Религиозное чувство, питаемое красотой христианского мира, отодвигающее на второй план все остальные чувства, весьма характерно для ссыльного Лунина, видящего в религии не только источник утешения, но и наслаждения:
Согласно теории Локка, идеи возникают из ощущений, а язык возникает из потребности людей обмениваться идеями:
Чувства сперва вводят единичные идеи и заполняют ими еще пустое место (empty cabinet), и, по мере того как разум постепенно осваивается с некоторыми из них, они помещаются в памяти и получают имена [316].
Локк считает, «что при возникновении языков необходимо было иметь идею, прежде чем дать ей имя; так бывает и теперь всякий раз, когда, составляя новую сложную идею и давая ей новое имя, образуют новое слово» [317].
«Прежде преобладающим чувством была надежда — ныне страх». «Страх прилипчив», — продолжает Сперанский. К сожалению, он не развил эту мысль о соединении либерализма и страха, но важно понять, что́ именно Сперанский противопоставляет либерализму — иными словами, какое общественное устройство может избавить человека от страха и вернуть ему надежду?
Если систематизировать оппозиции, выделяемые Сперанским, то получим:
внутренняя церковь — внешняя церковь
созерцательная жизнь — чувственная жизнь
католицизм — протестантизм
мистицизм — сенсуализм
надежда — страх
Рядом с Местром действует его единомышленник, иезуит и богослов Жан-Луи (Иван Антонович) Розавен (1772–1851) — уроженец Кемпера (Бретань). В Россию он прибыл в 1804 году, чтобы вступить в общество иезуитов. Розавен был одним из лучших преподавателей Петербургского иезуитского коллежа, проявил себя также как религиозный публицист и страстный пропагандист католицизма, на счету которого было немало обращений среди русской знати.
Можно предположить, что в период подготовки реформ все трое тесно общались: они состояли в одной масонской ложе «Полярная звезда», основанной Фесслером. Видимо, в этой среде возникли замыслы трактата Сперанского «О религии» и «Исследования об Элевсинских таинствах» Уварова. И, скорее всего, Фесслер консультировал их в области истории религий. Во всяком случае, идейная и тематическая близость трактатов Сперанского и Уварова не составляет сомнений в том, что их авторы были в курсе исследований друг друга.
Гибель какой-то конкретной, ограниченной в историческом времени цивилизации не приводит к гибели человеческой цивилизации в целом, потому что подспудно сохраняется непрерывность «первоначальных идей». Эта непрерывность недоступна массам, ограниченным понятиями своей эпохи. Она — достояние элитарных умов, вынужденных хранить свои знания в тайне от неспособного их воспринять большинства. Эти мудрецы и являются просветителями, дозирующими просвещение среди народа. Знания, которым толпа не может найти нужное применение, столь же опасны для общества, как и дикое состояние непросвещенного человека.
Если Сперанский действительно с ведома Александра I вступил в ложу для изучения масонства, то это вполне могло стать темой для его сочинений. В архиве Сперанского есть тексты, которые, предположительно, могут быть датированы периодом между 1809 (водяные знаки на бумаге) и 1812 годами. Наиболее значительным текстом является трактат «О религии». Время работы Сперанского над ним можно еще несколько сузить, определив его между 1810 годом, когда он вступил в масонскую ложу, и мартом 1812 года [240], когда у него произвели обыск и изъяли бумаги. В этом трактате Сперанский противопоставляет два вида религии: «внешнюю и внутреннюю (или мистическую
Местр полагал, что материальный мир — всего лишь «образ и некое отражение» мира духовного [236]. Мистическое знание для него своего рода очки, позволяющие отчетливо увидеть мир, который обычные люди видят, по словам апостола Павла, «как бы сквозь тусклое стекло и в смутных образах». С точки зрения Местра, было бы благоразумным оставить их в таком смутном представлении о мире и о Боге
Наилучшим средством от «гибельных заблуждений», как считает Местр, является авторитетное суждение, точнее наличие некой инстанции, чей вердикт уже не может подлежать пересмотру. Такой инстанцией является папский престол и непогрешимость понтифика — «то, что не нравится Риму, ничего не стоит»
При этом Местр не отрицает того, что Кант «в некоторых пунктах сближается с правильными принципами». И если бы он «в простоте сердца следовал бы за Платоном [228], Декартом, Мальбраншем и т. д., то на свете не было бы и речи о Локке, и у Франции, может быть, открылись глаза на ее смехотворного и зловещего Кондильяка» (VI