необходимо расслабиться, то полярность уводится в развал, в горизонталь.

Как ты уже понимаешь, нам в данном блоке понадобится наработанная ментальная сила сознания, наработанная ранее с подъемом рук и управлением луком. Представь от первого лица, что ты имеешь довольно плотный и собранный вертикальный сноп сена, основание которого стоит в районе твоего таза. Старайся в большей степени концентрироваться на образе снопа, чем тела. Основание снопа мы не трогаем, но работаем с развалом или собиранием только верхней части снопа. Представь, будто начинаешь сверху вниз разваливать сноп во все стороны одновременно на 360 градусов. Постарайся развалить его полностью, подобно распустившемуся подсолнуху, так что сноп будет развален вокруг твоего таза. Прочувствуй состояние и ощути, повлиял ли на тебя развал снопа в более пустое, сонливое или расслабленное состояние?

Если да, то переходим ко второй фазе – сборке. Начни собирать сноп с основания вверх, причем старайся протягивать его, словно резиновый, дабы сноп приобрел плотность и вытянутую эластичность. И вновь проверь, изменилось ли состояние на противоположное, стал ли ты более бодрым, собранным и ясным.

Если устал, то собирай свой сноп энергетики время от времени. Если тебе нужно расслабиться, то разваливай сноп в горизонт, таким образом ты научишься регулировать состояние своего сознания в данной области. Все упражнения стоит делать довольно быстро, но с желанием и охотой.

Чтобы разжечь свою энергетику, используй древнейшую мантру наших предков – УРА, что означает «У Солнца». Начни про себя ее кричать, но так громко, чтобы услышал весь город: представляй, что твое громогласное УРА разносится на многие километры вокруг тебя. С каждым окриком старайся увеличить диаметр расхождения твоего ликования. Эффект пробуждения энергетики и, как следствие, физического тела не заставит себя ждать.

Глава 8
Дальний путь

Я проснулся в своей комнате уже под утро. Солнце только-только вставало. Видимо, еще не было и 5 часов утра. В этот раз я очень быстро оклемался от перехода из будущего в прошлое и почти не чувствовал побочных эффектов, только ощущение, подобное пробуждению из очень глубокого сна.

Я услышал за дверью шаги, очень напоминающие шаги Гнея, довольно острые и звонкие. В этот же миг в дверь постучали, и в комнату вошли Гней и Понтий Пилат, застав меня сидящим на кровати.

– Грандиозно, Клеменс! – вдруг начал с порога Понтий, в то время как лицо Гнея не выдавало никаких эмоций и чувств.

– Вы разворошили осиное гнездо, теперь эти крысы бегут с корабля и корабль прекращает тонуть. Вы спугнули первосвященника и всю его свиту, они срочно выдвинулись на запад, как я предполагаю, в Египет.

– Я очень рад, что оказался полезен, префект, – вскочив, начал рапортовать я, – под вашим руководством я готов и дальше прославлять Рим и вас!

– Ну-ну, будет тебе, Клеменс, знать, не зря мне тебя отрекомендовали из Рима. То, что ты разворошил осиное гнездо, – с легкой досадой сказал Пилат, – нам дает лишь преимущество первого шага, но не победу во всей войне. Уж лучше мы этих змей придушим, пока они не набрали своей силы, чем когда они сами захотят ударить нас в спину! Очень люблю тактику Великого Цезаря: нападай, или нападут на тебя! – говорил Понтий уже с яростью в голосе.

– Разрешите отправиться за ними в погоню, схватить и допросить этих заговорщиков?!

– Всенепременно, Клеменс, всенепременно. Именно этим вы и займетесь, но! Но мне не нужен первосвященник, он не более чем пешка, посредник в этой большой игре. Мне же нужен их лидер, их глава. О нем мы располагаем очень скудной информацией: он есть, и он не относится ни к одному из государств или царских семей ни Востока, ни Запада. Я вам желаю удачи. Дальнейший инструктаж продолжит Гней. Ай, ну ты все же молодец, Клеменс, ты или везунчик, или сумасшедший! – сказал старик с нескрываемым восторгом улыбающейся ему Фортуне в моем лице.

Понтий Пилат покинул комнату, а за ним двинулся и Гней, сказав у самой двери:

– Через десять минут жду у себя.

– Есть, командир.

Дверь закрылась, и я засобирался, приводя себя в порядок и собирая походные вещи в вещь-мешок, что нашел в шкафу вместе с формой.

В назначенное время я прибыл в кабинет Гнея, который стоял над картой и пальцем проводил, видимо, вероятные пути нашей экспедиции, шепча что-то себе под нос.

– Клеменс, иди в арсенал и вооружись как считаешь нужным. Вы выдвигаетесь через два часа со складов с зерном, что у западных ворот Иеру салима. Одежда должна быть неприметной. Вы будете ливанскими торговцами. Движитесь в Мемфис. Наш экспедиционный корпус будет идти двумя разными караванами. Ты идешь во главе первого каравана, второй караван идет за вами во главе моего надежного человека – я же поплыву в Александрию с тайной делегацией с подарками от префекта Иудеи для проконсула Гая Петрония и переговорю с ним с глазу на глаз для возможной подмоги. В Мемфисе мы встречаемся через двенадцать дней у южной стороны храма Бога Птаха. Могут быть засады и провокации. Дозоры выставлять обязательно, разведку посылать обязательно. С тобой будет дюжина надежных воинов в твоем караване. Утечки информации более быть не должно. Вопросы есть?

– Никак нет. Разрешите идти?!

– Свободен.

Я собрался быстро, вооружившись и набрав припасов. Запрягая лошадь, заметил, что еще не менее трех преторианцев собирались параллельно со мной, при этом не проронив ни слова.

Выезжая из крепости, я увидел новый элемент декора на крепостной стене – это голова, насаженная на пику. Видимо, голова той самой крысы, что работала на фарисеев. Быстро же действует Гней Кассий. Надо отдать ему должное.

Я, полностью собравшись и взяв в конюшне жеребца, навьючил его и отправился в сторону складов. Подъезжая к складу с зерном, я заметил, что близ него на коновязи привязана уже дюжина коней. Я был последним, хотя мне казалось, что все делал сверхбыстро. Добрая выучка у этих преторианцев. Действительно – элита.

Зайдя в складской ангар, я увидел лишь горы зерна и несколько рабочих, что перекапывали зерно, гуляя по нему грязными босыми ногами. Этот вид испортил мое трепетное отношение к хлебу. Ну как же так? За этими раздумьями я заметил, как один из возможных моих подчиненных преторианцев зашел в ангар и встал будто в шеренгу и с должной выправкой. Затем зашел второй, третий, и так по очереди они собрались все. Пока я наблюдал это действо, понял, что ошибся, думая, что приехал последний. Оказалось, я был первым, отчего легкая горделивость и сердечная улыбка поселились во мне, давая больше энергии и активное состояние. В этот момент я вспомнил слова Иешуа, что жить нужно чувством, а не эмоциями. «Теперь я осознал то знание, что ты мне дал», – подумал я.

Я встал перед моей командой, сказав приветственные слова.

– Здравствуйте, торговцы. Меня зовут Клеменс. Нам предстоит доставить зерно до Мемфиса в целости и сохранности, да так, чтобы ни одна муха не покусилась на наш груз, который должен доехать до места назначения. Для разведки мне нужны два самых надежных и сильных торговца. Выйти из строя!

Воины переглянулись с неким изумлением от моих слов, но из строя все-таки вышли два мощных и плечистых преторианца. Правда, в одеждах торговцев и погрузчиков они больше похожи были на телохранителей какого-нибудь президента – своим абсолютно безразличным взглядом и шкафообразным видом.

– Имена?

– Луций, – сказал тот, что пониже и по старше.

– Марк, – сказал тот, что повыше и помоложе.

– Ваша задача: разведка возможных засад и прокладка наиболее безопасного для нас пути. Вопросы есть?

– Нет, – ответили они в унисон.

– С остальными познакомимся на первом костре. Если будут вопросы или предложения, прошу сообщать мне лично. Собираем караван и выдвигаемся через тридцать минут. Позвать ко мне заведующего складом.

Тут же ко мне подбежал человек невысокого роста и, будто все время приклоняясь и пресмыкаясь, начал рапортовать:

– Караван готов, тюки нагружены зерном. Верблюды и кони готовы к пути. Погонщики ждут вашего приказа.

– Благодарю. Выступаем уже через тридцать минут.

Спустя намеченное время караван тронулся, и, пройдя через западные ворота Иерусалима, мы сразу же попали на дорогу, ведущую на запад, в Египет. Дорога была сильно загружена, и это действо мне явно напоминало современные пробки мегаполисов. Пока мы двигались медленно в огромном потоке людей и караванов, товаров и животных, меня не покидало ощущение, что за нами пристально следят, что чей-то зоркий взгляд, словно луч солнца, жжет мне спину. Видимо, нас точно впереди ждет сюрприз.

Первый день пути прошел бодро. Разведка готовила нам стоянки и запасала припасы. На ночлег наш караван остановился у небольшой крепости, где был гарнизон римских стражей, охранявших данный участок торговых путей от набегов бедуинов из пустыни. Вечером же я познакомился на костре, как я и обещал, с каждым из моих подчиненных. От такого количества имен у меня все они смешались в голове. Люций, Секстилий, Пула, Гай, Варен, Аппий и так далее. И я пока решил им всем оставить одно имя – Эй, боец. И от этой мысли, сидя у костра, я улыбнулся сам себе и своей повышенной шутливости в последнее время. Шутки, конечно, глупые, но все-таки с ними веселее.

– Отбой, торговцы. Завтра непростой день. Ты и ты, в дозор, – указал я пальцем на двух бойцов. – Смена каждые два часа.

Когда я лег спать, в мою голову закралась одна маленькая, но дерзкая мысль. А успеем ли мы за двенадцать дней пройти этот путь?! И сон тут же как отрезало. Я начал судорожно считать в уме скорость движения нашего каравана и то расстояние, что мы должны покрыть до Мемфиса. Цифры закрутились в голове. Ну не мог же Гней дать нам нереальную дистанцию за эти двенадцать дней. И не зря же двенадцать дней. А надо нам торопиться или идти нормальной скоростью?

Я, присев, внутри себя произнес с досадой: «Да е-мое. Теперь точно не усну!»

– Командир, все в порядке? – спросил один из воинов, что лежал недалеко от меня.

– Да, да, боец, все в порядке, отдыхай. Пойду проверю дозорных.

И я отправился прогуляться вдоль Римского форта, куда нам не разрешили зайти под протекцию гарнизона, и мы расположились у самых стен. С дозорными было все в порядке. Они уже прогуливались вдоль спящих своих сотоварищей, и видно было их зоркие взгляды, устремляющиеся во тьму ночи.

Один из дозорных, проходя мимо, спросил:

– Командир, разрешите обратиться?

– Можно.

– А как вы усыпили нас? Я все в толк не могу взять. Мы стояли, как тут же мой напарник просто поплыл и уснул на службе, чего никогда не было и быть не могло! А потом и я. Если этот вопрос уместен, то я бы хотел знать, что вы сделали с нами?

– М-да. Вот лучше ты мне ответь, твое имя?

– Луций.

– Вот ты мне лучше ответь, Луций, сколько от Иерусалима до Мемфиса шагов?

– Не знаю.

– Ну вот и я не могу знать, как вас усыпил. Да и вообще, это не я, а вы уснули на посту. Скажи спасибо, что вас со службы не выкинули. Продолжайте нести пост.

– Слушаюсь.

Вот так так, вопросики пошли. Чувствую, обо мне будут в отряде ходить байки и сплетни. От этого не удержатся даже преторианцы.

Дорога пролегала недалеко от моря, чувствовался приятный прохладный бриз, остужавший тела земли и людей от дневного зноя. Я стоял против ветра и жадно вдыхал этот безумно вкусный воздух, утоляя кислородную жажду и получая неимоверное удовольствие от этого процесса. Звезды текли по небосводу своими путями, а ночь будто очищала из пространства все тревоги и мысли, освобождая место умиротворению и покою. И вдруг эту идиллию прервал нежный женский голос.

– От Иерусалима до Мемфиса ровно двенадцать дней пути. Гней ничего не делает просто так. Я Нина.

Совершенно не ожидая не то чтобы услышать, но и увидеть женщину на этом пути, я обернулся на голос, и перед моим взором предстала юная, высокая, улыбающаяся, лет двадцати девушка, с каштановыми волосами, которые даже в ночи слегка подсвечивались нежным белым светом, а глаза блестели серо-голубым отливом. Лик ее был выразительным и нежным, но взгляд говорил о глубокой уверенности, царственности и грации. Повисла пауза. Я не мог оторвать от нее взгляд и вымолвить слово. От ее взора я ощущал, как в солнечном сплетении начинают пробуждаться какие-то давно забытые чувства трепета и нежности, тепла и обожания, тогда как тело вошло в глубокий ступор и неспособность к маневру, а сознание – к пониманию действительности. Мне казалось, я ее знал.

– Клеменс, – сказал я, выдавив из себя имя спустя полминуты и сделав ненужный кивок в виде приветствия.

– Клеменс, – проговорила она с легкой игривостью и напором, чем совершенно меня обезоружила. – Расслабься. Все хорошо. Теперь учить тебя буду я. Иешуа немного занят.

– Нина. Где же я слышал твое имя?! Нина. Нин. Нин-Хур-Саг. Ну конечно! Ты же сестра Энки? Ты сестра Иисуса? Ты что, матерь всех людей?

Этими умозаключениями вслух я немного смутил ее, отчего она увела взгляд на звезды.

– Ну да-да, Клеменс. У тебя мощная разведка, которая спит дома в Москве, с компьютером и Интернетом и с хорошим аналитическим умом. Да, я сестра Энки и Энлиля. Сестра Иисуса и нашего горе-брата. Да, и на самом деле он просто младший и творит эти пакости от глубокой недолюбленности и одиночества. Но это отдельный разговор. Не здесь. И не сейчас.

– Да, конечно, Нина, прости. Я от неожиданности. Просто все это так странно. Порой уже не могу поверить, что это все происходит со мной. И не могу понять, что же от меня хочет Иешуа.

– Вера – очень опасная и неблагодарная вещь. Опасна она тем, что, когда человек верит, он смирен, но как только разуверится, он готов сжечь все дотла, оттого что его веру обманули. Куда надежнее знания – они дают опору, а не слепое следование кому-то или чему-то. И вот как раз я очень люблю знания.

– Полностью согласен, я никогда не понимал людей, слепо следующих каким-то верованиям или религиям. – Я говорил, стараясь оторвать свой взгляд от нее, что у меня едва получалось, да и то только на доли секунд.

– Все верно. Клеменс, пойдем к костру. Я с радостью поговорила бы у тепла живого огня.

– Конечно! – воскликнул я, и тут же мы пошли к нашей стоянке, где я скомандовал отбой дежурившим преторианцам, сказав, что лично заступаю на дежурство.

Солдаты безоговорочно подчинились, а я подумал, какие же еще сплетни они обо мне заведут после того, как я останусь с очень красивой девушкой наедине.

Мы уселись на мешковины у костра друг напротив друга. Мое волнение никуда не проходило, как бы я ни пытался его тушить или убирать. Я волновался, как мальчишка в школьные годы, когда влюбился в одну одноклассницу. То и дело пытался смотреть в ее глаза, но мой взгляд не выдерживал того усиливающегося пламени в солнечном сплетении. И, по-моему, у меня в основании груди начали телодвижения бабочки – это была моя последняя мысль перед разговором, который начался с ее слов.

– Клеменс, у тебя было так много вопросов, на которые ты хотел получить ответы. Я готова на них ответить. Задавай.

– Аммм, да. Конечно. Куча вопросов. Сейчас-сейчас. Я задам.

Но как бы я ни копошился в своей голове, чтобы найти адекватный вопрос, все мое существо занимала лишь одна мысль: надо вести себя естественно. Надо не показывать свое состояние. Надо не показывать, что происходит внутри меня. Хотя в это же время внутренний жар начал захватывать все нутро, даже слегка закружилась голова.

В этот момент я заметил, как ее ожидание вопроса сменилось похожим смущением, которое испытывал и я. Она перестала выглядеть строгой и требовательной, на ее лице появились легкая улыбка и румянец, который так красиво играл в свете костра.

– Клеменс, я тебя смущаю? Или что-то не так?

– Нина, ну что ты, нет, все в порядке, все замечательно, – говорил я, подобно подкаблучнику, с легким придыханием.

– Тогда, может, я пойду, раз у тебя нет вопросов, а обучение начнем завтра?

– Нет-нет, я прошу, останься еще. Я, наверное, перегрелся на солнце, голова совершенно не соображает. Да и денек выдался непростой. Давай просто посидим у костра или поговорим не о делах, а о чем-нибудь еще?

– Тогда я точно пойду, раз ты устал. Завтра непростой день. – Она, встав, посмотрела на меня таким родным и теплым взглядом, будто я знаю ее уже тысячи лет. А в сердце и в груди моментально возникла дикая и неимоверная тоска, сменившая до той поры все чувства теплоты и нежности. «Мне так не хочется ее терять», – подумал я. «Не потерять, не отпускать», – я словно завороженный крутил эти мысли.

– Прошу, не уходи, – сказал я, встав и сделав к ней шаг, а прикоснувшись, ощутил, как словно током пронзает все тело, а внутри от невероятной нежности и блаженства разгорается огонь. Ее глаза расширились, она смогла поднять на меня свой пораженный взгляд, в котором я прочитал удивление и страх, что оба испытываем одинаковые чувства в этот неловкий момент. Похоже, и она увидела во мне что-то до боли знакомое.

Она, глядя мне в глаза, сказала, что это всего лишь обман химии, что чувства – это гормоны и искусно подобранное объяснение происходящему процессу. Но я даже не мог понять, о чем она твердит, потому что с безумным сердцебиением и замершим дыханием думал, что делать дальше, как действовать. Логическое мышление в такой момент предается полному забвению, дается воля душевному началу, не имеющему никакого объективного объяснения. «Со мной еще никогда такого не было», – смог я проанализировать то, что со мной сейчас происходило.

Ей было так же нелегко, как и мне, хотя она и не подавала виду: дышала ровно, но взгляд был устремлен глубоко в себя, намного глубже, чем обычно. Я же в этом обрушившемся на меня цунами чувств никак не мог себя контролировать.

– Мне пора, Клеменс, – сказала она с легкой тоской. – Мы с тобой скоро увидимся вновь. Поспи, прошу.

В ее последних словах было столько заботы и тепла, что они разлились сладостным пожаром по моему телу. Фраза «поспи, прошу» эхом звучала в голове, и не повиноваться ей я уже не мог.

Я лишь робко вымолвил:

– Да, хорошо. До скорой встречи, Нина.

Она ушла за поворот крепостной стены гарнизона. Я же продолжал стоять, полный смешанных чувств и эмоций, которые полностью вытравили все те Великие задачи и цели, что стояли передо мной до сей поры. Мне будто заново надо начинать разогревать в себе намерения, вновь осознавать все то, о чем мы говорили с Иешуа, но душевных сил на это уже совершенно не было. Весь мой мир был занят ею.

Я, как и обещал, пошел спать. Зайдя в расположение наших палаток, разбудил второй дозор солдат, которые, тут же вскочив, заступили на дежурство.

Я лег, но не мог уснуть. Ее образ стоял перед глазами, и только жгучее чувство счастья и боли ощущалось в сердце, которое колотилось все с той же силой, с какой оно стучало во время нашего разговора. Я больше всего на свете боялся потерять ее. Я боялся потерять, еще даже не обретя ее. В этих мыслях и состоянии я встретил рассвет. Наш отряд начал готовиться ко второму дню пути.

Образ Иешуа был замещен Ниной в надбровной области. Это я обнаружил, когда мы уже шли по дороге на запад. У меня исчез аппетит, и реальность потеряла краски. Я думал только о том, как себя вести с ней при новой встрече. Ждал вечера, как в детстве ждал новогоднюю ночь. Смотрел на ее образ и полностью утратил способность к управлению нашим караваном, что не могли не заметить солдаты.

Стоянка. Ужин. Вечер. Костер. Я заступил на дежурство первый, отправив всех спать в надежде, что она вот-вот придет. Я не спал уже вторые сутки, несмотря на это, ждал ее, когда должен был заступить второй дозор, затем третий, потом четвертый. Уже перед рассветом я, не выдержав, упал на мешок в полудреме и не смог больше подняться. И вдруг увидел ее образ, как мираж, вышедший из-за меня. Она положила на меня руки, сказав с доброй улыбкой:

– Спи, Клеменс, спи. Тебе нужно восстановиться. Я рядом. Я с тобой.

Я провалился в очень глубокий сон, по ощущениям проспал не меньше целой ночи и подскочил за минуту до того, как из палаток вышли преторианцы. Увидев, что я не сплю уже третьи сутки, они зашептались между собой, человек ли перед ними вообще. Откуда-то я очень отчетливо слышал их роптания и понял, что им бесполезно что-либо объяснять. К тому же категорически нельзя было говорить им, что уснул на дежурстве, потому что за это полагалось наказание – десять ударов розгами или даже смертная казнь.

Я чувствовал себя так прекрасно, как никогда, был полон сил и энергии. Мы начали собираться в дальнейший путь. От разведки, идущей впереди нас на сутки, не поступало никаких сообщений, путь был свободен, без засад и неожиданных сюрпризов, что само по себе вызывало вопрос, в чем же подвох во всем происходящем.

– Всем быть начеку, – скомандовал я. – Выдвигаемся через тридцать минут.

Мы вышли по расписанию. Дорога шла через северную часть Синайского полуострова. Через пару дней наш отряд зайдет на территорию Египта. История с Ниной меня теперь не тяготила, напротив, придавала сил сделать для нее что-то Великое. В голове четко и явно восстановилась картина, как нужно действовать. Их брат находится где-то в Египте. Его нужно обезвредить и изолировать. Что, в общем-то, я и сделаю.

В этих позитивных мыслях мы миновали уже половину сегодняшнего пути. Как вдруг на горизонте показалась дорога, поднимающаяся на бархан, который мне показался каким-то серым при очень ярком свете солнца и полном отсутствии облаков. Я не ощущал исходившую от него тревогу, но был удивлен, что он не такой, как другие. Я двигался в середине каравана. Мы уже начали подниматься, как вдруг первый преторианец упал навзничь с лошади. Из бархана отовсюду, свистя, полетели стрелы, ранившие уже нескольких лошадей, верблюдов и солдат. Все спешились и пригнулись, удерживая по возможности лошадей. Одно за другим животные падали, пронзенные несколькими стрелами, иные вырывались из рук и галопом мчались прочь. И вдруг из песка восстали воины, с криком ринувшиеся на нас с косыми мечами.

Преторианцы же, сбрасывая плащи и вынимая свое оружие, приняли бой. Такого красивого сражения я не видел никогда. Не важно, раненный или нет, каждый из моих воинов убил не менее пяти атакующих. До меня же не добежал ни один из врагов, а пятьдесят их трупов украшали землю, наполняя кровью пески. А у нас было лишь пять раненых и ни одной лошади, как, впрочем, и провианта, который был унесен тремя лошадьми обоза.

Осмотрев тела врагов, мы поняли, что это были наемники из Ближнего Востока. Они прятались в лежанках, изготовленных, подобно дзотам, откуда имели возможность стрелять из малых луков, быстро и с легкостью перезаряжая их. Такого коварства я не ожидал. А недруг, скорее всего, не ожидал такой прыти и боеспособности от нас.

Потерь у нас не было, только один хромой и четверо раненых, кто в руку, кто в корпус, но все в строю. Мы собрали все те вещи, которые могли нам понадобиться, оставив мешки с зерном, и вышли в путь пешими. Я шел и восхищался, как самоотверженно ребята исполняют свой долг. Мысль же эта породила глубочайшее уважение к воинам всех времен, выполняющим свой долг и приказ. Не за золото и славу, но за долг и честь перед Родиной.

Мы шли практически со скоростью каравана, делая каждый час небольшие остановки, потому что одному из солдат становилось все хуже. Видимо, началось заражение крови. «Если мы не раздобудем пенициллин, он умрет», – твердило во мне сознание Константина.

К позднему вечеру мы несли бойца уже в мешковине. Он был без сил. Заражение развивалось быстро. На горизонте уже виднелась очередная крепость. Мы выглядели как окровавленные и раненые оборванцы, что не предвещало легкого разговора с командиром гарнизона с просьбой пустить нас в крепость, чтобы мы полностью восстановились, вылечили раненых бойцов и смогли на следующий день продолжить путь.

У ворот крепости стояла не только стража, но и она, Нина, для приветствия которой у меня хватило сил только улыбнуться и посмотреть в ее глаза, ибо мы очень были измотаны. Она же с очень напряженным видом подошла ко мне, отведя в сторону и пригвоздив к стене, и взволнованно заговорила:

– Больше так никогда не делай, слышишь, никогда! Ты же видел, что это теневой бархан, ты же видел, что это гиблое пространство. Зачем ты пошел туда, в самую ловушку!? Ты же мог всех погубить!

– Нина, ты что, переживаешь за меня? – говорил я с нескрываемой радостью и растекающимся по телу теплом.

– Ты что, нет, – сказала она, отводя взгляд и взяв себя в руки, и вновь приняла царственный и слегка надменный вид. – Нет, я переживаю за дело. На этом бархане все могло закончиться. Не только для тебя, Клеменс, но и для этого мира.

От этих холодных слов внутри меня образовалась какая-то пустота и мысль, что я ошибся, и все это волнение и трепет в ее голосе мне показались, видимо, от усталости. А ведь я на какую-то долю секунды обрел надежду, что у нас может что-то получиться…

– Прости, мне надо исполнять долг офицера, – сказал я, стряхнув с себя грезы и сентиментальность.

Я подошел к страже у ворот крепости и попросил позвать на разговор командира гарнизона, на что получил насмешливый отказ.

– Солдат, послушай, наш караван попал в засаду, – говорил я уже более напряженно. – Нам необходимы укрытие, лекарь и пополнение провианта.

– Может быть, вам еще и женщин пригласить? – сказал он, засмеявшись. – Хотя у вас тут уже одна красотка есть, – произнес он насмешливо, оглядываясь на второго стражника.

Эти слова вызвали во мне неимоверный гнев, и я, вытащив меч из ножен, сделал рывок к стражнику, вырубив первого ударом рукояти в челюсть, а второму приставив клинок к горлу. Преторианцы, быстро сообразив, встали в круговой строй, обнажили мечи и зашли вместе с ранеными за крепостную стену через ворота.

Обитатели крепости занимались ничегонеделанием, в большинстве своем были не в боевой форме, расхаживали или возлежали на сооруженных лежанках, отдыхая от постепенно уходящего дневного зноя. И вдруг их глазам предстала ощетинившаяся, с мечами наголо компания воинов, готовая уничтожить все на своем пути. Я вышел из-за круга преторианцев и приказал сию же минуту позвать командира, в противном случае гарнизон будет наш по праву силы, а несогласных отправим к Аиду.

Где-то скрипнула дверь, и мне навстречу выбежал невысокого роста, с легким животиком командир данного гарнизона:

– Кто вы такие? Нападение на Римскую империю карается смертью. Что вам нужно?

Я медленно подошел к нему, медленно наклонился к его уху и тихо сказал:

– Я и есть Римская империя. Цезарь и Понтий Пилат шлют тебе привет. Напои, накорми моих воинов, позови лекаря и подготовь обоз и лошадей к утреннему нашему отбытию с восходом солнца. В противном случае не сносить тебе ни головы, ни формы офицера. Ave, Caesar.

– Ave, Caesar! – вдруг выкрикнул он, вытянувшись в струнку, для отдачи чести от сердца к солнцу.

– Хорошо, – начал он слегка трясущимся голосом.

– Поверь, если бы мы хотели, уже заняли бы гарнизон, и ни один из вас не успел бы послать депешу о подмоге. Расслабься. Мы свои, – сказал я ему, подмигнув глазом.

– Хорошо. Мы вам поможем.

И тут же командир побежал исполнять мои распоряжения. Все в крепости засуетились. Своим же я велел быть начеку: никому нельзя доверять, провокация возможна в любой момент. Раненых сразу повели к лекарю! Я отправился вместе с тяжелораненым воином, которого нужно было срочно лечить.

Мы вошли в отвратительно организованную процедурную их лекаря, который, похоже, увидел столь тяжелые ранения впервые и просто смотрел то на раны, то на склянки, стоявшие у него на полке. Поэтому я решил взять на себя лечение, напрягая сознание Константина-врача.

У Аппия была гнойная гангрена левого плеча. Похоже, в него попала стрела, которую воин вырвал из себя в начале боя, и затем туда же попал косой удар меча, разорвавший рану и сделавший ее очень глубокой и практически несшиваемой.

От вида раны у меня тут же поплыли образы времен моей практики института. Первое, что нужно сделать, – найти антибиотик. Пенициллин! Я скорым шагом отправился к главе гарнизона и приказал:

– Веди меня к запасам хлеба!

– Но у нас нет запасов хлеба. Мы готовим его свежим каждый день.

– А вам поставляют фрукты, овощи, к примеру, апельсины?

– О да, этого добра у нас вдоволь, мы их особо не едим. Все выбрасываем.

– Веди скорее.

Мы пришли на заднюю часть крепости, где лежали в куче апельсины и уже изрядно бродили. Я начал лихорадочно перебирать апельсины, которые имеют характерную зеленую плесень на кожуре. «Это природный пенициллин», – говорил я сам себе вслух. Командир гарнизона завороженно смотрел, что же я такое ищу в отходах.

Набрав достаточно «пенициллиновых» апельсинов, я вернулся к раненому бойцу. В процедурной была Нина, которая хотела, как я чувствовал, мне что-то сказать, но я, не отвлекаясь, разложил апельсины, аккуратно ножом соскреб всю плесень и, смочив ее водой, стал укладывать в глубь раны. Лекарь, стоявший рядом, начал твердить, что так делать нельзя, что эта грязь еще больше загноит рану, что необходимо отрезать руку, чтобы заражение не пошло дальше и воин не умер. Не выдержав этих разговоров, я приказал лекарю заткнуться, потому что знаю, что делаю. Перевязав рану, я велел не отходить от раненого, который был уже в глубоком бреду, следить и каждый час докладывать мне о его состоянии.

– Командир гарнизона, мы завтра утром уйдем, Аппий останется под твою ответственность. Как только ему станет лучше, приказываю: транспортировать его в Иерусалим в Антониеву крепость.

– Слушаюсь. Исполним.

Нина одобрительно кивнула мне и молча вышла на улицу. Я последовал за ней. Там нас ждали еще четверо раненых бойцов. Нина подозвала одного из них.

– Смотри, что и как я делаю. Это наш с тобой первый урок.

Она соединила пальцы в пучок и начала закручивать по часовой стрелке энергию, исходящую из пальцев, как бы вкручивая ее в рану. Боец сначала улыбался и даже выказывал глубокое сомнение, что эта колдунья что-либо сможет сделать, но затем его взгляд резко изменился, оттого что рану стало сильно щипать как бы изнутри. В какой-то момент он даже зашипел от боли и изменений, происходящих в ране. В процессе лечения Нина начала говорить:

– Когда я создавала это идеальное тело, я заложила быстрые принципы регенерации. На этом и основано целительство. Нам нужно восстановить поле поврежденного участка с помощью энергии, исходящей из рук, которая частенько ощущается у людей огнем в ладонях и руках. Все физиологические процессы ускоряются тысячекратно от такого воздействия на любую биологическую структуру. Нужно ускорить и запустить процесс, а дальше природа тела сама все сделает.

– Впечатляет, – сказал я, наблюдая, как рана бойца практически на глазах бледнеет, а воспаление уходит, давая ране спокойно заживляться.

Нина продолжала движения рукой около пяти минут, и уже кожа начала стягивать канавки по краям раны.

Воин был в состоянии шока.

– А теперь ты, Клеменс. У тебя еще три пациента.

– Я? В смысле? Нина, в смысле я? Ты же… – и тут я чуть не произнес «Богиня».

– Нина, я не смогу. Нет-нет, благодарю. У меня нет такого дара, как у тебя!

– У всех есть! Вас создавали по образу и подобию! То, что есть у Богов, есть и у вас! Просто вы жалеете себя и не хотите даже попробовать, всего лишь начать! Почему же вы, люди, такие малодушные? Вы хотя бы раз пробовали это делать? А берете на веру, что ничего не можете, куда охотнее, чем пытаетесь действовать! Что же вы за слабаки-то такие?

От наших разговоров у преторианцев пропал дар речи, по их недоумевающим взглядам было видно, что они никак не могут решить, сумасшедшие мы или говорим невероятную правду.

– Ладно, хорошо, Нина, я попробую! Но что и как мне нужно делать, объясни толком? А то у вашей семейки есть отличительная черта: думать, что достаточно один раз показать, чтобы человек смог повторить. Иешуа смеялся надо мной, думая, что я все и так знаю. Но я же человек!

– Извини, вспылила. Просто я очень переживаю за то, что дети наши не хотят быть нам подобными, а выбирают путь слабости и тщедушности, путь саморазрушения и безволия, рабства и печали. Клеменс, смотри!

Нина в сумерках наступающей ночи подняла свои руки так, что пальцы одной руки оказались напротив пальцев другой на расстоянии примерно полуметра. Они были не прямыми, а как бы крючкообразными и направлены подушечками друг к другу так, что руки как будто держали шар или мяч. И о боги! Я увидел, как между пальцами текла светлая струна энергии. Поначалу не так явно, но затем с каждой секундой все четче и четче становились эти световые энергоструны, идущие от пальца к пальцу. Преторианцы завороженно смотрели на происходящее, а потом вдруг начали повторять за Ниной и смеяться, подобно детям, спрашивая друг у друга: «Ты это видишь? Как так? Это то, что называют энергией Богов?»

Я повторил за остальными, поставив в сумраке свои руки так, чтобы подушечки пальцев смотрели друг на друга, и увидел у себя ровно посередине между руками тонкие световые нити, превращающиеся в объемную сферу размером с теннисный мячик. Я водил руки то вверх, то вниз, пытаясь разгадать какой-нибудь фокус с отсвечиванием, но нити ходили за пальцами и никуда не исчезали независимо от освещения или маневра рук. Потом я стал рассматривать одну кисть и пальцы и видел отходящие от них световые нити.

Моему удивлению не было предела, я рассматривал нити, то и дело прерываясь и начиная заново, ибо моя логика и здравый ум отказывались верить в то, что я вижу. А я видел чистейшую энергию эфира, о которой читал только в книгах.

– Да, Клеменс, это чистый эфир, та световая энергия, из которой соткано наше сознание и тонкие тела. Ну а теперь попробуй сам.

И я немного робко подошел к одному из раненых солдат, собрал пальцы вместе, увидев, как они объединились в мощный пучок энергии, и начал так же, как Нина, «вкручивать» этот пучок по часовой стрелке в рану. Эффект начал наступать спустя всего минуту, когда боец почувствовал в ране легкое щекотание, подобное тому ощущению, которое мы в современности испытываем от заливания раны перекисью водорода. Значит, процесс пошел. Я был сосредоточен и рад, удивлен и ошарашен, в особенности сознанием Константина, который, будучи представителем официальной медицины XXI века, всяческим образом отрицал существование целительских сил и возможностей. Костя считал это чистейшей работой мозга, эффектом плацебо или, на худой конец, самовнушением. Но верить в то, что чистой энергией просто исцелять раны, ускоряя регенерацию и метаболизмы организма, категорически отказывался – это было на грани фантастики. Будто прочитав мои мысли, Нина произнесла:

– То, что раньше было реальностью в ваше время, – это фантастика, и, напротив, то, что считалось мистикой, спустя века становилось научным открытием. Ваша проблема в том, что вы не можете хотя бы на минуту допустить вероятность, что возможно все. Вы творите свои открытия от запретов и скепсиса, а не от позволений и романтики возможностей.

– Да, Нина, теперь я это начинаю понимать. Ты абсолютно права. Мы в двадцать первом веке душим хоть какую-либо идею чуда своим всезнающим знанием. А на самом деле мы ничего не знаем. Или не хотим знать.

– Или вам не дают знать. Специально. И я даже догадываюсь кто, – сказала девушка с легкой улыбкой и болью.

И мы с Ниной на пару долечили оставшихся преторианцев, а после дали отбой, сами же пошли проведать тяжелораненого бойца. Войдя в процедурную, я увидел, что тот пришел в сознание, хотя и был очень слаб, а горе-врач с выпученными глазами рассматривал рану, воспаление в которой проходило на глазах.

– Вот видишь, – сказала Нина, – а это твое целительство ничуть не хуже моего.

Мы с ней вместе сменили повязку. В момент слаженной, без единого лишнего слова работы я вновь ощутил где-то в солнечном сплетении обжигающее чувство счастья и умиротворения от ее присутствия. Мой разум вновь заполнял ее образ, ее свет, ее суть.

– Ну что, Клеменс, а теперь пора погрузиться в сон.

– Да, Нина, можно, подъем довольно скоро. А ты куда-то уйдешь?

– Нет-нет, я останусь тут! Кто же будет вас оберегать? – произнесла она с легкой улыбкой.

– С нами? Как?! Да? – разволновался я, тут же смутившись своего дрожащего голоса.

– Все, Клеменс, отбой. Ложись спать, за меня не переживай, я Богиня как-никак.

– Да. Хорошо. Я сейчас, Нина.

И, обернувшись к доктору, сказал:

– А ты, врачеватель, всю ночь следишь за бойцом и не отходишь от него ни на шаг! Выполнять любую его просьбу! Если с ним что-то случится, я тебе голову оторву!

– Х-х-хорошо, – сказал он робким голосом.

И я пошел искать себе место для ночлега. Все мои воины разлеглись вдоль стен крепости, кто на лавках, кто на земле, укутавшись плащами. Нина же села в позу лотоса и, опершись на колесо телеги, просто закрыла глаза. Я смотрел на девушку и словно дышал ею, не в силах оторвать взгляда. Впереди у меня теперь вся ночь, чтобы любоваться…

– Клеменс, я вижу. И слышу.

«Оууу, – подумал я, – как, видит? Слышит? Что же. Да, ну ладно. Так. Все. Спать. Мне. Пора».

Я нашел место, улегся рядом с одним из преторианцев и изо всех сил старался не думать о ней, но сна не было ни в одном глазу. Напротив, будучи взволнованным ее присутствием на расстоянии десяти метров от меня, я с трепетом рассматривал Нину, сидящую в медитации. И как бы ни пытался откинуть эти желания и намерения, у меня ничего не получалось.

Вдруг я услышал ее голос: «Раз уж не можешь уснуть, медитируй. Медитация для засыпания проста. Представь, что ты летишь спиною вниз с невероятной высоты. Ты падаешь, и падаешь, и падаешь…»

Пока она произносила инструкции, я начал не просто воображать это упражнение, но и чувствовать, что действительно падаю. Эти ощущения перегрузки были приятны телу и мозгу, и я, теряя контроль над образами и ощущениями тела, очень скоро уснул.

Проснулся я от доклада одного из воинов:

– От разведки никаких вестей. Все ранения незначительны. Практически у всех раны начали рубцеваться. Отряд находится в полной боевой готовности. Время выступления через час. Командир гарнизона предоставил нам лошадей и припасы, уже запрягаемся. Аппию лучше, но он пока не транспортабелен. Я предлагаю его оставить здесь до полного выздоровления.

Окинув воина сонным взглядом и поняв, что не помню его имени, впрочем, как и всех остальных преторианцев, я просто ответил ему:

– Хорошо. Так и сделаем. Свободен.

И тут меня как молния пронзила. Где Нина?

– Солдат. А где девушка, что была вчера с нами?

– Она ушла, когда наступил рассвет. Я как раз в тот момент только проснулся. Она ничего не сказала. Просто вышла за ворота крепости.

– Благодарю. Свободен.

Крепость сейчас походила на пчелиный улей. Одни помогали другим собираться, о чем-то разговаривали и шутили. Мое же состояние было не из лучших, видимо, сказывались вчерашние приключения. И тут меня заметил командир гарнизона, подбежав и отдав честь от сердца к солнцу и славление Цезарю, он отрапортовал, что все мои приказы выполнены и очень скоро мы сможем отправиться в дальнейший путь. Я его поблагодарил, похлопав по плечу, и отправился умыться и подкрепиться чем-нибудь съестным.

В указанный срок мы, сев на коней, вышли за ворота крепости, и каково же было мое радостное удивление, когда я увидел, что Нина гарцует неподалеку от крепостных стен на прекрасной белой лошади, видимо, ожидая начала марша. Наш караван теперь совершенно не походил на караван торговцев. Это был вооруженный отряд кавалеристов, мы уже не боялись показывать оружие и двигались с максимальной осторожностью. Я переживал, что же могло случиться с разведкой, ведь уже несколько дней от нее не было никаких вестей.

Поравнявшись с Ниной, я спросил, не может ли она посмотреть, как наш разведотряд?

– С ними все в порядке, Клеменс. Они в двух днях пути от нас. Они уверены, что с вашим караваном все хорошо. И продолжают выполнять твой приказ.

– Благодарю. М-да, нас изрядно помяли, но мы от этого только сильнее стали. Я восхищен бойцами.

– Правда жизни и этого мира. Вам, людям, расслабляться нельзя. Вы сразу же на плечи Богов садитесь и свешиваете ножки.

– Неправда, Нина. Нам, по сути, многого не нужно. Всего-то – материального достатка и счастья, чтобы все были живы и здоровы. Неужели вам, Богам, нельзя было создать такую систему мира на земле?

– Клеменс, ты идеалист. Ты не слышал про эксперимент «Вселенная-25» одного замечательного ученого, Джона Кэлхуна?

– Нет, не слышал.

– Отличный был человек, смотрел в корень мира и человеческой природы. Он поставил эксперимент на мышах, создав для животных идеальные условия жизни. Без лимита еды и воды. Тебе об этом лучше расскажет Сережа.

И Нина, подойдя на своей прекрасной белой лошади поближе, прикоснулась к моему затылку. Я, упав на скакуна, вырубился. Это был первый осознанно воспринимаемый мною переход. Мое сознание будто летело сквозь светлое и одновременно темное пространство. Очнулся я уже в теле Кости, лежащим на диване в собственной квартире.

Я практически не дышал. Тело будто не ощущалось, но постепенно начинало пробуждаться, словно от глубочайшего сна. Руки и ноги меня еще не слушались, но уже наливались кровью, отчего их начало «мурашить» и сводить, как если бы я отлежал все тело сразу. От этой боли я стал крутиться и постанывать. Услышав звуки, ошарашенный Сергей вбежал в комнату и начал талдычить:

– Костя, я уже думал, что ты помер. Дыхания почти не было и пульс очень редкий. Ты какого лешего так долго там был, почему сюда не приходил?

Пока Серега причитал надо мной, меня скрючивало от боли, и так хотелось выкрикнуть: «Серега, заткнись!» – но из-за перенапряжения язык и губы не слушались. Спустя пару минут меня начало отпускать, а тело вновь выполняло мои команды, я наконец смог самостоятельно встать и сосредоточиться.

– Сережа, меня Нина послала сюда, чтобы узнать об эксперименте «Вселенная-25». Она сказала, что ты о нем расскажешь лучше, чем она.

– Нина? Какая Нина? Ты там уже успел с девушкой познакомиться?

– Нина. Та самая. Ты ее знаешь. Нин-Хур-Саг.

– Да ладно? Та самая мать людей? Сестра Энки и Энлиля? Реальная живая Богиня?

– Да-да. Она самая. Сережа, расскажи. У меня мало времени. Я там еду на лошади и сплю на ней одновременно.

– А-а-а, ладно, да. «Вселенная-25» – это потрясающий эксперимент одного американского ученого. Он проводил опыты над грызунами для выяснения, что ждет человеческий социум в будущем. И эксперимент поразил ученых своими итогами. Сейчас я тебе все подробно расскажу.

Сержа убежал на кухню, я пошел за ним. Он уселся за компьютер и уже через пару секунд зачитывал результаты этого эксперимента.

«Американский ученый-этолог Джон Кэлхун провел ряд удивительных экспериментов в 60-70-х годах двадцатого века. В качестве подопытных Кэлхун неизменно выбирал грызунов, хотя конечной целью исследований всегда было предсказание будущего для человеческого общества. В результате многочисленных опытов над колониями грызунов Кэлхун сформулировал новый термин „поведенческая раковина“, обозначающий переход к деструктивному и девиантному поведению в условиях перенаселения и скученности.

Свой самый известный эксперимент, заставивший задуматься о будущем целое поколение, он провел в 1972 году. Целью эксперимента „Вселенная-25“ был анализ влияния плотности популяции на поведенческие паттерны грызунов. Кэлхун построил настоящий рай для мышей в условиях лаборатории. Был создан бак размерами два на два метра и высотой полтора метра, откуда подопытные не могли выбраться. Внутри бака поддерживалась постоянная комфортная для мышей температура (+20 °C), присутствовали в изобилии еда и вода, созданы многочисленные гнезда для самок.

Каждую неделю бак очищался и поддерживался в постоянной чистоте, были предприняты все необходимые меры безопасности: исключалось появление в баке хищников или возникновение массовых инфекций. Подопытные мыши были под постоянным контролем ветеринаров, состояние их здоровья постоянно отслеживалось. Система обеспечения кормом и водой была настолько продумана, что 9500 мышей могли бы одновременно питаться, не испытывая никакого дискомфорта, и 6144 мыши – потреблять воду, также не испытывая никаких проблем. Пространства для мышей было более чем достаточно, первые проблемы отсутствия укрытия могли возникнуть только при достижении численности популяции свыше 3840 особей. Однако такого количества мышей никогда в баке не было, максимальная численность популяции отмечена на уровне 2200 мышей.

Эксперимент стартовал с момента помещения внутрь бака четырех пар здоровых мышей, которым потребовалось совсем немного времени, чтобы освоиться, осознать, в какую мышиную сказку они попали, и начать ускоренно размножаться. Период освоения Кэлхун назвал фазой А, однако с момента рождения первых детенышей началась вторая стадия B. Это стадия экспоненциального роста численности популяции в баке в идеальных условиях, число мышей удваивалось каждые 55 дней. Начиная с 315-го дня проведения эксперимента темп роста популяции значительно замедлился, теперь численность удваивалась каждые 145 дней, что ознаменовало собой вступление в третью фазу C. В этот момент в баке проживало около 600 мышей, сформировалась определенная иерархия и некая социальная жизнь. Стало физически меньше места, чем было ранее.

Появилась категория „отверженных“, которых изгоняли в центр бака, они часто становились жертвами агрессии. Отличить группу „отверженных“ можно было по искусанным хвостам, выдранной шерсти и следам крови на теле.

Отверженные состояли прежде всего из молодых особей, не нашедших для себя социальной роли в мышиной иерархии. Проблема отсутствия подходящих социальных ролей была вызвана тем, что в идеальных условиях бака мыши жили долго, стареющие мыши не освобождали места для молодых грызунов. Поэтому часто агрессия была направлена на новые поколения особей, рождавшихся в баке. После изгнания самцы ломались психологически, меньше проявляли агрессию, не желали защищать своих беременных самок и исполнять любые социальные роли. Хотя периодически они нападали либо на других особей из общества „отверженных“, либо на любых других мышей.

Самки, готовящиеся к рождению, становились все более нервными, так как в результате роста пассивности среди самцов они становились менее защищенными от случайных атак. В итоге самки начали проявлять агрессию, часто драться, защищая потомство.

Однако агрессия парадоксальным образом не была направлена только на окружающих, не меньшая агрессивность проявлялась по отношению к своим детям. Часто самки убивали своих детенышей и перебирались в верхние гнезда, становились агрессивными отшельниками и отказывались от размножения. В результате рождаемость значительно упала, а смертность молодняка достигла значительных уровней.

Вскоре началась последняя стадия существования мышиного рая – фаза D, или фаза смерти, как ее назвал Джон Кэлхун. Символом этой стадии стало появление новой категории мышей, получившей название „красивые“. К ним относили самцов, демонстрирующих не характерное для вида поведение, отказывающихся драться и бороться за самок и территорию, не проявляющих никакого желания спариваться, склонных к пассивному стилю жизни. „Красивые“ только ели, пили, спали и очищали свою шкурку, избегая конфликтов и выполнения любых социальных функций. Подобное имя они получили потому, что в отличие от большинства прочих обитателей бака на их теле не было следов жестоких битв, шрамов и выдранной шерсти, их нарциссизм и самолюбование стали легендарными. Также исследователя поразило отсутствие желания у „красивых“ спариваться и размножаться, среди последней волны рождений в баке „красивые“ и самки-одиночки, отказывающиеся размножаться и убегающие в верхние гнезда бака, стали большинством.

Средний возраст мыши в последней стадии существования мышиного рая составил 776 дней, что на 200 дней превышает верхнюю границу репродуктивного возраста. Смертность молодняка составила 100 %, количество беременностей было незначительным, а вскоре составило 0.

Вымирающие мыши практиковали гомосексуализм, девиантное и необъяснимо агрессивное поведение в условиях избытка жизненно необходимых ресурсов. Процветал каннибализм при одновременном изобилии пищи, самки отказывались воспитывать детенышей и убивали их. Мыши стремительно вымирали, на 1780-й день после начала эксперимента умер последний обитатель „мышиного рая“.

Предвидя подобную катастрофу, Д. Кэлхун при помощи коллеги доктора Х. Марден провел ряд экспериментов на третьей стадии фазы смерти. Из бака были изъяты несколько маленьких групп мышей и переселены в столь же идеальные условия, но еще и в условиях минимальной населенности и неограниченного свободного пространства. Никакой скученности и внутривидовой агрессии. По сути, „красивым“ и самкам-одиночкам были воссозданы условия, при которых первые 4 пары мышей в баке экспоненциально размножались и создавали социальную структуру.

Но, к удивлению ученых, „красивые“ и самки-одиночки свое поведение не поменяли, отказались спариваться, размножаться и выполнять социальные функции, связанные с репродукцией. В итоге не было новых беременностей и мыши умерли от старости.

Подобные одинаковые результаты были отмечены во всех переселенных группах. В итоге все подопытные мыши умерли, находясь в идеальных условиях.

Джон Кэлхун создал по результатам эксперимента теорию двух смертей. „Первая смерть“ – это смерть духа. Когда новорожденным особям не оказывалось места в социальной иерархии „мышиного рая“, то наметился недостаток социальных ролей в идеальных условиях с неограниченными ресурсами, возникло открытое противостояние взрослых и молодых грызунов, увеличился уровень немотивированной агрессии. Растущая численность популяции, увеличение скученности, повышение уровня физического контакта – все это, по мнению Кэлхуна, привело к появлению особей, способных только к простейшему поведению. В условиях идеального мира, в безопасности, при изобилии еды и воды, отсутствии хищников, большинство особей только ели, пили, спали, ухаживали за собой. Мышь – простое животное, для него самые сложные поведенческие модели – это процесс ухаживания за самкой, размножение и забота о потомстве, защита территории и детенышей, участие в иерархических социальных группах. От всего вышеперечисленного сломленные психологически мыши отказались. Кэлхун называет подобный отказ от сложных поведенческих паттернов „первой смертью“, или „смертью духа“. После наступления „первой смерти“ физическая смерть („вторая смерть“, по терминологии Кэлхуна) неминуема и является вопросом недолгого времени. В результате „первой смерти“ значительной части популяции вся колония обречена на вымирание даже в условиях „рая“.

Однажды Кэлхуна спросили о причинах появления группы грызунов „красивые“. Кэлхун провел прямую аналогию с человеком, пояснив, что ключевая черта человека, его естественная судьба – это жить в условиях давления, напряжения и стресса.

Мыши, отказавшиеся от борьбы, выбравшие невыносимую легкость бытия, превратились в аутичных „красавцев“, способных лишь на самые примитивные функции поглощения еды и сна. От всего сложного и требующего напряжения „красавцы“ отказались и, в принципе, стали не способны на подобное сильное и сложное поведение. Кэлхун проводит параллели со многими современными мужчинами, способными только к самым рутинным, повседневным действиям для поддержания физиологической жизни, но с уже умершим духом. Что выражается в потере креативности, способности преодолевать и, самое главное, находиться под давлением. Отказ от принятия многочисленных вызовов, бегство от напряжения, от жизни, полной борьбы и преодоления, – это „первая смерть“ по терминологии Джона Кэлхуна, или смерть духа, за которой неизбежно приходит „вторая смерть“, в этот раз тела.

Возможно, у вас остался вопрос, почему эксперимент Д. Кэлхуна назывался „Вселенная-25“? Это была двадцать пятая попытка ученого создать „рай“ для мышей, и все предыдущие закончились смертью всех подопытных грызунов…»

После всего услышанного я начал понимать Нину, которая говорила, что нам не нужны и даже смертельно опасны идеальные условия. Данные эксперимента ввели меня в шок – настолько все разворачивается в нашем планетарном социуме по сценарию эксперимента. Человечество без глобальных потрясений и от сытой жизни сгинет куда быстрее, чем от постоянного сопротивления проблемам и стрессам, войнам и катастрофам. В этом отношении слово «стресс» принимает совершенно иной смысл: это не только совокупность реакций нашего организма на раздражающие факторы, но именно закалка и воспитание себя, превращающиеся в дисциплину. Преодолевая проблемы и покоряя новые высоты, мы закаляемся и становимся только сильнее и неуязвимее. И эта цикличность записана в нашем мире спиралевидным развитием, где каждая эпоха сменяет последующую глобальными изменениями не исключительно в природе, но и в умах человечества, которое вынуждено подготавливать себя к новым условиям среды обитания, что вводит его в активизацию всех своих потенциалов и возможностей. Это и имел в виду Иешуа, когда рассуждал про жизнь в чувстве. Чувства – это постоянное восприятие мира будто с чистого листа, приводящее нас в некий постоянный стресс, а не шаблонное восприятие замыленным взглядом реальности, окунающее в неосознанную жизнь человека, который в конечном итоге оказывается заживо мертвым. Суть духовного роста не в расслаблении и пустоте, а в наполнении смыслом и чувством, смысл в силе духа, в постоянной дисциплине и выковывании из себя все лучшего и лучшего изделия Богов. Дабы стать… Дабы самому стать Богом.

И от этой мысли у меня по всему телу потекли волны мурашек. Стать Богами. Созидающими и покровительствующими, творящими добро и мир, но дающими людям возможности самим сражаться за свое счастье и мир над головой, чтобы сделаться лучше. Парадокс, что мир в войне, а война в мире. Когда мы стремимся к миру, мы готовимся к войне, то есть возможности показать и доказать, какая модель мира верна и имеет право на жизнь. Но в XXI веке война идет иная. Деньги являются тихими убийцами, никто не умаляет их достоинств и ни в коей мере не отвергает блага цивилизации, но они находятся в руках всех тех, кто использует их во имя уничтожения человечества как единого некогда здравомыслящего организма. Возведя деньги в ранг Бога, люди потеряли цель жить, но обрели цель зарабатывать и стяжать все на себя, утратили способность к жизни на природе, но обрели умение выживать в каменных джунглях за бумагу и металл.

О боги! Что же будет с нашим миром? Что будет с нашими детьми, которым мы подарим такой мир?! Неужели люди не достойны большего?!

От всех этих мыслей мой разум затуманился, и я начал слышать еле уловимый голос Нины словно издалека, но приближающийся все быстрее и быстрее:

– Достаточно, Клеменс. Возвращайся. Воз вращайся.

И мое сознание будто упало в тело Клеменса откуда-то с большой высоты. Я очнулся, выправился и уселся в седле более удобно, словно я и не спал пятнадцать минут.

С этого момента мой взгляд стал искушенным и глубоким. Я начал понимать взгляд Иешуа, в котором была вековая тоска. Этот мир настолько прекрасен и велик, насколько ужасен и извращен по своей природе и сути. Все так хорошо и… все так плохо.

– Ничего, Клеменс, ты к этому привыкнешь. Нужно просто жить дальше!

– Нина, но как Боги… как вы допустили все это?

– Что допустили, Клеменс?

– Что кучка элитных групп извратила этот мир и его идеалы, уничтожает наших детей и поставила мир на грань самоуничтожения?

– О Клеменс, Клеменс. Эта история продолжается уже много сотен тысяч лет. Перманентная война двух кланов богов. Мы с Энки были за людей. Мы создавали вас по образу и подобию, чтобы вы были нам под стать. Мы создавали вас как детей, а не как рабов, мы создавали вас как себе подобных, чтобы сделать из планеты Земля действительно рай, похожий на наш дом, откуда мы прибыли на Землю, где каждый был свободен и раскрывал в себе ту божественную искру, чтобы светить в этом мире теплом своей души для других. И мы сделали это. Не было смертей, не было болезней. Ибо само по себе понимание смерти для человеческого сознания чуждо. Смерть – это нонсенс, это неясное явление жизни, которое не должно было существовать в принципе. Да, хоть душа, сотканная из энергий мироздания, бессмертна и каждый раз приходит в тело вновь рожденного человека, но память утрачивается, а это приводит к деградации людей и в итоге к низкому уровню развития человечества. И все это из-за того, что однажды мы потерпели сокрушительное и унизительное поражение.

Нина опустила голову, и ее взгляд, словно скорбя, потух, но она продолжила:

– Когда Энки правил землей, все было прекрасно. Новые и новые виды живых существ заселяли эту землю. Люди жили в мире и в труде без войн, но адаптируясь к время от времени происходящим природным катаклизмам. Не от обезьян произошли вы, а от нас. Но однажды наш отец Ану дал Энки отставку, и землей начал править наш младший брат – Энлиль. Он отличался изрядным божественным национализмом. Он потребовал от нас понизить потенциал людей по той причине, что опасался, будто люди рано или поздно постараются уничтожить богов. Кто о чем, а вшивый о бане. Он боялся революции и поэтому сам ее устроил. Мы противились его приказу, что в итоге привело к войне между богами. Мы бились изо всех сил, за нас выступала добрая половина божеств, но все равно проиграли, а проиграв, вынуждены были все-таки выполнить его приказы: понизили потенциал людского мозга со ста до пяти процентов, мы выключили большинство информационных блоков в вашем ДНК, мы сделали вас смертными, в отличие от нас, от богов (да, наше тело можно убить, но оно восстановится в течение нескольких дней). Так было и с Иешуа: он воскрес через три дня после убийства. Причем у людей иногда «выстреливает» тот божественный заблокированный функционал бессмертия, который выражается в таком эффекте, как летаргический сон или чудесное оживление после нескольких дней зафиксированной смерти, именно поэтому раньше тела людей сжигали, дабы очистить их тонкие тела огнем и послать на скорейшее перевоплощение. Но позже выросшие как на дрожжах секты Энлиля, явив себя миру в виде новой ветви власти и избранников Божьих, начали людей хоронить в землю, и не просто хоронить, но закапывать, да лучше в гробах, да поглубже, да еще и с оградками, ибо ведали они, что человек может «ожить», а это никак не вписывалось в их концепцию рабства. Они всяческим образом доказывают людям раз за разом, что те не дети Богов, а рабы, которые должны умирать как рабы и ни в коей мере не ассоциировать себя с Богами, но считать себя трупами, лежащими в земле. И вот теперь мы имеем то, что мы имеем. Энки долгое время сокрушался от того, что видит, как человечество, как все наши дети становятся глупее с каждым веком и уничтожают друг друга. Если бы ты знал, как больно на это смотреть, как душу разрывает осознание того, что твое дитя страдает, а ты ничего не можешь сделать. И однажды Энки решил явить себя миру, явить себя нашим детям. Но не услышали они его, не вспомнили своего отца, но только по навету и стараниям братца распяли, а другой брат успешно сделал из псевдосмерти Энки рабскую идеологию, приведшую к страшным войнам на Ближнем Востоке, к противостоянию Запада с Востоком, которые в очень скором времени в двадцать первом веке, как ты знаешь, закончатся уничтожением всей планеты и всего человечества в целом. А брат нас не слышит, он не понимает, что дети от глупости хотят уничтожить все. Будь они разумны, как мы, то никогда бы не дошли до такой крайности. И остановить это можно только в этом периоде. Изменить ход событий, чтобы будущее стало мирным. Но не только я и Энки благоволили людям, было немало тех, кто радовался человеческому творению, ибо не существовало творения прекраснее. Наши братья и сестры, наши родственники уходили в человеческий мир, чтобы учить и просветлять людей после того, как нас заставили погасить ваш ра зум. В простонародье вы называли их святыми или чудотворцами. Но Энлиль вел на них охоту. Его секты охотились на ведающих матерей и чудотворцев, которые старались открыть глаза человечеству и призывали к тому, чтобы люди не делали из свехспособностей культа и объект поклонения, а в сами учились делать то же, что и показывали им светлые люди. Энлиль же, отлавливая Богов, разрывал на тысячи частей тела, затачивая их в саркофаги, и развозил во все стороны, дабы тела Богов не смогли восстановиться, ожить и продолжить свою миссию по просветлению человечества. Ну а его черные отцы твердили людям, что всем чудесам надо поклоняться, что человек слаб и немощен в сравнении с Богом и что единственное предназначение людского рода – вымаливать чудо, тем самым погружая людское сознание в еще большее невежество и самообман.

Нина вздохнула очень глубоко и замолкла. Нависло молчание, да такое громкое, что от этой паузы разрывалось мое сердце.

Я не знал, что и сказать. Насколько все просто и сложно одновременно. От всей этой правды и обмана, где вновь сошлись добро и зло, вернее сказать, желание жизни и процветания и желание власти и тотального контроля, во мне закипала кровь и мозг судорожно искал ответы и пути. А что же могу я?

– Нина, а что могу я? Как вам помочь, если даже вам, Богам, не удается совладать с вашим безумным братом?

– Всему свое время, Клеменс. Очень скоро ты все узнаешь.

И она, пришпорив лошадь, ушла галопом вперед каравана.

Я не смел ее более тревожить, поэтому старался переварить все те знания, которые она поведала мне. Я пытался понять, как действовать против столь невероятно сильного врага. Этот мир нужно изменить. Так больше продолжаться не может. Иначе мы сами себя уничтожим.

Весь день мы спокойно шли. Нина так и двигалась в одиночку чуть впереди каравана, а я шел в начале колонны, наблюдая ее со спины. Чувство восхищения ею и вдохновения немного утихло, освободив место для раздумий и планирований грядущих дел.

Вечером мы встали самостоятельным лагерем, разбив несколько палаток и выставив удвоенную стражу. В нашем отряде было на удивление тихо: не велись разговоры, преторианцы ничего не обсуждали друг с другом, напротив, все молча, созерцательно и философски наблюдали ту реальность, в которой мы все пребывали, и думали, что же будет дальше, что ждет нас завтра.

Упражнение
Блок IV

Найди такое место, где будет довольно сильно приглушенный свет. Идеально подойдет вечерняя комната с выключенным светом. Расположи руки друг напротив друга по ширине плеч и отведи от себя на расстояние полуметра-метра. Подушечка каждого пальца должна смотреть на противоположную.

Это будет выглядеть, словно ты держишь предмет цилиндрической формы. А теперь в жесткой сцепке, делая каждое движение обеими руками одновременно, начни водить руки вверх, вниз и наблюдать, помимо эфирного следа, нити, идущие от пальца к пальцу.

Посередине ты со временем сможешь наблюдать еще и шар. Эти энергетические нити – одно из явных доказательств не просто наличия эфирной энергии, но и того, что человек не является только лишь физикой, но перво-наперво – энергией.

Нити также можно рассмотреть только у одной руки, если расположить ее с вытянутыми пальцами на однотонном фоне, желательно темном, и медленно водить ею в разные стороны.

Если использовать данную излучаемую энергию для самовосстановления, то регенерация тела кратно ускоряется.

Движение по часовой стрелке относительно болевого места – приток энергии к месту, при воспалительном процессе следует водить пучком против часовой стрелки, и тогда произойдет откачка лишней энергии.

Сбрасывать ее можно в землю или в воду.

* * *

«Пилат Понтийский, благодаря стараниям Клеменса и Гнея, вскрыл мощнейшее революционное подполье зелотов и фарисеев, начав зачистку неверных Римскому строю и миру, готовивших большую и кровопролитную войну. Чистка рядов среди своих и чужих шла тихо и беспощадно, в стиле Пилата. И вот тебе уже и поменялась история, – думал Иешуа, наблюдая своим разумом карту ближневосточного конфликта. – Все началось раньше и закончится лучше, чем это было в первый раз. Гней Кассий уже прибыл в порты Александрии и направляется на тайные переговоры с претором Египетской провинции Римской империи, цель которых – поддержание порядка в этом наиважнейшем регионе и содействие в поимке опасного заговорщика. И Клеменс. О Клеменс, чистейшей души и сердца человек, истинный воин света, испытывающий невыносимое чувство любви и одновременно боли от недосягаемости моей сестры. Она сводила с ума мужчин во все времена, но его чувство истинно тронуло ее впервые за тысячи лет так глубоко, что она не позволяет себе воспользоваться его очарованностью. Напротив, она стремится разочаровать его, дабы избавить себя от этих мучительных чувств, которые она не испытывала никогда. Ох, Нина-Нина, страх любви – одно из самых ужасных чувств, разрушающих человека изнутри, тогда как позволение любви творит невероятные вещи с человеческой сутью. Любовь окрыляет и одновременно обезоруживает. Богам любить запрещено, ибо это одна из самых страшных опасностей в этом мироздании для нас. Для нас любовь – это невероятная и непозволительная роскошь, которая не столько чужда высшему разуму, сколько разрушительна для наших деяний. Что бы ни говорили великие мудрецы человечества всех времен и народов о верховенстве любви над природою бытия, но нет, верховенство разума и достижение единоблагой цели – вот что важно. Забота Богов – это судьба мира, состоящая из судеб всех и каждого. А судьба человека состоит из его желаний и намерений. Чем больше будет светлых и позитивных желаний, тем лучше и чище будет судьба мира. Не Боги вершат судьбу, мы лишь подсказываем, куда и как идти, но сами люди, само человечество вершит не только свою судьбу, но и всего мироздания. Главное, что дали Боги людям, – волю. Волю выбирать и решать, волю идти или не идти, и никто никогда вам не будет из Богов указом или запретом».

Так думал и размышлял Иешуа, в философском одиночестве витая разумом в просторах сознания планеты Земля. «Как же здесь одиноко, – думал он. – Редкий разум человека отрывается от притяжения земных дел и сует и возвышается в медитации с размышлениями над вопросами жизни и смерти».

Глава 9
Храм Птаха

Завершался одиннадцатый день пути. Все было чудесно: на нас никто не нападал, не было никаких диверсий и провокаций. Нина всю эту неделю шла в авангарде каравана и не разговаривала со мной, отчего разум то и дело терял цель и мотивации, и каждый раз приходилось их заново находить, чтобы держать себя в тонусе, ибо без цели и без намерений во мне будто исчезала жизнь. За всю историю моих двух жизней – Клеменса и Кости – это испытание, вернее сказать, пытка была самой страшной.

Я нес в себе с момента первого взгляда неистовое чувство любви и обожания к Нине, не ощущая и не видя ответных чувств, я осознавал свою никчемность и неспособность очаровать ту, в которую влюблен.

Я не мог поверить в то, что любовь бывает безответная, напротив, я был убежден: если любовь есть, то она обязательно обоюдная. Не могут возникнуть чувства только с одной стороны. Я знал, что она видит и понимает все мои мысли. Но уже не мог контролировать тот поток чувств и размышлений, которые занимали весь мой разум. Не было ни общения, ни ее прекрасных глаз, ни обещанного обучения, а мы ведь уже завтра окажемся у храма Птаха, где нам предстоит крайне сложный и крайне непонятный процесс нейтрализации их безумного брата.

«Ничего человеческого в вас нет», – сказал я яростно в сердцах. И тут же увидел, как она выпрямила спину и будто встрепенулась на своем прекрасном белом коне, отчего в моей груди вдруг возгорелось жаром тлеющее чувство: «И все-таки она меня слушает!»

Я уже не верил. Вера во мне угасла с ее реакцией и поведением. Я уже не позволял себе испытывать чувство любви. Любовь мне мешает исполнить свою миссию. А вот надежда… Надежда во мне теплилась той мыслью, что если есть хотя бы малый шанс, малая вероятность нам быть вместе, то только ради этого я готов сражаться за мир и за нее.

Мы, как обычно, встали лагерем, разбив его неподалеку от великой реки Нил. В воздухе витало напряжение, и нас не покидало ощущение, что все мы сидим на пороховой бочке, в которую вот-вот попадет искра.

Этот вечер ничем не отличался от предыдущих. Костер. Ужин. Отбой. Завтра нам осталось лишь форсировать Нил, и уже к полудню мы должны быть у храма Птаха, где объединимся с отрядом Гнея Кассия и со вторым караваном, который, кстати говоря, мы не наблюдали на дороге в Египет.

Вечером Нина прервала свое молчание: она неспешно подошла ко мне и позвала на приватный разговор. Мы удалились от лагеря на приличное расстояние.

– Клеменс, я более не могу сопровождать тебя и караван. Я в эту ночь покину вас. Больше никто не защитит тебя и воинов. Иешуа прибудет не ранее чем завтра, – говорила она взволнованно, не глядя мне в глаза и теребя пояс своего платья. Видно было, что девушка прилично нервничала.

– Хорошо, Нина, конечно. Я благодарен тебе за защиту. Не переживай, мы сделаем все, что в наших силах. Хоть вы с братом мне ничего не говорили, но я служу своей Родине и Земле и сделаю все, чтобы нейтрализовать вашего сумасшедшего брата.

– Он не сумасшедший, он безумный гений. И я не переживаю за него, я переживаю за тебя, Клеменс. Это невыносимое и незнакомое чувство обезоруживает меня. Я становлюсь несвободной. Я задыхаюсь в твоем присутствии. Твои чувства! Я их слышу и вижу. Они меня страшат и ужасают. Это неправильно. У меня скопилась куча дел, а я сопровождала вас всю неделю, переживая, что ваш отряд перебьют. Помимо первой засады вас ожидало еще пять разных засад, но я укрывала вас от них. Больше я не могу! Я полна по горло вашими человеческими чувствами и влюбленностями. Я хочу спокойствия! Прощай, Клеменс.

И она тут же ушла, растворившись в пространстве вечера, не дав мне сказать ни слова.

Я опешил от ее слов и такой откровенности. Нина! О Нина! Во мне все оборвалось. Оборвалось и падает с невероятной высоты чувств, что я испытывал к ней. Я стоял перед надвигающейся тьмой южной ночи. Я не мог найти в себе силы почти час, чтобы вернуться в лагерь и лечь спать. Меня, как и ее, эти чувства разбили в пух и прах в первую очередь из-за невозможности исполниться тому, что так желается и жаждется душой и сердцем. Это прекрасное и ужасное чувство – Любовь. Оно возрождает и убивает человека и Богов в один момент. Все во мне будто входило в состояние анабиоза. И мой взгляд, опущенный в глубины моего сознания и пространства, тонул, но вдруг цеплялся за малый лоскуток света, который был островком жизни в океане тьмы. И я невольно начал дышать и раздувать этот огонек света, который, поддавшись моему действию, начал расти и заполнять все большее и большее пространство, выдавливая из меня куски тьмы и безнадеги, которая исходила болезненным, слегка ломящим ощущением из каждой частички тела и души. Раздуваясь и увеличиваясь, огонек возрождал меня, я с каждой секундой чувствовал себя все лучше и лучше, словно пробуждался ото сна и очарования Нины, словно начал возвращать себя себе, и все мое нутро начало осязать мою природу, мою собственную индивидуальную природу. Тут же промелькнула мысль, что в любви к Нине я потерял себя, пожертвовал собой, как когда-то сделал это из любви к людям Иешуа. Да, Нина права, хватит – так нельзя. Нельзя себя отдавать в жертву Любви, но, напротив, Любовь должна быть безжертвенной, но благостной, не мучающей, но дающей море энергии и счастья!

– Да! – окрикнул я этот мир, подняв гордо голову и возражая бытию. – Я не раб! Я не раб любви или ожиданий, я не раб веры или надежды, я не раб, но вольный и свободный человек, равный Богам! Никто и ничто меня не собьет с моего пути, с моей миссии, с моего предназначения.

Я воспрянул духом и телом. Никогда прежде не чувствовал я себя так здорово! «Нина, – подумал про себя, – можешь быть спокойна. Я более тебя не потревожу, я люблю тебя, но уже не рабской любовью, но любовью мужчины, что должен идти по своему пути. Я не буду тебя неволить своей любовью. Ты Славная и Великая Богиня, и я всегда приду на помощь. Ты свободна любить так, как хочешь ты!»

С невероятной улыбкой и внутренним трепетом от осознания чего-то такого тайного и невероятного, что делает меня безупречным и неуязвимым, я пришел в лагерь. Этой ночью я не спал. Этой ночью я лицезрел огонь и купался в откровениях, полученных вечером. Природа человека поистине Божественна. И мы ничем не уступаем Богам.

С этими мыслями я, встретив рассвет и поприветствовав солнышко, стал отныне не подчиненным чувствам, но подчиняющим чувства.

– Отряд! Подъем! Срочный сбор!

Я был преисполнен желания разделаться с бе зумцем раз и навсегда. Довольно этому миру страданий и рабства.

Бойцы начали собираться со скоростью пикирующих соколов. И уже через час мы погрузились на паром и переправлялись через Нил, весьма грязный и невзрачный. «Да-а-а, в России реки чище и наполнены свежестью Севера», – думал я, копаясь в памяти Кости.

Выгрузившись, мы отправились в последний рывок к храму Птаха, который располагался в древнем городе Мемфис, что южнее современного Каира и Гизы и лежит на плодороднейшей земле Нила.

Мы были всего в десяти стадиях от храма Птаха, когда нам преградил дорогу Римский пост. А вдалеке за постом, у самого храма, виднелся лагерь легиона, и, похоже, Гней Кассий был уже на месте: там кипела жизнь, было стойкое ощущение, словно шла предвоенная подготовка.

– Стоять! Сюда нельзя. Проезжайте в объезд Мемфиса.

– Солдат, вольно. Мы по поручению Гнея Кассия. Я Клеменс Флавий. Мы специальный отряд по особо важным поручениям. Приказываю пропустить нас к командованию.

– Да много вас тут таких. И все особо специальные. У меня не было никаких распоряжений по поводу специальных отрядов. Иначе я сейчас…

– Иначе что? Нас в три раза больше вашего поста. Если бы мы были врагами, мы бы уже вас перерезали в два счета. Открывай преторианской гвардии!

– Нельзя. Не велено. Нет распоряжений, – говорил он с изрядной паникой в голосе, думая, что делать: обнажать меч или кричать тревогу.

«Достал», – подумал я и рванул коня во весь опор, прорвав ограждение и постовых, и весь мой отряд сделал то же самое. Прорываться, так с шумом и огоньком! Я им покажу – не было никаких распоряжений. Может, нас и списали уже давно? И неужели разведка не прибыла раньше нас и не предупредила, что мы идем? Я был в ярости от такого «теплого» приема. Я им покажу, как Родину любить!

Наш отряд, оставляя за собой огромный песочный шлейф, прискакал прямо к штабной палатке, в которую я едва не заехал на лошади.

– Где Гней Кассий?! – крикнул я, спрыгивая с лошади и влетая в палатку.

– Клеменс! Вы живы! – воскликнул Гней и обнял меня. – Я думал, вы погибли. Нам разведка доложила, что караваны попали в страшные засады.

– Да, мы попали в одну из засад. Но отбили атаку, потеряв одного бойца: он живой, просто сильно ранен, поэтому мы оставили его в крепости. А что со вторым караваном?

– А второй караван… Все погибли, Клеменс. – Гней опустил голову. – Я и не думал, что наш враг так осведомлен и опасен. Засады были столь коварны, что не оставили шансов. Но не будем о грустном! Вы живы – это главное! А как вы прошли через такое количество ловушек? Как вам удалось выжить?

«Нина! Нина! – думал я. – Она нас спасла. Она спасла меня!» Чувство благодарности и любви щемило грудь. «Отставить!» – молвил я про себя.

– У нас хорошо работала разведка! К тому же бойцы, которых вы дали мне, – лучшие парни, каких я когда-либо видел! Думаю, наш враг нас испугался и более не вступал с нами в бой!

– Ну-у-у, Клеменс. Не надо мне вновь свои сказки рассказывать. Ты везунчик судьбы, видимо, Боги тебя любят.

Я отчаянно улыбнулся и подумал про себя: да уж, любят.

– Да, любят меня Боги. Видимо. Да, Гней.

– Ну ладно. Располагайся у штаба.

Мы подошли к столу, где была разложена карта Египта и особенно выделены части, где располагались мы и пирамида Хеопса.

– Вот, Клеменс, наш революционер располагается не где-то во дворцах, а непосредственно в пирамиде Хеопса. С ним сотни, а может быть, и тысячи воинов, но вход мои разведчики пока не нашли, слишком сильное сопротивление. В Иудее же началась война. Правда, еще тихая, но это пока… очень скоро она перерастет в полномасштабные действия. Понтий Пилат не щадит врагов и заговорщиков. Одна из наших задач и целей – это взять главаря, чтобы война была скоротечной и без особого сопротивления. Чем быстрее мы это сделаем, тем будет лучше. Я тебе предоставлю в распоряжение всю свою преторианскую гвардию, там один стоит десяти, и ты возглавишь этот отряд и отправишься к пирамидам, мы же прикроем тебя с тыла. С вами неподалеку будут идти вспомогательные отряды. До пирамид полдня пути.

– Понял. Когда выступаем?

– Завтра на рассвете. А пока хорошенько восстановись и вечером познакомишься со своими бойцами. И да, Клеменс, лучше всего было бы взять его живым! Ты же понимаешь, что при успешном выполнении этого задания твоя карьера взлетит к небесам.

Я утвердительно кивнул. О карьере я сейчас думал меньше всего.

– Свободен. Отдыхай.

Я решительно вышел из палатки и обратился к отряду:

– Отряд, слушай мою команду. Отдых до зари. Вечером будет общий сбор у штаба. Благодарю за службу!

– Есть! – сказали все в унисон.

И в это же мгновение к нам на всех порах прибежала целая когорта стражников лагеря, они, ощетинившись копьями против нас, будто мы злостные преступники, выстроились полукругом.

Никто из нас не шевельнулся, какое-то время мы молча смотрели друг на друга, потом я, пожав плечами, махнул на их командира рукой и пошел прочь по лагерю вдоль палаток. Командир отряда, не понимая, что вообще происходит, но догадываясь, что он где-то сплоховал, просто стоял как вкопанный, смотрел то в одну сторону, куда пошел я, то в другую сторону, куда пошел весь отряд. До меня долетели уже далекие возгласы Гнея, который в саркастическом тоне кричал: «Идиот! Все! Поздно! Прохлопал ты атаку врага! Убили нас! Иди срочно восстанавливай охрану периметра. И чтобы сам заступил в дежурство в ночь, остолоп».

Бойцы пошли на отдых, а я же решил обойти лагерь, посмотреть его устройство, найти храм Птаха и, по возможности, пообщаться с Иешуа, ибо с Ниной связь, видимо, уже утеряна. Мне сейчас очень нужны его советы и поддержка перед завтрашним выходом на врага.

Мемфис, будучи когда-то столицей Египта и представлявший собой не только культурный центр, но и мощнейшую технологическую и промышленную базу всего Египта, сейчас же был в упадке. Столицу перенесли севернее, ближе к морям, в 300-х годах до эры Христа ради усиления влияния на торговые пути и увеличения торговли, но храм Птаха указывал на величественность этого места и на важность этого города для древних фараонов.

Я подошел к южному входу в храм, где стояли две гигантские статуи Рамзеса II, словно стражи, внушающие трепет и приносящие понимание, что ты песчинка в этом мире по сравнению с Богами. И я уверен, что все фараоны брали свое начало от Богов, когда-то прилетевших на планету Земля!

– Верно думаешь, Клеменс. Я внутри храма, – услышал я голос Иешуа и обрадовался, что не нужно будет долго томиться в ожидании.

В храме передо мной предстали до боли знакомые своды и колонны, будто я уже видел подобную архитектурную модель. И меня осенило: ну конечно, точно так все выглядит в христианских храмах. И вновь я вспоминал все, что рассказывали мне Сережа и Иешуа. В нашем мире мало что создается нового, один только ребрендинг и копирование друг у друга одного и того же решения. Неужели ничего за последние пять тысяч лет не придумано нового?

Пройдя в глубь храма, я увидел, как Иешуа сидит в мощном луче солнца, проходящем наискось от свода к центру храма.

– Да, да, Клеменс. Ничего нового. Все старо как белый день. Все один и тот же культ Солнца, только в разных интерпретациях. А ты молодец. Я следил за твоим ростом. Определенно ты достиг серьезных духовных сил.

– Это все благодаря тебе и Нине, – говорил я с улыбкой.

– Нет-нет, Клеменс. Это все благодаря только тебе и твоему разуму. Мы – не более чем проводники, а все делаешь только ты. За тебя ни я, ни Нина не смогли бы пройти тот путь осознаний. Он принадлежит одному тебе.

– Нина – умничка. Она потрясающая. Да, хоть она и Богиня, но я к ней испытываю какие-то невероятные, прежде неизвестные мне чувства. Я не могу даже сказать, что это любовь. Это больше похоже на неистовое обожание. Я ее обожаю.

– Правильно. Ведь корень слова «обожаю» – БОЖЕ. Вот ты и познал любовь к Богине во плоти. И да, она потрясающая. Она стольких мужчин свела с ума, но только не тебя. Напротив, это ты свел ее с ума.

От этого разговора я засмущался и слегка поник. Да, я ее обожаю. Но кровоточащая рана на душе от того, что нам не быть вместе, ныла, словно живая.

Боль душевная куда страшнее боли телесной – этот урок я осознал очень хорошо. Не представляю, каково ей. А слова Иешуа – как бальзам на душу и соль на рану одновременно.

– Она уже далеко, Клеменс. Отпусти ее. Она чувствует то же, что чувствуешь ты. Я никогда не видел ее столь злой и удрученной, столь потерянной и категоричной.

– Да, да, все, Иешуа. Довольно чувств и слабостей сердечных. У нас есть дело поважнее.

– Ну ладно, коли так, тогда давай приступим. Энлиль находится в пирамиде, но не в верхней, а в нижней.

– В смысле? В нижней? Это как?

– Дело в том, что это как бы октаэдр, или две пирамиды, основаниями стоящие друг на друге. Верхняя пирамида уже давно необитаема, она бессмысленна, ее выключили еще пять столетий назад из-за опасности использования как раз Энлилем. Вся жизнь кипит в нижней пирамиде, вход в которую можно найти только на закате, когда солнце коснется края земли и будет пылать красным светом. Тогда и проявится вход. Данные Гнея неверны. В пирамиде нет солдат. Там только Энлиль и его малочисленная свита божков-приспешников. Они тебе не страшны. А вот Энлиль хитер и коварен. Не поддавайся его соблазнам и уловкам. Он мастер иллюзий и искушений. Да, он Бог, у него безмерные силы, но победить он смог нас, как обычно, из-за предательства одного из наших командиров армией. Этот мир жил куда лучше, если бы нам удалось искоренить предательство.

– Понял. Мы войдем в пирамиду, схватим и выведем его, если останемся живы, конечно, а дальше?

– А дальше я сделаю свое дело. Я заберу его, и мы отправимся далеко на север, чтобы заточить его в северных горах до лучших дней его перевоспитания. Я сам не могу пройти в пирамиду, там я теряю свою силу. Его природа – подземная, моя – солнечная. Если он поймает меня и распнет, то история повторится вновь.

– Но как я его тебе отдам? Если у меня приказ взять его живым и доставить на суд Понтию Пилату?! Со мной будет отряд почти в сотню человек!

– Доверься мне, он сбежит от тебя у самого выхода из пирамиды. Все будет правильно, Клеменс, не переживай. Римская власть все равно простит тебя.

– Хорошо, Иешуа, я тебе верю. И очень надеюсь, что его нейтрализация действительно спасет мир. А про поощрение я думаю меньше всего!

– Да, ну а теперь до скорого. Теперь мы увидимся у выхода из пирамиды.

– Стой, Иешуа, а ты меня не будешь ничему обучать перед последним этапом?

– А что ты хочешь? Ты научился чувствовать и контролировать свои чувства, ты умеешь целить, ты умеешь жить в намерении, видеть эфирный след, куда можно идти, а куда нельзя, ты снял с себя чары Богини, ты не соблазнился и не предал себя и свой путь, ты не сошел с ума от чувств.

– Ну а как же разные сверхспособности? Как я справлюсь с Энлилем? Он же Бог!!!

– Тоже верно, – сказал Иешуа, – садись сюда. Это твой последний урок на сегодня.

Я сел на каменный выступ и попал четко под струю солнечного света. Мое тело наливалось жаром от солнечных лучей, а сознание начало избавляться от замороченности и тревог.

Я закрыл глаза и увидел простор этого мира, словно сам был лучом, исходящим от солнечного Бога. Я будто стал вездесущим. Простор. Чистота. Жизнь.

От этой живой энергии я насыщался и рос, становясь все больше и больше. И вот ощущал себя уже не в рамках физического тела, но выше статуи Рамзеса II. И с каждым мгновением я увеличивался. Передо мной лежали вся долина и пирамида Хеопса. Все казалось таким неважным и маленьким, словно игра, в которую нужно просто сыграть или пройти тот путь, что мне отпущен.

– Ну довольно, Клеменс, – услышал я голос Иешуа откуда-то издалека. – Возвращайся.

И я нехотя начал возвращаться в тот масштаб и на тот уровень, где был физическим телом. Я открыл глаза с неконтролируемой улыбкой и нескрываемым удовольствием.

– Ого. Иешуа. Вот это да. Я словно слетал в космос.

– Так ты и слетал в космос. По струнам солнца можно без особых проблем перемещаться и в космические пространства своим разумом, и на иные планеты. В принципе, на этих световых струнах и перемещаются наши звездные корабли. Именно поэтому они и называются звездные. А у вас пока что межпланетные корабли. Но очень скоро, уже в конце двадцать первого века, вы додумаетесь, как летать на звездных струнах от звезды до звезды.

– Потрясающе. И как часто я могу так делать?

– Да хоть каждый день. Но только на это легко подсесть. Поэтому аккуратно и иногда.

– Хорошо. Вот это силища Солнца!

– Да, мой отец хорош. И этот храм, кстати, посвящен ему. Один из его культов – это Бог Птах. Творец всего живого и неживого. Как же давно это было. И какие были прекрасные времена.

– Иешуа, я все время хотел спросить, а почему ваш отец не вступится за людей? Почему он не остановит рознь между вами?

– Ну, во-первых, ему сейчас не до нас. Все его труды посвящены более высокой задаче – это поддержание жизни в Солнечной системе в целом. А земля – это частности. Он отдал нам с братом ее в управление. А вот если мы ее разрушим или уничтожим человечество, тогда придет большая беда и к нам с братом тоже, и нам несдобровать. Слишком много сил вложено в человечество и в планету Земля. Такого успеха мы не достигали прежде никогда.

– Понял, – сказал я, сделав еще один глубокий вдох солнечной струей.

– До скорой встречи, Клеменс, завтра Великий день.

– До встречи, Иешуа!

Он пошел в сторону южного выхода, а я остался в храме и пытался ощутить всю ту мощь Солнца и уровень его сознания. Впрочем, это едва получалось сделать моим человеческим разумом: у меня не умещалась в голове вся та картина преобразившегося во мне мира. Боги во плоти. Непонятная и сложная задача. Бешеные чувства к Нине. Я одновременно и Костя, и Клеменс. Как же мне жить после всего этого, когда я завершу свою миссию?

Одновременно со всеми мыслями и рассуждениями я наблюдал, как солнечный струящийся поток трансформировался в храмном зале от движения солнца по небосводу, играя с тенями и отсветами так, что я словно пребывал в сотнях разных залов за считанные часы. Из-за этих размышлений и световых метаморфоз я не заметил, как наступил вечер и необходимо было возвращаться в штаб.