Фрэнсис Вейнс — фламандский историк, автор научно-популярных книг. Известность Вейнсу принесла работа «Мрачные годы» (De Schaduwjaren), посвященная судьбе двух дедов писателя в годы Второй мировой войны. Впоследствии Вейнс обратился к истории Нового времени: основная область его интересов — XVI–XVIII века, сложная, неоднозначная и богатая на события эпоха перемен.

Francis Weyns

XVI. DE ZINDERENDE 16E EEUW

Habsburgers, Heksen, Ketters & Oproer in de Lage Landen

Впервые опубликовано в Бельгии в 2021 году
издательством Borgerhoff & Lamberigts

Перевод с нидерландского Алисы Гусевой (главы 1–7),
Веры Антоновой (главы 7–10)

Вейнс Ф.

Бурный XVI век : Габсбурги, ведьмы, еретики, кровавые мятежи / Фрэнсис Вейнс ; [пер. с нидерл. В. С. Антоновой, А. А. Гусевой]. — М. : КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2023. ; ил.

ISBN 978-5-389-24581-5

16+

Книга известного историка Фрэнсиса Вейнса посвящена переломному периоду в европейской истории — необычайно долгому и насыщенному событиями XVI ве­ку. Это важнейший рубеж, вобравший в себя черты и угасающего Средневековья с его охотой на ведьм, Реформацией, жестокими войнами, и Нового времени, эпохи перемен и научных открытий. Война следует за войной, в Европе вспыхивают восстания, ведьм сжигают на кострах. Османские войска вторгаются в Европу. Мартин Лютер пишет «95 тезисов», за что будет отлучен от церкви. Границы габсбургских владений пролегают так далеко, что затем их назовут империей, «над которой никогда не заходит солнце».

Автор разворачивает перед читателем пестрое полотно, на котором нашлось место императору Карлу V и Вильгельму Оранскому, великим художникам и суровой инквизиции. В одной завораживающей книге Вейнсу удалось запечатлеть весь XVI век, заложивший основы современного общества. От внимания историка не ускользнули ни знаменитые монархи, ни самые обычные люди.

«Этот век иногда считают переходным: историческим мостом к веку Просвещения, колыбели нашего сегодняшнего мировоззрения. Но отправная точка для общества знаний, каким мы его знаем сегодня, действительно была задана в XVI веке… Начиная с этого столетия люди решительно смотрят вперед, а не назад» (Фрэнсис Вейнс).

© Francis Weyns, 2021

© Гусева А.А., перевод на русский язык, 2023

© Антонова В.С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023
КоЛибри

 

Промедление же может обернуться чем угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и зло.

Никколо Макиавелли. Государь  [1]

1

Конец герцогства

Не ставший королем. — Его дочь, сохранившая выдержку и королевство. — Габсбурги. — Испанский поход бургундцев. — Расширение мира. — Рождение принца

В морозный день 5 января 1477 года тот, кто был герцогом Бургундии Карлом Смелым, неподвижно лежал в заснеженном поле перед городскими воротами Нанси. Он проиграл сражение с герцогом Лотарингии Рене II. Войско его было разбито в прах. Обнаженное и изуродованное тело Карла II нашли два дня спустя на берегу пруда. Опознавать его пришлось придворным — советнику Оливье Ламаршу и лейб-медику португальского происхождения. Перед ними стояла непростая задача. Одежду Карла растащили мародеры, а лицо его было растерзано волками. Опознать герцога удалось только по отсутствующим передним зубам и шрамам от старых ран. Свищ в паху и очень длинные ногти также свидетельствовали о том, что найден труп именно Карла.

Историк и епископ Тома Базен, состоявший на службе у короля Франции Людовика XI, впоследствии утверждал, что герцог сам покончил с собой, осознав неизбежность поражения. Но расколотый одним ударом алебарды «от ушей до зубов» череп и многочисленные раны от ударов копьями на ноге и животе свидетельствовали о том, что смерть была насильственной. Историки XIX века стали называть Карла Бургундского смелым и безрассудным. Он и был таким.

При жизни Карл сравнивал себя с такими легендарными полководцами, как Александр Великий и Юлий Цезарь, и следовал девизу «Je lay imprins» [2]. Движимый тщеславием и стремлением к власти, герцог Бургундии вел непрестанные войны за расширение своих владений.

Карл рискнул объявить войну Лотарингии, чтобы соединить коридором Нидерланды и Бургундию. Рассчитывая на присоединение Лотарингии к своим землям, король Франции Людовик XI предложил тайную поддержку Рене II Лотарингскому для значительного увеличения его войска. Исходя из принципа quid pro quo  [3], Людовик XI ожидал ответной благодарности Рене II, которому было гарантировано более 20 000 швейцарских наемников для сражения с бургундцами.

Несмотря на многочисленные победы герцога Бургундии, успех и удача не могли длиться вечно. В 1474 году ситуация изменилась. Карл ввязался в войну и потерял около 10 000 солдат в ходе годовой осады немецкого города Нойс.

То была примерно половина его армии. Швейцарский союз, включая кантоны Люцерн, Берн и Цюрих, оказался изнурен посягательствами герцога Бургундии. В феврале 1476 года Карл со своей армией прошел через кантон Берн и взял город Грансон на берегу Невшательского озера. Но здесь его из лесов атаковала двадцатитысячная швейцарс­кая армия. Бургундцы в панике отступили, оставив укрепленный лагерь и почти всю полевую артиллерию противнику.

Все ценности, которые Карл возил с собой в походы, включая украшенную наподобие короны драгоценными камнями золотую герцогскую шляпу, посуду из золота и серебра, Библии, реликварии с мощами святых, дорогие ковры с геральдическими узорами и золотую бургундскую печать, достались швейцарцам.

 

Сегодня так называемые бургундские трофеи экспонируются в Историческом музее Берна, столицы Швейцарии. Спустя 400 лет после битвы часть этих трофеев побывала во Фландрии. В 2009 году они экспонировались на временной выставке в музее Гронингена, а также в церкви Богоматери в Брюгге, где были выставлены между могилой Карла Смелого и могилой его дочери Марии Бургундской в память о них. Через четыре месяца после грансонских событий войско Карла снова потерпело тяжелое поражение в битве со швейцарцами при Муртене. Бургундия понесла большие потери в этой битве. Армия Карла потеряла не только артиллерию, но и более 5000 солдат в результате боев с повстанцами.

Тем не менее упорный герцог принял решение не сдаваться. Он не изменил своего решения пойти на Лотарингию и отвоевать у Рене II захваченный им Нанси. Это было начало краха Карла. Он направился прямо туда, где его уже поджидали швейцарцы. Они неожиданно возникли из густого тумана и атаковали бургундцев с фланга. Отсюда родилась поговорка — «[Карл Смелый] потерял свое добро под Грансоном, дух под Муртеном, а жизнь под Нанси». Он стремился стать королем, но безуспешно. После его гибели на богатые и обширные бургундские земли появилось много претендентов.

Северные Земли

Для правильного понимания событий XVI века необходимо перенестись на два века назад. Изучающим историю Бургундии при Габсбургах, «империи, где никогда не заходило солнце», следует вернуться в XIV и XV века. Военные ошибки Карла Смелого и его внезапная смерть в 1477 году несомненно ускорили превращение Бургундских Нидерландов в настоящую империю. Но этому предшествовал длительный и сложный династический процесс, точка отсчета которого пришлась в 1369 году на заключение брака Филиппом Смелым, герцогом Бургундии и родоначальником Младшего Бургундского дома Валуа.

Начиналось все относительно мирно. Благодаря заключению брака с Маргаритой Мальской, дочерью графа Людовика Мальского, герцог Бургундский Филипп Смелый после смерти тестя в 1384 году получает Фландрию и Артуа, независимый и процветающий Мехелен, Франш-Конте, а также наследственные права на некоторые нидерландские земли. Спустя полвека Филипп Добрый, внук Филиппа Смелого, присоединяет маркграфство Намюр, а затем приобретает Брабантское и Лимбургское герцогства, графства Голландия и Зеландия, а также графства Геннегау и Люксембург. Сын Филиппа Доброго Карл Смелый впоследствии успешно присоединил княжество-епископство Льеж на юге и графство Гелдерн на севере. Благодаря успешному расширению бургундских земель дочь Карла Смелого Мария Бургундская с рождения в 1457 году являлась одной из самых влиятельных и богатых женщин в Западной Европе. Поэтому в Европе ей дали прозвище Мария Богатая.

Бургундское герцогство стало ядром Бургундского королевства. При этом термин «королевство» историки начали использовать для обозначения присоединенных Филиппом Смелым к Бургундскому герцогству северных земель намного позднее. Эти северные земли, известные как Бургундские Нидерланды, в те времена называли «les pays de par-deçà», то есть «северные земли», а Бургундию и Франш-Конте называли «les pays de par-delà», то есть «южные земли».

Эта прекрасная история сложнее, чем кажется. В 1435 го­ду бургундский герцог Филипп Добрый заключил договор с королем Франции Карлом VII, положив тем самым конец столетней войне с Францией. При этом за Бургундским герцогством сохранился статус феодов, а за герцогами Бургундскими — статус вассалов французской короны. Это означало, что право собственности герцогов Бургундских на земли по-прежнему зависело от французского королевского дома, а также от императора Священной Римской империи, так как граница Германии проходила по территории Бургундского герцогства.

После гибели Карла Смелого в морозный зимний день 1477 года Бургундское герцогство досталось Маргарите Йоркской, его третьей жене, и Марии Бургундской, дочери Карла от Изабеллы де Бурбон, его второй жены. Мария была единственным ребенком и наследницей Карла. В то время, в соответствии с одним из королевских указов XIV века, наследником могло быть только дитя мужского пола, что влекло возврат Бургундии в собственность французской короны. Поскольку Фландрия и Артуа являлись французскими феодами, у короля Франции в этом случае возникала возможность завладеть северными землями. Узнав о полном поражении бургундского войска под Нан­си, французский король Людовик XI немедленно вторгся в Бургундское герцогство и соседние земли Франш-Конте. В связи с тем, что эти земли находились между Францией, Лотарингией, Савойей и швейцарскими кантонами, они имели очень большое стратегическое значение для бургундцев. Людовику этих земель показалось недостаточно, и он стал претендовать на Фландрию и Артуа.

До бургундского двора весть о гибели Карла Смелого под Нанси шла мучительно долго. Мария и ее мачеха Маргарита Йоркская пребывали в полном неведении о том, жив ли Карл. Одни уверяли Марию, что герцог жив и скрывается от врагов, другие же утверждали, что видели похожего на него человека на пути в Рим, Португалию или Иерусалим.

Неопределенность исхода этой битвы для Карла Смелого давала Бургундскому герцогству временное преимущество. Французский король не имел права претендовать на возврат своих феодов до официального объявления о гибели Карла. Мария, в свою очередь, получила время на поиски решения, которое помогло бы ей спасти свои земли от захвата французами. Ей предстояло решить непростую задачу противостояния коварному Людовику XI.

Мария Бургундская совершенно не разбиралась в политике. Она была единственным ребенком, и ее не обучали политическим премудростям с детства. Отец ее постоянно где-то воевал, а дед Филипп Добрый совершенно ею не интересовался. Он даже отказался присутствовать на ее крестинах просто потому, что она, по его же выражению, была «всего лишь девочкой». Иными словами, ситуация была драматичной. Мария осталась без войска и с опустошенной отцом казной. Поэтому самым разумным решением для нее было бы попытаться выиграть время. В конце января 1477 года Мария отправляет к королю Франции с дипломатической миссией двух послов для проведения переговоров.

Людовик XI, как только послы прибыли к нему для переговоров, первым делом предъявил им длинный перечень требований, но при этом от переговоров не отказался. Он предложил обручить своего сына, семилетнего дофина Карла (будущего Карла VIII), с Марией Бургундской, которая была на тринадцать лет старше его, — это позволило бы избежать захвата Бургундских Нидерландов Францией. У Людовика XI, в отличие от бургундских соседей, положение было выгодное: его войско не понесло потерь, казна была полна, а королевство не страдало от внутренних политических распрей. Заключение предложенного Людовиком брака предоставляло ему возможность заполучить бургундские земли мирным путем. Мария пришла в отчаяние от мысли, что ей придется одним росчерком пера уступить бургундские земли заклятому врагу своего отца и вступить в брак с малолетним принцем. Послам удалось договориться лишь о временном перемирии до марта. С этой неутешительной вестью они отправились восвояси.

Прапрадед Марии Филипп Смелый объединил ряд земель в «личную унию», в которой каждое княжество, графство и владение подчинялось герцогу Бургундскому. Взамен им было предоставлено право сохранить собственную юрисдикцию и управление. Филипп Добрый продолжил эту централизацию власти в 1464 году учреждением Генеральных штатов Нидерландов — высшего собрания региональных представителей дворянства, духовенства и буржуазии, то есть наиболее состоятельных слоев населения. Это не означало, что Бургундские Нидерланды превратились в унитарное государство или страну, поскольку провинциям и княжествам по-прежнему разрешалось иметь автономное управление. Но, к недовольству участников Генеральных штатов, с годами полномочия автономных правительств были значительно сокращены. Поэтому после смерти Карла Смелого они изо всех сил ухватились за возможность добиться от его неопытной дочери отсрочки по всем своим долгам.

У Марии практически не было выбора. Король Франции Людовик XI уже выдвинулся со своими войсками на Нидерланды. За это время Мария также получила формальное подтверждение гибели отца. Рене II, герцог Лотарингии, одержавший победу в битве при Нанси, приказал забальзамировать тело Карла Смелого и поместить его в надгробный памятник в своей придворной церкви в качестве победного трофея. В ответ на полученное через герольда предложение Маргариты Йоркской выкупить тело супруга за 100 000 золотых ноблей Рене II заявил, что «не торгует трупами».

Получив 11 февраля, через месяц после смерти отца, титул графини Фландрии, Мария утвердила все требования Генеральных штатов, которые были объединены в документ, известный как «Великая привилегия» (хартия вольностей).

Подписав этот документ, юная герцогиня обязалась не вступать ни в какие войны без согласия Генеральных штатов и приняла следующее условие: «В случае, если мы или наши наследники начнут воевать, наши вассалы и подданные не будут обязаны служить нам или нашим наследникам». Помимо этого, взимание налогов теперь могло производиться только с согласия Генеральных штатов, а автономное управление городов было восстановлено. Великая привилегия также наделяла Генеральные штаты правом самостоятельно проводить заседания и выносить решения, что прежде было немыслимо.

Великая привилегия резко ограничила централизацию власти в Бургундском герцогстве, созданную герцогами Филиппом Добрым и Карлом Смелым. Прежние традиции были восстановлены. Великая привилегия стала документом, на который ссылались при каждом восстании. Она также была использована в 1831 году как основа конституции Бельгийского королевства.

Февральское соглашение 1477 года как нельзя лучше демонстрировало противоречие между общей зависимостью и объединением провинций под властью одной династии. Одновременно с этим оно выражало стремление к независимости от правителя. Великая привилегия была основана на политической системе взаимного контроля: провинции признавали монарха в рамках предоставленных ему полномочий. Данные принципы легли в основу бельгийской государственной модели.

Узнав о неудачном исходе переговоров, представители Генеральных штатов отправили к Людовику XI собственную делегацию из 16 послов для проведения новых переговоров. Генеральные штаты были заинтересованы в обручении Марии с сыном Людовика XI ради мира и не хотели упустить этот шанс.

Король отложил переговоры, но 10 марта в Утрехте, неделей ранее занятом французами, состоялась встреча Людовика XI с дипломатической миссией Генеральных штатов. Переговоры прошли не так, как ожидали послы. В ходе встречи Людовик XI, словно фокусник, достал из своей grand chapeau  [4] секретное письмо от Марии Бургундской, в котором говорилось, что только ее послы уполномочены вести переговоры с королем Франции. Это свидетельствовало о том, что Мария ведет переговоры тайком от Генеральных штатов. Послы удалились. Они были возмущены. Сразу после возвращения делегации Генеральные штаты созвали собрание в Генте и потребовали от Марии объяснений. Герцогиня отклонила все обвинения и заявила, что не подписывала подобный документ.

Предъявление торжествующим пенсионарием  [5] Гента Гудвартом того самого письма потрясло всех присутствующих. Слухи о предательстве со стороны Марии Бур­гундской, решившей судьбу подданных Бургундского герцогства без обсуждения с Генеральными штатами, молниеносно распространились по улицам и переулкам Гента. Большинство делегатов в Генеральных штатах понимали, что раскол не принесет добра никому. Они по-прежнему стремились сохранить целостность Бургундских Нидерландов. Представители Брабанта даже заявили, что будут верны Марии Бургундской «до самой смерти». Ремесленники Гента и Брюгге придерживались другого мнения. Входя только в состав городского совета, а не Генеральных штатов, они увидели возможность избавиться от политического давления бургундских герцогов.

В то время Гент был не только самым большим городом Фландрии, но и мятежным. В 1449 году жители Гента устроили бунт после того, как герцог Бургундии Филипп Добрый ввел постоянный налог на товары. Этот налог должен был избавить герцога от необходимости договариваться с городами всякий раз, когда ему требовалось пополнить казну. В конечном итоге герцог смог полностью подавить восстание Гента лишь четыре года спустя. После этого он обложил город непомерной контрибуцией и сильно повысил налоги. Он также назначил новых местных магистров и членов совета, тем самым установив лояльную к нему власть. Повстанцы должны были публично покаяться. Карл Смелый, сын и наследник Филиппа, лично познакомился с непокорными жителями Гента в 1467 году во время «Радостного наступления». Он пригрозил сровнять Гент с землей в случае неповиновения горожан. Гибель Карла Смелого и политический хаос в результате неудачных переговоров с Людовиком XI предоставили ремесленным гильдиям Гента возможность вернуть утраченные привилегии.

Гентские ремесленники назначили в городской совет новых политических пешек, прежние были немедленно устранены: шесть членов совета, сохранившие верность Карлу Смелому, были приговорены к казни. 13 марта канцлеры Гюгоне и де Бримё, которые вели от имени Марии Бургундской переговоры с королем Франции, были арестованы и заключены в тюрьму замка Гравенстен. Спустя две недели они были обезглавлены на Пятничной площади Гента. Как писал историк Филипп де Коммин в своих «Мемуарах», герцогиня умоляла мятежников из здания Тогхаус на Пятничной площади не казнить ее послов. Вопреки ее мольбам послам не удалось избежать плахи. После этой казни де Коммин был возмущен тем, что «Бог не сровнял этот город с землей».

Тем временем король Франции направил свои войска на Бургундию, Пикардию, Артуа, юг Эно и Фландрию. В Льеже, Гелдерне и Люксембурге в это время вспыхнули восстания. Мария Бургундская оказалась в безвыходном положении. Ей нужно было срочно придумать, как восстановить мир и поставить короля Франции на место. Она отвергла предложение вступить в брак с малолетним сыном Людовика XI. Но Карл Смелый при жизни обещал руку дочери не менее семи претендентам (среди которых были малолетний дофин Карл, будущий Карл VIII, и родной брат короля Франции Карл). С одним из них переговоры о сватовстве продвинулись достаточно далеко. Этим женихом был Максимилиан, сын австрийского эрцгерцога Филиппа III.

Всем миром правит Австрия

В фамильном замке Габсбургов Хабихтсбург  [6], расположенном на холме над рекой Аре в швейцарском кантоне Аргау, теперь работает ресторан, где подают сытное блюдо Rindsfiletwürfel am Tisch flambiert mit Habsburg-Frites und buntem Gemüse  [7]. Рядом с рестораном расположен отель с настоящим рыцарским залом, где можно провести свадебную церемонию. Тысячу лет назад, задолго до открытия здесь ресторана, внуки Гунтрама Богатого Радбауд и Вертер заложили на этом месте родовой замок, который сделался колыбелью Габсбургской династии.

Историографические источники, относящиеся к периоду происхождения династии Габсбургов, практически отсутствуют. Поэтому мы не знаем, насколько достоверна история о том, что Радбауд и Вернер построили замок, в то время представлявший собой лишь башню с пристройкой, окруженную валом. Замок назвали Ястребиным из-за многочисленных ястребов, круживших над ним. Вполне вероятной представляется и менее романтическая версия, что название Хабихтсбург означало «замок у брода».

Доподлинно известно, что с годами «Хабихт­сбург» трансформировалось в «Хабсберк», а затем в «Габсбург». Известно также, что Вернер и Радбауд построили замок именно здесь не случайно. Хабихтсбург расположен в стратегическом месте в Швейцарских Альпах, поэтому торговцы, перевозившие товары в Италию или из Италии, обязаны были платить братьям пошлину за провоз товаров. В XI веке вес скромной династии Габсбургов стал усиливаться благодаря торговле и пошлинам. В середине XII века их владения уже простирались от замка в Альпах до Шварцвальда. Полвека спустя Габсбурги превратились в один из самых богатых домов Германии.

Габсбурги добились могущества не военным путем, а вследствие искусного сочетания дипломатии и расчетливости. Они приумножили свое богатство за счет того, что строили на своих новых землях монастыри и предлагали им покровительство в обмен на долю монастырских доходов. Настоящим переломным моментом стало заключение дипломатического соглашения между Габсбургами и Гогенштауфенами. Династия Гогенштауфенов была одной из наиболее могущественных королевских династий. Ее представители также носили титул императоров Священной Римской империи. В основе Германской империи издавна лежал союз герцогств, графств и княжеств, в котором императора фактически выбирали семеро главных местных правителей, так называемые курфюрсты. Благодаря тому что Рудольф II, граф Габсбургский, поддержал молодого Фридриха II Гогенштауфена при его избрании в 1220 году, влияние Габсбургов значительно усилилось.

Кайзер Фридрих II умер через тридцать лет после коронации. Новым кайзером был избран его сын Конрад IV, после чьей кончины четыре года спустя политическая жизнь Священной Римской империи стала разваливаться. В последующие 20 лет Римская империя погрузилась в неуправляемый хаос, в котором кайзеры стремительно сменяли друг друга. В 1273 году семеро курфюрстов прибыли в столицу империи Франкфурт для избрания нового императора. Они единогласно избрали новым императором графа Рудольфа IV Габсбурга. Поскольку пятидесятипятилетний Рудольф IV имел репутацию покладистого и сговорчивого человека, курфюрсты решили, что новоиспеченный император (первый из династии Габсбургов) не должен осложнить им жизнь. Добрый император Рудольф I (прежде граф Рудольф IV Габсбург) преуспел в борьбе с разбойниками, введении новых налогов и преобразовании правительства. Помимо этого, он значительно укрепил влияние Габсбургов благодаря различным брачным союзам.

 

Правление Рудольфа I оказалось намного продолжительнее, чем все ожидали. Он правил 17 лет и скончался 15 июля 1291 года в возрасте 73 лет. Рудольф I был основоположником идеологии pietas austriaca  [8], подразумевающей приверженность Габсбургской династии благочестию и божественную роль императора. Его преемником стал его старший сын граф Альбрехт I, которого называли «твердым как алмаз одноглазым с сердцем из раскаленного докрасна железа», так как в одном из боев он лишился глаза. Согласно другим источникам, Альбрехт получил это прозвище после того, как его попытались отравить, а лекари подвесили его вниз головой на несколько часов, чтобы из него «вытек яд». Чудесное исцеление привело к кровоизлиянию, в результате чего Альбрехт ослеп на один глаз.

В 1308 году у Габсбургов случилась беда, когда племянник Альбрехта Иоганн Швабский в результате спора о правах на наследство устроил с сообщниками засаду на дядю и разрубил ему голову ударом меча. Дети Альбрехта отомстили за отца и обезглавили всю семью и придворных Иоганна. Ни один из семи сыновей Альбрехта не был избран императором. Габсбургам пришлось дожидаться короны Священной Римской империи целых 132 года.

Габсбурги все это время не сидели сложа руки. Рудольф IV, внук Альбрехта Одноглазого, получил прозвище «Основатель» благодаря тому, что за период ожидания завершил создание мифа о Габсбургах. Он сделал это, издав «Большую привилегию», представлявшую собой сборник фальшивых документов, подтверждающих происхождение Габсбургской династии от римских императоров Юлия Цезаря и Нерона. Рудольф IV также ввел новый титул «эрцгерцог», который устанавливал превосходство Габсбургов над «обычными герцогами». Таким образом, «эрцгерцог» возвышался до уровня «архиепископа» или курфюрста. Рудольф IV считал, что то, что хорошо для Габсбургской династии, хорошо и для Священной Римской империи, приравнивая династические интересы к государственным.

Поскольку все другие династические ветви габсбургского генеалогического древа вымерли за это время, супруга эрцгерцога Эрнста Австрийского Кимбурга Мазовецкая заняла почетное место прародительницы всех последующих поколений Габсбургской династии. Кимбурга обладала исключительной силой, и ходили слухи, что ей ничего не стоило расколоть орех между пальцами или кулаком вбить гвоздь в деревянную балку. Ее сын Фридрих III силой не отличался, но унаследовал от матери ряд черт, ставших особым признаком Габсбургов: большой длинный нос, тяжелый «габсбургский» подбородок и отвисшую нижнюю губу. Это был замкнутый человек, полный и с бледным лицом, предпочитавший физическим упражнениям садоводство. Но в 1440 году настал долгожданный поворотный момент. Германские курфюрсты избрали его новым императором.

Несмотря на то что Фридрих III производил впечатление увальня (его называли Heiligen Römischen Reiches Erzschlafmütze, что с немецкого переводится как «архисоня Священной Римской империи»), он был неглуп. Он сумел завладеть всеми австрийскими землями своих соперников и укрепить священный миф об истории Габсбургов. Пятибуквенный акроним его девиза, AEIOU, имел десятки интерпретаций, от «Aquila Electa Iovis Omnia Vincit» (Избранный Юпитером орел побеждает всех) до «Austria Erit In Orbe Ultima» (Австрия будет последней на земле). Незадолго до смерти Фридрих III расшифровал значение этого акронима — «Alles Erdreich Ist Österreich Untertan» — «Австрия является правителем мира». Не забудьте об этом при заказе очередной порции торта «Захер»!

За вторую половину XV столетия некогда обширная Римская империя растеряла оперение и превратилась в кучку маленьких неуправляемых земель. Венский конкордат 1448 года между Фридрихом III и папой Николаем V должен был способствовать восстановлению утраченного Фридрихом III влияния. Более того, Фридриху удалось добиться большего и получить титул кайзера. В итоге 19 марта 1452 года Николай V вручил Фридриху III священную мантию и корону Карла Великого, державу и скипетр. Фридрих III очень тщательно подготовился к этому событию, включая создание privilegium maius  [9], документа с поддельными свидетельствами, благодаря которым Габсбурги незаконно получили многочисленные привилегии, а габсбургский миф достиг своей кульминации.

Возрождение империи подверглось риску год спустя, когда султан Османской империи Мехмед II после кровопролитных боев захватил столицу Византии Константинополь. Город, который обороняли менее 7000 защитников, взяло штурмом османское войско численностью 80 000 солдат. После шестинедельной осады в последней оборонительной стене византийцев была пробита брешь, и в город ринулись десятки тысяч солдат османского войска. Число убитых не поддавалось счету.

Все Европа забила тревогу из-за огромного масштаба потерь как со стратегической, так и с идеологической точки зрения. Папа Николай V предал Мехмеда II анафеме, назвав его «сатанинским отродьем». Запад начал готовиться к многолетней изнурительной войне против султана Мехмеда II и его османского войска.

Трирская встреча

В браке с принцессой Элеонорой Португальской у императора Фридриха III родилось пятеро детей. Из них младенчество пережили только Кунегунда и Максимилиан. Как единственный наследник мужского пола, Максимилиан сделался важным козырем в политической игре императора. Фридрих III уже давно пристально наблюдал за агрессивной экспансионистской политикой Карла Смелого. Брак Максимилиана с Марией Бургундской мог превратить такого потенциально опасного противника, как Карл Смелый, в нового союзника в борьбе против короля Франции. Брачный союз между бургундским и габсбургским домами расширил бы границы Римской империи до Северного моря и пополнил пустую казну Габсбургов. Помимо этого, Фридрих III знал слабое место в непомерном честолюбии Карла Смелого: император Священной Римской империи имел право пожаловать герцогу Бургундии королевскую корону, что позволило бы Карлу Смелому реализовать старую мечту герцогов Бургундских и возвыситься до уровня своего соперника, короля Франции.

Официальная встреча Карла Смелого с Фридрихом III состоялась 30 сентября 1473 года на берегу Мозеля в немецком городе Трире. Официально было объявлено, что габсбургская и бургундская стороны встречаются для того, чтобы обсудить участие бургундцев в крестовом походе, чтобы король Франции Людовик XI не знал о настоящей цели этой встречи. Императору Фридриху III пришлось залезть в долги, чтобы оплатить поездку, но в конечном итоге он прибыл в сопровождении 2500 рыцарей. Размер его свиты поблек, когда le grand duc d’Occident  [10] Карл Смелый, за которым следовали многочисленная свита, 250 телохранителей, 6000 солдат и 400 повозок, груженных посудой, коврами и мебелью, въехал в городские ворота Трира. Карл также привез с собой весь гардероб, включая специально сшитую к этому событию мантию, отделанную 1400 крупными жемчужинами и 23 большими персидскими рубинами.

 

Четырнадцатилетний Максимилиан сопровождал своего отца в этой поездке в Трир. Его платье, несомненно, было приобретено в долг, и он наверняка был ослеплен, увидев черно-красное бургундское великолепие у ворот Трира.

Роскошь бургундцев вызвала у германской делегации «отторжение». В итоге переговоры прошли безрезультатно. После полутора месяцев переговоров у габсбургского императора также возникло unheimliches Gefühl  [11], что они не продвигаются к цели. Герцог Бургундский, по мнению Фридриха III, предъявлял чрезмерные требования, и императору постоянно приходилось занимать оборонительную позицию. В конце концов Фридрих III не выдержал и, не попрощавшись, отбыл вместе со свитой рано утром 25 ноября 1473 года, так и не договорившись с Карлом Смелым о коронации и оставив его в одиночку оплачивать огромные счета за все увеселения. Результатом данной очень затратной миссии стало заключение брачного договора, но герцог остался без королевского титула.

Мария не присутствовала на переговорах в Трире, но получила от императора портрет жениха и украшения. Максимилиан получил от Марии в ответ перстень с бриллиантами и письмо, в котором она подтверждала согласие на брак по просьбе отца, «ради которого была готова на все». Помолвка состоялась 4 мая 1476 года, но назначенная на ноябрь свадьба была отложена из-за войны между бургундцами и швейцарцами. Данный брак также требовал папского разрешения из-за родства Марии и Максимилиана (его дед и ее бабушка были родными братом и сестрой).

«Да здравствует прибывший!»

Первая фрейлина бургундского двора Иоганна ван Галевайн-Коумен на придворном совете, колебавшемся в выборе между малолетним французским принцем Карлом и сыном габсбургского императора Максимилианом, мудро высказалась: «Моя госпожа — женщина и должна рожать детей, и именно это сейчас нужно стране». Мария Бургундская приняла решение, которое изменило ход истории.

28 марта 1477 года Мария отправила к Максимилиану гонца с просьбой насколько возможно ускорить приезд к ней. Но это требовало времени, так как принц прежде должен был собрать средства на поездку. В ожидании этого события 21 апреля 1477 года посол габсбургского дома герцог Людвиг Баварский заключил брачное соглашение в герцогском дворце в Брюгге. Одетый в полные доспехи — символ обещанного от имени Максимилиана военного покровительства, — Людвиг Баварский возлег на супружеское ложе рядом с Марией. Между ними лежал меч, означающий непорочность, а по углам ложа при свете факелов стояли на страже четыре вооруженных лучника.

Сегодня такое зрелище покажется странным, но брак per procura  [12], также известный как «перчаточный брак» из-за обычая возлагать на алтарь перчатку, которая должна была олицетворять отсутствующего жениха, в то время был распространен среди европейского дворянства и королевских домов. Возможность пребывать в отсутствии действовала только для женихов. Брак по доверенности был введен в обиход римлянами, у которых было принято рассматривать его как деловую сделку, действительную без участия чиновника или совершения обряда. Римское право позволяло жениху выдавать доверенность на заключение сделки. Католическая церковь, несмотря на институализацию брака, сохранила возможность заключения брака по доверенности со стороны жениха. Европейские королевские дома, включая бургундский и габсбургский, использовали эту привилегию в полной мере.

В эпоху, когда браки повсеместно страдали от войн и эпидемий, нередко заключались брачные договоры, в которых в качестве жениха или невесты мог быть указан младенец, либо, как в случае Максимилиана и Марии, когда расстояние препятствовало быстрому воссоединению, в качестве временной гарантии использовался брак по доверенности. Во время этого символического бракосочетания представитель жениха возлежал без обуви (за исключением случаев, когда он был в полных доспехах по примеру Людвига Баварского) на одном ложе с невестой, а вокруг ложа стояли свидетели. После этого назначалась официальная свадебная церемония, после которой жених и невеста физически «консумировали» брак. Глагол «консумировать» происходит от латинского consummare, означавшего «вступить в брачные отношения» и лишить невесту девственности.

Максимилиан в это время занимался сбором средств для оплаты расходов на поездку. Филипп де Коммин в своих мемуарах утверждал, что Марии Бургундской было известно о том, что отец Максимилиана Фридрих III следил за всеми шагами сына и был «пожалуй, самым скупым из всех людей, что мне [де Коммину] довелось знать». Для того чтобы ускорить дело, Мария послала своему габсбургскому жениху 100 000 гульденов из бургундской казны. И 21 мая 1477 года обоз Максимилиана был наконец готов к путешествию из Вены в Гент на расстояние более 1500 километров. Эта поездка превратилась в торжественный поход, в котором принца радостно встречали повсюду. Максимилиан благоразумно никому не говорил, что деньги улетают словно дым. Историограф Жан Молине описывает, как жители Лёвена и Брюсселя почти в экстазе встречали Максимилиана и «каждый поздравлял и восхвалял его. Люди поднимали руки к небу, благодаря Господа за этот праздник. Слезы лились рекой, а те, кто был в состоянии говорить, кричали: “Да здравствует Бургундия! Да здравствует прибывший! Да здравствует Максимилиан!”»

Около полуночи 18 августа 1477 года, через три месяца после отъезда из Вены, Максимилиан въехал в центр Гента на белом коне, облаченный в «белые доспехи с позолотой» и с большим бургундским крестом из черного бархата на груди. Принца окружала вооруженная свита из 500 (некоторые источники утверждают, что из 800) рыцарей. Его встречала восхищенная толпа. У городских ворот была построена триумфальная арка с девизом «Gloriosissime princeps, defende nos ne pereamur» — «Славный принц, защити нас от гибели». Злопамятный Филипп де Коммин писал, что прибытие Максимилиана «нельзя было назвать действительно ошеломляющим, поскольку население потратило больше денег, чем получило, а до этого бургундцы жили в достатке». Несмотря на то что чествование нового монарха обошлось в круглую сумму, жители Гента были убеждены, что их гостеприимство окупится.

Монархов всегда сопровождали сотни придворных, что было выгодно для местной экономики. Монарший визит укреплял городской имидж и привлекал жителей других городов, тем самым обеспечивая дополнительный доход торговцам и хозяевам постоялых дворов. Шествие завершилось роскошным пиршеством, по окончании которого Максимилиан и его свита, сопровождаемые торжествующей толпой, направились в замок Хоф-тен-Валле, где их поджидала Мария Бургундская. Хоф-тен-Валле, впоследствии переименованный в Принсенхоф, представлял собой огромный замок на двух гектарах земли. В нем было 300 комнат, 28 каминов и собственный зверинец. В зверинце для увеселения жителей замка держали львов и медведя. Герцогиня ожидала жениха у ворот. До этого они никогда не встречались. Когда Максимилиан прибыл к воротам, Мария увидела атлетически сложенного восемнадцатилетнего молодого человека. Из-под его герцогской шляпы ниспадали длинные белокурые волосы.

Максимилиан унаследовал все основные черты внешности Габсбургов: длинный нос, ямку на подбородке и огромную нижнюю челюсть. Он был одет в узкие штаны-шоссы, верхнее платье со шнуровкой на талии и дублет в поперечную полоску. В правой руке он держал перчатку  [13]. Наряд невесты представлял собой длинное платье из парчи с узором, изображающим гранаты, лиф платья туго зашнурован и оторочен мехом, наряд дополнял остроконечный головной убор с ниспадающей до бедер вуалью. Мария была невысокого роста, ее отличали припухшие веки, курносый нос и полная нижняя губа. Максимилиан позднее в письме к своему советнику Зигмунду фон Прюшенку описывал невесту следующими словами: «Красивая, благочестивая, добродетельная женщина, с белоснежной кожей… небольшой головой, некрупными чертами лица, серо-карими глазами, прекрасными и ясными». Молодые преклонили колени и обняли друг друга. Мария говорила только по-французски, Максимилиан только по-немецки и на ломаном французском, поэтому их первая беседа, вероятно, была непродолжительной.

Если верить источникам того времени, в воздухе между ними витала любовь — они полюбили друг друга с первого взгляда. Перед встречей Мария спрятала в корсаже верхнего платья цветок гвоздики, символ благочестивого и счастливого брака. По старинному обычаю жених должен был найти цветок на платье невесты. Фрейлины Марии подсказали Максимилиану, где герцогиня спрятала цветок, но, вероятно, усталость, полумрак или волнение сыграли шутку с герцогом Габсбургом. Максимилиан безуспешно пытался двумя пальцами нащупать цветок в платье Марии. Бдительный епископ Трира, сопровождавший Максимилиана в Генте, пришел на помощь неуклюжему принцу и шепотом попросил Марию ослабить затяжку корсажа. После того как цветок был торжественно найден, состоялось подписание брачного соглашения, за которыми последовали богослужение и очередное пиршество. Это была короткая ночь, после которой «новобрачный учтиво попрощался с супругой и вернулся в свои покои».

Торжественное благословение брака состоялось в часовне замка Хоф-тен-Валле в пять часов утра. Церемония прошла скромно, поскольку траур по Карлу Смелому еще не завершился. У ног Максимилиана и Марии лежали их фамильные гербы: слева щит с австрийским крестом, а справа бургундский герб. Венчание придало юридическую силу союзу между двумя королевскими домами. Габсбургский орел приземлился.

Самая большая в мире рыночная площадь

В Средние века стандартная модель государств с размежеванными сплошными национальными границами еще не сформировалась. На самых первых европейских картах государства практически не указаны, а Испания, Италия, Галлия и Германия обозначают области, которые веками находились под римлянами. Европа, включая бургундские земли, представляла собой пеструю смесь деревень, городов, лесов и рек.

Марии Бургундской досталось лоскутное одеяло из отдельных земель и ленов. Она носила титул герцогини Бургундии (несмотря на то, что герцогство было захвачено королем Франции сразу после гибели Карла Смелого), Лотарингии, Брабанта, Лимбурга, Люксембурга и Гелдерна. Она также носила титул графини Фландрии, Артуа, Франш-Конте, Эно, Голландии, Зеландии, Намюра и Зютфена. И в дополнение к этому — титулы маркграфини Священной Римской империи и дамы Фрисландии, Салена и Мехелена.

Столь длинный титул предоставлял ей власть как минимум над 208 городами, 150 замками и 6300 приходами. Мария, как и ее предки, считала данные земли своей личной собственностью. Она являлась правительницей одного из самых населенных и процветающих регионов Европы. С экономической и культурной точки зрения Нижние Земли могли соревноваться с центром и севером Италии. Фландрия, Брабант, Голландия и Зеландия, окружавшие устье Шельды, Мааса и Рейна, составляли экономический центр тяжести Бургундских Нидерландов. Крупные города этих регионов являлись частью пульсирующего экономического сердца бургундского и габсбургского домов.

Наиболее крупные города были сосредоточены во Фландрии. Гент, население которого в период расцвета составляло 65 000 жителей, являлся не только одним из самых больших и населенных городов Нидерландов, но и одним из основных торговых центров Западной Европы. Влияние Гента распространялось во Фландрии от Кортрейка до Ауденарде, включая Алст, Дендермонде и Герардсберген.

Благодаря выгодному положению и наличию выхода к морю Брюгге превратился в процветающий центр международной торговли. Его население составляло 45 000 человек. К концу XIII века этот портовый город получил преимущество за счет дешевого морского торгового судоходства. Итальянские купцы стали первыми, кого привлекли возможности северных земель. За ними последовали толпы купцов из всех уголков Европы, наводнившие «самый большой склад в мире», как называли Брюгге из-за огромного количества перевозимых через него товаров. Этот порт сделался центром торговли для испанских, итальянских, английских, немецких и азиатских купцов.

Брюгге превратился в один из крупнейших производителей высококачественного сукна и встречал итальянских банкиров с распростертыми объятиями. Но заиливание Звина, политические беспорядки и постоянные военные конфликты с Францией привели к тому, что иностранные купцы стали приискивать новое и в первую очередь безопасное место для ведения дел. Перенос торговли в Антверпен привел к экономическому спаду в Брюгге. Тем временем Антверпен сделался новой базой для международных торговых операций. Этот город превратился в международный центр, из антверпенской гавани товары отправлялись по всему миру. Он также стал главным европейским финансовым рынком и литературной меккой благодаря книгопечатанию  [14].

С 1480 года Антверпен принялся стремительно опережать в развитии все западноевропейские города. Венецианский посол Федерико Бодоаро называл Антверпен «maggior piazza del mondo» — самой большой в мире площадью. В 1560 году, когда численность населения Антверпена превысила 100 000 человек, он уступал только Парижу. Экономический расцвет Антверпена пошел на убыль в последней четверти XVI века, когда монополия Антверпена на торговлю специями разрушилась из-за перемещения торговых путей в Лиссабон и Венецию. В 1584 году город подвергся годовой осаде испанскими войсками короля Филиппа II, которая привела к бегству большинства купцов и банкиров в Северные Нидерланды. Капитуляция города в августе 1585 года ознаменовала окончание золотого века Антверпена. Торговля через сухопутные пути способствовала экономическому выживанию города.

Роскошь и богатство Бургундских Нидерландов ошеломляли иностранных путешественников и купцов. До второй половины XVI века испанская поговорка «No hay más Flandes» [15] отражала процветание этих земель: лучшего места, чем Фландрия, было не найти. Разумеется, далеко не все были счастливчиками, жившими в бургундской версии райского сада. Бургундским Нидерландам то и дело приходилось бороться с резким падением уровня жизни в неурожайные годы. Многие жители не могли справиться с ростом цен на еду, что приводило к голоду и эпидемиям и многотысячной убыли населения. В отличие от богатых и расчетливых купцов и предпринимателей, умевших нажить состояние на коммерции, многочисленные ремесленники были вынуждены работать за еду и едва сводили концы с концами.

Постоянные войны и эпидемия чумы привели к тому, что многие дома стояли в запустении, несмотря на высокую степень урбанизации. В сельской местности бесчинствовали нищие бродяги, оставшиеся без работы наемники и банды разбойников. Указы о порядке и повиновении не помогли устранить возникшие в XV и XVI веках бедность и чудовищное неравенство.

По Европе бродило много приезжих торговцев и пилигримов, но об истинном единстве в те времена речи не было. Иноземцы восхваляли роскошную, великолепную архитектуру Фландрии, но ксенофобии это не уменьшало. Боязнь неизвестного привела к взаимному непониманию. На смену неуверенности пришло коллективное неприятие всего «иного».

Итальянский священник Антонио де Беатис в 1517 го­ду, например, восхищался тем, что фламандцы «сияли чистотой и излучали вкус к жизни, а женщины в облегающих платьях благодаря румянцу и светлой коже были прекрасны». Он также обращал внимание на то, что впечатление от прекрасных лиц фламандских женщин нередко было испорчено некрасивыми зубами, «причиной чего, вероятно, является то, что они едят сливочное масло и пьют пиво, но, к счастью, у них не воняет изо рта». Итальянскому священнику, как и многим его современникам-южанам, показалось отвратительным, что жители Нидерландов готовят мясо на сливочном масле вместо оливкового. Несмотря ни на что, фламандцы пришлись ему по душе больше, чем французы, которых он лаконично охарактеризовал как «méprisable, vicieux et paresseux» [16], поскольку именно так к ним и относился. Его язвительность можно объяснить тем, что в одном из французских постоялых дворов у него украли дорожный скарб.

В те далекие времена в Европе все критиковали друг друга. Испанцы считали, что женщины из Фландрии отличаются «грубыми руками и черными зубами», а также «естественной холодностью и их редко можно ублажить как в постели, так и иными способами». Гуманист Эразм Роттердамский писал, что испанцы используют «мочу для отбеливания» зубов, из-за чего у них несвежий запах изо рта. Французы не переваривали англичан. Один анонимный французский поэт назвал англичан «ужасными, отвратительными, вонючими и смрадными жабами». Англичане же считали испанцев boring  [17]. Они также считали, что испанцы не танцуют, а «то прохаживаются, то бегают рысью». Французский философ Мишель Монтень во время путешествия по Италии жаловался, что «никогда не встречал народа, где было бы столь же мало красивых женщин, как среди итальянок» [18], и был оскорблен «варварской гордостью и высокомерием германцев».

В свою очередь, итальянцы описывали германцев как «самый ужасный народ, который когда-либо жил на свете, он всегда скандально преграждает дорогу своим бесконечным скарбом». В районах, где говорили на германских языках, слово «flämisch», то есть «фламандец», изначально означало «изысканный и воспитанный человек», но в XVII веке приобрело новое значение и стало синонимом того, кто ведет себя как «обидчивый забияка». В XV и XVI веках карусель ксенофобии кружилась непрестанно.

Последний рыцарь

После венчания Максимилиан Австрийский и Мария Бургундская отправились в свадебное путешествие по Бургундским Нидерландам. Во всех городах правящую чету радостно приветствовали. Все искренне надеялись, что новый герцог наведет порядок во внутренней политике и положит конец войне с Францией. Вступив в брак, Максимилиан получил право выступать в качестве соправителя своей супруги в Нидерландах, но был не согласен с тем, что в соответствии с условиями брачного договора он не имеет права претендовать на трон после смерти супруги. Мария приняла его возражения и незадолго до гибели внесла изменения в положения их брачного договора.

 

Максимилиан назначил Оливье де Ламарша гофмейстером, поручив ему развитие Бургундского двора. Де Ламарш был бургундским дворянином, который дослужился от пажа при дворе Филиппа Доброго до высокооплачиваемой должности придворного советника и хрониста Карла Смелого. Его трактаты «Об устройстве двора герцогов Бургундских» (Etat de la maison du duc Charles de Bourgogne) и более короткий «Наставление о рыцарях, которых надлежит иметь королю, и об их полномочиях и управлении ими» (Advis des grans officers que doit avoir ung Roy et de leur pouvoir et entreprise) заложили основу бургундского придворного этикета. Максимилиан, как и его тесть Карл Смелый, хотел иметь в Бургундском герцогстве хорошо организованный двор, блистающий рос­кошью на всю Европу. Затея весьма дорогостоящая, поэтому из-за унаследованной от тестя пустой казны Максимилиан был вынужден ограничиться 278 придворными. Это немало, но Карл Смелый мог позволить себе вдвое больше.

Перешедший на сторону французского короля советник Карла Смелого Филипп де Коммин не принял брачный союз Марии Бургундской и Максимилиана. Он считал, что Габсбурги «совершенно не умеют вести себя за столом» и «неотесанностью подобны крестьянам». Теперь все могли спокойно обвинять Максимилиана в тщеславии (заказал более 1000 своих портретов живописцам), непостоянстве (легко заключал договоры, а потом нарушал их) и самоуправстве (поднял налоги не моргнув глазом), но «неотесанным крестьянином» эрцгерцог ни в коем случае не был.

На протяжении веков его предки на манер современных пиарщиков создавали полубожественный имидж династии, Максимилиан продолжил эту традицию. Он любил верховую езду и охоту, был поклонником гуманизма и искусства эпохи Ренессанса и глубоко чтил средневековые рыцарские идеалы. Его портреты писали такие художники, как Бернхард Штригель, Йос ван Клеве, Джованни Амброджо де Предис и Альбрехт Дюрер.

Придворный поэт Конрад Цельтис сочинял о Максимилиане вирши, в которых прославлял его как героического воина и сравнивал с персонажами античных мифов. Придворные биографы, среди которых были Йозеф Грюнпек и Иоганн Куспиниан, то и дело сталкивались лбами в попытках воспеть сверхчеловеческие качества Максимилиана. Они описывали эрцгерцога смелым и отважным рыцарем, который достойно вел себя на поле боя. Максимилиан всеми возможными способами стремился подчеркнуть собственный героизм и вымышленные традиции дома Габсбургов. Он заявлял, что родословная Габсбургов берет начало во временах Ветхого Завета, и приписывал Габсбургам родство с различными греческими и египетскими богами, парой сотен святых и почти всеми королевскими домами Европы.

Максимилиан сочинил поэму «Тойерданк», свою вымышленную автобиографию, полное название которой звучало следующим образом: «Судьба и подвиги прославленного, воинственного и почитаемого героя и рыцаря Тойерданка» (Die geverlicheiten und eins teils der geschichten des löblichen streitbaren und hochberümbten helds und ritter Teurdannckhs). Это название, похожее на скороговорку, к нашему счастью, сократилось до «Тойерданк» (Theuerdank). Само сочинение было опубликовано в 1517 году незадолго до смерти автора. В «Тойерданке» Максимилиан изобразил себя одиноким средневековым странствующим супергероем, который в капусту рубит своим мечом встречающихся на его пути аллегорических персонажей с такими пафосными именами, как Невежество, Несчастье и Зависть. Рыцарь Тойерданк ловко убивал свирепых медведей и диких кабанов, с легкостью прогнал двух львов обычной лопатой, уклонился от летящих в него пушечных ядер и прибыл целым и невредимым к своей невесте Эрнрайх, олицетворяющей Марию Бургундскую. Один из немецких историков XIX века называл Максимилиана «Der letzte Ritter», что означает «последний рыцарь во всемирной истории».

Тщательно взлелеянный образ Максимилиана до сих пор не утратил своего значения. В рамках празднования пятисотлетия австрийской земли Тироль было выделено пять миллионов евро на так называемый Год Максимилиана (Maximilianjahr), в рамках которого было организовано огромное количество мероприятий и выставок.

Франшиз

Брачный союз между Бургундской и Габсбургской династиями сделал Максимилиана и Марию противниками французского короля Людовика XI. Заключение в сентябре 1477 года мирного договора между Нидерландами и Францией сбросило пар в бурлящем финансовом котле. Но король Франции категорически отказался вернуть Бургундскому герцогству Пикардию и значительную часть Артуа, завоеванные им сразу после смерти Карла Смелого. Людовик XI объявил всем желающим услышать о том, что престижный рыцарский орден Золотого руна, учрежденный Филиппом Добрым в честь бракосочетания с Изабеллой Португальской 7 января 1430 года, самым молодым гроссмейстером которого был единогласно избран Максимилиан, принадлежит Бургундии и, следовательно, является собственностью французской короны. Этот хрупкий договор просуществовал менее полугода и закончился возобновлением столкновений.

Города Конде, Камбре и Турне по очереди отошли к Нидерландам и Франции, но герцогство Бургундское Максимилиану отвоевать не удалось. В это время Людовик XI заслужил репутацию «le roi le plus terrible qui fut jamais» — самого ужасного короля за всю историю, как его потом называли. Теперь настала очередь жителей северного французского города Аррас (или Атрехта, как его называли, когда он принадлежал Нидерландам) в графстве Артуа подвергнуться испытаниям. Аррас мог вернуться к французам, но его жители не пожелали покорно сдаться французскому королю. Людовик XI, не колеблясь, усмирял население при помощи огромных штрафов в обмен на жизнь (как в Боне) или при необходимости приказывал устроить пожар в городе (как в Доле), но для Арраса французский король задумал другую кару.

Аррас подвергся разрушительной метаморфозе: в мае 1479 года Людовик XI изгнал из него всех жителей. История города была просто-напросто стерта. Город получил новые привилегии, новый герб и новую городскую печать. Людовик XI переименовал город во Франшиз. В Средние века это слово означало «освобождение от повинности» или «право просить убежища». Во всех регионах Франции было завербовано около 12 000 мужчин, женщин и детей, в основном из сословия торговцев тканями и ремесленников. Им было приказано переехать во Франшиз для возрождения ткачества. При этом разлучались семьи. Переезд завершился в рекордные три месяца. Король приказал городам выделить средства на переезд жителей, но те воспользовались этой ситуацией для отправки во Франшиз нищих и заключенных — хитрая уловка.

Однако эксперимент полностью провалился. Предыдущие восстания оставили город в руинах, а новые жители, прибывшие со всех сторон, едва понимали друг друга, поскольку в XV веке единого французского языка еще не существовало. Треть жителей через год не выдержала и сбежала. В результате Людовик XI был вынужден разрешить коренным жителям вернуться на родину. В 1484 году городу вернули первоначальное имя.

Фламандский лев

Война обходилась очень и очень дорого. Спустя полгода после заключения договора о перемирии между Францией и Бургундскими Нидерландами мир был нарушен. Максимилиан и Людовик XI боялись участия в затяжной войне, которая обошлась бы им недешево. Габсбургскому эрцгерцогу Максимилиану нужен был всего один шанс, чтобы поставить французского короля в положение вне игры раз и навсегда. И этот шанс появился 7 августа 1479 года возле деревушки Гинегат в графстве Артуа. Максимилиан со своими фламандскими солдатами и швейцарскими ландскнехтами — наемниками, идущими на врага сомкнутыми шеренгами и держащими в руках знаменитые пятиметровые копья, — пробил брешь во вражеских французских позициях: кавалерия обратилась в бегство, а 8000 лучников было убито.

Сам Максимилиан потерял в этом бою 6000 солдат, но вкус победы над французами был сладок. Филипп де Коммин находился рядом с Людовиком XI, когда прибыл гонец с вестью о поражении: «Я был рядом с королем, когда ему сообщили о поражении. Он был очень расстроен, ибо не привык проигрывать». Максимилиан стал настоящим героем для жителей Ипра, Гента и Брюгге. Битва при Гинегате вдохновила фламандцев на создание ликующего национального гимна: «…и Лев обнажил когти и пронзил их ударами. И все вскричали: “Фламандский лев! С фламандскими когтями”». Через два года после свадьбы Максимилиан сумел оправдать возложенные на него надежды. Пока он оправдывал доверие фламандцев.

Мошонка

Тем временем у Марии Бургундской 22 июня 1478 года родился сын, а у бургундского трона появился наследник. Церемония крещения состоялась в Брюгге спустя неделю и привлекла большое внимание. В честь этого события городской совет Брюгге построил широкий деревянный помост высотой полтора метра. Мост был украшен гобеленами с обеих сторон и соединял замок Принсенхоф с церковью Святого Донатиана, чтобы благородные господа не ходили по уличной грязи. Внушительная процессия состояла из членов королевской семьи, 200 членов Генеральных штатов, нескольких священников и рыцарей ордена Золотого руна. Члены процессии с факелами в руках прошествовали через центр Брюгге под громкий звон колоколов. Возглавляла процессию Маргарита Йоркская, мачеха Марии. Как вдова, она была одета в черное, потому что ее траур по Карлу Смелому еще не закончился. Она несла на руках своего внука  [19], завернутого в золотую парчу. Замыкали шествие громко трубящие герольды.

В церкви Святого Донатиана епископ Турне запел григорианский гимн, который поют на Пятидесятницу, — «Приди, Дух животворящий» (Veni, Creator Spiritus). Первого наследника Бургундско-Габсбургской династии крестили Филиппом в честь прадеда по линии Бургундских Нидерландов Филиппа Доброго. При выходе из церкви после обряда Маргарита Йоркская гордо предъявила внука огромной толпе, собравшейся перед церковью. До крещения Людовик XI через своих людей распространил слухи, что у Марии Бургундской родился не мальчик, а «прелестная девочка». Эти слухи намекали, что бургундцы остались без наследника мужского пола. Маргарита Йоркская разом рассеяла все сомнения. Высоко подняв Филиппа, она взяла его крошечную мошонку в ладонь и громко объявила: «Дети мои, взгляните же на своего новорожденного государя, мальчика Филиппа, потомка императора!»

Рождение Филиппа немедленно запустило цепь новых политических брачных союзов. В рамках возобновления торгового соглашения между Англией и Бургундией Филипп был помолвлен с младшей дочерью короля Англии Эдуарда IV Анной через полтора месяца после своего рождения. Полтора года спустя, 10 января 1480 года, у Максимилиана и Марии родилась дочь. Девочку назвали в честь бабушки, Маргариты Йоркской. Годом позже Мария родила третьего ребенка. Его назвали Францем, но он прожил несколько месяцев.

«Прощай, Филипп, мой милый сын,
судьба нас скоро разлучит»

Судя по тому, что король Англии Эдуард IV все время откладывал заключение нового соглашения с Бургундией, он никуда не спешил. Без этого соглашения Англия оставалась серьезным противником для Максимилиана. Это вынудило Максимилиана повторно обратиться к Людовику XI, чтобы предотвратить одновременное нападение на Бургундские Нидерланды с двух сторон. Как раз в это время положение пятидесятисемилетнего короля Франции пошатнулось. Здоровье Людовика XI резко ухудшилось. Он перенес удар, после которого лишился речи. Больной король Франции уединился в своем замке в Плесси-ле-Тур в долине Луары. Однако безмятежная прогулка весной 1482 года изменила положение дел.

В марте 1482 года Мария Бургундская и Максимилиан получили приглашение лорда замка Винендале Адольфа ван Равенштейна принять участие в открытии охотничьего сезона в окрестных лесах под Торхаутом. Мария, как и ее супруг Максимилиан, увлекалась охотой и привезла с собой своего личного сокола. Начало охоты было многообещающим, поскольку сокол сразу поймал цаплю. Боясь потерять сокола из виду, Мария пришпорила лошадь, чтобы та перескочила через канаву. Лошадь встала на дыбы и споткнулась о дерево. Марию выбило из седла. Упавшая на герцогиню лошадь придавила ее своим огромным весом. Израненную Марию доставили в резиденцию Принсенхоф в Брюгге, где камергер оказал ей первую помощь. У нее были переломы обоих запястий и четырех ребер, осколки которых проткнули легкие. Ее агония продолжалась три недели.

Бургундия была в шоке. Жители Брюгге организовали покаянную процессию, в которой принял участие Максимилиан, и молили Бога о спасении жизни герцогини. Священники поспешно принесли реликвию Крови Христовой к ее одру и молились о чуде. Но ничего не помогало. У герцогини не было шансов. Понимая, что времени не осталось, она собрала всю политическую волю и призвала к смертному одру советников и рыцарей ордена Золотого руна. Как и ожидалось, она объявила наследниками своих детей Филиппа и Маргариту. Она также попросила советников признать Максимилиана официальным регентом Бургундских Нидерландов до объявления Филиппа совершеннолетним.

В последние минуты Мария простилась с четырехлетним Филиппом: «Прощай, Филипп, мой милый сын, судьба нас скоро разлучит». Она умерла в два часа пополудни 27 марта 1482 года в Принсенхофе. Герцогине незадолго до этого исполнилось 25 лет. Их брак с Максимилианом продлился всего пять лет. Ходили слухи, что в момент несчастного случая Мария была беременна в четвертый раз, но эти слухи не подтвердились. Ее забальзамированное тело в роскошных одеждах было выставлено на парадном посмертном ложе в течение трех дней, чтобы жители Брюгге могли с ней попрощаться. Герцогиня была похоронена неделю спустя в гробнице в церкви Богоматери в Брюгге. Тело ее отца, Карла Смелого, перевезли в Брюгге через Люксембург из Нанси 76 лет спустя и захоронили рядом в церкви Святого Донатиана. Не хватало лишь сердца герцога: его буквально потеряли в Нанси, поскольку оно было забальзамировано и захоронено рядом с ним в отдельном ларце. Устройство памятников Марии и ее отца стоило жизни примерно пяти рабочим, отравившимся парами ртути при позолоте надгробий.

Политическая воля Марии Бургундской вызвала недовольство Генеральных штатов, утвердивших исходный брачный договор, по которому оба супруга правили наравне, а их дети назначались прямыми наследниками. Но Мария в последний момент перед смертью в завещании объявила Максимилиана временным регентом и опекуном Филиппа до достижения им совершеннолетия. Это означало, что до этого Максимилиан становился ее универсальным наследником, а исходный брачный договор утрачивал силу. Представители Генеральных штатов открыто негодовали, поскольку признавали только брачный договор. В конце концов, по нормам частного права дети являлись прямыми наследниками родителей. Генеральные штаты опасались, что Максимилиан, которого они считали иноземцем, авторитарным возмутителем спокойствия и транжирой, отстранит их от власти и нарушит Великую привилегию. Для Генеральных штатов Максимилиан возглавил страну лишь номинально.

Заслуженная Максимилианом тремя годами ранее в битве при Гинегате репутация таяла, как снег на солнце. Все понимали, что от внутренних конфликтов Бургундских Нидерландов Франция только выиграет. Поэтому большинство провинций неохотно приняли назначение Максимилиана регентом Бургундских Нидерландов. Представители Эно и Голландии согласились быстро, а Брабант и Фландрия выдвинули свои условия. Во фламандских политических кулуарах обстановка стала накаляться.

Как писал де Коммин, в пятистах километрах к югу от Брюгге тяжелобольного короля Франции Людовика XI обуяло grande joie  [20], когда до него дошла весть о смерти Марии Бургундской. Политические карты были перетасованы. В июле 1482 года Гент направил к Людовику XI послов вести переговоры о новом мире.

Отстраненный Максимилиан недовольно наблюдал за тем, как Генеральные штаты подписывают в конце декабря 1482 года соглашение, устанавливающее огромные уступки в пользу Людовика XI. Бургундские земли Макон, Осер, Сален, Бар-сюр-Сен и Нуайе, Франш-Конте и Артуа полностью отошли Франции. Бургундия и Пикардия были проиграны Франции ранее в 1477 году. Генеральные штаты лишили Максимилиана прав на их с Марией дочь Маргариту и передали ее французской короне в рамках нового мирного договора. Двухлетнюю малышку сосватали за двенадцатилетнего французского дофина Карла, бывшего претендента на ее покойную мать. Епископство Льежа и герцогство Гелдерн в это же время увидели возможность отделиться от Бургундских Нидерландов. В завершение всего Генеральные штаты вонзили политический нож еще глубже в рану, потребовав передать им опеку над Филиппом. Ребенок был изъят у отца и передан четырем опекунам, назначенным Генеральными штатами. Филипп принес присягу графа Фландрии на Пятничной площади 10 января 1483 года.

Глупый уродец

Людовик XI взял реванш. Его заклятый враг Карл Смелый был убит в битве при Нанси. Дочь Карла Мария Бургундская скоропостижно умерла, а Максимилиан был отодвинут с политической сцены собственными Генеральными штатами. Французскому королю также удалось привязать их дочь Маргариту Австрийскую к своему двору через помолвку со своим сыном Карлом. В апреле 1483 года, спустя три месяца после подписания договора между Генеральными штатами и Людовиком XI, Маргариту доставили в замок Хёсден в Артуа в сопровождении внушительного военного эскорта и пестрой свиты нянек. В те времена не было ничего необычного в переезде несовершеннолетней принцессы в страну жениха в качестве залога выполнения обязательств.

Анна де Божё, любимая дочь Людовика XI, которую он гордо называл «наименее простодушной женщиной во Франции», сопровождала маленькую Маргариту в поездке по Французскому королевству, и где бы они ни останавливались, им везде оказывали пышный прием. Официальная церемония помолвки состоялась 22 июня 1483 года в городе Амбуаз на берегу Луары. Саму свадьбу должны были сыграть через девять лет, когда Маргарите исполнится 12 лет — возраст, начиная с которого она имела право вступить в брак. Двенадцатилетний жених Маргариты, которой на момент помолвки исполнилось три года, был бледным, тощим, с впалой грудью, кривыми ногами и гидроцефалией, и имел жалкий вид. Венецианский дипломат Амброджо Контарини назвал Карла VIII «глупым уродцем, едва проронившим хоть слово», а посол Захария Контарини так описал свои впечатления о нем после встречи в 1492 году: «У него маленький рост, ужасное телосложение, уродливое лицо и большие близорукие глаза. Нос у него слишком большой и крючковатый, губы очень выпяченные, а рот никогда не закрывается. Он непроизвольно нервно взмахивает руками и никогда не договаривает слова. Я могу ошибаться, но мне кажется, что его умственные способности соответствуют физической внешности». Слабоумие Карла VIII подтверждал и папский церемониймейстер Иоганн Буркард: «Я старательно отвечал на каждый вопрос. А он после каждого моего ответа снова твердил “почему”. Даже когда я ему тщательнейшим образом все разъяснял, он твердил “почему”».

После того как Генеральные штаты отстранили Максимилиана, фламандские города Гент, Брюгге и Ипр поспешно объявили о своей независимости и перешли под покровительство французского короля. Максимилиан не собирался мириться с этим и при поддержке Брабанта отвоевал Льежское и Утрехтское епископства. Положение сторон в политической шахматной партии изменилось со смертью Людовика XI в Тур-ле-Плесси через два месяца после помолвки его сына Карла. Гент, Брюгге и Ипр лишились поддержки Франции, и Максимилиану скоро удалось подавить их мятеж. Лидеры мятежников были обезглавлены или сосланы. Максимилиан приказал вывесить головы пяти повстанцев на колокольне в качестве предупреждения и добился своего: остальные провинции отвернулись от фламандцев.

4 июля 1485 года Максимилиан впервые за два года увиделся со своим семилетним сыном Филиппом, который до этого находился в заложниках в Генте. Максимилиан забрал сына с собой в Мехелен, где его воспитанием занялась мачеха Марии Маргарита Йоркская. В Бургундских Нидерландах вновь воцарился мир, и Максимилиан получил возможность перейти к новому этапу своей габсбургской карьеры. Германские избиратели единогласно избрали его правопреемником его отца императора Фридриха III в знак благодарности за обещанную Максимилианом военную поддержку для изгнания Черной армии венгерского короля Матьяша Корвина. Максимилиан отправился в Ахен, где 9 апреля 1486 года в часовне кафедрального собора состоялась его коронация как нового короля Священной Римской империи германской нации. Но корона ему досталась не сразу.

Формально Максимилиан стал коронованным императором Священной Римской империи лишь в 1508 году, но папа Иннокентий VIII нашел выход и пожаловал ему титул «Избранного милостью Божьей императора римского народа». Этот титул предоставлял королю право называть себя императором до официальной коронации.

Максимилиан предвкушал в Антверпене, Брюсселе и Мехелене триумфальный прием в честь своего возвращения, но на деле его ожидало недовольство фламандцев. В Генте разразился новый мятеж. Когда Максимилиан в феврале 1488 года созвал в Брюгге Генеральные штаты, местным жителям, уставшим от высоких налогов, удалось арестовать его и удерживать на первом этаже бакалейной лавки в доме Крененбург на углу рыночной площади. После отказа Максимилиана от переговоров его сторонники были обезглавлены на рыночной площади. Это продолжалось три месяца. Максимилиана отпустили только после того, как он согласился со всеми требованиями мятежников: прекратить войну с Францией, распустить всех германских и бургундских чиновников, отказаться от регентства, предоставить Брюгге и Генту текстильную монополию в Нидерландах, а также объявить о всеобщем помиловании.

После освобождения Максимилиан отрекся от всех своих выданных обещаний под предлогом, что его принудили их выдать. Разразилась гражданская война, и у Максимилиана ушло четыре года на то, чтобы восстано­вить свое положение и подавить повстанцев. Последняя битва состоялась летом 1492 года. Провинция Брюгге смирилась. Сотне лидеров гентских повстанцев пришлось надеть черные одежды и совершить паломничество в Хюлст, где они на коленях молили Максимилиана о прощении. Эта гражданская война разорила почти всю Фландрию, но Максимилиан определенно наложил уверенный отпечаток на Нидерланды: он считал, что «лучше разорить страну, чем потерять ее». Несмотря на то что международное влияние Максимилиана усиливалось, его второй брак стал посмешищем.

Vive Bourgogne  [ 21]

В 1482 году Генеральные штаты поставили войну с Францией на паузу. Максимилиан был вынужден пассивно наблюдать за тем, как послы Генеральных штатов на блюдечке с голубой каемочкой возвращают Людовику XI Бургундию, Артуа и Франш-Конте. La vengeance est un plat qui se mange froid  [22]: через четыре года после соглашения с Генеральными штатами, во время восстания Фландрии против своего регента, Максимилиан сосредоточил свое внимание на Бретани, герцогстве на западном побережье Франции, которое до сих пор не попало в руки французов. Благодаря расцвету морской торговли с Англией Бретань была богатым регионом. Она также имела стратегическое значение для французов как буферное государство между Францией и Англией. Соглашение между Максимилианом и бретонским герцогом стало ударом для французов.

Максимилиан, которому исполнилось 33 года, посватался к Анне Бретонской, девятилетней дочери герцога Бретонского Франциска II. Карл VIII, «чрезвычайно уродливый и глупый юнец», сменивший на троне своего отца Людовика XI, разволновался. Анна Бретонская могла вступить в брак только с предварительного согласия французского короля, так как Людовик XI выкупил наследные права на Бретань за 50 000 экю в 1480 году. Поэтому Карл VIII не собирался допустить брак Анны Бретонской с Максимилианом. Бретонский герцог Франциск II умер в 1488 году, через два года после заключения соглашения с Максимилианом. В феврале 1490 года в кафедральном соборе Ренна, столицы Бретани, Анна в возрасте 12 лет унаследовала герцогский трон своего отца. Она решила не просить согласия Карла VIII и спустя десять месяцев вступила в брак с Максимилианом, который, разумеется, был заключен заочно по доверенности. Герцогиня Бретонская сразу стала «la Reine des Romains», королевой Священной Римской империи, а Максимилиан теперь мог называться герцогом Бретани. Им не суждено было встретиться.

Началась череда династических перетасовок, в ходе которой брачные партнеры сменялись чаще, чем нижнее белье. Карл VIII пришел в ярость, когда ему сообщили об этом браке. Герцогство Бретонское ускользнуло от Франции. Он тотчас отправил войска для осады Ренна, где находилась герцогиня. Осада длилась десять месяцев, и, когда Ренн капитулировал в ноябре 1491 года, Карл VIII поставил ультиматум: если Анна желает сохранить свое герцогство, ей придется аннулировать брак с Максимилианом и вступить в брак с королем Франции. Анне Бретонской пришлось сдаться. Король Франции повернул династическую карусель не на пол-оборота, а на целый оборот, поскольку теперь Карл VIII должен был расторгнуть свою помолвку с одиннадцатилетней Маргаритой Австрийской. Новость об этом распространилась по кулуарам иностранных королевских дворов со скоростью лесного пожара и вызвала огромный резонанс.

Филипп де Коммин считал, что Карл VIII зашел слишком далеко и «совершил грех, пойдя против воли Божьей». По Священной Римской империи ходили упорные слухи, что Карл VIII похитил герцогиню Бретани и принудил к браку. Фактически же Карл VIII не похищал герцогиню, а поставил ее в безвыходное положение.

Как бы то ни было, папа Иннокентий VIII нашел лазейку для аннулирования брака Анны и Максимилиана на основании того, что этот брак был заключен по доверенности, а физическая «консумация» брака не состоялась. Теперь он должен был выдать диспенсацию на брак Карла VIII и Анны, которые приходились друг другу родственниками четвертой степени. Карл VIII не стал дожидаться папского согласия и диспенсации. Брачная церемония состоялась тайно 6 декабря 1491 года вдали от французского двора в замке Ланже.

Несмотря на то что король Франции вынудил Анну согласиться на брак, слухи о том, что это сделало ее глубоко несчастной, приводили его почти в неистовство. Поэтому Карл VIII пригласил шесть свидетелей на свою первую брачную ночь, по одному представителю от каждой из бретонских земель. Им было позволено находиться в прилегающем к королевской опочивальне помещении и подслушивать через стену, чтобы убедиться, что «оба новобрачных одинаково счастливы в свою первую брачную ночь». Несомненно, что счастье не обошло стороной брачное ложе в эту ночь, но главное зло заключалось в мелких неприметных подробностях. Брачный договор между Карлом VIII и Анной Бретонской был особенно невыгодным для герцогини. Согласно этому договору в случае смерти герцогини при отсутствии наследника герцогство Бретонское переходило в собственность французской короны. А в случае смерти Карла VIII без наследника мужского пола Анна Бретонская должна была вступить в брак с его престолонаследником.

Формально герцогство Бретонское сохранило независимость, но через этот брак оно перешло к Франции.

Маргарита Австрийская девять лет дожидалась брака, которому не суждено было состояться. Она вернулась в Нидерланды с пустыми руками в июне 1493 года, где в Камбре мачеха ее матери Маргарита Йоркская устроила торжество в честь ее возвращения. Когда Маргарита Австрийская приветствовала местных жителей словами «Noël! Noël!»  [23], подразумевая «Да здравствует король!», Маргарита Йоркская с горечью воскликнула: «Ne criez pas Noël! Mais, vive Bourgogne!»  [24] Маргарита снова встретилась со своим братом Филиппом в Мехелене 22 июня 1493 года и выбрала себе подобающий девиз: «Perflant altissima venti»  [25] — «Взлетевший высоко не должен бояться коварного ветра». Маргарита Йоркская взяла на себя заботу о воспитании Маргариты Австрийской, как и в случае с ее братом.

«Сын мой, я так давно хотел тебя увидеть»

Император Фридрих III Габсбург скончался 19 августа 1493 года в австрийском городе Линц в возрасте 78 лет. Императору плохо вылечили больную стопу, в результате чего она воспалилась. Придворные хирурги ампутировали ее, но не смогли предотвратить распространение гангрены. Свидетели говорили, что из-за сильного смрада слуги отказались ухаживать за императором. Фридрих III в буквальном смысле умер от кровопотери в полном одиночестве.

Сразу после смерти отца на Максимилиана обрушилось много дел. Курфюрсты объявили его королем Священной Римской империи на семь лет раньше, что сделало его также престолонаследником Священной Римской империи. Тем временем французский король Карл VIII нацелился на Неаполитанское королевство, в результате чего борьба за власть между французами и Габсбургами сместилась с севера Европы на юг.

Тот, кто получал контроль над Италией, получал и прямой контроль над Средиземным морем и международной торговлей с Востоком. Гражданская война в Нидерландах в это время завершилась, но большинство нидерландцев продолжали считать Максимилиана иностранным узурпатором. Максимилиан поручил своему сыну Филиппу управлять завоеванными бургундскими землями, а сам сосредоточился на Италии, в частности на расположенном на севере Миланском герцогстве.

Миланским герцогством в этот период правил богатый герцог Лодовико Сфорца, имевший прозвище Il Moro  [26] и, по слухам, отравивший своего племянника, чтобы завладеть престолом. У герцога имелась незамужняя двадцатидвухлетняя племянница Бьянка Сфорца, представлявшая собой очень выгодную партию. Для габсбургского короля Священной Римской империи Бьянка была the best of both worlds  [27]: молода, очень привлекательна, брак с ней сразу обеспечивал Максимилиану твердое положение в Италии.

Стратегические горные переходы через Альпы пролегали рядом с герцогством, что должно было умерить итальянский экспансионизм Карла VIII. Ко всему этому имелось еще одно неоспоримое преимущество: вступив в брак с прелестной Бьянкой, Максимилиан получал сказочное приданое в размере 300 000 золотых дукатов и десятки очень дорогих ювелирных украшений, что наконец-то наполнило бы казну Габсбургов.

Максимилиан третий раз менее чем за 20 лет отправил посла для заключения брака по доверенности. Миланцев не огорчило отсутствие самого Максимилиана. Леонардо да Винчи, бывшему придворным художником герцога Милана с 1482 года, было поручено оформить незабываемый праздник, дабы затмить легендарные бургундские свадьбы. Ко дню бракосочетания, назначенному на 30 ноября 1493 года, на пути в собор были построены высокие колонны с фамильными гербами Габсбургского и Миланского домов.

Над улицами развевались сотни родовых флагов Сфорца. Бьянка Сфорца в усыпанном бриллиантами и жемчугами головном уборе и в атласном подвенечном платье со шлейфом длиной несколько метров прибыла к Миланскому собору в карете. Перед каретой шествовала процессия из десятков придворных, советников герцога и членов дома Сфорца.

Во время венчания, которое проводил архиепископ, у алтаря стоял не один представитель Максимилиана, а целых два. Они следили за тем, как Мельхиор фон Меккау, епископ Бриксенского епископства в Южном Тироле, служивший советником короля Священной Римской империи, надел обручальное кольцо на безымянный палец Бьянки, а затем, с помощью архиепископа, водрузил ей на голову тяжелую королевскую корону. Максимилиан не поскупился. Золотая корона для Бьянки обошлась ему в 100 000 дукатов и была украшена в соответствии с его указаниями рубинами, жемчугом и бриллиантами. Навершие короны было украшено миниатюрным земным шаром с христианским крестом.

После благословения Бьянка вышла из собора под балдахином, отороченным мехом белого горностая. Колокола всех миланских церквей звонили под громкое ликование горожан и многократные пушечные выстрелы. Три года спустя после того, как брак Максимилиана с Анной Бретонской был разрушен, Бьянка стала новой королевой Священной Римской империи. Русский посол и папский нунций подтвердили, что это была бесподобная свадебная церемония, а французский посол даже утверждал, скорее всего неофициально, что блеск и великолепие свадьбы Бьянки затмили все французские королевские свадьбы.

Через месяц после венчания Бьянка отправилась на знакомство со своим супругом. Монаршие особы всегда путешествовали с размахом. Поэтому обоз, с которым Бьянка пересекала Альпы, состоял как минимум из 600 лошадей и 70 мулов. Они везли ее приданое, в составе которого были серебряная ванна, сотни сундуков с платьем и различная мебель. Проделав долгий и утомительный путь через заснеженные Альпы продолжительностью более 400 километров, обоз прибыл в резиденцию Габсбургов в Инсбруке в Южном Тироле. Максимилиан в этот момент был занят отвоевыванием у венгров захваченных ими австрийских земель. Он вообще не спешил встретиться с новой супругой, поскольку уже добился цели. В результате брака он обзавелся очаровательной двадцатидвухлетней супругой, добился влияния в Миланском герцогстве и пополнил свою казну.

По этой причине Максимилиан приехал к жене только весной 1494 года. Впрочем, это не помешало Бьянке в ожидании его приезда проводить время в Инсбруке на всевозможных рыцарских турнирах, балах и охоте. Официальная свадебная церемония состоялась 16 марта 1494 года в соборе Святого Иакова в Инсбруке. Первая встреча супругов была непродолжительной и носила деловой характер. Максимилиан коротко пообщался со своей третьей женой. Бьянка удалилась в свою опочивальню, а затем к ней присоединился супруг для того, чтобы провести вместе с ней брачную ночь.

Из Инсбрука Максимилиан и Бьянка отправились в Нидерланды, чтобы объявить Филиппа, которому исполнилось 16 лет, правителем Нидерландов. Они прибыли в Маастрихт, где встретились с Филиппом и Маргаритой. Маргарита не виделась с отцом 11 лет, а Филипп — пять.

Встреча прошла по правилам бургундского придворного этикета: сдержанно, отчужденно и под строгим контролем. Филипп преклонил колени и приветствовал отца следующими словами: «Господин и отец мой, добро пожаловать». Отец дважды облобызал его и торжественно ответил: «Сын мой, я так давно хотел тебя увидеть». Максимилиан также дважды облобызал Маргариту, которую сопровождали фрейлины и няня. На этом все завершилось. Королевский конвой продолжил свой путь в Антверпен, где должно было состояться официальное чествование Бьянки как новой королевы Священной Римской империи.

Красотой Бьянки восхищались, но в соответствии со строгим протоколом бургундского двора поведение и правила общения королевы играли ключевую роль в предназначенной ей символической функции.

Прежде всего, королеве следовало быть добродетельной. Этому идеалу молодая Бьянка вряд ли соответствовала. Максимилиан откровенно называл поведение супруги «ребяческим». Современники описывали ее как капризную, расточительную и инфантильную женщину, которую интересовали только украшения, духи, наряды, сладости и развлечения. Бьянка была марионеткой в кукольном театре, у которой, в отличие от Марии Бургундской, совсем не было влияния на супруга. Позже, когда выяснилось, что Бьянка бесплодна, супруг полностью охладел к ней: Максимилиан не вправе был претендовать на Миланское герцогство как наследник, не имея сына или дочери от Бьянки.

Деньги не задерживались в изящных руках Бьянки, и она молниеносно увеличила семейные долги. В частности, согласно одному из отчетов, предоставленных Максимилиану, Бьянка за один день потратила не менее 300 000 флоринов, что соответствовало сумме свадебного подарка Кельна молодоженам. Максимилиан был вынужден заложить королевские драгоценности для оплаты долгов супруги, но это не помогло умерить molto vivace  [28] расточительность Бьянки. Супруга Максимилиана не умерила свой пыл и стала приобретать украшения, наряды и мебель в долг. Поговаривали, что она оставляла в качестве залога свое нижнее белье. Купцы стали отказываться от поставок ко двору или продажи в долг.

Несмотря на то что король на четверть уменьшил долю супруги в долгах, ему пришлось с грустью следить за опустошением собственной мошны, и вполне может быть, что он проклинал себя за то, что потратил столько денег на свадебную корону для своей невесты.

Этот брак утратил свое значение для Максимилиана после того, как дядя Бьянки герцог Лодовико Сфорца был изгнан из Милана и попал в плен к французам. Максимилиан принял решение держать свою расточительную супругу на безопасном расстоянии. Бьянка была вынуждена переселиться в инсбрукский замок Максимилиана Гинтерер.

Бьянка редко виделась с Максимилианом и не отказывала себе в еде. Одинокая и бездетная, она умерла в Инсбруке от несварения желудка 31 декабря 1510 года. В апреле этого же года ей исполнилось 38 лет. Ее брак с Максимилианом продлился 17 лет, но в последнее десятилетие этого брака они с супругом встречались от силы пять раз. Максимилиан отказался принять участие в ее похоронах.

Филипп Croit Conseil  [ 29]

Торжественная церемония в честь совершеннолетия Филиппа состоялась в столице Брабанта Лёвене 9 сентября 1494 года. Торжественный визит в Лёвен стал первым в длинной череде торжественных въездов, которые в общей сложности продолжались девять лет и завершились лишь в 1503 году. В центре Лёвена собралась огромная толпа поглазеть на процессии, выступления и турниры, организованные в честь нового герцога Бургундских Нидерландов. Юный Филипп приехал на площадь Гроте-Маркт, спешился и вошел в церковь Святого Петра, где должна была состояться церемония. Он встал на колени на бархатный ковер перед алтарем и торжественно поклялся уважать привилегии жителей и соблюдать церковные уставы.

После клятвы мэр Марбе встал на колени перед Филиппом, вручил ему меч и попросил посвятить его в рыцари. Филипп передал меч отцу, который вернул его обратно в знак того, что он официально объявлен совершеннолетним и имеет право посвящать в рыцари и носить титул эрцгерцога.

По завершении церемонии Филипп выступил с возведенной перед ратушей кафедры и громко объявил о том, что будет соблюдать привилегии Брабантского герцогства. Он также объявил, что отказывается от Великой привилегии 1477 года и будет жаловать городам отдельные привилегии, чтобы это не было в ущерб его власти. Регентство Максимилиана закончилось, и все жители надеялись, что Филипп Красивый сможет обеспечить экономический рост Бургундских Нидерландов. Но у юного монарха было мало политического опыта. Многие опасались, что Филипп станет игрушкой в руках совета министров, также известного как Совет мудрых. Состав совета включал 33 дворянина, духовенство и нескольких юристов. Их обязанность заключалась в консультировании Филиппа при принятии административных решений.

Гофмейстер Оливье де Ламарш дал Филиппу прозвище Philippe Croit Conseil, которое его критики перевели как «Филипп Доверчивый». Это прозвище будет постоянно преследовать Филиппа. Действительно ли герцог был доверчивым и послушным правителем, слепо следовавшим указаниям министров? Оливье де Ламарш утверждал, что он подразумевал нечто противоположное. Гофмейстерское «Croit Conseil» должно было выражать одобрение осмотрительного политического курса Филиппа, который, в отличие от своего отца Максимилиана, правил своими землями не столь властно и непредсказуемо. Более того, гофмейстер использовал для прозвища Филиппа написание «Croy conseil», вероятно отсылая к сеньору де Шьевру и министру финансов Гийому де Крою, человеку, имевшему огромное влияние на Филиппа. Семья де Крой с годами установила тесные связи с Бургундской династией и при Филиппе Добром сумела добиться огромного влияния и разбогатеть.

Действительно ли де Ламарш хотел сказать, что Филипп покорно повторял то, что ему нашептывал Гийом де Крой? Венецианский посол Виченцо Квирино после знакомства с Филиппом отзывался о нем как о «добром, щедром, чистосердечном и дружелюбном герцоге». Другие, в том числе служивший при испанском дворе Пьетро Мартире д’Ангьера, порицали Филиппа, считая его слабым монархом, находившимся под постоянным давлением советников, «которые, как мы предполагаем, были подкуплены французами», намекая на сторонника французов Гийома де Кроя. Испанский посол Гомес де Фуэнсалида писал, что «без помощи архиепископа [Франсуа Бюслейдена] Филипп бы даже не умел вести себя за столом», намекая на священника-дипломата ван Бюслейдена, который воспитывал Филиппа вслед за Маргаритой Йоркской.

Мнения о политических качествах Филиппа до сих пор расходятся. Был ли он неуверенным в себе политиком, который делал то, что ему внушали советники, или же он самостоятельно принимал свои решения и руководил правительством? Очевидно, что и Филипп, и его советники стремились избавиться от руки Максимилиана, который, как и Карл Смелый, отличался авторитарностью. В отличие от отца Филипп стремился принимать во внимание мнение своих советников и полагался на их опыт. Советникам же надоели высокие налоги и постоянная угроза войны с Францией, нависавшая вечной тенью над Бургундскими Нидерландами во время неспокойного регентства Максимилиана. Учитывая все это, изображать Филиппа слабым политическим персонажем было бы несправедливо. Филипп, получивший прозвище Красивый только после смерти, своей политической авторитарностью опередил своего отца Максимилиана.

После потери Миланского герцогства Максимилиан изо всех сил стремился противостоять экспансии французов в Италии. Решение проблемы он нашел у себя дома. Габсбургский император принял решение выставить на международную политическую шахматную доску два своих главных актива: сына, Филиппа Красивого, и дочь, Маргариту Австрийскую.

Изабелла Кастильская
и Фердинанд Арагонский

В XV веке Испания не являлась единым королевством. Широкий полуостров был поделен между тремя коронами — Арагонской, Кастильской и Португальской. Как и вся Европа, эти земли были похожи на пестрое лоскутное одеяло. Ситуация изменилась в 1469 году, когда шестнадцатилетний принц Фердинанд Арагонский сочетался браком со своей троюродной сестрой Изабеллой, очень набожной, также приходившейся младшей единокровной сестрой Энрике IV Кастильскому. Брак был заключен тайно, без разрешения короля Энрике  [30]. На данный брак также требовалось разрешение папы римского, поскольку Фердинанд и Изабелла состояли в кровном родстве. Их семьи принадлежали к династии Трастамара, правившей Кастильским и Арагонским королевствами. У Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской был общий прадед, а сами они приходились друг другу троюродными братом и сестрой.

Король Кастилии Энрике IV, носивший презрительное прозвище Бессильный, скончался через пять лет после бракосочетания Изабеллы. Это прозвище было дано Энрике IV из-за его бесплодия. Со смертью Энрике Изабелла и Фердинанд получили возможность навсегда объединить Кастилию и Арагон.

Арагонское королевство, в состав которого входили Каталония, Арагон и Валенсия, было одним из самых процветающих в Европе благодаря торговому судоходству через Средиземное море. Правда, из-за высокого уровня урбанизации королевству пришлось сталкиваться с различными эпидемиями, включая чуму, неурожаем, голодом и народными восстаниями. В результате этого к Кастилии, площадь и население которой были примерно в четыре раза больше площади и населения Арагона, постепенно перешло политическое и экономическое влияние. Единственным шипом в боку королевской четы оставалось расположенное в южной части полуострова королевство Гранада, которое находилось в руках мавров.

Реконкиста

Мавры завоевали юг Испании в 711 году. Мавританское завоевание было остановлено Карлом Мартеллом в 732 году в битве при Туре. Мавры отступили и остановились в расположенном на юге Иберийского полуострова королевстве Гранада. Испанцам потребовалось более 700 лет на то, чтобы изгнать их из Гранады. Сразу после бракосочетания в 1469 году Изабелла и Фердинанд объявили себя «спасителями христианства», чтобы заручиться политической и финансовой поддержкой папы римского для отвоевания Гранады. Реконкиста Гранады началась в 1482 году. Эта борьба продолжалась одиннадцать лет, и в 1493 году испанская армия численностью 60 000 солдат наконец-то завоевала последний оплот мавров на Пиренейском полуострове. Завоевание Гранады имело огромное экономическое значение, поскольку теперь испанские торговые суда могли безопасно ходить через Гибралтарский пролив от Кадиса на западе до Неаполитанского королевства, которое называли «зернохранилищем Европы».

Эта победа стала новостью мирового уровня, которую радостно приветствовала вся Европа. Впервые после завоевания Константинополя Османской империей в 1453 году христианскому монарху удалось победить «исламских еретиков» в Европе. Изабелла смогла расширить границы Кастильского королевства и занять две трети Пиренейского полуострова. Вопреки расхожему мнению именно Изабелла, а не Фердинанд задавал тон. Перед бракосочетанием Фердинанд подписал брачный договор слишком поспешно, в результате чего ему пришлось смириться с положением принца-консорта своей будущей супруги. Несмотря на то что после заключения брака это условие договора было пересмотрено, политическая власть Фердинанда в Кастилии оставалась ограниченной. То, что Изабелла унаследовала трон своего сводного брата Энрике IV после его смерти в 1474 году и стала reina propietaria  [31], оказалось возможным в основном за счет ее супруга Фердинанда.

Будучи королевой, Изабелла позаботилась о правопреемстве. Она объявила законной наследницей свою четырехлетнюю дочь, которую также звали Изабеллой, и лишила детей Фердинанда, родившихся до их брака, права претендовать на кастильский трон. Фердинанду было позволено лишь быть регентом в течение определенного времени. Брак Изабеллы и Фердинанда привел к объединению их королевств, но фактически Кастилия и Арагон продолжали существовать независимо друг от друга под девизом «Monta tanto, tanto monta» [32].

Управление в Кастилии и Арагоне осуществляли Кортесы (Cortes) — коллегиальные органы с собственным законодательством и судами.

Фердинанду удалось лишь настоять на том, чтобы все официальные документы Кастилии и Арагона подписывались обоими монархами. Подпись Фердинанда должна была стоять на документе первой. Весьма скромное утешение за оскорбленную мужскую честь.

В обществе, где правили исключительно мужчины, Изабелла вела себя как «мужеподобная женщина» «с мужским сердцем, но в женском платье». После нападения на Фердинанда в 1492 году Изабелла поклялась, что «никогда больше не будет бриться», если он выживет после ранения в шею. Возможно, Изабелла подразумевала усики, которые росли у нее над верхней губой и придавали ей, как и жившей после нее штатгальтеру Маргарите Пармской, мужеподобие.

Для Изабеллы и Фердинанда 1492 год был несомненно удачным. Испанской королевской чете удалось присоединить королевство Гранада к своим землям 2 января, а десять месяцев спустя Христофор Колумб открыл новый континент. Генуэзцу потребовалось семь лет, чтобы убедить Изабеллу профинансировать его путешествие в Китай и на Восток западным морским путем.

До этого Колумб обращался к королю Португалии, но того не заинтересовало предложение мореплавателя. Изабелла же в конце концов дала согласие. Казна пустовала, поэтому ожидалось, что новый торговый маршрут поможет наверстать упущенное и возобновить приток денег в страну. Глубоко религиозная королева не имела ничего против распространения христианства в других, доселе неизвестных землях. Согласно составленному Изабеллой договору, все открытые земли переходили в собственность Кастилии. При этом основная часть средств на финансирование путешествия Колумба выделялась из арагонской казны. Таким образом, Изабелле практически не пришлось нести никаких трат, но поскольку привилегии были предоставлены Колумбу от ее имени, все будущие доходы должны были поступать напрямую в казну Кастилии. Экспедиция Колумба отчалила на трех каравеллах — «Санта-Мария», «Нинья» и «Пинта» — из портового городка Палос-де-ла-Фронтера на юге Испании.

Поход через Атлантику занял два месяца и завершился громким криком одного из членов экипажа, который увидел землю.

Открытие совершенно нового континента, который путешественник Америго Веспуччи впоследствии окрестил Mundus Novus, что означает «Новый Свет», положило начало в Испании Siglo Oro  [33], во многом благодаря открытию большого количества месторождений драгоценных металлов. Папа Александр VI в 1492 году также присвоил Изабелле и Фердинанду почетные титулы Reyes Católicos  [34] за объединение Испании, изгнание мавров, запрет иудаизма в Испании и за объявление о намерении организовать крестовый поход против Османской империи. Испанские монархи выросли до уровня таких ключевых европейских игроков, как французы и Габсбурги. В придачу к этому Изабелла и Фердинанд стали абсолютными чемпионами мира по распространению христианства.

Двойной брак

Испанский хронист Фернандо дель Пульгар в 1478 году предсказал Изабелле, что значительное расширение рода «за два десятилетия возведет потомков испанской династии Трастамара на все европейские троны». Испанские монархи активно стремились к расширению своей династии и созданию родственных связей с другими европейскими домами. Всего у Фердинанда и Изабеллы родилось четыре дочери и один сын, и сразу после рождения очередного ребенка они начинали подыскивать подходящего кандидата в супруги для отпрыска.

Свою старшую дочь Изабеллу в 1490 году они сосватали за наследного принца Португалии Афонсу. Когда принц год спустя погиб в результате падения с лошади, было принято решение выдать Изабеллу за Мануэла, ставшего престолонаследником Афонсу. Брачные переговоры испанцев прошли мимо Максимилиана. Династический союз между Габсбургами и испанским королевским домом мог бы поставить французского короля Карла VIII в затруднительное положение.

В 1488 году Максимилиан сам сватался к старшей дочери Изабеллы и Фердинанда, но на тот момент она уже была обещана королю Португалии. Семь лет спустя Максимилиан представил испанской королевской чете своих детей Филиппа и Маргариту и предложил заключение двойного брака. Фердинанд одобрил идею двойного брака, поскольку брачный союз с Бургундским и Габсбургскими домами помог бы снова выдворить французов из Неаполитанского королевства, частично принадлежавшего испанской короне. Дочери Максимилиана предстояло обручиться с Хуаном, единственным сыном Изабеллы и Фердинанда. Сын же Максимилиана Филипп был сосватан испанской принцессе Хуане. Максимилиан подстраховался. В случае преждевременной кончины Маргариты после вступления в брак германский император подвергался риску, что Хуан будет претендовать на ее наследную долю в Бургундском герцогстве. Поэтому Маргарита отреклась от своей доли в пользу Филиппа в марте 1495 года, за что ей было выплачено 200 000 дукатов.

Максимилиан отправил в Кастилию семидесятипятилетнего камергера своего сына Филиппа, Антуана Бургундского, который приходился Карлу Смелому незаконнорожденным единокровным братом и был известен в истории как «великий бастард Бургундский». Антуану Бургундскому было поручено по доверенности сочетаться браком с Хуаной. Брак между Маргаритой и Хуаном был заключен также по доверенности 5 ноября 1495 года в Мехелене. Принца представлял испанский посол дон Франсиско де Рохас. Маргариту, одетую в платье из золотой парчи, подвели к алтарю освященного сотнями свечей собора Святого Петра. После венчания Маргарита вернулась в свою резиденцию и ожидала на ложе испанского посла. Де Рохаса подвели к пышному брачному ложу, где он должен был поставить босую ногу на постель рядом с Маргаритой.

Но долгожданная кульминация была испорчена. Когда дон Франсиско разделся, присутствующие заметили, что его исподнее изношено до дыр. Как писал хронист кастильского двора Фернандес де Ретана, дипломат покраснел от смущения, когда все разразились громким смехом. После консумации обоих браков по доверенности не хватало только официального церковного благословения двойного брака. Хуану отправили в Нидерланды первой. Испанская принцесса отправилась в путешествие из маленького порта Ларедо на севере Испании 22 августа 1496 года. Хуана путешествовала не в одиночку. Ее сопровождала многочисленная испанская флотилия, задача которой состояла в том, чтобы Хуана смогла добраться до Нидерландов, безопасно миновав враждебную Францию. Испанская королевская семья рассчитывала на то, что демонстрация возможностей Хуаны устрашит французов и одновременно с этим внушит уважение Максимилиану.

Испания стала великой державой, и это должны были увидеть все. Данный поход обошелся испанской короне в целое состояние. Изабелла отправила с дочерью 22 военных корабля и многочисленную торговую флотилию, в трюмах которой находились железо и шерсть, оливковое масло, 20 000 литров вина, 300 тонн воды, 200 овец, 20 коров, 1000 кур, 10 000 яиц, 200 килограммов сливочного масла и 100 000 штук соленой сельди. Эти огромные запасы провианта предназначались для содержания многочисленных испанских солдат, сопровождавших принцессу. Испанцы также хотели продемонстрировать, что испанская кухня по богатству не уступает бургундской. Королевская семья также приказала отправить на двух торговых судах около 2000 земледельцев, чтобы увеличить численность эскорта принцессы. Точное число кораблей и численность их экипажей до сих пор неизвестны, но историки сходятся на том, что принцессу сопровождало более 180 кораблей и от 15 до 24 тысяч человек.

В те времена морские путешествия зимой являлись опасным мероприятием, да и летом в них было мало приятного. Духовник Хуаны утешал ее тем, что «роды в разы неприятнее, чем морское путешествие», — слабое утешение. Путешествие Хуаны превратилось в адское испытание из-за сильных порывов ветра. Корабли сталкивались друг с другом, а один из них сел на коварную мель у берегов Нидерландов и потерпел крушение. В результате этого крушения погибли 700 матросов, а также утонула часть гардероба и значительная часть приданого Хуаны. Испанская флотилия причалила в Мидделбурге 10 сентября 1496 года. Оттуда Хуана в сопровождении фрейлин отправилась через Берген-оп-Зом в Антверпен, где должна была дожидаться Филиппа, который в это время вместе со своим отцом Максимилианом находился в тирольском Ландекке, в 1000 километров на восток.

Вместе с испанским флотом в Нидерланды прибыла незваная гостья — оспа. Эта смертельно опасная болезнь молниеносно распространилась среди населения Зеландии и Фландрии. Подхватившие оспу покрывались пустулами и зловонными язвами и мучились от невыносимой боли в суставах. Ответный обмен заразой состоялся четыре месяца спустя, когда вместе с Маргаритой Австрийской на корабле в Испанию завезли чуму, безжалостно поразившую население Испании. После швартовки ее флотилии в портовом городе Сантандере завезенной на кораблях чумой заразилось 90 % населения.

Падение нравов и дороговизна

Испанская инфанта вступила в Антверпен при полных регалиях. Согласно записям одного из хронистов, Хуана и все ее 16 фрейлин, когда прибыли в город, облачились в платья из золотой парчи. За ними следовали пажи и придворная капелла из 30 музыкантов, игравших на различных инструментах. Роскошь Хуаны произвела впечатление на всех, но она была оскорблена тем, что Филипп не встречал ее. Сказавшись больной, Хуана отказалась принять бургундскую делегацию. Но Маргарита Австрийская специально приехала в Антверпен, чтобы поприветствовать будущую золовку. Лишь после долгих уговоров Хуана согласилась принять ее в своей спальне. Шестнадцатилетняя Хуана прежде не покидала родительского гнезда. Поэтому родители отправили вместе с ней доминиканского монаха Фому де Матьенсо, который должен был следить за тем, чтобы их дочь вела себя благочестиво и исправно посещала мессу.

Де Матьенсо заверил Изабеллу и Фердинанда, что их дочь «обладает всем, что необходимо для того, чтобы быть хорошей христианкой». Но он был обеспокоен «падением нравов и дороговизной в Бургундии». Де Матьенсо писал, что бургундцы пьют, не зная меры, а дипломат Гомес де Фуэнсалида потрясенно сообщал, что при бургундском дворе все предаются «обжорству, пьянству, хвастовству, клевете и многочисленным другим порокам». В Бургундских Нидерландах действительно царила разгульная жизнь. На протяжении всего XVI века бургундские вакханалии будоражили воображение путешественников, дипломатов и духовенства. Например, одного из советников Карла V, а именно Адриана ван Утрехта, неожиданно избранного папой в 1522 году, в Риме называли Il Divino — «Божественный», как и художника эпохи Возрождения Микеланджело, лишь с той разницей, что в случае голландского папы divino писали как di vino, то есть «винный».

В своем романе «Злосчастный путешественник», опубликованном в конце XVI века, английский писатель Томас Нэш заставил главного героя задаться вопросом, что может узнать о бургундской культуре, помимо «пьянства вдрызг и хрюканья во время трапезы», иностранный путешественник, проезжающий через Нидерланды. Преподававший в Лейденском университете французский профессор Жозеф Скалигер, в свою очередь, описывал своих соотечественников следующим образом: «Высокие и медлительные. Моют улицы, но совершенно не умеют вести себя за столом, когда дело касается еды и питья».

Хуана Кастильская, дочь Изабеллы и Фердинанда, считалась красавицей. У нее было овальное лицо, тонкий нос и белокурые волосы. Несмотря на то что Пьетро Мартире д’Ангьера язвительно называл ее simplex femina, что в вольном переводе означает «глупышка», Хуана была весьма неглупой, знала латынь и имела музыкальный слух. Гуманисты Иеронимус Мюнцер и Хуан Луис Вивес высоко отзывались о принцессе именно из-за ее ума.

Епископ Кордовы писал, что Хуану «считали очень разумной и уравновешенной», а один из испанских послов охарактеризовал ее следующим образом: «Я убежден, что мне никогда прежде не доводилось встречать столько благоразумия в столь юном возрасте». Злые языки утверждали, что Филипп не был впечатлен полученным портретом Хуаны. Может, именно поэтому он не спешил вернуться домой? Согласно другим источникам, советники Филиппа были решительно против этого брака и придерживались профранцузских настроений, и поэтому убедили эрцгерцога отправиться в Германское королевство, где он якобы должен был приобрести так называемый политический опыт.

Самого Филиппа описывали как красавца. Прозвище Красивый, которое он получил только после смерти, подчеркивает его утонченное воспитание, сообразительность и физическую силу. Благодаря своему обаянию и красноречию Филипп притягивал к себе женщин словно магнит. Но его нельзя было назвать beauté naturelle  [35]. Венецианский посол Винченцо Квирини в одном из своих докладов тактично отзывался о Филиппе следующим образом: «Хорошо сложен физически, силен и здоров, хороший борец и отличный наездник, очень живой и сообразительный, часто долго сомневается перед тем, как дать ответ». На самом деле у Филиппа были гнилые зубы, и он страдал от дурного запаха изо рта. У него также была нестабильная коленная чашечка, которая могла выскочить в любой момент, в результате чего Филипп часто прихрамывал при ходьбе по дворцовым коридорам. Те же очевидцы сообщали, что на балах у Филиппа во время танцев внезапно выскакивало колено. К счастью, герцог знал, как с этим быстро справиться: он опирался одной рукой о стену, а другой вправлял колено, чтобы продолжить танец.

Филипп был завсегдатаем общественных бань, но не столько ради личной гигиены, сколько, по словам его закадычных друзей, для того, чтобы «каждый день находить себе очередную юную девственницу». Более того, один из хронистов сообщал, что в эти интимные моменты герцог «был способен на гораздо большее по сравнению с тем, что он успевал». Эта физическая выносливость пригодилась ему при первой встрече с будущей невестой Хуаной, которая состоялась в Лире 17 октября 1496 года. Взметнулись искры, похотливо затрещал огонь желания, и, как гласит легенда, пара силой заставила первого встретившегося священника обвенчать их, и тогда же состоялась их первая брачная ночь. Официальную церемонию провели на следующий день в церкви Святого Гуммара в Лире, за которой последовала череда так называемых радостных въездов. Брак Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской заложил основу испанской Габсбургской династии, которая правила Южными Нидерландами в течение двух веков.

«Здесь покоится Маргарита»

Эта бургундская зима была непростой для всех испанцев, которые прибыли с Хуаной во Фландрию. Согласно некоторым источникам, 9000 испанцев, то есть половина всего сопровождения принцессы, не дожила до конца этой суровой зимы. Те, кто выжил, с нетерпением ждали возможности собрать свой скарб и как можно скорее вернуться в Испанию. Поэтому испанская флотилия ожидала отправления с Маргаритой на борту. Но зарядили сильные дожди, которые задержали отправление кораблей, нагруженных тончайшим льняным полотном, брюссельскими и фламандскими гобеленами, частью фамильных бургундских украшений и произведениями искусства. Наконец 22 января 1497 года погода наладилась. Флотилия с Маргаритой отчалила в сторону Испании, где ей предстояло сочетаться браком с доном Хуаном и поселиться при испанском дворе.

Путешествие Маргариты было не менее мучительным, чем путешествие Хуаны. Через неделю после выхода из Англии флотилия была вынуждена встать на якорь из-за шторма. По пути в Испанию флагманский корабль, на котором находилась Маргарита, ураганом отнесло от других кораблей в Бискайском заливе. Все должны были погибнуть. Согласно одной из легенд, Маргарита привязала на пояс мешочек со своими самыми ценными украшениями и предсмертной запиской, по которой должны были опознать ее тело. Ее дворецкий Жан Лемер впоследствии в мемуарах описал эту историю иначе. К всеобщему облегчению, шторм утих, но Маргарита, вероятно, чтобы успокоиться, объявила среди фрейлин конкурс на лучшую эпитафию на случай гибели судна. По словам самого Лемера, Маргарита представила следующую ироничную эпитафию собственного сочинения: «Ci-gît Margot, la gente demoiselle, qu’eut deux maris et si mourut pucelle», что означает «Здесь покоится Маргарита, благородная девица, которой, несмотря на оба брака, не довелось девственности лишиться».

Разумеется, Маргарита была не первой фламандкой, сошедшей на испанский берег в порту Сантандер. Фламандские паломники часто бывали в Сантьяго-де-Компостела еще за несколько веков до нее. Кроме того, выходцы из Фламандии основали маленькие колонии в таких городах, как Бургос, Медина-дель-Кампо и Вальядолид. Испанцы называли их фламенко, но это могло относиться и к уроженцам Амстердама, и Антверпена, рейнcких земель. Существует несколько теорий происхождения этого слова. Некоторые источники утверждают, что испанские цыгане — это потомки фламандцев, прибывших в Испанию с Филиппом Красивым и Хуаной. Другие исторические источники утверждают обратное: андалузцы в шутку называли местных цыган фламенко, потому что их смуглая кожа контрастировала с белокожими и румяными фламандцами, приехавшими с Филиппом и Хуаной.

Художники, скульпторы и зодчие из Бургундских Нидерландов произвели на испанцев сильное впечатление. Они выполняли заказы для королевского двора, дворян и духовенства. Их творчество привело к появлению нового стиля Hispano-Flamencos  [36]. На испанском имена большинства этих художников были калькой: придворного художника Хуана де Фландеса на самом деле звали Ян ван дер Стратен, а Мигеля Фламенко — Михель Зиттов (он был родом из Эстонии). Изабелла и Фердинанд наняли брюссельских архитекторов и скульпторов Куэман (кастильское искажение фамилии ван Эйк) для строительства церкви и монастыря в Толедо. Изабелла со страстью собирала самые дорогие фламандские гобелены, и ее коллекция насчитывала около 300 штук. После ее смерти вся ее коллекция была перевезена в королевскую усыпальницу Capilla Real de Granada  [37], превратившуюся в сокровищницу фламандского искусства.

Маргарита добралась до испанского двора в марте, спустя полтора месяца после отправления из Нидерландов. Ко двору она прибыла на мулах в парадном убранстве и в сопровождении внушительной свиты. Архиепископ Хименес де Сиснерос торжественно обвенчал ее с доном Хуаном в Вербное воскресенье, 3 апреля 1497 года, в торговом сердце Кастилии Бургосе. Празднование длилось целую неделю и сопровождалось рыцарскими турнирами, пирами и корридами. Королева Изабелла не пожалела драгоценностей для своей невестки. Маргарита была осыпана дарами невиданной роскоши и великолепия. Ее приданое включало ожерелье, украшенное 30 рубинами, золотыми розами и жемчугом, бриллианты и изумруды, жемчужины «размером с ядро лесного ореха», стол из слоновой кости, бархат и шелк, а также десятки серебряных подсвечников, чаш, сосудов для благовоний, кубков и кувшинов, курильницы, чаши и графины. Дон Хуан получил в качестве свадебного подарка доходы от города Овьедо, расположенного в северном княжестве Астурия и ставшего собственностью кастильской короны.

После свадьбы чета отправилась в королевский дворец в Бургосе Каса-дель-Кордон, где Маргарите предстояло познакомиться со сложными церемониями и строгим этикетом испанской королевской семьи. Весьма вероятно, что церемонии испанского королевского двора были сложнее и строже, чем правила бургундского двора. Маргариту и Хуана день и ночь окружали слуги. У Маргариты было 90 фрейлин, которые каждое утро являлись, чтобы поцеловать ей руку.

За каждое действие отвечал отдельный слуга. Специально назначенный слуга круглосуточно следил за королевским bacin  [38], серебряным горшком, скрытым от посторонних глаз в квадратном деревянном ящике. Отдельный мальчик на побегушках, mozo del bacin  [39], приходил каждое утро, чтобы вынести содержимое королевского горшка.

Самое крошечное помещение в покоях принца называлось el oculto  [40], поскольку личная уборная принца была скрыта от всех. Эта потайная комната использовалась для разных целей. Когда Хуану было нужно, он мог уединиться в ней и, например, читать заутреню, сидя на своем bacin. А слуга был обязан, вынося полный горшок господина, прятать его под полой плаща. Подобные экзотические должности были распространены при королевских дворах в те времена. Король Англии Генрих VII, к примеру, называл своего аналогичного джентльмена groom of the stool  [41], поскольку тот, как главный человек его личных комнат, не только помогал королю приводить себя в порядок, но и ежедневно сообщал королевским врачам о королевской дефекации. У Филиппа Красивого на службе при королевском замке Хоф-тен-Валле в Генте была должность conduiseur de lorloge de la court du Wal  [42]. Единственной обязанностью такого слуги было регулярно заводить башенные часы во время пребывания монарха в замке.

При испанском дворе Маргарита узнала, что такое hacer la salva  [43], — протокол, который устанавливал особую церемонию показа и вручения монархам каких-либо предметов. В знак уважения к монарху слуги обязаны были целовать предмет перед вручением в руки монарха. Поэтому процесс одевания Хуана был достаточно длительным. В соответствии с протоколом главный хранитель бельевой первым целовал королевскую рубашку, а затем передавал ее камергеру, который, в свою очередь, тоже целовал ее, получив от хранителя, а затем повторно целовал ее перед вручением принцу.

Трапезы длились еще дольше. Возможно, протокол приносил какую-то пользу пищеварению, но прием пищи при испанском дворе требовал много времени и терпения. Раздача хлеба и вина, которая ассоциировалась с причастием, составляла основную часть этого священного ритуала. Главный пекарь выносил из кухни в столовую блюдо с булочками и торжественно съедал первую булочку. Королевские медики стояли за спиной монарха во время трапезы и советовали ему, какие блюда следует выбрать. Главной кухней, охраняемой парой кухонных привратников, заведовал главный повар, в чьем подчинении было четыре помощника. Любой ингредиент или предмет кухонной утвари также следовало поцеловать. Главный повар предварительно снимал пробу с каждого блюда. Приготовленные блюда под конвоем вооруженной охраны доставлялись к обеденному столу, где каждое блюдо подлежало очередному поцелую перед подачей.

К каждому блюду подавалось отдельное вино, которое заранее подбирал королевский виночерпий. Когда принц хотел пить, он подавал знак гофмейстеру. Тот преклонял перед королем правое колено, протягивал кубок и держал крышку от кубка в левой руке в ожидании, пока принц не закончит пить. Затем принц возвращал кубок, который гофмейстер принимал у него непременно правой рукой и накрывал крышкой. За столом Маргарите и Хуану прислуживал «резчик». Резчикам полагалось быть безупречно одетыми, опрятными и аккуратными, так как от них зависело здоровье монарших особ. При исполнении обязанностей им запрещалось кашлять и чихать, а в зубах им можно было ковырять только золотыми зубочистками. Им также было запрещено общаться с женщинами, поскольку, согласно суевериям того времени, женщины могли передавать мужчинам «неприятный запах». Активное участие придворной прислуги в этом ритуале способствовало распространению сакрального характера испанской монархии на все королевство.

Самопрезентация была одной из основных составляющих при испанском дворе, и это подчеркивалось постоянным переодеванием. Для перевозки гардероба девятилетней Хуаны Кастильской, который включал длинную мантию из 91 кроличьей шкурки и еще одну мантию из такого же количества кошачьих шкурок, потребовался целый караван ослов. Что касается принца Хуана, то для него каждый месяц должны были шить две новые пары обуви, а сам он должен был каждую неделю надевать новые туфли или сапоги. Одну и ту же одежду ему разрешалось надевать не более трех раз, а свой пояс он должен был каждый день дарить камердинеру. В свою очередь, камердинеру разрешалось оставить королевскую одежду, пояса и обувь себе или отдать кому-либо из придворной прислуги.

Историк Пьетро Мартире называл Маргариту «подобием Венеры», что было некоторым преувеличением, а хронист Жан Молине лирически назвал ее La Marguerite des Marguerites  [44]. Послы описывали ее как «красивую, изысканную и хорошо воспитанную» женщину, «вовсе не уродливую, с королевскими манерами, полную шарма и заразительного веселья». При этом, как и у всех Габсбургов, у Маргариты был крупный нос, толстая нижняя губа и выступающая тяжелая нижняя челюсть. Но, как и с французским дофином Карлом, Маргарите не довелось прожить с доном Хуаном счастливую жизнь.

Хуана никак нельзя было назвать красавцем. Он был хилым и имел дефект речи из-за выступающего двойного подбородка (как у Габсбургов). Испанский двор, как и другие европейские монархи, не имел постоянной резиденции и постоянно переезжал из одного замка или дворца в другой. Мадрид в то время был не столицей (которой он стал лишь в конце XVI века), а обычным провинциальным городом с населением в несколько тысяч жителей. Длительные переезды королевской четы по Кастилии после свадьбы тяготили физически слабого дона Хуана, который днем часто чуть не падал от усталости.

Возможно, у принца был туберкулез, но ходили упорные слухи, что именно Маргарита отнимала у супруга все силы во время ночных утех. Поговаривали, что пылкая Маргарита каждую ночь набрасывалась на дона Хуана. Также ходили слухи, что медики посоветовали королю и королеве держать сына на расстоянии от похотливой невестки, чтобы не допустить «плотского» истощения. Слухи ходили не случайно. В Средние века и в начале Нового времени женщины изображались как сладострастные существа, которые, если верить немецкому медику Кристофу Виртсунгу, жаждали «пожирать мужское семя» чревом.

В конце сентября Изабелла и Фердинанд получили радостную весть о беременности Маргариты. Продолжение династии Трастамара было обеспечено, но вскоре выяснилось, что дон Хуан серьезно заболел и слег с сильной лихорадкой. Девятнадцатилетний принц составил завещание 2 октября 1497 года. Он завещал все свое имущество будущему сыну или дочери и велел отслужить 20 000 заупокойных месс о себе. Два дня спустя дон Хуан умер. Изабелла смиренно отреагировала на смерть единственного сына: «Бог дал его мне, и Он же отобрал его у меня».

Узнав о смерти брата, Хуана объявила глубокий траур. Смерть дона Хуана имела большое политическое значение и пошатнула испанское престолонаследие. Это стало очевидно после того, как у Маргариты Австрийской случился выкидыш и она разрешилась от бремени мертворожденной девочкой. Пьетро Мартире с горечью писал, что Маргарита «вместо того, чтобы подарить нам столь желанного ребенка… дала нам лишь кучку плоти, чтобы мы ее оплакивали». После выкидыша Маргарита взяла себе девиз «Spoliat mors munera nostra» («Смерть отнимает у нас наши плоды»), который символизировало усыпанное плодами дерево, расколотое на две части молнией. Все внимание переключилось на Изабеллу, старшую дочь Фердинанда и Изабеллы, которая была повторно выдана замуж за наследника короля Португалии незадолго до смерти дона Хуана. Но Изабелла год спустя умерла во время родов сына, которого назвали Мигелем.

Тем временем Хуана медленно, но верно приближалась к тому, чтобы унаследовать трон. В 1497 году у нее родилась дочь, которую назвали Элеонорой в честь матери Максимилиана. Для Филиппа рождение дочери стало разочарованием. Максимилиан, который направлялся в Брюссель, развернулся обратно, узнав, что у него не внук, а «какая-то внучка». 24 февраля 1500 года Филипп с гордостью объявил о рождении второго ребенка. Этому его сыну было суждено войти в мировую историю.

Визит принца

Филипп Красивый и беременная Хуана переехали в гентскую резиденцию Принсенхоф в ноябре 1499 года. Упорно ходили слухи, что сами роды проходили в Экло, но убедительных исторических доказательств этому нет. Как нет и логичного объяснения, для чего бы Филиппу, который надеялся на рождение сына, нужно было сменить Принсенхоф на захолустный провинциальный Экло. Причина слухов о «тайном» рождении сына Филиппа и Хуана в Экло может крыться в том, что муниципальный писарь Экло неправильно записал дату рождения младенца. Канцелярская ошибка привела к ошибочной интерпретации в истории.

Филипп боялся рисковать и выписал из Лилля повитуху для помощи Хуане при родах. Он также заказал две новые кареты, обитые черным шелком и бархатом, и обязал двух монахов из Аншенского аббатства подарить своей супруге самую ценную реликвию этого аббатства: кольцо, которое, согласно легенде, носила Царица Небесная Мария после рождения Иисуса. Со своей стороны Филипп обеспечил все необходимое.

Герцог не доверял жителям Гента, восемью годами ранее взявшим его в заложники, поэтому его личную безопасность днем и ночью обеспечивали 30 лучников и 25 алебардщиков. Это производило внушительное впечатление, но только не по сравнению с дедом Филиппа, Карлом Смелым, которого постоянно охраняли 294 солдата, а впоследствии в 1474 году их численность увеличилась почти до 1000 человек.

Роды начались внезапно во время одного из пиров в резиденции Принсенхоф. Хуана быстро удалилась в cabinet d’aisance — прекрасное французское название для отхожего места. Она родила сына 24 февраля 1500 года, около половины четвертого утра. После объявления Филиппа о рождении сына зазвонили колокола всех церквей Гента и раздались пушечные залпы. Радость от рождения наследного принца была огромной, и народ толпами валил к Принсенхофу, чтобы порадоваться за Филиппа.

Согласно воспоминаниям одного из городских поэтов, жители всю ночь напролет веселились по всему городу, часами скандируя «Австрия!» и «Бургундия!». Жан Молине восторженно описывал Гент следующими словами: «Гент словно в огне». Складывалось впечатление, что Гент на какой-то момент забыл о том, что держал Филиппа в заложниках во время противостояния Максимилиану. Во всех крупных городах Бургундских Нидерландов были устроены фейерверки и парады. Придворные астрологи бургундского двора единогласно пришли к выводу, что маленького принца ожидает яркое будущее.

В Испании Маргарита Австрийская приняла решение покинуть королевский двор и вернуться на родину. Ее отец в это время уже планировал для нее новый брак. Овдовевшей принцессе было позволено забрать с собой приданое, а королева Изабелла для того, чтобы ее невестка вернулась домой не с пустыми руками, добавила в дорожные сундуки Маргариты гобелены, шпалеры, парчовые подушки для преклонения колен, вышитый балдахин и полный комплект утвари для часовни.

Благодаря заключению нового перемирия между Филиппом и Людовиком XII Маргарита смогла добраться до Нидерландов посуху. Во время переговоров Максимилиан пообещал оплатить расходы, связанные с возвращением его дочери в Нидерланды. Но поскольку сам император постоянно нуждался в деньгах, перед отъездом Маргарите пришлось спешно занять 4200 фунтов у испанских купцов и одного банкира из Брюгге. Маргарите больше не доведется встретиться с Изабеллой и Фердинандом. Она прибыла в Гент 5 марта 1500 года «в простом платье черного цвета по испанской моде», перед самыми крестинами новорожденного племянника. Крестины состоялись в соборе Святого Иоанна, который впоследствии был переосвящен в честь святого Бавона. Филипп не поскупился.

По «деревянному помосту высотой более метра и длиной около километра», который был освещен 18 тысячами факелов, увешан гобеленами, перекрыт деревянным сводом и украшен триумфальными арками, процессия численностью 300 человек без помех прошествовала из Принсенхофа в собор Святого Иоанна. В процессии принимала участие вся городская магистратура, члены Совета Фландрии, рыцари ордена Золотого руна, деканы городских гильдий и бургундский двор. В число 39 триумфальных арок входил Главный мост, который был устроен в начале улицы Хоохпоорт у колокольни. Этот мост должен был олицетворять Мудрость, Справедливость и Согласие. Несколько живых картин, устроенных вдоль улиц гильдиями стрелков и кружками риторов, изображали сцены из Библии, а с лодок на Лисе раздавались звуки горнов. Процессия не имела прецедентов в Генте. Церемония крестин скорее напоминала пропагандистское мероприятие, демонстрацию власти герцогов Бургундских и Габсбургов и представляла собой зрелище, очень сходное с радостным въездом правителя в город.

В церкви Святого Иоанна Маргарита Йоркская поднесла своего правнука к купели точно так же, как за 22 года до того поднесла Филиппа. Маргарита Австрийская предложила назвать племянника Максимилианом или Хуаном, но Филипп предпочел имя Карл в честь их деда Карла Смелого. Этот выбор подчеркивал его стремление воспитывать сына в бургундских традициях. Во время церемонии Карлу, которому было две недели от роду, была пожалована уменьшенная копия золотой цепи ордена Золотого руна. Присягу на верность рыцарскому ордену вместо сына принес Филипп.

Пьер Кюйк, епископ Гента и Турне, в сопровождении крестных матерей Маргариты Австрийской и Маргариты Йоркской, а также крестных отцов принца Шиме Шарля де Кроя и лорда Монса Жана де Глима совершил обряд крещения маленького принца. По завершении церемонии Филипп пожаловал сыну первый титул: лорд Люксембургский. Карл также получил инкрустированный драгоценными камнями золотой кубок от Маргариты Йоркской, золотое блюдо с жемчугом и драгоценными камнями от Маргариты Австрийской, серебряный шлем от Шарля де Кроя и меч с деревянной рукоятью от Жана де Глима. После возвращения процессии в Принсенхоф богатые купцы стали разбрасывать в толпу зевак золотые и серебряные монеты. Торжество продолжалось допоздна. Между башнями церкви Святого Николая и колокольней были натянуты канаты, по которым ходили канатоходцы, жонглировавшие факелами и фонариками.

Несколько сановников, сделавших крупные ставки на тех, кто осмелится пройти по канату, были до смерти напуганы, когда выяснилось, что канат плохо натянут и люди просто висли и болтались на нем. На крыше колокольни дракон изрыгал бенгальский огонь, а на шпиле церкви Святого Николая вращалось огненное колесо. Хронист Жан Лемер де Бельж восторженно писал: «Никогда еще в Генте не было столь роскошной иллюминации в честь рождения или въезда принца».

Маргарита Австрийская провела в Принсенхофе несколько недель, после чего по просьбе Филиппа переехала в замок Ле-Кенуа, который находился к югу от Валансьена и был получен Маргаритой Йоркской в качестве приданого, когда та вышла замуж за Карла Смелого.

Филипп стремился угодить сестре. Замок был окружен большим парком, при котором имелся экзотический зверинец с одногорбыми и двугорбыми верблюдами. Филипп также разводил оленей, чтобы Маргарита могла на них охотиться. В ожидании очередного брака Маргарита проводила здесь время либо за охотой, если стояла хорошая погода, либо за вышивкой и живописью, если шел дождь. После двух неудачных браков Маргарита снова стала важным политическим козырем для Максимилиана.

Спустя полгода после рождения Карла 20 июля 1500 го­да умер двухлетний сын испанской принцессы Изабеллы Мигель. После его смерти Хуана Кастильская стала наследницей первой очереди на испанский трон. Смерть маленького португальского принца стала сноской во всемирной истории и поворотным пунктом в истории Нидерландов.

2

Летний король

Бургундцы используют случай. — Опасная игра
Филиппа Красивого. — Долгое смертельное путешествие. — Ответный удар Фердинанда Арагонского. —
Забытая королева Хуана

Летом 1501 года Филипп Красивый и Хуана Кастильская в сопровождении огромного придворного обоза отправились в Испанию. Им предстояло проделать путешествие длиной около 1600 километров и, проехав через Мон, Валансьен, Камбре и Париж во Франции, добраться до прибрежных баскских земель, а оттуда в Толедо, где находилась кастильская резиденция королевы Изабеллы. Испанские монархи настаивали на визите Хуаны и Филиппа в Испанию для того, чтобы Кортесы официально признали Хуану наследницей трона.

Подготовка к такому путешествию требовала много времени. Как все европейские дворы, бургундский двор представлял собой нечто вроде государственного театра, который должен был демонстрировать мощь и благополучие своего герцога на всем пути. Филипп Красивый следовал примеру своего отца Максимилиана и деда Карла Смелого и требовал, чтобы во всех путешествиях с ним ездило его portable grandeur  [45]. Привычка монархов брать с собой в дорогу все имущество имела и практическое обоснование: в замках и дворцах, где им приходилось останавливаться, в прямом смысле слова ничего не было. Поэтому при переезде им приходилось временно обустраивать каждую резиденцию.

Тот, кто готовил в дорогу шедевры искусства, шпалеры, дорогие наряды, придворную капеллу, а также золотую и серебряную посуду, должен был выполнить многочисленные распоряжения придворных. А согласование таких насущных моментов, как оплата расходов, маршрут и состав свиты в путешествии, могло занять несколько месяцев.

Отправившийся из Брюсселя в 1501 году обоз состоял более чем из 400 человек и 100 повозок, нагруженных герцогской посудой, мебелью, шпалерами, кроватями и одеждой. Епископы, священники, повитухи, квартирмейстеры, повара, плотники, рыцари, солдаты, фрейлины, конюхи, королевские музыканты, а также слуги, которые везли сундуки праздничных нарядов для музыкантов, добирались до Испании через Францию и французскую часть Пиренеев верхом на мулах и лошадях. В 1498 году Филипп заключил перемирие с французским королем Людовиком XII, который предложил Филиппу ехать посуху через Францию, а не морем. По словам Людовика, это помогло бы им познакомиться поближе. Одним словом, атака обаянием.

Филипп опасался уехать, оставив все как есть. Мятежное герцогство Гелдерн, отколовшееся от Бургундских Нидерландов, было неспокойным и грозило войной. В придачу к этому бургундская казна опустела. Путешествие герцога требовало немало денег, и у Филиппа ушло полгода на сбор требуемой суммы.

Герцогу нужно было выиграть время. Беременность Хуаны служила подходящим предлогом. Их третий ребенок родился в июле 1501 года. Это была девочка, которую назвали Изабеллой в честь испанской бабушки. В это время Филипп отправил своего учителя, советника и высокопоставленного дипломата Франсуа Бюслейдена в Испанию, чтобы тот выяснил обстановку. Бюслейден вначале учтиво отказался от выполнения поручения, о чем Филипп недовольно написал своей супруге: «…если он [Бюслейден] не поедет, я не смогу поехать… потому что я не знаю, как туда ехать, не знаю местных обычаев и людей, как все устроено. Следует прежде отправить кого-то, кто разбирается во всем этом, и если архиепископ [Бюслейден] откажется ехать, то я не пошлю никого другого и не поеду в Испанию сам». Его советники также признались, что «в Испанию им хочется не больше, чем в ад». В итоге Бюслейден по приказу Филиппа был вынужден отправиться на юг. Вернулся он в июне 1501 года с целой кучей подарков и гарантиями, что Изабелла и Фердинанд одобряют предусмотренную новым договором о перемирии помолвку их внука Карла с дочерью нового французского короля Людовика XII Клод при условии визита в Испанию Филиппа и Хуаны. Поэтому 4 ноября 1501 года Филипп и Хуана отправились в Испанию.

Людовик XII пригласил бургундских соседей в свой замок в Блуа для ратификации брачного договора между детьми. Испания в это время воевала с Францией. Предметом раздора стало Неаполитанское королевство (включавшее южную часть Италии и Сицилию), поскольку обе стороны считали себя законными владельцами этих земель. В связи с данным обстоятельством родители просили Хуану не подписывать какие-либо документы во время визита к Людовику XII, на что Филипп язвительно ответил следующим образом: «Ваши подпись и печать не столь уж необходимы, потому что вы будете делать то, что велю я». Тон был задан.

Людовик XII в 1498 году сменил своего предшественника Карла VIII, который умер в результате несчастного случая. В апреле 1498 года Карл VIII спешил на игру в мяч и решил срезать путь через подвал замка Амбуаз. Оказавшись в темном узком коридоре, служившем отхожим местом, близорукий король ударился головой о притолоку. На этом для «уродливого карлика с водянкой головного мозга» игра была окончена. Поскольку придворные хирурги не решились перенести потерявшего сознание короля в спальню, ему пришлось целые сутки пролежать в подвале рядом с отхожим местом. На следующий день Карл VIII скончался от кровоизлияния в мозг. Это привело к радикальным переменам во французской династической линии.

В связи с тем, что к моменту смерти у Карла VIII от Анны Бретонской не было наследников мужского пола, трон унаследовал приходившийся ему кузеном Людовик Орлеанский, после коронации известный под именем Людовика XII. Брак Людовика Орлеанского с Жанной Валуа не был браком по любви. Отец Карла VIII Людовик XI заключил договор о помолвке своей младшей дочери Жанны де Валуа, которой едва исполнился месяц от роду, с двухлетним Людовиком. Людовик вступил в брак с Жанной по приказу в 1476 году, Жанне исполнилось 12 лет. Она была болезненной, с деформированной стопой и унаследованным от отца горбом, имела прозвище Jeanne la Boiteuse, что в переводе с французского означает «хромая». Людовик XI как-то признался своим гостям, что, когда увидел дочь после продолжительной разлуки, он «совершенно забыл, насколько она уродлива». Людовик XI очевидно оказался в выигрыше от этого брака: Жанна была бесплодна, что на корню пресекало потенциальную династическую конкуренцию со стороны орлеанской ветви. Но согласно условиям брачного договора, навязанным Карлом VIII Анне Бретонской, престолонаследник имел право жениться на Анне Бретонской после смерти Карла при отсутствии у них наследника мужского пола. Это должно было сохранить альянс Франции и Бретани. Новоиспеченный король Людовик XII недолго раздумывал, поскольку все что угодно было для него лучше, чем оставаться женатым на Жанне Хромой. Но для этого ему сначала нужно было получить развод. Узнав о предстоящем разрыве, Жанна отказалась согласиться на развод после 22 лет брака.

Дело закончилось открытым судебным разбирательством. Людовик XII утверждал, что горб и дефект стопы Жанны подавляли его либидо и все эти годы мешали ему вести половую жизнь с супругой. В ответ Жанна заявила о ненасытности супруга в постели и о том, что как-то раз она «была оседлана три или четыре раза подряд» за одну ночь похотливым Людовиком. Франция смаковала грязные рассказы о постельных достижениях Людовика Орлеанского.

Конец позорному спектаклю положил папа римский Александр VI. После того как Людовик XII предъявил письмо Людовика XI, в котором черным по белому было написано, что брак между Людовиком Орлеанским и Жанной Валуа был заключен по принуждению, папа римский аннулировал его. В качестве благодарности за услугу сыну Александра VI кардиналу Чезаре Борджиа был пожалован французский епископат. Набожная Жанна переселилась в Бурж, где основала орден аннунциаток. Пять веков спустя, в 1950-х, она была канонизирована папой Пием XII как Жанна Французская.

Теперь ничто не мешало браку между Людовиком XII и Анной Бретонской. Но надежды короля не оправдались. 14 октября 1499 года Анна Бретонская родила очень болезненного ребенка — дочь, которую назвали Клод. Клод страдала косоглазием и искривлением позвоночника, из-за которого впоследствии испытывала трудности при ходьбе, но была упомянута в договоре о перемирии, который ее отец Людовик XII заключил с Филиппом Красивым в августе 1498 года.

Хуана Безумная

Кортеж бургундского двора направился из Брюсселя в Париж через Монс и Валансьен. Это было длительное путешествие, поскольку в каждом городе, через который проезжали Филипп и Хуана, устраивались празднества и пиры. Когда кортеж добрался до Парижа, толпа приветствовала Филиппа как героя. «Все так хвалили его красоту и великолепие двора, что складывалось впечатление, будто он сам король», — восторженно писал один из хронистов. Камергер Филиппа Антуан де Лален в своих путевых заметках «Путешествие Филиппа Красивого в Испанию» (Voyage de Philippe le Beau en Espagne) отмечал, что ему «никогда прежде не доводилось видеть таких толп на улицах Парижа во время визитов королей или принцев».

Встреча Филиппа и Людовика XII проходила в соответствии со строгим протоколом. Вот как ее описывал Антуан де Лален: «Приемный зал был до отказа забит людьми. Войдя в зал, эрцгерцог снял шляпу. О его прибытии было громко объявлено: “Ваше величество, вот господин эрцгерцог!” Король с улыбкой ответил: “О, прекрасный принц!” Эрцгерцог трижды поклонился королю… пока тот приближался к нему маленькими шагами. После второго поклона принца король снял шляпу, а после третьего поклона король обнял его, и они шепотом обменялись друг с другом несколькими словами». В ответ на просьбу короля поцеловать его в знак нового мира между Бургундскими Нидерландами и Францией Хуана обратилась за разрешением к епископу Кордовы, тем самым сделав акцент о своей принадлежности к испанской династии.

Целую неделю продолжались турниры, выезды на охоту и, естественно, огромный пир, где все ели, пили и танцевали. Но в то время как Филипп получал от всего этого удовольствие, Хуана раздражалась. Ее возмущало, что французы пресмыкаются перед Филиппом и обращаются с ним как с королем, несмотря на отсутствие у него королевского титула, в то время как у нее, наследницы своих родителей, такой титул был. Хуана намеревалась четко дать всем это понять в Блуа. Когда королева Франции Анна Бретонская пожелала передать Хуане после церковной службы деньги, чтобы та пожертвовала их церкви от ее имени, принцесса категорически отказалась. Хуана восприняла это как унизительное феодальное подчинение. После этого королеве пришлось дожидаться Хуану снаружи церкви, но та упорно не выходила, тем самым давая понять, что сама решит, когда следует выйти. Королева была вне себя от такого невиданного высокомерия, и Хуане пришлось в целях безопасности остаться в своих покоях в тот вечер, сославшись на «недомогание».

Хуана также шокировала присутствующих, появившись на пиру в испанском костюме и исполнив перед ошеломленными гостями испанский танец. Таков был ее символический протест против договора о перемирии и помолвке ее сына Карла с французской принцессой. Испанский посол Гомес де Фуэнсалида с гордостью доложил Изабелле и Фердинанду, что Хуана ревностно отстаивала интересы Испании.

После всех торжеств бургундский кортеж отбыл в Испанию. Путешествие через Францию заняло не менее трех месяцев. В конце января 1502 года кортеж прибыл в Фуэнтеррабиа, пограничную деревню Страны Басков. Вторая часть путешествия стала настоящим испытанием. Королевский кортеж был вынужден оставить все экипажи и идти в Бургос пешком через крутые баскские горные переходы, страдая от голода и лютого холода. В Испании далеко не всем было известно о прибытии бургундского кортежа. Когда кортеж добрался до Бургоса, привратники в панике подняли тревогу, решив, что город штурмует вражеское войско. Городские ворота были в спешке закрыты. Потребовалось немало усилий, чтобы разрешить это недоразумение и добиться, чтобы кортеж в конце концов пропустили в город.

Далее Филипп и Хуана отправились в Вальядолид, Сеговию, Мадрид и Толедо, где их принимал король Фердинанд Арагонский. Были устроены корриды, охота и пиршества, при этом бургундцы и испанцы изо всех сил стремились произвести впечатление друг на друга. Бургундские и испанские трубачи состязались в том, кто трубит громче, до тех пор, пока все не начали жаловаться на шум. Рыцари сражались в битвах, воспроизводящих героические эпизоды времен Реконкисты. На пиршествах испанцы выставили самую лучшую посуду, как было принято при бургундском дворе. Де Лален описывал, что в зале, где был устроен пир, установили гигантские витрины, в которых испанский двор демонстрировал сотни золотых и серебряных сервизов и драгоценные ювелирные изделия. Все это предназначалось для того, чтобы поразить бургундских гостей.

Изначально радушные отношения между Филиппом Красивым и родственниками жены вскоре остыли. Торжественная инаугурация Хуаны и Филиппа перед кортесами состоялась в мае 1502 года в кафедральном соборе Толедо. Хуана была официально объявлена наследницей трона Кастилии и Арагона. Филипп получил титул принца-консорта, отвечающий его более низкому статусу по сравнению с Хуаной. То же самое повторилось и в Сарагосе, столице Арагона. Испанская королевская чета существенно ограничила династическое будущее Филиппа. Это стало для него серьезным ударом, и настроение герцога упало ниже некуда. Он наперекор всему покинул Нидерланды и проделал путь длиной более 2000 километров лишь для того, чтоб узнать о своем второстепенном статусе по сравнению с Хуаной.

Общей атмосфере и веселью не способствовала и внезапная смерть целого ряда бургундских придворных, включая Франсуа Бюслейдена, двух охранников, оруженосца и нескольких дворян из сопровождавшей герцога в Испанию свиты. Их внезапная смерть, подлинная причина которой осталась неизвестна, привела Филиппа в ужас. Бургундцы не могли привыкнуть к жаре и испанской пище. Описание Толедо хронистом Жаном Молине производит безрадостное впечатление: «Толедо — город, полный очень опасной заразы, с узкими, грязными и зловонными улочками, полными гниющих отбросов». Де Лален также отмечал cильную жару и ужасное зловоние в городе .

Филиппу не терпелось вернуться домой. Он был убежден, что Франсуа Бюслейдена отравили подосланные Фердинандом и Изабеллой люди, и боялся за собственную жизнь. Пьетро Мартире в одном из писем к кардиналу Санта-Круз резюмировал настроение принца: «У Филиппа зудят все вены в ногах, кровь бурлит в его теле, и он не может спокойно находиться в одном и том же месте». Не желая ни на минуту оставаться в «испанском аду», Филипп отправился домой, оставив в Испании Хуану, которая снова была беременна, в связи с чем Изабелла не позволила ей уехать.

После отъезда Филиппа испанский двор стал периодически замечать эксцентричное поведение Хуаны. Принцесса считала, что Филипп ее бросил, и была безутешна. Она одевалась только в черное в знак горя из-за внезапного отъезда супруга. После того как у нее случился нервный срыв, мать изолировала ее от двора в замке Ла-Мота в Медине-дель-Кампо. После неудачной попытки побега принцесса всю ночь кричала под дождем у ворот замка.

За свои выходки Хуана получила прозвище la Loca  [46] и незавидное место в учебниках истории. Тем не менее вопрос, действительно ли она была una loca, остается открытым. Несомненно, ее поведение и отзывы о ней свидетельствуют о болезненной ревности и невротических проявлениях в характере. Однако все указывает на то, что ее выходки вполне устраивали Филиппа. Принц нацелился на испанскую корону, а психически неуравновешенный претендент на трон внезапно стал слабым противником. Это стало совсем очевидно после смерти Хуана, супруга его сестры Маргариты, в октябре 1497 года. Пока Хуана и ее фрейлины находились в трауре, Филипп быстро присвоил себе титул принца Астурийского, который до того носил его шурин.

Заключив в следующем году мирный договор с Францией, Филипп стремился заручиться поддержкой со сто­роны Людовика XII для признания его наследником испанского трона. На письме с соболезнованиями по поводу смерти своего племянника португальского принца Мигеля, адресованном испанской королевской чете, Филипп решительно поставил подпись «Yo el Principe»  [47]. Хуана стала заложницей в политической схватке за трон между Филиппом и испанским королевским домом. Она оказалась в затруднительном положении между двумя соперниками мужского пола  [48], и ей было суждено стать жертвой династической борьбы, в которой она бы не смогла одержать настоящую победу.

Принцесса вернулась в Нидерланды в 1504 году, через год после отъезда Филиппа. В марте 1503 года у нее родился сын, которому при крещении дали имя Фердинанд. Она оставила его на воспитание при испанском дворе. После отъезда супруга для принцессы начался год траура и потерь. Но через месяц после ее возвращения в семью скандалы возобновились. Хуана стала подозревать Филиппа в liaison d’amour  [49] с одной из фрейлин и потеряла самообладание. По словам испанского хрониста, принцессу настолько одолела ревность, что она объявила голодовку и, «едва не лишившись рассудка, была вынуждена слечь в постель». Пьетро Мартире писал, что Хуана набросилась на любовницу Филиппа и приказала остричь ее белокурые волосы, «которые так нравились Филиппу». Еще один очевидец сообщал, что принцесса как-то раз в порыве гнева надавала тумаков своим камергерам. Чем страннее становились выходки Хуаны, тем больше это устраивало Филиппа Красивого.

Вихрь молодости

Максимилиан был обеспокоен мирным договором между Филиппом и Людовиком XII. Находившееся на востоке герцогство Савойское имело огромное значение в борьбе за власть между французами и Габсбургами, поскольку было расположено между Францией, Миланским герцогством и Швейцарией. Оно представляло собой идеальный коридор для переброски войск из Нидерландов в Италию. Максимилиан стремился заключить новый альянс как можно скорее из-за родственных связей герцога Савойского с французским королевским домом. Поэтому император решил использовать в политической шахматной партии свою дочь Маргариту Австрийскую.

Третий раз за 20 лет отец начал сватать Маргариту, на этот раз за герцога Савойского. Она же была сыта семейным счастьем по горло. Поэтому отказалась подписать необходимое для официального одобрения брака заявление о «добровольном» согласии. Только после того, как отец пригрозил, что лишит ее содержания, она неохотно повиновалась.

Переговоры о заключении брачного союза превратились в ожесточенные торги, исходом которых герцог Савойи Филиберт II оказался весьма доволен. С невестой в савойскую казну должно было поступить 300 000 золотых экю. В дополнение к этому прилагалось ее вдовье имущество в Испании, от которого герцог мог прикарманивать дополнительно 20 000 золотых экю в год. Маргарите доставались крохи. Останься Маргарита вдовой, ей досталось бы лишь скромное пособие в размере 12 000 экю в год.

Разумеется, с точки зрения физиологии герцог Филиберт II Красивый (le Beau) был неплохой партией для двадцатилетней вдовы. Они были ровесниками, а Филиберт славился хорошим телосложением, увлекался охотой и любил бурные празднества. Венецианский хронист Марино Сануто назвал его «вихрем молодости, который никогда не стоит на месте». Его жизнерадостность была полной противоположностью предыдущим спутникам Маргариты. Французский принц Карл был ростом менее полутора метров и похож на деревенского дурачка, а болезненный испанский принц Хуан умер спустя всего пять месяцев после свадьбы.

Новый брак Маргариты также был заключен по доверенности. Филиппа II представлял его единокровный брат Рене по прозвищу Le Grand Bâtard de Savoie  [50], который прибыл на церемонию в Доль 22 ноября 1501 года. После праздничного пиршества Маргарита в золотом парчовом платье возлегла на торжественное ложе, специально устроенное по этому случаю в одном из соседних залов. Проворный бастард Рене отлично выполнил свои обязанности и преклонил колени перед ложем, после чего Маргарита подарила ему бриллиантовый перстень.

Маргарита впервые встретилась со своим супругом 1 января 1502 года в монастыре Роменмотье-Анви под Женевой. Свадебная церемония сопровождалась турнирами и банкетами. Супруги поселились в герцогском замке Пон-д’Эн под Бурк-ан-Бресс. Штат личной прислуги Маргариты состоял из 140 человек, включая смотрителя львицы, которому было поручено ухаживать за львицей Маргариты. Там же герцогиня познакомилась с Меркурино Гаттинарой, юридическим советником Филиберта II. Гаттинара стал советником Маргариты и дослужился до влиятельной должности главного канцлера ее племянника и будущего императора Карла V Габсбурга.

Вскоре выяснилось, что Филиберт II передал политические дела герцогства своему сводному брату Рене, поскольку сам предпочитал проводить время на турнирах и охоте. Маргарита умела за себя постоять и решила забрать власть в свои руки. Она добилась от Максимилиана, чтобы тот подписал обвинение Рене в заговоре (фиктивном), в результате чего великому бастарду Савойи пришлось бежать поджав хвост. Маргарита забрала бразды правления политикой Савойи в свои руки, а ее придворный биограф Жан Лемер де Бельж восхищенно называл герцогиню «премьер-министром своего супруга».

Все свидетельствовало о том, что в новом браке Маргарита наконец обрела личное счастье. Но это счастье оборвалось после того, как герцог Филиберт II жарким летом 1504 года от скуки отправился на охоту на диких кабанов. Вспотев, он залпом выпил ледяной воды, чтобы охладиться, и заболел. Несколько дней спустя Филиберт II умер от воспаления легких. Маргарита снова овдовела. До завершения строительства новой церкви и монастыря на месте обветшавшего монастыря Бру она похоронила мужа в церкви в Бурк-ан-Брессе и отправилась в Страсбург, чтобы обсудить с Максимилианом вопрос наследства. Переговоры Маргариты с отцом, скорее всего, были не только о наследстве, поскольку за полгода до этого умерла королева Испании Изабелла Кастильская. С ее смертью политическая обстановка в Европе снова изменилась.

«Все, что принадлежит королю и королеве, принадлежит мне и после их смерти
достанется мне»

Вскоре после смерти принца Хуана в октябре 1497 года королева Изабелла тяжело заболела. С этого момента она перестала играть значительную роль в политике. Управление Кастилией перешло к ее супругу Фердинанду. В конце сентября 1504 года он написал Филиппу письмо о том, что состояние королевы резко ухудшилось и ей осталось жить несколько недель. Фердинанд хотел, чтобы Хуана приехала в Испанию для объявления ее señora natural propietaria, единственной законной наследницей Кастилии. Филипп отказался удовлетворить эту просьбу и приказал послам не сообщать Хуане о здоровье матери. В отличие от Хуаны, объявленной прямой наследницей, Филипп имел ограниченный статус принца-консорта. Соответственно, он не мог претендовать на власть над Кастилией.

Присутствие Хуаны могло только помешать задуманному Филиппом государственному перевороту и захвату королевской власти. Когда пошли слухи о том, что Хуане стало обо всем известно и она решила бежать в монастырь, чтобы оттуда отправиться в Испанию вместе с маленьким Карлом, Филипп не позволил ей это сделать. Хуану изолировали в замке на холме Куденберг в Брюсселе. Ее испанским советникам был запрещен доступ в ее покои, а тех, кто осмеливался ее посетить, сразу заключали под стражу. Хронисты писали, что Хуана в отчаянных попытках сбежать взломала ломом деревянный пол в своих покоях с криками, что «лучше умереть, чем допустить то, что замышляет Филипп!».

Буйное поведение Хуаны стало для Филиппа идеальным поводом для того, чтобы объявить ее недееспособной и претендовать на кастильский трон. Испанские принцессы Мария и Екатерина были выданы замуж за короля Португалии Мануэля I и Артура Тюдора, принца Уэльского. У них не было никаких прав на трон. Филипп открытым текстом сообщил испанскому послу Фуэнсалиде: «Все, что принадлежит королю [Фердинанду] и королеве [Изабелле], принадлежит мне и после их смерти достанется мне». Посол, отлично помнивший напряженность первого бургундского визита в Испанию, предупредил Филиппа в ответном письме, что его в Испании не ждут: «В Испании против вас не только народ, но даже камни».

Отношения между Фердинандом и его зятем Филиппом испортились еще больше после оглашения завещания королевы Изабеллы. Вместе со своим последним вздохом Изабелла решительно перекрыла амбициозному зятю путь к испанскому трону. Согласно ее воле, Фердинанд становился регентом Кастилии до совершеннолетия их внука Карла в случае отказа Хуаны от регентства или ее объявления недееспособной. Изабелла собственноручно добавила в текст завещания слова «объявления недееспособной» незадолго до смерти, тем самым дав понять, что правильно оценивает психическое здоровье дочери и существующую угрозу захвата власти в Кастилии со стороны Бургундско-Габсбургской династии.

Королева всегда недолюбливала зятя. Изабелла не могла смириться с тем, что Филипп никогда не следовал ее советам и изолировал Хуану от испанского и бургундского дворов. Испанские послы, со своей стороны, представляли ей Нидерланды далеко не самым лучшим образом. Их отчеты изобиловали жалобами на частые домашние ссоры, нехватку денег, холодный климат, постоянные дожди и суровые зимы, из-за которых все болели, уродливый и непонятный для них язык, безвкусную еду, которую готовят на сливочном масле вместо оливкового, отсутствие таких трав, как тимьян и лаванда, а также чрезмерное, по их мнению, бургундское обжорство и пьянство. Не случайно набожные испанцы порицали бургундские излишества.

В конце Средневековья и начале Нового времени обжорство считалось «матерью всех грехов» и, согласно церковной доктрине, порождало лень и праздность. Поэтому нет ничего удивительного в том, что умеренные и набожные испанцы, считавшие себя избранными защитниками христианства и готовые обратить в христианство весь мир, не одобряли любовь бургундцев к трапезам и возлияниям. Сын Филиппа и Хуаны Карл решил следовать примеру испанской трезвости в своей политике и в 1531 году издал указ для Нидерландов, «дабы положить конец безудержному обжорству и пьянству, которым ежедневно предаются в наших землях во многих кабаках, тавернах и трактирах». Отныне на свадьбу разрешалось приглашать не более 20 гостей, само празднество могло длиться не более полутора (!) суток.

Изабелле удалось сохранить кастильское наследство на суше после своей смерти. Помимо кастильского регентства, ее мужу достались доходы от трех богатых военных орденов, Сантьяго, Калатравы и Алькантары, а также половина доходов от колоний в Америке. За предоставленные экспедиции Христофора Колумба привилегии Изабелла потребовала, чтобы доходы от заморских земель поступали в кастильскую казну. Колумбу причиталось десять процентов от всех товаров и доходов от «открытий», но в итоге он, получивший прозвище El almirante del mosquitos  [51] в насмешку за то, что во время своего первого плавания открыл лишь несколько островов, где не было ничего, кроме полчищ комаров, умрет в глубокой нищете. В любом случае ожидания Изабеллы от этих экспедиций оправдались. Доходы от заморских колоний стали настоящей золотой жилой, обеспечивающей расцвет испанской экономики.

Испания начала защищать свое Эльдорадо от возможных соперников. В 1494 году испанцы и португальцы разделили морские маршруты в южной части Атлантики. Тордесильясский договор, ратифицированный папской буллой, установил воображаемую границу в 685 километрах к западу от островов Зеленого Мыса. Территория к востоку от демаркационной линии отныне принадлежала Португалии, оставляя португальцам проход в Азию мимо мыса Доброй Надежды. Территория к западу от демаркационной линии перешла в руки испанцев. Разрез проходил бы через горы Южной Америки (которая не была еще открыта) и давал португальцам право претендовать на бразильские земли. В 1503 году Севилья получила монополию на трансатлантическую торговлю. Тот, кто получал кастильскую корону, одним махом получал не только самое большое и богатое королевство на Иберийском полуострове, но и половину заморского континента.

«Ваше величество, сей меч дан вам
вершить правосудие и защищать
свои владения и подданных»

Борьба между Филиппом Красивым и Фердинандом Арагонским была борьбой за власть в Кастилии и за золото, которое поступало в казну из ее колоний. Соперников объединяло только одно: стремление объявить Хуану недееспособной из-за «ее недугов и припадков».

После смерти Изабеллы Фердинанд в целях выиграть время слал Филиппу обнадеживающие сообщения. Он считал, что Кастильское королевство находится в надежных руках, а Хуане не следует сообщать о смерти матери. Фердинанд полагал, что в приезде Хуаны в Испанию нет нужды, он может взять на себя управление страной до совершеннолетия Карла.

Интриги испанской стороны действовали Филиппу на нервы. На это, в частности, обратил внимание Жан де Люксембург, один из советников Филиппа. Он четко дал понять испанскому послу Гомесу де Фуэнсалиде, как Филипп относится к своему свекру: «…почему вы называете его [Фердинанда] королем, странно ведь называть его королем и не иметь королевства, или ехать в королевство, королем которого он себя называет, но где он не имеет права на королевскую власть и где он всего лишь дитя, которое должно повиноваться?»

Заупокойная месса по Изабелле, которую отслужили 14 января 1505 года в брюссельском соборе Святых Михаила и Гудулы, сразу приобрела огромное политическое и символическое значение. Хуане на церемонии была отведена второстепенная роль. Филипп сосредоточил все внимание на себе.

Герольд передал Филиппу меч со словами: «Ваше величество, сей меч дан вам вершить правосудие и защищать свои владения и подданных». До этого Филипп успел провозгласить себя королем Кастилии, Леона и Гранады, заказать новый герб с испанской символикой и в подтверждение своих слов разослать в нидерландские города 1000 новых гербов, напоминавших большие визитные карточки. Его послы отправились во Францию, Испанию и Рим для объявления, что Филипп Красивый стал королем Кастилии.

В ходе борьбы за власть Фердинанд Арагонский и Филипп Красивый осознали свою зависимость друг от друга. На Нидерланды приходилась примерно половина экспорта производимой в Кастилии шерсти, а на Испанию — примерно треть экспорта товаров из Нидерландов.

Стремясь избежать разрыва навсегда, Филипп и Фердинанд начали поиск компромиссного решения. В ходе очередной попытки договориться хитрый Фердинанд предложил Филиппу недавно отвоеванное у французов Неаполитанское королевство в обмен на право опеки над пятилетним сыном Филиппа Карлом. В случае переезда Хуаны и Карла в Испанию отпадала необходимость в присутствии там Филиппа, а Фердинанд получал власть над Кастилией до совершеннолетия внука. Кастильская знать опасалась, что Фердинанд лишит ее привилегий. После отказа Филиппа Красивого принять предложение Фердинанда испанский король решил обратиться к его французскому сопернику. Новые перетасовки и новый брачный союз!

Вероломство французов

Тем временем во Франции король Людовик XII не находил себе места в замке Блуа. В браке с Анной Бретонской у них появилось две дочери и два мертворожденных ребенка. Он все еще надеялся, что Анна родит ему здорового сына-наследника. Один маленький, но существенный просчет Людовика XII мог иметь драматические последствия для Франции: в случае отсутствия наследника мужского пола французский трон после смерти Людовика переходил будущему супругу его дочери Клод. Это означало, что один из Габсбургов должен был стать королем Франции…

Если бы при всем этом кастильская корона досталась Филиппу, Франции пришлось бы нелегко. Поэтому Людовик XII отрекся от своих намерений и расторг помолвку дочери с Карлом. Теперь Клод должна была выйти замуж за Франциска Ангулемского, племянника Людовика и потенциального наследника на трон, что позволило бы сохранить корону во французских руках, несмотря на отсутствие прямого наследника мужского пола. Будущая королева Франции Клод, которая, по словам Антонио де Беатиса, была «очень худой, невысокой, некрасивой и хромала на обе ноги», всю свою жизнь прожила в тени королевской семьи. Сегодня о ней напоминает только названный отцом в ее честь сорт слив — Reine Claude, он же ренклод.

Испанский король также изменил свою стратегию. Перед смертью Изабеллы Фердинанд поклялся ей, что никогда больше не женится. Таким образом, она хотела предотвратить появление новых претендентов на кастильскую корону в случае рождения у Фердинанда детей в новом браке. Но Фердинанд понял, что только его вступление в брак позволит не допустить амбициозного Филиппа к кастильской короне. Договор с Францией снял бы напряженность в отношениях с Испанией из-за Неаполитанского королевства. Максимилиан Габсбургский, который не стеснялся нарушать договоры, мрачно отозвался о перспективах, узнав о брачном договоре между Францией и Испанией: «Французы предатели, они и предадут Испанию!»

Фердинанд Католик (el Católico), которому исполнилось 53 года, женился на племяннице Людовика XII Жермене де Фуа, которая была на 36 лет младше него. Брак был заключен в марте 1506 года незадолго до прибытия Филиппа и Хуаны в Испанию. Фердинанд Арагонский ликовал, но его мужская сила уже была не та. Ходили слухи, что Жермена не теряла надежды и по ночам давала супругу любовные зелья, которые помогали Фердинанду в постели, но и доводили его до изнеможения. Жермену также часто называли похотливой кошкой, а ее яркое описание в книге фламандского автора Луи-Поля Боона раздвигает границы воображения: «Она [металась], словно в адском пламени. Растрепанная и пьяная, как наемник, она швыряла туфли в угол, шлялась по вечеринкам с высоко поднятыми юбками и ругалась так, что даже шлюхам стало бы стыдно».

Новый третий лишний

Для бургундского двора новый брак Фердинанда Арагонского стал ударом. Рождение нового наследника на испанский трон могло нарушить все планы Филиппа Красивого. Он начал давить на Хуану, чтобы та отклонила поддержку отца, но она не стала подписывать никакие бумаги. Тогда Филипп отправил Фердинанду заверенный поддельной подписью Хуаны отказ от кастильского регентства в пользу супруга. Согласно этому же документу, она отреклась от всех своих прав в пользу мужа. Документ был составлен столь отвратительно, что испанцы сразу распознали в нем подделку.

В ожидании рождения нового наследника Фердинанд решил выиграть время и предложил заключить новый договор, согласно которому он оставался регентом Кастилии, а Филипп и Хуана становились законными наследниками престола. Этот же договор должен был определить будущее Кастилии. Фердинанд за эту уступку сохранял за собой половину доходов от колоний и доходы от богатых военных орденов.

Складывалось впечатление, что Филипп Красивый победил в этой борьбе. На самом деле суть договора заключалась в мелких деталях. Один из его пунктов гласил, что, если у Фердинанда не родится новый наследник, наследниками испанской короны станут Хуана и ее дети. Это означало, что Филипп снова был исключен из числа наследников. И это еще не все, потому что если бы у Фердинанда, несмотря на его возраст, родился сын, то его бы женили на одной из дочерей Филиппа и Хуаны для того, чтобы сохранить единство Арагона и Кастилии. Это означало, что Филипп в очередной раз проиграл. Филиппу Красивому оставалось только одно: отправиться в Испанию и добиться, чтобы кортесы признали его королем Кастилии.

Английская интермедия

После внезапного расторжения помолвки между Клод и Карлом о путешествии через Францию не могло быть и речи. Поэтому 10 января 1506 года Филипп и Хуана отправились из Флиссингена в Испанию морем. Это путешествие стоило очень дорого, почти столько же, сколько путешествие Карла в Испанию 11 лет спустя. Его стоимость составила 108 400 гульденов, или 1445 гульденов в день. Жалованье моряка в те времена составляло 3,6 гульдена. Путешествие выдалось трудным.

При благоприятных погодных условиях парусный корабль обычно доходил от Флиссингена до Испании за шесть дней. Однако свирепый ветер и метели над Северным морем на этот раз распорядились иначе. Более 40 парусных кораблей с посудой, шедеврами искусства, драгоценностями и музыкальными инструментами придворной капеллы, 538 придворными и 1500 солдатами, охранявшими Филиппа Красивого, отчалили в сторону Англии. По пути несколько кораблей потерпели крушение, и из-за постоянной непогоды флотилия была вынуждена разделиться и встать на якорь в четырех английских прибрежных городах.

Во время шторма на корабле Филиппа и Хуаны порвалась грот-мачта, в результате чего королевскую чету девять дней носило вдоль английского побережья. Для Филиппа слова Хуаны, которая, как писал де Лален, «в испуге сказала благородному королю, что если ей суждено умереть, то она надеется сделать это вместе с супругом», стали скудным утешением. Королева практично надела свое лучшее платье и драгоценности, чтобы ее смогли опознать, если корабль перевернется и затонет. В конце концов сильно потрепанное судно бросило якорь вместе с 18 другими кораблями в Мелкомб-Реджисе, прибрежном городке недалеко от острова Портленд. Местные жители никогда не видели у себя в порту кораблей такого размера. Высадка Филиппа и Хуаны на берег была грустным зрелищем. Обоим пришлось брести по колено в воде к берегу.

Эта вынужденная остановка позволила Филиппу заручиться поддержкой английского короля. Филипп отправился в Виндзорский замок без Хуаны, объяснив ее отсутствие тем, что с королевой произошел «несчастный случай», и добавив, что «он надеется, что она скоро присоединится к нему». Филипп сразу же задал нужный тон, назвав короля Генриха VII почетным членом ордена Золотого руна и получив в ответ английский орден Подвязки. Выполнив все формальности, Филипп Красивый прибег к проверенному габсбургскому приему. После краха французской помолвки бургундские Габсбурги решили заключить новый брачный союз с английскими Тюдорами. Жена Генриха VII Елизавета Йоркская умерла в 1503 году после рождения дочери Екатерины. Ее сорокашестилетний супруг остался один с тремя детьми  [52].

Генрих VII не стал сидеть сложа руки и сразу занялся поисками невесты. Это натолкнуло императора Максимилиана на мысль. Габсбургская казна была пуста, ее требовалось срочно пополнить, поэтому приданое пришлось бы очень кстати. Дочь Максимилиана Маргарита овдовела второй раз — даже третий, если считать ее помолвку с Карлом VIII, когда тот был ребенком, — после скоропостижной смерти Филиберта II Савойского жарким летним днем. Максимилиан быстро произвел расчеты. Новый договор с Англией поставил бы французского короля в тупик, а Маргарита, которая в 21 год уже трижды побывала замужем, могла ради отца и брата выйти замуж четвертый раз. Максимилиан отправил Генриху VII копию портрета пятнадцатилетней Маргариты, написанного в 1495 году для брачных переговоров с испанской королевской четой.

Филипп Красивый дополнил эти переговоры еще двумя браками и предложением торгового договора. Он предложил выдать свою восьмилетнюю дочь Элеонору за принца Генриха Тюдора, а сына Карла, чья помолвка с французской принцессой была расторгнута, женить на девятилетней Марии Тюдор. В дополнение к этому англичанам была обещана неограниченная торговля с Нидерландами и более низкие пошлины. Одним словом, предложение, от которого невозможно отказаться. Договор с Англией должен был обеспечить Филиппу и Максимилиану военную и политическую поддержку, которая была необходима для того, чтобы уладить дела в Италии и Испании.

Договор между Генрихом VII и Филиппом Красивым был возведен на песке. Маргарита, которая после трагической смерти второго мужа не хотела выходить замуж, написала брату и отцу письмо с резким отказом. В 1509 году Генрих VIII решил жениться на вдове своего старшего брата Артура Екатерине Арагонской, младшей сестре Хуаны, что позволило бы Англии получить вторую часть исходного испанского приданого. Помолвка Карла и Марии Тюдор была расторгнута пять лет спустя, когда Генрих VIII выдал свою сестру замуж за престарелого французского короля Людовика XII. После смерти Анны Бретонской тридцатичетырехлетний Людовик XII находился в панике и готов был заплатить любые деньги за новую жену, которая родила бы ему наследника мужского пола. Предложенный же Филиппом английскому королю торговый договор провалился и стал известен как Intercursus Malus, или Плохой договор. Он так и не был ратифицирован и впоследствии оказался заменен другим договором.

«Я, король»

Филипп и Хуана пробыли в Англии три месяца, после чего отправились в Испанию. В английских штормах они потеряли четыре корабля, на которых, по словам Филиппа, «было очень мало людей», но при этом погибло много произведений искусства. Во время перехода из Англии в Испанию море внезапно настолько успокоилось, что корабль с придворной капеллой смог идти рядом с кораблем Филиппа и Хуаны и сопровождать их с музыкой вдоль испанского побережья. Четыре дня спустя бургундская флотилия встала на якорь в Ла-Корунье. Дальше кортеж двинулся посуху. Лошади достались не всем. В частности, слуге Яну Баувенсу было поручено незавидное дело — всю дорогу пешком тащить на спине сорокакилограммовый орган капеллы.

Очередную встречу Филиппа Красивого с не muy sympático  [53] тестем Фердинандом нельзя было назвать сердечной. В течение нескольких месяцев они оба с подозрением следили друг за другом на расстоянии (Филипп остановился в монастыре в Ла-Корунье на северо-западном побережье Испании, в то время как Фердинанд находился в 400 километрах от него в Торкемаде). В этот период испанский король решительно приказал своим людям выкрасть переписку Филиппа. В руки испанцев попало одно зашифрованное письмо Филиппа, но им не удалось прочитать его, потому что взятый в плен слуга бургундского двора отказался сообщить код.

Началось политическое представление театра теней, в котором Филипп Красивый боролся за то, чтобы его как можно скорее признали наследником престола, а Фердинанд изо всех сил стремился произвести на свет наследника. В это время Людовик XII ловко воспользовался испанским политическим тупиком и вторгся в маленькое королевство Наварра, которое находилось в Пиренеях и граничило с Кастилией. Одновременно с этим он поддержал герцога Гелдерна, который служил «шипом Валуа в габсбургском боку», чтобы тот напал на Нидерланды с севера. У Филиппа оставалось мало времени. Он потребовал пересмотреть ранее заключенный договор с Фердинандом, чтобы Хуане, вокруг которой разворачивалась их борьба за власть, была отведена лишь второстепенная роль. Для пущей убедительности он отныне добавил к своей подписи слова «Yo el Rey», то есть «Я, король».

Филипп возлагал большие надежды на кастильские кортесы, которые представляли собой правящие советы. За признание Хуаны недееспособной Филипп обещал кортесам большую политическую роль. Испанские представители не остались равнодушными к его обещаниям, и в итоге было найдено компромиссное решение. 12 июля 1506 года Хуана Кастильская была признана «истинной и законной наследницей и владычицей королевства», а вслед за ней Филипп был приведен к присяге как «наш законный господин, король и ее законный супруг». Ему было позволено носить официальный титул el Rey, короля Кастильского королевства.

Но его обещания кортесам стоили ему поддержки кастильских аристократов. Гранды прозвали Филиппа Красивого El de las Mercedes — «Осыпающий милостями» — за то, что он подкупил кортесы. Между тем напряженность в Кастилии усилилась из-за пустой казны, неурожаев и разразившихся в Испании летом 1506 года эпидемий. Филипп Красивый выиграл борьбу за власть, но ему досталось королевство на грани гражданской войны.

Забытый государь

Через два месяца после признания королем Кастилии Филипп Красивый отправился со своим двором в город Бургос на северо-западе Кастилии. Эта поездка стала последней в его жизни. Через неделю после приезда король был приглашен мэром города на пир, завершившийся игрой в мяч, которую можно считать предшественницей тенниса. В нее играли как ракеткой или битой, так и руками, но без сетки. Филипп был страстным любителем этой игры. Проиграв на жаре в теннис целый день, он выпил ледяной родниковой воды. Когда у короля началась лихорадка, его окружение не сразу придало этому значение, поскольку у Филиппа и прежде внезапно случалась лихорадка, например в Лионе и Ридинге, однако быстро проходила. В течение следующих нескольких дней Филипп даже ездил на охоту.

Но самочувствие короля стало ухудшаться. Из-за лихорадки и кровавой рвоты он был вынужден слечь. Не теряя надежды, он заплатил большую сумму своему лейб-медику Алоизию Мартину, поскольку был уверен, что тот снова вылечит его. Но состояние короля не улучшилось, а мучения продолжались целую неделю. Горло Филиппа отекло так, что он едва мог говорить, помимо этого у него началась непрерывная диарея. Хуана все то время покорно находилась рядом с ним, но, по словам Пьетро Мартире, «не проронила ни слезинки». Филипп Красивый впал в кому и умер 25 сентября 1506 года в возрасте 28 лет.

Его скоропостижная смерть очень напоминала трагедию, случившуюся за 200 лет до этого, когда французский король Людовик X после игры в мяч на жаре решил освежиться в ледяном погребе и в тот же вечер умер. А всего за восемь лет до этого при аналогичных обстоятельствах умер герцог Филиберт II Савойский, муж Маргариты Австрийской. Внезапная смерть нового кастильского короля вызвала много споров в европейских политических кругах. Люди не верили, что Филипп умер своей смертью. В последние годы его не любили в Испании. Поэтому неудивительно, что многие решили, что он был отравлен. Возможно, в этом был замешан Фердинанд Арагонский, потерявший Кастилию. Как бы то ни было, смерть непокорного зятя была для него удобна.

Приверженцы Филиппа Красивого ссылались на письмо бургундского посла Филибера Натюреля к Филиппу, в котором тот предупреждал принца: «Государь, я уверен, что вы помните несколько тайных советов для сохранения вашего здоровья и относительно вашей пищи. […] За столом вам должен прислуживать только один человек… и, кроме того, вы должны следить за тем, чтобы в вашу кухню не допускали посторонних. […] Помните, однако, государь, для вашего же блага, что ни одному монарху в мире не следует быть более осторожным, чем вам». Некоторые подозревали, что неуравновешенная Хуана могла отравить своего супруга в отместку за то, что он жестоко с ней обошелся. В Нидерландах долгие годы будут петь песню о Хуане-отравительнице: «Когда мы прибыли в Испанию, девушка Цанна [Хуана] налила нам прохладного вина, из кувшина из чистого золота, из кувшина из золота, на дне которого был яд» [54].

Слухи о загадочной смерти Филиппа Красивого ходили еще долгое время.

Профессия короля, если так можно выразиться, была вредной работой. В Средние века каждый пятый король умер не своей смертью, причем во всех случаях к этому оказывался причастен политический соперник. Исключением стала лишь смерть французского короля Карла VIII, который умер от кровоизлияния в мозг, ударившись о дверь головой. А в Англии пять из девяти королей подряд в начале XIV века умерли преждевременной насильственной смертью.

Примеров из близкого окружения Филиппа Красивого было достаточно для сомнений в том, что он умер естественной смертью. Поговаривали, что король Энрике IV, брат королевы Изабеллы Кастильской, отравил их единокровного брата  [55]. Также поговаривали, что старший брат Фердинанда Арагонского Карлос Вианский был отравлен мачехой Хуаной Энрикес, чтобы не мешал ее сыну. Фердинанд, в свою очередь, едва избежал нападения безумного крестьянина, бросившегося на него с ножом. В 1474 году во Франции был арестован человек, который позже признался, что бургундский герцог Карл Смелый приказал ему отравить сына Людовика XI, четырехлетнего дофина Карла.

Преступнику, осужденному за покушение, было позволено выбрать между смертью или ослеплением. Он выбрал второй вариант, и ему немедленно выкололи оба глаза. В высших итальянских кругах также было принято устранять политических соперников при помощи яда. В Италии уже никто не верил, что папы римские, кардиналы и короли могут умереть естественной смертью. Поэтому не случайно бургундский посол Филибер Натюрель отправил Филиппу Красивому письмо с предостережениями. Придворный врач Фердинанда, лечивший Филиппа, утверждал об отсутствии признаков насильственной смерти: «Я убежден, что ошибки не могло быть, потому что его [Филиппа] врачи были очень опытными, особенно один из них. Впоследствии некоторые голландцы, а иногда и кастильцы поговаривали, что короля отравили. Но ни его врачи, ни я не нашли никаких признаков яда. При мне они не высказывали таких мыслей или подозрений».

Все, по словам судебного врача, указывало на то, что у Филиппа была пневмония. Сильная нагрузка во время игры в мяч в сочетании с резким охлаждением после игры оказались смертельными для короля.

В общей сложности Филипп правил Кастилией два месяца, и его внезапная смерть создала новый политический вакуум. Его сторонники, так называемые felipistas, в число которых входил архиепископ Толедо Хименес де Сиснерос, делали все возможное, чтобы не допустить Хуану на кастильский трон. Но было непонятно, собирается ли Хуана на него претендовать. Фердинанд Арагонский, не имеющий поддержки аристократии, занял выжидательную позицию. Если бы его вторая жена Жермена де Фуа забеременела, то династические перспективы наверняка бы изменились в его пользу. Теперь все зависело от того, насколько Хуана хотела быть коронована как назначенная Изабеллой наследница.

Сердца и кишки

На следующее утро после смерти Филиппа два хирурга произвели вскрытие покойного короля, чтобы извлечь кишечник. Затем они сделали надрезы на его ногах и теле, чтобы из него вытекла вся кровь, тем самым замедлив процесс разложения. После смерти английского короля Вильгельма Завоевателя в 1089 году люди усвоили мудрый урок, что королевские трупы следует разделывать как можно быстрее. В случае с Вильгельмом хирурги упустили это из виду, в результате чего тело короля так сильно раздулось от гниения и жары, что буквально лопнуло, когда его укладывали в тесный гроб.

Тело Филиппа забальзамировали, завернули в парчовую королевскую мантию, отороченную горностаем, и, с распятием на груди, поместили в гроб. Сердце его отправили в Брюссель в свинцовом ларце, чтобы захоронить рядом с его матерью Марией Бургундской в церкви Богоматери в Брюгге. На крышке ларца была надпись на латыни: «Сердце величайшего храброго и непобедимого принца Филиппа, короля Кастилии, Леона и Гранады, принца Арагона, двух Сицилий и Иерусалима, эрцгерцога Австрии, герцога Бургундии и Брабанта, графа Фландрии и так далее, который скончался в Бургосе в Испании в двадцать пятый день сентября 1506 года от Рождества Христова. Молитесь за него». Год спустя, 31 июля 1507 года, его сестра Маргарита захоронит ларец в могиле их матери.

Бальзамирование тела Филиппа Красивого не было чем-то исключительным. В 600 году до н. э. египтяне уже устраивали специальные залы для бальзамирования глубоко под землей в своих некрополях, например в Саккаре под Каиром, залы, которые использовались в течение 2500 тысяч лет. В этих залах ритуальные работники по заказу бальзамировали трупы и помещали внутренние органы в могильные урны. Позже бальзамирование стало традицией королевской династии Меровингов в раннем Средневековье. Королевское погребение играло чрезвычайно важную роль. Траурная церемония подчеркивала социальный статус монарха, а его погребение демонстрировало политический авторитет династии.

В 1299 году папа Бонифаций VIII издал буллу, запрещающую хоронить умершего человека in partibus, то есть «частями», но для королей, дворян и высшего духовенства было сделано исключение. Папская диспенсация разрешала захоранивать их сердца или другие органы отдельно. Сердце и кишечник считались сакральными органами. Их почитали как отдельную от тела священную реликвию, возвышающую статус умершего монарха. Сердце, которое символизировало жизнь и смерть, укладывали в небольшие реликварии, которые также называют кардиотафами. Захоронения таких реликвариев превратились в настоящие места паломничества. А удаление органов стало привычным делом для врачей при бальзамировании монархов и дворян.

Врач разрезал брюшную полость вдоль и поперек, чтобы можно было легко удалить из тела кишечник, желудок, почки и легкие. Затем он вскрывал грудную клетку и вырезал membra spiritualia, как называли сердце, а также легкие и пищевод до корня языка. Останки промывали холодной водой, раствором уксуса и чистым спиртом, а затем посыпали консервантом, «как свинину при засолке», для того чтобы замедлить процесс разложения. Образовавшиеся полости заполняли смоченными спиртом тампонами. Затем тело зашивали, заворачивали в холст и льняную ткань и укладывали в гроб.

В XIII веке французские Капетинги переняли погребение королевских внутренних органов с целью почитания. Король Людовик VIII, умерший в 1226 году от дизентерии после Крестового похода, был похоронен в соборе Сен-Дени под Парижем. Его сердце и кишечник были погребены в аббатстве Клермон в соответствии с его завещанием. У сменившей Капетингов династии Валуа сердца и внутренности также было принято захоранивать отдельно. Герцогиня Анна Бретонская, которая была замужем за двумя сменившими друг друга французскими королями, в конце XV века попросила поместить ее сердце в золотом ларце в Нантском соборе рядом с могилой ее родителей. А остальные ее органы были захоронены вместе с ее первым мужем Карлом VIII в аббатстве Мобюиссон.

Из всех французских королей только тело Людовика IX было сохранено особым образом. Когда Людовик IX умер от цинги в Тунисе после Крестового похода в 1270 году, вскоре стало ясно, что из-за жары его тело быстро разлагается. Врачи извлекли сердце и кишечник, после чего поместили его в большой котел с кипящей водой и вином, чтобы отделить плоть от скелета. Затем скелет был вместе с сердцем Людовика IX помещен в свинцовый гроб и перевезен во Францию для захоронения в соборе Сен-Дени.

Бургундские князья следовали традициям Капетингов. Тело, сердце и кишечник герцога Филиппа Доброго, умершего в 1467 году, были захоронены по отдельности, но три свинцовых гроба не найдены и по сей день. Сердце Марии Бургундской было захоронено вместе с ее матерью, Изабеллой де Бурбон, в аббатстве Святого Михаила в Антверпене, но оказалось уничтожено во время охватившего Нидерланды в 1566 году иконоборчества. Испанцы и австрийские Габсбурги также не остались в стороне. Начиная с Карла V испанских Габсбургов хоронили в гробнице в Эскориале в Мадриде, но и в Вене можно найти забальзамированные тела австрийских Габсбургов. В Kaisergruft  [56] в Капуцинеркирхе в оловянных саркофагах лежат тела 146 умерших Габсбургов, а в Herzgruft  [57] в Августинеркирхе до сих пор можно полюбоваться серебряными урнами, в которых хранятся сердца 54 Габсбургов. Те, кому этого покажется недостаточно, могут посетить собор Святого Стефана, где в Herzogsgruft  [58] в герметично закрытых медных урнах хранятся внутренности 76 Габсбургов.

Трехлетние похороны

В ожидании захоронения в соборе Гранады забальзамированное тело Филиппа Красивого хранилось в картезианском монастыре Мирафлорес в пяти километрах от Бургоса. Хуана дала волю проявлению своей преданности супругу. Она регулярно навещала его, чтобы убедиться, достаточно ли служится заупокойных месс, и проверить, что Филипп все еще лежит в гробу. Эрос и Танатос, любовь и смерть, окончательно сближались, когда Хуана приказывала снять крышку с гроба супруга и долго целовала его ноги.

История приобрела мрачный оборот, когда три месяца спустя Хуана заявила, что хочет сопровождать гроб с телом Филиппа Красивого за 700 километров до места его последнего пристанища в Гранаде. В те времена в Испании не было принято бальзамировать покойников и захоранивать отдельно их внутренние органы, но ничего необычного в том, что вдова сопровождала гроб супруга к месту последнего пристанища, не было. Но, согласно легенде, у Хуаны это путешествие заняло три года.

Монахи монастыря отказались удовлетворить просьбу Хуаны, поскольку, согласно обычаям того времени, гроб должен был храниться у них полгода. Когда Хуана, находившаяся на последних сроках беременности, впала в ярость, они сдались. От красоты Филиппа, к слову сказать, практически ничего не осталось. Пьетро Мартире описал вскрытие гроба с его телом в конце декабря 1506 года, чтобы убедиться, что это он: «Мы не увидели ничего, кроме смутных очертаний человеческого тела. Уже невозможно было четко определить, сохранились ли черты его лица. Поскольку все было обмотано бинтами, пропитанными бальзамическими мазями, и покрыто толстым слоем извести, нам показалось, что это гипсовая голова». Свинцовый гроб с телом Филиппа был погружен на колесницу, запряженную по бургундскому этикету четырьмя черными фризскими жеребцами. Хуана, несмотря на беременность, не оставила ничего на волю случая и контролировала все мельчайшие детали процессии. Один из придворных трезво отметил при отъезде кортежа, что путешествие обещало быть непростым: «Через час после захода солнца королева покинула Мирафлорес с телом супруга, от которого пахло не духами». Все это время Хуана не мылась и почти не спала и не ела. Мрачную похоронную процессию сопровождала большая свита, прибывшая с Хуаной из Брюсселя королевская капелла, а также епископы и монахи.

Сопровождавшему капеллу слуге Яну Баувенсу, которому было поручено тащить на себе пешком тяжелый камерный орган, предстояло в общей сложности преодолеть еще около 1000 километров. Похоронный кортеж двигался только по ночам ради спасения его участников от изнурительной дневной жары и охватившей Испанию чумы. Вскоре после отъезда у Хуаны родился ее шестой и последний ребенок. Посмертную дочь Филиппа Красивого нарекли Екатериной в честь тетки Екатерины Арагонской. Пьетро Мартире недовольно наблюдал за тем, как Хуана нарушает правило ночных переездов ради того, чтобы отстоять заупокойную мессу о Филиппе в одной из местных церквей. Он писал архиепископу Гранады: «Я убежден, что ни в одну эпоху не было принято доставать покойного из могилы и перевозить на четверке лошадей в сопровождении похоронной процессии и орды духовенства, распевающей молитвы за упокой души. Все это похоже на победный марш…»

Хуана вела себя так, словно ее муж умер накануне. Королева регулярно открывала гроб и приставила к нему вооруженных телохранителей, будучи твердо уверенной в том, что ее супруг воскреснет. Пьетро Мартире писал, что сотни свечей, зажженных во время мессы, дымили так, что свита выходила из церкви вся черная от копоти: «У нас цвет лица как у абиссинцев». Траурная процессия также оставила после себя две полностью сгоревшие церкви, где во время последнего пожара с трудом удалось спасти гроб Филиппа от пламени. Патологическая ревность Хуаны не прервалась со смертью мужа: когда во время долгого пути траурный кортеж остановился в женском монастыре, она не позволила монахиням, а также придворным особам женского пола, которым не доверяла, приблизиться к гробу Филиппа. «Она не любит общение, особенно с женщинами, которых ненавидит и держит на расстоянии», — писал Пьетро Мартире.

Первая встреча Хуаны с отцом состоится лишь в августе 1507 года, через полтора года после ее отъезда из Мирафлореса. Король получил тревожное письмо от епископа Малаги, в котором тот предупреждал, что его дочь «согласно слухам, не моется и ходит в грязной одежде… Я считаю, что ее здоровье в большой опасности… Она ест с пола, без скатерти и посуды, и регулярно пропускает мессу». Фердинанд воспринял это письмо со всей серьезностью и отправился на встречу с дочерью.

Фердинанд, который сумел снова заручиться поддержкой знати, встретился с дочерью в Санта-Мария-дель-Кампо в провинции Бургос. После разговора с дочерью король принял окончательное решение изолировать ее, как это ранее делали его супруга Изабелла и зять Филипп Красивый. Фердинанд временно разместил ее вместе с телом Филиппа в деревушке Аркос-де-ла-Льяна под Бургосом.

Спустя полтора года Хуане удалось добиться от Фердинанда разрешения продолжить похоронную процессию. Возможно, это связано с тем, что он не хотел, чтобы дочь попала в руки его политических противников. Она направилась в Тордесильяс, куда прибыла в марте 1509 года. В Тордесильясе ее вместе с маленькой Екатериной и несколькими фрейлинами разместили в королевском дворце. Воспитание ее сына Фердинанда взял на себя Фердинанд Арагонский. Гроб с телом Филиппа Красивого, при котором Хуана находилась денно и нощно в течение трех лет, был временно помещен в монастырскую церковь Тордесильяса. В 1525 году он наконец прибыл в Королевскую капеллу Гранады. Маркиз Дения, который был приставлен к Хуане, писал, что Хуане об этом не сообщили: «…тело короля, нашего государя, упокой Господь его душу, восемь дней как покинуло нас, и его отбытие прошло так, что ее величество [Хуана] ничего не заметила».

Возник риск, что английский король Генрих VII сможет сорвать все планы Фердинанда. Вскоре после смерти Филиппа Фердинанд начал сватать Хуану за Генриха VII. Тот охотно согласился. Ему был пятьдесят один год. Сейчас было не самое удачное время для его визита. До этого Генрих VII видел Хуану лишь мельком во время их вынужденной остановки в Англии в сильный шторм на пути в Испанию. Но этой встречи оказалось достаточно для того, чтобы он запомнил ее как «красивую и хорошо воспитанную женщину, которая, несмотря на утверждения ее покойного мужа о сумасшествии, показалась ему вполне в своем уме». Когда испанский посол сообщил Генриху VII о психических расстройствах Хуаны, тот мрачно возразил, что она «не сумасшедшая, а заложница».

Хуана упорно отказывалась от нового брака. Она осталась набожной вдовой, поглощенной патологической страстью к Филиппу Красивому. Вскоре после смерти Филиппа кортесы согласились с Фердинандом, что Хуана «не может управлять страной». Фердинанд получил право беспрепятственно управлять Кастилией от имени дочери до совершеннолетия ее сына Карла. Законную королеву Испании Хуану объявили сумасшедшей и пожизненно изолировали от внешнего мира на 46 лет, то есть почти на полвека.

Забытая королева

Одна французская поговорка гласит: «Тот, кого одолевает любовь, теряет себя» (qui d’amour se prend de rage se quitte). Это драматическое высказывание, несомненно, подходит и Хуане Кастильской. Трагической жизни испанской принцессы за последние столетия посвятили не менее 25 пьес, 15 романов, трех опер и более 20 художественных и документальных фильмов.

Нидерландский историк Йохан Брауэр, автор первой биографии Хуаны Кастильской на нидерландском языке, которая была издана в 1940 году, особо подчеркивал мифы о ее жизни: «Какая пища для поэта-романтика! Ночной въезд траурного кортежа, катафалк, мерцающие факелы, обезумевшая от горя королева, монахи, прелаты, дворяне, солдаты и музыканты. Тихая деревня в сельской местности. Напуганные крестьяне. Старухи, перешептывающиеся о таинственных силах, окружающих смерть. Внезапно, пока испуганные взоры пугливо и робко наблюдают за темным силуэтом церкви, где лежит тело короля, из башни вырываются языки пламени и заливают здание церкви красным светом!» Из трагической исторической фигуры Хуана превратилась в персонаж готического романа, словно взятый из сочинений Брэма Стокера или Эдгара Аллана По.

Картина оставалась неизменной до начала XXI века, когда американский историк Бетани Арам в своей монографии «Хуана Безумная» (Juana the Mad) попыталась найти новое объяснение выходкам Хуаны Кастильской. Действительно ли Хуана «обезумела от любви» или же ее эмоциональным состоянием воспользовались для того, чтобы объявить ее безумной в политических целях? Бетани Арам считает, что странности Хуаны были не такими уж сильными. У Хуаны, как и ее бабушки Изабеллы Португальской, действительно случались депрессии и истерики, но этого недостаточно для объявления «сумасшедшей».

В юности Хуана и ее сестры получили отличное образование, что скорее исключение для принцесс в те времена. Гуманист Эразм Роттердамский писал о младшей сестре Екатерины Арагонской, что она была значительно умнее своего мужа Генриха VIII, короля Англии. В свою очередь, другой гуманист, Хуан Вивес, высоко отзывался об интеллекте Хуаны, которая свободно говорила, читала и писала на латыни. Для Бетани Арам Хуана Кастильская была прежде всего сильной и умной женщиной с ярким характером. Именно эти черты были опасны для ее окружения, что привело к ее изоляции. Она не хотела играть второстепенную роль, отводимую ей Филиппом и Фердинандом.

Арам считает, что Хуана использовала траурную процессию как отвлекающий маневр, который позволил ей отложить принятие решения, претендовать ли ей на корону, выиграть время и избежать брака с королем Англии Генрихом VII. Остается открытым вопрос, отдавала ли она себе отчет в том, что те годы, которые она была занята проводами тела покойного супруга, только сыграли на руку ее отцу. Это дало Фердинанду достаточно времени, чтобы забрать в свои руки власть в Кастилии и вернуть на свою сторону высшее дворянство.

Хуана пережила своего мужа Филиппа Красивого на 49 лет. Они оставили после себя шестерых детей, каждый из которых проторил свою дорогу в истории. Их старшая дочь Элеонора была выдана за короля Португалии, а затем за короля Франции. Изабеллу сначала выдали замуж за короля Дании и Норвегии, а затем она стала королевой Швеции. Марию выдали замуж за будущего короля Венгрии, а после смерти Маргариты Австрийской, приходившейся ей теткой, к ней перешло управление Нидерландами. Екатерина, которая родилась уже после смерти Филиппа Красивого, жила с матерью в Тордесильясе до 1525 года, а затем была выдана замуж за короля Португалии. Фердинанд и Карл, сыновья Хуаны и Филиппа Красивого, вошли в историю как родоначальники испанской и австрийской ветвей династии Габсбургов и общими усилиями создали сверхдержаву.

Хуана растворилась в тумане истории, и ее веками изображали как Хуану Безумную, умалишенную, просто трагическую фигуру. Вместо того чтобы взойти на трон, законная королева Кастилии стала политической заключенной. Ее старший сын Карл, правивший Испанией от ее имени, держал ее в заточении до самой смерти в 1555 году, чтобы ею не могли воспользоваться местные повстанцы comuneros. Хуане, как и ее супругу Филиппу Красивому, выпала участь стать забытым монархом.

3

Суровая красота

Реванш Маргариты Австрийской. — Черный век. —
Карл под крылом заботливой тетки. —
Тяжелое наследие Карла

Филипп Красивый умер вдали от дома. Его сыну Карлу было всего шесть лет, но он плохо знал как отца, так и мать, чахнувшую в монастыре в Тордесильясе. Карл не виделся с матерью до 1517 года, когда приехал в Испанию на собственную коронацию.

Его испанский дед Фердинанд являлся регентом Кастилии до совершеннолетия внука. Бургундским Габсбургам не удалось заполучить испанские трофеи, поскольку Фердинанд Арагонский стремился не допустить закрепления Максимилиана, деда Карла по габсбургской линии, на испанской земле. Испанский король не терял надежды, что его второй брак с Жерменой де Фуа принесет сына и обеспечит престолонаследие для потомков династии Трастамара. В 1509 году Жермена родила сына, однако мальчик умер всего спустя несколько часов после рождения.

Скоропостижная смерть Филиппа Красивого вызвала хаос при бургундском дворе. Поездка Филиппа в Испанию для признания его королем Кастилии обошлась ему в круглую сумму, ради чего ему пришлось продать ряд доходных имущественных владений. Филипп, получивший прозвище Летний король (его правление Кастилией длилось всего два месяца), растратил всю казну Бургундии на содержание своей свиты из 500 человек. Со временем советники Летнего короля нашли бы выход и придумали, как изыскать новые доходы, но смерть Филиппа повлекла финансовые проблемы в связи с тем, что взимать новые налоги от имени умершего короля невозможно.

Советники Филиппа опасались, что его кастильские оппоненты будут мстить за то, что они называли «вмешательством Габсбургов» в дела их королевства. Хуана в один из моментов просветления приказала арестовать голландские суда и конфисковать находившиеся в их трюмах товары. Она также прекратила выплачивать жалованье свите Филиппа. Только сопровождавшая Хуану во время траурной процессии по Испании с гробом Филиппа капелла продолжала получать жалованье.

Боясь остаться ни с чем, советники Филиппа быстро засобирались домой. Чтобы раздобыть деньги на дорогу, они не только продали все, что у них было с собой, но и без колебания растащили и продали за бесценок сокровища и багаж покойного короля. В результате великолепная коллекция оружия Филиппа разошлась по всей Испании. На то, чтобы собрать заново и переправить в Брюссель королевскую коллекцию доспехов и мечей, ушли годы.

Один фламандский хронист следующим образом описывал охватившую двор в те дни панику: «Ни у кого не было ни гроша; в момент смерти короля все ресурсы были исчерпаны, и никто не знал, где можно хоть что-то добыть. […] Они были вынуждены ради куска хлеба продавать одежду, лошадей и все самое ценное. Мне известны случаи, когда лошадь отдавали за десять эскудо, хотя на самом деле она стоила не меньше сотни».

Смерть Филиппа Красивого привела к безвластию в Нидерландах. Когда месяц спустя там стало известно о его смерти, все гадали, кто заменит Филиппа, поскольку Карл был слишком юн для того, чтобы стать преемником отца.

Говорят, что Максимилиан, узнав о смерти сына, воскликнул: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?» — слова, которые, согласно Евангелию от Матфея, произнес Иисус на кресте. Выразив скорбь об утрате сына, Максимилиан также сообщил о длительном перерыве в экспансии бургундских Габсбургов. Отправляясь в январе 1506 года в Испанию, Филипп Красивый поручил временное управление Нидерландами своему советнику Гийому II де Крою, сеньору де Шьевру. Император Максимилиан Габсбург хотел сохранить власть в своих руках, но отлично помнил собственное фиаско в Брюгге за четверть века до этого. Тогда разъяренные жители три месяца держали его в плену из-за чрезмерно авторитарной политики Максимилиана и непомерных налогов. Они не хотели терпеть «габсбургского чужака» у руля Нидерландов. И все это еще было свежо в его памяти.

После смерти Филиппа Максимилиан решил отстранить сеньора де Шьевра, который придерживался профранцузских настроений, от регентства в Нидерландах. Поэтому император предложил Генеральным штатам утвердить временным регентом Бургундских Нидерландов его дочь Маргариту Австрийскую. В конце 1506 года камергер Филиппа Красивого Антуан де Лален был направлен в савойский замок Пон-д’Эн с двойной миссией. Его задачей было убедить Маргариту взять на себя опеку над четырьмя из шести детей Филиппа (Екатерина временно осталась с матерью в Тордесильясе, а Фердинанд воспитывался при испанском дворе), и до совершеннолетия Карла стать регентом Нидерландов.

Перед Антуаном де Лаленом стояла непростая задача, поскольку отношения между отцом и дочерью были непростыми. За полгода до этого Маргарита отказалась от предложения Максимилиана и Филиппа выйти замуж за английского короля Генриха VII. Император был очень расстроен отказом Маргариты, который привел к бурной переписке между отцом и дочерью. Маргарита в конце концов настояла на своем, но тщательно спланированные браки служили одним из существенных элементов власти Габсбургов, а принятие решения о браке дочери или сына по-прежнему оставалось прерогативой императора. Внук Максимилиана Карл, как и его дед, в качестве pater familias  [59] принимал решения за родственников.

Так, Карл резко оборвал страстный роман своей 18-летней сестры Элеоноры с 35-летним пфальцграфом Фридрихом Баварским. Фридрих был рыцарем ордена Золотого руна и служил при бургундском дворе. Когда Карл перехватил письмо Элеоноры c клятвой выйти за Фридриха замуж, на которое пфальцграф томно ответил, что «он ничего другого не желает, кроме как принадлежать ей», чаша его терпения переполнилась. Карл и слышать не желал, что его сестра хочет выйти замуж за человека не королевской крови. Он отослал пфальцграфа, не дав ему попрощаться с Элеонорой, а затем составил документ, согласно которому влюбленные отказывались от взаимных брачных обещаний. Карл приказал Элеоноре сопровождать его в первой поездке в Испанию в 1517 году, а два года спустя выдал замуж за 30-летнего португальского короля Эммануила I, чтобы укрепить отношения между Испанией и Португалией.

Сын Карла V Филипп II также не мог принимать решения по таким вопросам. В 1554 году Карл сосватал за него свою двоюродную сестру Марию Тюдор, дочь английского короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской, родной сестры Хуаны Кастильской. Филипп неохотно повиновался. Он начал искать деньги на визит в Англию, но в течение нескольких месяцев откладывал поездку. В конце концов Филиппу II, как «покорному сыну Его Величества», пришлось-таки отправиться в Лондон для знакомства со своей будущей супругой, которая не отличалась natural beauty  [60]. Венецианец Джакомо Соранцо описывал ее как «маленькую, хрупкую женщину с белоснежной кожей и ярким румянцем, большими глазами и рыжими волосами». Это описание он закончил насмешливым уточнением: «Если бы Мария была помоложе, она была бы вполне привлекательной».

Королеве Марии тем временем показали портрет Филиппа работы Тициана. Она безумно влюбилась в своего жениха и с нетерпением ожидала его прибытия. Но этому браку не суждено было стать love-match  [61]. По словам испанского советника Гомеса де Сильвы, Филипп как-то признался ему: «Я надеюсь вскоре подарить королеве детей, чтобы я мог вернуться домой… но, откровенно говоря… я уповаю на Бога, чтобы он помог мне исполнить этот долг».

«Властная, порой капризная и своевольная»

Максимилиан обратился к дочери исключительно из политических соображений. Ее приезд в Нидерланды пошел бы только на пользу. Маргарита росла при французском дворе, и ее воспитывала старшая дочь Людовика XI Анна де Божо, под чьи советы «всегда вести себя достойно, сохранять спокойствие и уверенность, избегать дерзких взглядов и громких слов, быть твердой и решительной, одним словом, всегда держать себя в руках» девушка сделала свои первые шаги в мире политики. Необходимый для регента жизненный опыт она также приобрела в ходе двух своих непродолжительных и, к несчастью, трагически закончившихся браков с иностранцами. Ее антифранцузский настрой, который усиливался обидой на расторгнутую помолвку с дофином Карлом, делал двадцатишестилетнюю Маргариту Австрийскую отличным кандидатом в регенты. Жители Нидерландов считали дочь Марии Бургундской прямым потомком герцогов Бургундских, princesse naturelle  [62], что делало Маргариту более популярной, чем ее родной отец — Габсбург.

На собрании Генеральных штатов, которое состоялось 21 марта 1507 года, было зачитано официальное послание Максимилиана: «Ввиду больших неотложных дел, с которыми нам недавно пришлось столкнуться, мы не можем лично присутствовать в наших Нидерландах… Мы объявляем, что полностью доверяем нашей драгоценной и горячо любимой дочери и вдовствующей герцогине Савойской, нашей ближайшей родственнице». Маргарита, как «эрцгерцогиня Австрии, герцогиня и графиня Бургундская, вдовая герцогиня Савойская, регент и штатгальтер имперских Нидерландов», была в срочном порядке отправлена в турне по всем нидерландским землям для присяги, чтобы никто не успел передумать по поводу ее назначения.

Назначение Маргариты регентом вовсе не означало, что в XVI веке женщине автоматически разрешалось играть важную политическую роль в управлении страной. В Южных Нидерландах женщины действительно занимали привилегированное положение, поскольку могли принимать участие в общественной жизни и учиться в школе. Уровень образования, как, например, в Антверпене, был весьма неплохим, поскольку в школе изучали различные языки и такие предметы, как арифметика и счетоводство. В брак вступали достаточно поздно, девушки нередко выходили замуж только после того, как им исполнялось 24–25 лет. Детские браки заключались только среди знати и между королевскими домами в рамках политических союзов.

В поисках работы женщины часто переезжали в города и устраивались служанками или торговками либо осваивали какое-нибудь городское ремесло, что обеспечивало им финансовую самостоятельность. Религиозные женщины, которые желали отказаться от мирских благ, но не хотели приносить монашеские обеты, могли вступить в поселение-общину, бегинаж. В небольших бегинажах, например Лире или Тюрнхауте, проживало от 35 до 100 жительниц, а в самом крупном бегинаже в провинции, Большом бегинаже в Мехелене, проживало от 1500 до 1900 бегинок.

Традиционная семья была нормой в городах, но одинокие женщины также не являлись изгоями в нидерландском обществе. Антверпенская поэтесса и педагог Анна Бейнс, принявшая решение не выходить замуж, в своем стихотворении «Не стоит связывать себя узами, женщине лучше без мужа» (Ongebonden best, weeldich wijf sonder man) советовала женщинам вообще не выходить замуж, что в современном переводе звучит примерно так: «Хорошо быть женщиной, но гораздо лучше быть мужчиной. Девственницы и вдовы, знайте, что не стоит спешить вступить в брак. Говорят, что жить без мужа бесчестно. Но если вы можете сами позаботиться о пропитании и одежде, не стоит ставить себя в зависимость от мужчин». Закон ограничивал право замужних женщин на свободу передвижения. Муж становился опекуном жены, и замужние женщины не имели права заключать договоры без согласия мужа (это правило было отменено в Бельгии лишь в 1958 (!) году).

На практике правило часто не соблюдалось. Например, в Брабанте жены купцов имели право вести торговлю без согласия мужа просто на основании своего статуса coopwijf, то есть жены купца. Такая экономическая независимость не ускользнула от испанского капитана Алонсо Веласкеса, который во время своего пребывания в Нидерландах отметил, что женщины в Брабанте «не только участвуют в торговле и управлении делами, домом и семьей, но даже работают парикмахерами в цирюльнях».

Экономическое положение незамужних или одиноких женщин и вдов в значительной степени определялось городскими правилами и уровнем благосостояния. Одинокая бедная женщина часто зависела от окружающих, а замужняя бедная женщина зависела от мужа. Высшее образование для женщин исключалось, а дипломатия и политика оставались мужской прерогативой. И в XVII веке моралисты, в числе которых были нидерландцы Якоб Катс и врач Иоганн ван Бевервейк, продолжали утверждать, что женщинам следует сидеть дома: «Нет лучшего способа для замужней женщины укрепить свою честь, чем сидеть дома и не лезть в дела».

В гильдиях, где царил принцип равноправия, состояли в основном мужчины, поскольку на практике женщины играли в ремеслах второстепенную роль. При этом некоторые жены и дочери ремесленников работали самостоятельно. Не все мужчины были рады самостоятельности своих жен. Итальянский купец и хронист Лодовико Гвиччардини во время своего путешествия по Нидерландам восхищался большой свободой нидерландских женщин, но при этом язвительно заметил, что антверпенские лавочницы зачастую «слишком властны и временами капризны и упрямы». Женщины соперничали с мужчинами, и многие сатирические стихи, рассказы и пьесы того времени были посвящены теме «борьбы за брюки» и страха, что «мир перевернется» и в нем будут править женщины.

Например, в риторическом фарсе «Все течет» (Player­water), который появился в начале XVI века, героиня отправляет мужа на Восток в поисках чудодейственного зелья, а сама тем временем изменяет ему со священником. Вернувшись домой раньше назначенного срока, муж-подкаблучник поколотил прелюбодеев. Мораль этой истории такова, что жена может воспользоваться глупостью мужа и обмануть его. Флорентийский дипломат и писатель Никколо Макиавелли считал, что Фортуну (судьбу) не случайно изображали женщиной. Он был убежден, что тот, кто стремится к власти, должен быть жестким и строгим: «Тот же, кто хочет держать ее в руках, должен напасть на нее и поколотить. Известно, что она скорее покорится грубости, а не кротости».

Женщина, желавшая подняться по социальной лестнице, должна была мириться с тем, что верхнюю ступеньку всегда занимали мужчины. Среди королей Изабелла Кастильская была единственным исключением в мире, в котором правили мужчины, но и ей пришлось не просто. Изабелла была законной наследницей кастильского трона после своего брата, но для того, чтобы ее признали королевой Кастилии, она должна была сначала выйти замуж. Тем не менее признание не было полным. Например, один из секретарей ее супруга Фердинанда Арагонского был возмущен, когда Изабелла заказала гобелен, изображающий ее с мечом. Оружие считалось мужским, фаллическим символом, поэтому секретарь возмущенно написал Изабелле: «…теперь королева злоупотребила этим мужским атрибутом» [63].

В Средневековье и начале Нового времени степень мужественности определялась размером полового органа. В то время как женщины должны были носить плотно облегающий корсаж, который полностью стягивал грудь, мужчины носили узкие панталоны, но с другой целью, а именно чтобы подчеркнуть размер своих гениталий. Гульфик, представляющий собой деталь панталон, которую также называли kulzak (карман для мошонки), от латинского culleus (мошонка), был выдающимся элементом наряда, и, чтобы придать ему объем, мужчины подкладывали в него шерсть, а иногда даже кроличьи лапы или конский волос. Мужчины гордились своими большими braguettes  [64], в которые со временем начали прятать деньги, носовые платки, а иногда и съестное. Один хронист писал, что иногда (надеемся, что это было сказано в переносном смысле), «когда кто-то вставал перед столом, его мужское достоинство оказывалось на столе». Маленькие гульфики служили признаком «смехотворного мужского достоинства».

Патриархат считался священным установлением, и ни одна женщина, даже королева, не имела права посягнуть на него. Случаи, когда королева правила самостоятельно, были исключением. Во Франции согласно Салическому закону претендовать на трон могли только мужчины, а женщинам в лучшем случае, как, например, Анне де Божо или Екатерине Медичи  [65], доставалась лишь временная роль регента. В случае с Габсбургами Карл не только не допускал женщину к регентству, если она не была замужем или вдовой, но и был против назначения регентом Испании собственной дочери Хуаны, которая состояла в браке, а потом овдовела. Карл был убежден, что женщины не способны самостоятельно управлять страной, за исключением случаев, когда нет другого выбора, как, например, в случае его тетки Маргариты или сестры Марии.

Женщина могла стать регентом или унаследовать трон только при отсутствии преемника мужского пола. В конце концов, именно Филипп II тайно от отца назначил свою сестру Хуану регентом Испании в 1554 году. Следует отметить, что Карл был не единственным, кто придерживался такой позиции. Английский король Генрих VIII также признался, что «предпочел бы видеть королем на английском троне внебрачного сына Генриха Фицроя, чем отдать корону старшей дочери Марии». В конечном итоге корона все равно досталась Марии, поскольку Генриху VIII, несмотря на все его шесть браков, так и не удалось обзавестись наследником мужского пола  [66].

Внебрачные дети

На протяжении веков между европейскими королевскими домами складывались тесные родственные связи, но ни один король не мог быть уверен в том, что в браке у него действительно родится законный наследник мужского пола, который затем доживет до совершеннолетия. Уровень младенческой смертности был высоким даже в европейских королевских домах. Поэтому монархи нередко приобщали своих незаконнорожденных сыновей или дочерей к политике. Любовницы и внебрачные дети были у многих бургундских герцогов. Фактически у каждого европейского монарха имелось несколько внебрачных детей. По словам Жака дю Клерка, советника герцога Бургундии Филиппа Доброго, «грех разврата был очень распространен, особенно среди принцев и женатых; те, кто имел больше всего любовниц и наиболее глубоко погряз в разврате, считались наиболее приятными людьми». Короли и папы римские лидировали в этом деле.

Фердинанд Арагонский, например, включил в свой брачный договор с Изабеллой Кастильской двух своих детей, рожденных от любовниц до этого брака (одного из сыновей он произвел в чин архиепископа Сарагосы в возрасте семи лет), а у могущественного папы римского Александра VI было восемь незаконнорожденных детей как минимум от трех женщин. У короля Англии Эдуарда IV в дополнение к десяти рожденным в браке детям было пять внебрачных. У французского короля Людовика XI было не менее восьми внебрачных детей, а у Максимилиана, помимо законных Маргариты и Филиппа, было еще 12 внебрачных детей. У герцога Бургундского Филиппа Доброго, деда Филиппа Красивого и Маргариты Австрийской, было 26 внебрачных детей и 34 любовницы, а герцог Иоганн II Клевский, у которого было 63 внебрачных ребенка, получил прозвище «производитель детей». Титул чемпиона среди «коронованных прелюбодеев» принадлежал Иоанну Хайнсбергскому, епископу Льежа, у которого в XV веке родилось 65 внебрачных детей. Летописец Жан де Ставло тактично назвал епископа «страстным поклонником женской красоты».

Начиная с XI века бастарды, или внебрачные дети, были защищены рядом установленных законом прав. По каноническому, церковному праву на внебрачного ребенка накладывалось defectus natalium, то есть запятнанное рождение, и его нельзя было крестить без папской диспенсации, или признания. Внебрачные дети не признавались автоматически. Но тот, кто был признан бастардом короля, мог рассчитывать на финансовую поддержку и покровительство со стороны отца и с гордостью носить почетный титул «великий бастард». Признанные внебрачные дети часто воспитывались при дворе монарха и служили скамейкой запасных для королевской династии. Объем власти отца определял, насколько высоко внебрачный сын мог подняться по социальной лестнице.

Так, одни внебрачные сыновья Филиппа Доброго дослужились до чинов епископа Камбре и Утрехта. Другие были назначены настоятелем церкви Святого Бавона в Генте и деканом собора Святого Донатиана в Брюгге. Антуан, «великий бастард Бургундский», получил титул графа Ла-Рош-ан-Ардена, служил первым камергером у своего единокровного брата Карла Смелого при бургундском дворе и играл важную роль в бургундском правительстве. После гибели Карла Смелого он временно перешел на сторону Людовика XI, но в итоге отказался ему служить.

Нередко внебрачные дети допускались ко двору не сразу после рождения. Например, в 1546 году у Карла V от его девятнадцатилетней любовницы Барбары Бломберг родился внебрачный сын, которого назвали доном Хуаном. Ребенок был тайно воспитан приемными родителями. Филипп II, сын Карла, узнал о том, что у него есть единокровный брат, лишь после смерти отца. Маргарита Пармская, внебрачная дочь Карла V от служанки в Ауденарде, воспитывалась вдали от двора. Карл V признал ее, лишь когда ей исполнилось семь лет, причем не столько из отцовской любви, сколько ради ее помолвки и политического союза с герцогом Флоренции Алессандро Медичи. После смерти тетки Марии Венгерской Филипп II назначил свою единокровную сестру Маргариту штатгальтером Нидерландов.

Поскольку монархи не всегда признавали своих внебрачных детей, нередко самозванцы объявляли себя бастардами, чтобы пользоваться королевскими привилегиями. Например, камергер Карла V Лоран Виталь написал в своих путевых записках 1517 года об аресте некоего двадцатилетнего Флеминга, который повсюду провозглашал себя внебрачным сыном Филиппа Красивого. Бастард-самозванец был доставлен для допроса в Мидделбург, где флот Карла стоял на якоре в ожидании выхода в Испанию. Лоран Виталь, который знал Филиппа Красивого задолго до его смерти, получил возможность допросить этого человека. Виталь не поверил его словам и заметил, что, несмотря на легкое сходство с Габсбургами — «[il avait] un peu la bouche ouverte»  [67], — он не мог быть сыном Филиппа Красивого, поскольку «у него не было абсолютно никакого сходства с его портретом». Самозванец, которого на самом деле звали Андрьё де л’Эскай, признался во лжи. В наказание его заставили стоять у позорного столба во всех городах и деревнях, в которых он выдавал себя за королевского бастарда.

Back in black  [ 68]

Максимилиан называл свою дочь «умнейшей женщиной в мире», но, назначая ее регентом, он преследовал в основном прагматическую цель, поскольку в тот момент не было ни одного мужчины, а особенно совершеннолетнего наследника, который мог бы стать преемником его сына Филиппа Красивого. Статус вдовы был преимуществом Маргариты. Регентство предоставляло ей экономическую самостоятельность, поскольку, будучи вдовой, она не зависела от мужа. В политическом плане она по-прежнему подчинялась желаниям и требованиям отца. В первые годы регентства Максимилиан строго контролировал дочь и ограничивал ее полномочия. Маргарите потребовалось несколько лет для того, чтобы вырваться из отцовских оков и стать одним из самых значимых штатгальтеров Нидерландов габсбургского дома.

С самого начала регентства Маргарита неизменно подчеркивала свой статус вдовы и носила траур до самой смерти в 1530 году. На официальном портрете 1518 года кисти брабантского художника и рисовальщика Бернара ван Орлея она изображена не с оружием или в доспехах, а в черных траурных одеждах, которые носила постоянно. На этом портрете Маргарита Австрийская изображена женщиной, которая посвятила себя «служению своему народу», вела добродетельную, благочестивую и скромную жизнь и являла собой моральный авторитет, — «строгая красавица», лишенная какой-либо женской чувственности. После расторгнутой помолвки, двух умерших мужей и неудачного предложения руки и сердца из Англии Маргарита приняла решение никогда больше не выходить замуж. Как регент, она понимала, что вдовство в сочетании с ее острым умом и жизненным опытом обеспечит ей успех в политической жизни. Поэтому Маргарита Австрийская вернулась в политику. В трауре.

Она не случайно носила только черную траурную одежду. На протяжении всей истории цвет одежды имел символическое значение. Например, зеленый цвет символизировал как возрождение и энергию, так быстротечность жизни или капризную или эгоистичную человеческую натуру: человек мог «позеленеть от ревности». Желтый цвет в Средневековье обозначал не только радость, но и все, что было «вне христианского порядка». К этой категории относили евреев и мусульман, а также безумцев, блудниц, ростовщиков, еретиков, ведьм и колдунов. Поэтому неудивительно, что в Средневековье было не принято наряжаться в желтое, за исключением шутов, которые носили костюмы желтого и зеленого цвета. Белый же цвет символизировал чистоту и невинность, а также чистоту и гигиену. Не случайно ванные комнаты и кухни отделывают белым кафелем, а врачи носят белые халаты.

Красный или карминовый цвет символизировал мужественность, которую можно было проявить на войне, рыцарском турнире или охоте. Красный цвет также олицетворял власть и богатство знати и кардиналов. Кармин был одним из самых дорогих красителей и стоил в три раза дороже синего. Его добывали из мексиканской кошенили, и для окраски его можно было использовать только после сложной и длительной обработки. Во времена позднего Средневековья красный цвет приобрел негативный оттенок и стал ассоциироваться с тщеславием, грехом и показной роскошью. Черный цвет сделался цветом власти и подчеркивал возвышенный моральный дух  [69]. Мода на черную одежду с середины XVI века распространилась среди итальянских аристократов, за которыми мрачный стиль переняли французский, английский, бургундский и испанские королевские дома.

Граф Бургундии Филипп Добрый стал одеваться в черное в знак траура после убийства своего отца Иоанна Бесстрашного на мосту в Монтро  [70] в сентябре 1419 года по приказу французского дофина Карла VII. В память об отце Филипп Добрый всегда носил платье только черного цвета и в качестве политической демонстрации приказал бургундскому двору одеваться в черное. Когда в мае 1420 года герцог отправился в Труа на встречу с королем Англии Генрихом V и королевой Франции Изабеллой, его свита, прибывшая в город в черных дорожных каретах с черными бархатными сиденьями, была полностью в черном и несла 2000 черных вымпелов, черные штандарты и расшитые золотом черные знамена. Зрелище напоминало похоронную процессию.

Сын Филиппа Доброго Карл Смелый тоже почти всегда одевался в черное. Изысканные дорогие ткани черного цвета, в числе которых были бархат, шелк и атлас, расшитые дорогими камнями и жемчугом, стали символом серьезного и достойного монарха. Бургундские правители, в свою очередь, привили моду на свой любимый цвет при испанском и габсбургском дворах. В 1548 году Карл ввел при испанском дворе, al uso de Borgona  [71], правило, которое предписывало аристократии черный цвет одежды в дни больших торжеств.

Трактат «Придворный» (Il libro del Cortegiano)  [72] итальянца Бальдассаре Кастильоне, изданный в 1528 году, стал одним из главных пособий по этикету эпохи Возрождения. Он состоял из рекомендаций о том, как стать идеальным придворным. Кастильоне советовал принцам и дворянам по крайней мере не уподобляться в одежде «французам, которые склонны одеваться слишком изящно и роскошно, или немцам, которые всегда скупятся на своих нарядах», и советовал им «носить самый приятный черный цвет, а в его отсутствие просто темный». По словам итальянского писателя, одежда других цветов допускалась только на таких крупных публичных мероприятиях, как рыцарские турниры и праздники. Во всех остальных случаях одежда придворного должна была демонстрировать скромность, «ибо внешнее часто отражает то, что внутри». Черный цвет носили не только Габсбурги, испанские и бургундские правители и дворяне. В XVI веке считалось, что этот цвет символизирует честь, честность и умеренность. Именно поэтому последователи Мартина Лютера носили исключительно черное платье.

Черный цвет определял модный образ в XVI веке, но, несмотря на это, люди носили одежду и красного, и синего, и серого, и зеленого, и коричневого цвета. Но часто эти цвета скрывали под черной одеждой для того, чтобы усилить символическое значение черного цвета. Разноцветное носили скорее «внутри», на теле, а черный цвет выставляли напоказ как «правильный» с моральной точки зрения. Разумеется, нельзя с уверенностью утверждать, что мужчины и женщины среднего класса в XV и XVI веках разбирались во всех этих символических тонкостях, поскольку моду на цвет устанавливал более состоятельный класс. Новые тенденции попадали в массы лишь после того, как выброшенная дорогая одежда оказывалась на рынке подержанных вещей  [73]. В те времена индустрии готовой одежды не существовало, и подержанную одежду можно было приобрести лишь у старьевщиков и тех, кто держал склады на вещевых базарах.

Прекрасный воздух и прочие блага

После назначения регентом Маргарита начала поиски места для постоянной резиденции, где можно было бы воспитывать осиротевших племянников. Ее выбор пал на Мехелен. И не только из-за «прекрасного воздуха и прочих благ», но и в связи с тем, что при бургундских правителях город стал политическим центром Нидерландов. Мехелен был расположен в центре страны, в котором процветала международная торговля текстилем, «великолепный» город, своего рода город-государство, он имел особый статус по сравнению с такими городами, как Антверпен, Гент и Брюссель. Это обеспечило его независимость от правителей крупных земель. В XV веке город заключил союз с Брабантом. Мехеленские дворяне неуклонно подчинялись габсбургской политике, которую проводил Максимилиан. За это городу было предоставлено право добавить на свой герб габсбургского имперского орла.

Карл вместе со своими тремя сестрами Элеонорой, Изабеллой и Марией рос в Мехелене в тени недостроенной (в то время) башни собора Святого Румбольда. Поэтому всех четверых детей переселили в Мехелене в Принсенхоф, бывшую резиденцию их покойной прабабушки Маргариты Йоркской, которая когда-то воспитала там своих внуков, Филиппа и Маргариту. Сама Маргарита поселилась напротив Принсенхофа в дворянской резиденции, которую она назвала Савойский двор в память о своем последнем браке. Позже Савойский двор был расширен за счет перестройки соседних домов, приобретенных на улицах Вохтстраат и Корте-Маагденстраат.

Архитекторы Антонис Келдерманс и его сын Ромбаут II превратили резиденцию в архитектурную жемчужину эпохи Возрождения, не имеющую аналогов в Нидерландах того времени. Это был не такой большой дворец, как гентский Хоф-тен-Валле (который после рождения Карла в феврале был переименован в Принсенхоф) или брюссельский Куденберг, но по роскоши он не уступал им. При дворце имелись большой сад и площадка для игры в мяч. В богатом убранстве интерьеров, включая парадную столовую и sallette  [74], которая также служила приемной, и небольшой кабинет, называемый studiolo, где Маргарита уединялась для работы, также преобладали черный бархат и темный атлас. Во дворце также было много спален и небольших покоев для приватных бесед. Посетители дворца могли полюбоваться библиотекой на первом этаже, через которую попадали в la première chambre  [75], где проходили приемы и банкеты для многочисленных приглашенных гостей.

Помимо 340 великолепных рукописей и 46 печатных книг, включающих рыцарские романы, исторические справочники и хроники, в библиотеке также были представлены десятки портретов членов семьи и придворных, Mappae Mundi (аллегорические карты мира) и картины, изображающие баталии. Библиотека также играла роль Wunderzimmer, кунсткамеры, и Маргарита выставила в ней свою обширную коллекцию ацтекских сокровищ, преподнесенную ей в подарок племянником Карлом. Савойский двор был не просто резиденцией, а настоящим музеем. Его коллекция состояла не только из картин или портретных медальонов и ювелирных изделий. Штатгальтер была страстным коллекционером самых разнообразных предметов, среди которых, например, доспехи ее мужа Филиберта II Савойского и копия Туринской плащаницы. Библиотека и весь дворец Маргариты Австрийской играли роль величественной и изысканной визитной карточки Бургундских Нидерландов, наглядно символизируя силу и власть.

Благодаря многочисленным клеткам с экзотическими птицами, стоявшими в покоях, Савойский двор напоминал большой птичий двор. Путешественники привозили на родину экзотических птиц из заморских стран для перепродажи. Моряк, которому удавалось довезти говорящего попугая живым, мог продать его за половину своего годового жалованья. Попугаи стали идеальными питомцами для богатых людей и высшего духовенства, которые не всегда держали птиц в клетке, а, подрезав им крылья, позволяли сидеть на позолоченной жердочке в интерьере. Эти птицы пленили европейцев, потому что их можно было научить идеально имитировать звуки, хотя для того и требовалось определенное терпение. Впрочем, не все одинаково одобряли содержание экзотических птиц в качестве домашних питомцев. Эразм Роттердамский, например, отмечал, что некоторые родители уделяли больше внимания своим попугаям, чем воспитанию собственных детей.

Благочестивое окружение штатгальтера обожало музыку и пение. Ежедневно придворная капелла из 29 музыкантов обеспечивала музыкальное сопровождение трапез, празднеств, шествий и турниров. Маргарита имела обычай каждый день после обеда и ужина слушать музыку со своими племянниками и племянницами. Сама она обучалась музыке у Гомара Непотиса, придворного органиста Филиппа Красивого, и умела ее сочинять. Маргарита также любила поэзию и делилась собственными стихами в узком кругу. Ее любимым жанром были chansons de regrets  [76], представлявшие собой меланхоличные повествования о несчастной любви.

В этом вопросе у Маргариты был большой опыт, она на протяжении всей жизни не переставала оплакивать своего последнего мужа Филиберта II Савойского. В поэме «Полная скорби» (Plaine de deuil) она описывает свою скорбь и благочестивую жизнь, которую решила посвятить Богу и Бургундско-Габсбургской династии: «Я погружена в мрачную скорбь, мое горе делается все сильнее, и я более не могу его выносить. Чтобы найти силы, я должна посвятить себя тебе до конца своих дней».

Маргарита свободно владела французским и кастильским языками, знала латынь и понимала брабантский и голландский диалекты. Ее короткие браки с иностранцами оказали на нее влияние в культурном и художественном плане, а ее дворец с годами превратился в культовое место международного значения, где главное место отводилось музыке, искусствам и поэзии. Савойский двор являлся центром притяжения всего, что было связано с искусством в Бургундских Нидерландах. Художественная коллекция Маргариты легко могла составить конкуренцию коллекциям других европейских монархов. Поскольку коллекция книг Маргариты включала уникальные экземпляры, ее можно назвать первым монархом-библиофилом своего времени. Она наняла органиста Генри Бредемерса для обучения Карла и его сестер музыке. При Савойском дворе также регулярно бывали такие хронисты, как Жан Молине, Оливье де Ламарш и Жан Лемер де Бельж.

При ее дворе были хорошо известны такие художники, как Бернарт Орлей и Ян Вермеен, и гобеленщик Питер де Паннемейкер, а немецкого скульптора Конрата Мейта Маргарита назначила придворным скульптором. Она лично курировала создание произведений искусства и жестко реагировала на картины, которые ей были не по вкусу. Когда в 1520 году немецкий художник Альбрехт Дюрер посетил Савойский двор во время своей поездки по Нидерландам и хотел преподнести Маргарите сделанный углем портрет Максимилиана, та отправила художника восвояси. Дюрер, который в то время был на пике славы, хладнокровно записал в своем дневнике: «Поскольку она сочла его отвратительным, мне пришлось забрать его с собой».

Благодаря тому что штатгальтер любила не только делать, но и получать подарки, с годами ее художественная коллекция значительно выросла. В высших кругах власти Средневековья и раннего Нового времени было принято обмениваться подарками для поддержания хороших отношений. Это объединяло власть и высокое искусство. Важная дипломатическая встреча или большое празднество служили идеальным поводом для того, чтобы одарить друг друга, но при этом для правильного выбора характера подарка было необходимо знать социальный статус человека. Маргарита предпочитала дарить дорогую серебряную посуду или столовые приборы. Не исключено, что прекрасно иллюстрированный хоровой сборник работы Пьера Аламира был преподнесен ей в дар. Сегодня копию этой книги можно увидеть в музее Хоф ван Бюслейден в Мехелене.

Как ели и пили при дворе

При дворе штатгальтера всегда царила суета. Маргарита имела право предлагать кандидатов на придворные должности, но утверждал их Максимилиан. Прием на службу при дворе обеспечивал различные финансовые и социальные привилегии. На придворных не распространялось местное судопроизводство, и, за исключением тяжких преступлений, их судили при дворе. Придворные также освобождались от повинностей и обязательств, установленных за пределами двора. В свою очередь, штатгальтер была обязана содержать своих придворных, и они имели право на содержание. Двор Маргариты состоял из сотен людей, отобранных из одних и тех же знатных бургундских семей, члены которых зачастую служили при дворе в качестве советников, чиновников, слуг и фрейлин на протяжении нескольких поколений.

Высшие должности при дворе были прерогативой рыцарей, состоявших в ордене Золотого руна. Представители высшего духовенства могли занимать должность посла или советника, и их статус подчеркивался титулом, размером жалованья и разрешенной для ношения одеждой. Одежда придворных была черного цвета, но обладателям более высокого статуса позволялось отклоняться от этого правила. Золотую и серебряную парчу, бархат и атлас могли носить только монарх, родственники монарха и самые высокопоставленные придворные. Согласно записям в счетных книгах, в Савойском дворе каждый день бывало и обедало не менее 150 человек. Бургундский двор имел иерархическую структуру, похожую на армейскую, поэтому его повседневную жизнь можно было сравнить с работой хорошо отлаженного механизма. Все было строго регламентировано, а придворные ордонансы регулярно оглашались, чтобы каждый помнил определенные для него задачи.

День в Савойском дворе начинался ровно в пять часов утра. Распорядок дня задавался одним из первых ордонансов: «Когда мы встанем, камергеры должны открыть наши покои, поставить караул у двери и впустить упомянутых пенсионариев, камергеров и домоправителей, но никого иного без нашего разрешения: никто не имеет права входить в наши покои или прислуживать нам в наших покоях без нашего прямого разрешения под страхом увольнения». После завтрака, который Маргарите подавали в ее покоях, следовали месса и длительная процедура одевания. Обед был публичным и начинался в 10 утра летом и в 11 утра зимой. Продолжительность обеда составляла от двух до трех часов, и в это время участники обеда не спеша ели и вели продолжительные беседы за длинными столами, покрытыми белыми камчатными скатертями.

Во время трапезы мужчины и женщины тщательно избегали контактов друг с другом, потому что придворная трапеза считалась сакральным мероприятием, где каждому отводилось определенное место. Придворные ели группами, и за столами их рассаживали согласно их чину. Поскольку такое распределение людей за трапезой требовало изрядного количества времени, все должны были явиться не позднее чем за час до начала обеда или ужина. Герцогиня сидела за столом на помосте одна, лицом к гостям. Ее всегда обслуживали первой. Бургундский обеденный этикет, установленный еще Карлом Смелым, дедом Маргариты Австрийской, продолжал строго соблюдаться и в XVI веке. К примеру, хлебодар обязан был держать солонку «между пальцами, касаясь только ножки и бока солонки», а виночерпию следовало держать кубок с вином за ножку в правой руке, а дегустационный — в левой.

Слуги могли приближаться к герцогине или стоять у нее за спиной только с ее разрешения. Ужин всегда начинался в семь часов вечера, но длился меньше, чем обед. После этого Маргарита с племянниками слушали музыку, декламировали стихи или смотрели какой-нибудь спектакль. В девять часов вечера все расходились по своим спальням, а ворота дворца запирались до утра.

Еду подавали на тарелках, но это не означало, что люди ели прямо с них. Для этого использовали teljoor, деревянную доску, на которую каждый перекладывал себе еду. Столовые приборы в сегодняшнем понимании еще не были распространены, и все было принято есть ложкой. Нож использовался лишь для нарезки мяса перед подачей. Вилки вошли в обиход позднее. В те времена было принято есть руками, при этом левое плечо или руку покрывали салфеткой.

Герцогине, дворянам, капеллану и важным гостям подавали vin cru  [77]. Остальные пили разбавленное простое столовое вино, как правило красное, либо нефильтрованное легкое пиво. Воду использовали только для стирки, мытья посуды и поения животных. По этой причине Генрих III Нассау приказал установить в одном из залов своего дворца Куденберг кровать, на которой, как говорят, умещалось мертвецки пьяных 50 гостей, которые были не в состоянии держаться на ногах. Его кузен Вильгельм Оранский, известный любитель вина, был убежден, что «пить много воды вредно, ибо она лишает сил». Его убеждения разделили 50 гостей на его свадьбе с Анной Саксонской в 1561 году: за одну неделю было выпито 3600 бочек вина и 1600 бочек пива. О том, чтобы пить просто воду, не могло быть и речи, кроме случаев, когда ее пили как лекарство от язв или сыпи. Младшая сестра Карла Екатерина была исключением из правил бургундского двора, поскольку, став королевой Португалии, угощала своих гостей «наилучшей водой в мире», которую в ее лиссабонский дворец доставляли из индийской реки Ганг или одного из африканских озер.

При дворе был строго регламентирован не только распорядок дня, но и правила поведения за столом. Перед трапезой гости, войдя в зал, должны были ополоснуть руки над чашей для омовения рук, в которую лил воду паж. Затем за столом читали благодарственную молитву, после чего начиналась трапеза. За столом запрещалось громко чавкать, болтать, хихикать или сквернословить. Нарушители этикета подвергались наказанию. Это в первую очередь свидетельствует о том, что высший свет не всегда соблюдал правила поведения за столом.

Мясо составляло основную часть рациона богатых сословий. Несмотря на призывы духовенства к умеренности и воздержанию, непрекращающиеся публичные трапезы делались все изысканнее и пышнее. Роскошные пиры при бургундском и габсбургском дворах превратились в политические мероприятия, главной целью которых было поразить гостей.

Например, на трапезу, устроенную Марией Венгерской, племянницей и преемницей Маргариты Австрийской, 3 января 1546 года для 50 гостей, ушло: около восьми килограммов мякоти говядины, половина барана, четверть ягненка, поросенок, индейка, два каплуна, цапля, фазан, куропатки, кролики, зайцы, цыплята, куры, голуби, рубец, колбаса, телятина, свинина, бычьи и бараньи ноги, свиные уши, пироги, хлеб, рис и овощи. Но пир, устроенный Вильгельмом Оранским в своем дворце в Бреде по случаю крещения дочери Марии в 1553 году, был еще роскошнее, и на него ушло: 30 бараньих ног, 18 ног для пирогов, 26 выпей, 101 дрофа, три цапли, 15 лебедей, 18 павлинов, целый олень, 51 вальдшнеп, 163 куропатки, 6 зайцев, 60 кроликов, 362 ржанки, 198 чирков, 26 инде­ек, 35 фазанов, шесть тетеревов, 200 кур, 92 каплуна, 74 утки, четыре теленка, 1100 раков, 33 форели, 50 пирогов с форелью, 8 форелей в сливочном соусе, 89 копченых языков и 44 окорока. Все туши подавались к столу целыми, где их уже нарезали для подачи или снимали с них филе.

Гостям также подавали сдобренную всевозможными специями смесь из рубленого винограда, крови и легких водоплавающей птицы, а также жареные семенники и глаза животных, считавшиеся деликатесом. Меню нередко включало орлов, павлинов, лебедей и цапель. Приготовление и подача королевского орла были частью pièce de résistance  [78] от повара. Птицу сначала отваривали, затем фаршировали травами и специями, после чего запекали. Непосредственно перед подачей орла покрывали кожей и перьями, глаза заменяли на стеклянные, а в ноги вставляли два железных прута, чтобы при подаче он мог стоять вертикально. Кульминация наступала, когда горло птицы набивали пропитанной камфорой шерстью, которую поджигали, в результате чего получался огнедышащий королевский орел. Одним словом, эффектное блюдо для подачи на стол.

Fortune Infortune Fort Une  [ 79]

Основным занятием Маргариты Австрийской, помимо коллекционирования произведений искусства и устройства пиров, было повседневное управление Нидерландами. Штатгальтер советовалась с le Conseil Privé, Тайным советом, в состав которого входили десяток советников-аристократов, включая сеньора де Шьевра Гийома де Кроя, Яна III ван Бергена, юристов, в том числе Меркурино Гаттинара, и камергеров, среди которых был Лоран де Горрево. Председатель Тайного совета Гаттинара научил ее всем тонкостям политического ремесла. Он посоветовал Маргарите подписывать какие-либо документы только после личного ознакомления с ними. Он также рекомендовал ей вести журнал исходящей корреспонденции, чтобы при ответе на письма всегда можно было вернуться к предыдущей переписке.

В переписке с Максимилианом, который активно писал Маргарите, эти советы пригодятся ей, потому что, несмотря на с виду уважительные отношения и то, что отец подписывал свои письма к ней уменьшительным «Макси», Маргарита часто жаловалась на грубые нападки в его письмах. Максимилиан, в свою очередь, утверждал, что Маргарита вмешивается в дела, которые не касаются женщин.

Двор Маргариты состоял из трех основных департаментов, в которых служили не менее 90 придворных. Первым департаментом была капелла, отвечавшая за музыкальное сопровождение религиозных и светских мероприятий. В состав капеллы входили капелланы, а также капельмейстер, певчие, хор и музыканты. Вторым департаментом был камердинерский, в состав которого входили духовники Маргариты, а также фрейлины, лекарь, смотритель гардеробных и придворный карлик. Третьим департаментом был хозяйственный, включавший персонал кухни и прислугу, и он состоял из шести подразделений.

Штат прислуги Маргариты, включавший filles d’hon­neur  [80], chevaliers d’honneur  [81], смотрителей гардеробных, горничных, камергеров, хлебодаров, поваров, кондитеров, соусье, кладовщиков, резчиков, виночерпиев, официантов, кастелянов, факельщиков, лакеев, гобеленщиков, портных, скорняков, хранителей драгоценностей, аптекарей, главных конюхов, посыльных, дворцовых носильщиков и прачек, стал причиной резкого увеличения расходов штатгальтера. Маргарита регулярно жаловалась отцу, что «с трудом сводит концы с концами». Непомерные расходы на содержание бургундского двора и прежде были проблемой для ее деда Карла Смелого, который пытался сократить их за счет временных контрактов. Дворяне сменяли друг друга на службе каждые три-четыре месяца. Тем же, кто оставался при дворе, по истечении этого срока жалованье не платили.

Как и дед, Маргарита ежедневно проверяла расходы и жалованье придворных, гофмейстера и казначея, но ей не удавалось уложиться в выделенный ей годовой бюджет, как, впрочем, и другим монархам. Почти половину дохода Маргариты составляло ее испанское вдовье пособие, но король Фердинанд после смерти своей супруги Изабеллы урезал его размер. Максимилиан также обещал выплачивать дочери ежегодное содержание, но, возможно, потому что сам постоянно испытывал нужду в деньгах, деньгами он дочь не баловал. Поэтому доход Маргариты складывался в основном из доходов от пожалованных ей графств и сеньорий, которых было недостаточно для поддержания роскошного образа жизни и пополнения коллекции произведений искусства.

Несмотря на семейные и финансовые трудности, Маргарита Австрийская имела репутацию сильной женщины. Она подчеркнула это в новом личном девизе. Ее девиз «Fortune Infortune Fort Une» может иметь разное толкование. Он символизирует сочетание счастливых и печальных событий жизни, которые привели юную герцогиню к ее фатуму, ее конечной судьбе. Одинокая сильная женщина, fort une, femme forte, вновь обрела силу в благочестивой и добродетельной жизни. Маргарита, наперекор судьбе, не осталась одинокой и сломленной вдовой. Ее брак с Филибертом II Савойским был бездетным, а Савойское герцогство тем временем перешло в руки Рене Великого бастарда (Le Grand Bâtard), единокровного брата Филиберта II, которого Маргарита когда-то изгнала.

Но регентша сумела пойти наперекор колесу Фортуны, символическому колесу жизни, «которое предопределяло судьбу для каждого», и самостоятельно определить оставшийся жизненный путь. Горький опыт закалил Маргариту Австрийскую, и этот опыт был главным преимуществом одинокой женщины, которая была вынуждена играть политическую роль в мире, где правили исключительно мужчины.

Но была ли Маргарита действительно одинока? Ходили слухи, что у нее была связь с Антуаном де Лаленом, которому удалось убедить ее вернуться в Нидерланды. Несмотря на то что де Лален был ее ближайшим советником и доверенным лицом и она осыпала его подарками, реальных доказательств их взаимной любви нет. А летописец Жан Лемер де Бельж посвятил штатгальтеру Нидерландов неоднозначную оду «Эпитафия молодому влюбленному» (Epitaphe de l’Amant Vert).

Ода повествует о зеленом попугае, которого в отсутствие Маргариты проглотил один из ее псов. В стихотворении описываются последние минуты жизни обезумевшей от горя птицы, которая, словно камикадзе, бросилась в собачью пасть, потому что ее покинули. До сих пор неясно, посвятил ли автор свою поэму птице-самоубийце или своей возвышенной любви к Маргарите. Сама же Маргарита Австрийская продолжала игнорировать какие-либо проявления любви. Она решила остаться вдовой и подтвердила это решение в одном из своих стихотворений:

 

Пока я жива, мое сердце не склонится

Ни к одному мужчине, сколь бы добрым, мудрым,

Могущественным, сильным, благородным он ни был,

Мой выбор сделан, я буду тверда.

 

Перед Маргаритой Австрийской была поставлена четкая политическая задача — выступать в качестве опекуна своего племянника Карла до достижения им совершеннолетия. Ставки были высоки, и поэтому для Маргариты и Максимилиана было невероятно важно максимально защитить Нидерланды от войны с Францией и Гелдерном. Это обеспечило бы Карлу время и необходимые условия для того, чтобы подготовиться к своей королевской роли. Маргарите удалось убедить Максимилиана, что новый мирный договор с Францией принесет только выгоду. Император разрешил дочери начать переговоры. В ноябре 1508 года Маргарита и кардинал д’Амбуаз заключили в Камбре новое перемирие, которое затем было торжественно провозглашено в кафедральном соборе Камбре. Договор устанавливал продолжение мира с Францией и перемирие с северным Гелдерном сроком на один год. Это давало Нидерландам, по крайней мере временно, передышку от войны.

На форзаце молитвенника, который Маргарита подарила своему племяннику Карлу, она собственноручно написала: «Я буду считать себя счастливой, если могу быть полезной вам в качестве вашей тети. Маргарита». С ней Карл был в надежных руках, и теперь у него было все необходимое для того, чтобы стать преемником своего отца Филиппа Красивого.

«Король жив! Да здравствует Карл!»

Карлу было семь лет, когда вечером 18 июля 1507 года он присутствовал на траурной церемонии в память о своем отце Филиппе Красивом, состоявшейся в соборе Святого Румбольда в Мехелене. Несмотря на то что бренные останки Летнего короля и его вдова Хуана Кастильская все еще находились в Испании, Маргарита сразу после своего возвращения в Мехелен приказала провести траурную церемонию в память о покойном брате. Церемония играла двойную роль, поскольку включала в себя и прощание с Филиппом, и официальную передачу власти Карлу. Таким образом обеспечивалось правопреемство до наступления совершеннолетия Карла. Церемония выполняла несколько символических функций: подчеркивала королевский статус Филиппа Красивого и сохранение бургундских традиций, а также демонстрировала власть нового правителя. Одновременно с этим юный Карл провозглашался новым наследником. Маргарита сделала все, что от нее зависело.

Траурная процессия, вечером прошедшая по Мехелену от Принсенхофа до собора, состояла из представителей всех бургундских городов, священников, муниципальных советников и членов мехеленских гильдий. Перед процессией шли личные конюшие и каптенармусы Филиппа Красивого. 600 знатных людей в черном выстроились в цепь на расстоянии вытянутой руки вдоль всего маршрута, и каждый из них держал горящий факел. Карл ехал в процессии верхом на пони в окружении охраны из лучников, а на шее у него была цепь ордена Золотого руна. Шлейф его длинного траурного плаща нес его первый камергер, Карл I де Крой, принц Шиме. Замыкали похоронную процессию члены ордена Золотого руна.

Максимилиан, который в это время воевал с венецианцами, направил в Мехелен посла, который должен был представлять его. Члены процессии несли в собор боевой шлем, меч, щит и кольчугу Филиппа, а также вели его коня.

Внутри собора зажгли 1800 свечей, а стены были покрыты траурной черной тканью, бархатом и украшены десятками гербов. Доспехи Филиппа были торжественно развешаны под четырьмя арками chapelle ardente, «часовни скорби», в которой стоял пустой катафалк. Часовня скорби, также известная на латыни как castrum doloris  [82], представляла собой большую траурную часовню, в которой горели сотни свечей. С XIV века «часовня скорби» вошла в обиход на королевских и дворянских похоронах и всегда сопровождалась эффектным освещением. Эта короткая церковная служба была генеральной репетицией церемонии передачи власти Карлу, которая должна была состояться в этом же месте на следующий день.

На следующее утро траурная процессия снова пришла к собору Святого Румбольда. На сей раз Карл шел пешком: это должно было стать его первым появлением на публике в качестве будущего государя. На черных бархатных подушках несли королевскую корону, одежду пилигрима и цепь ордена Золотого руна. В соборе Карл преклонил колени перед пустым катафалком, прочитал заупокойную молитву об отце и выслушал надгробную речь, которую произнес духовник Филиппа.

После этого герольдмейстер ордена Золотого руна трижды подряд провозгласил по-французски: «Король умер!» Ему вторили четыре герольда, державшие королевские знамена. Затем герольдмейстер громко объявил: «Король Карл, эрцгерцог Австрии и король Испании!» Карл воскликнул в ответ: «Я здесь!» Вслед за тем было громко объявлено: «Король жив! Да здравствует Карл, милостью Божьей эрцгерцог Австрии и король Испании!» Стоявшие вокруг принца четыре герольда высоко подняли знамена и перечислили все земли, которые отныне ему принадлежали как герцогу и королю. С Карла сняли длинный траурный плащ, и герольдмейстер ордена Золотого руна вручил ему большой меч. Держа меч острием вверх, Карл подошел к главному алтарю, встал на колени и прочитал молитву. Теперь Максимилиан мог спать спокойно. Консолидация бургундско-габсбургской власти свершилась.

Максимилиан, как и его предшественники, верил, что Габсбурги, включая его бургундского внука Карла, выполняют священную миссию. Но Карлу власть досталась не по «божественному умыслу», а благодаря сочетанию трагедии и случая. Его отец Филипп Красивый скоропостижно скончался, а по материнской линии испанская династия полностью прервалась за несколько лет до этого: дон Хуан, старший сын и первый наследник престола, умер вскоре после женитьбы на Маргарите в октябре 1497 года. Старшая дочь Фердинанда Изабелла, королева Португалии, умерла вскоре после родов. Ее сын умер в двухлетнем возрасте. Хуану, мать Карла, родной отец заключил в монастырь Тордесильяс и не допускал к трону.

С испанской стороны никто и представить себе не мог, что королевская династия распадется таким катастрофическим образом. Слабое здоровье королевских детей Хуана, Изабеллы и Марии и психически неуравновешенный характер их сестры Хуаны привели к полному краху испанской королевской династии. Генетическая нестабильность, которая была присуща не только испанскому королевскому дому, но и Габсбургам, в конечном итоге привела к угасанию их испанской ветви. Браки по первой степени родства между дядями и племянницами, племянниками и тетками, а также двоюродными братьями и сестрами привели к тому, что треть их законных детей, рожденных в период между 1527 и 1661 годами, умерла в возрасте до года. Это означало, что уровень младенческой смертности в испано-габсбургских королевских семьях почти в четыре раза превышал таковой среди обычного испанского населения.

Из восьми детей Филиппа II, сына Карла, лишь четверо дожили до совершеннолетия. Инцестные браки Габсбургов также стали причиной характерной физической особенности потомков: нижнечелюстной прогнатии, также известной как выступающая нижняя челюсть, которая придавала им сходство с бульдогом, с горбатым носом и выпяченной нижней губой. Запавшая верхняя челюсть была у Максимилиана, его дочери Маргариты Австрийской и внука Карла. Карл из-за этого страдал от сильного дефекта речи. Но испанские и австрийские Габсбурги были настолько уверены в себе, что никогда не стыдились своей внешности. На различных монетах, где они изображены в профиль, а также на картинах и скульптурах их габсбургский подбородок символизирует власть.

«Служите ему»

Юного Карла ожидало огромное наследство. С момента своего совершеннолетия он получал власть над землями, которые в течение предыдущих веков непрерывно прирастали. Территориальная карусель закрутилась за полтора века до этого, а именно в 1384 году, когда герцог Бургундский Филипп Смелый завоевал Фландрию и Артуа. Его внук Филипп Добрый впоследствии присоединил Брабант, Лимбург, Голландию, Зеландию и Эно. Отец Карла Филипп Красивый добавил Франш-Конте и Люксембург. По испанской линии Карлу от бабки Изабеллы через мать Хуану достались Кастильское королевство и колонии. Испанский король Фердинанд завещал своему внуку Арагонское и Неаполитанское королевства, а также Сицилию и Сардинию.

Но это было еще не все, потому что по габсбургской линии после смерти Максимилиана в 1519 году ему достались земли Габсбургов в Центральной Европе. Никому прежде не доводилось управлять такой гигантской территорией. С 1519 года Карл будет правителем для 40 % населения Европы в течение 40 лет. Естественно, возник вопрос, под силу ли одному человеку управлять такой огромной территорией. Таких понятий, как «национальные государства» или «национальная идентичность», еще не существовало, и Карлу досталось нечто вроде политического лоскутного одеяла, которое в 1520 году состояло более чем из 500 различных княжеств, герцогств, графств и городов-государств. Величина доставшихся ему в наследство огромных территорий станет слабым звеном в его правлении. Эта империя не была единой территориально, и именно поэтому стала фактически неуправляемой.

К примеру, заклятый враг Карла французский король управлял единой территорией благодаря тому, что в XV веке французские короли присоединили соседние территории Гаскони, Бургундии, Прованса и Бретани и сумели укрепить свою власть изнутри. Совсем иной была ситуация Карла, чьи земли постоянно подвергались угрозам со всех сторон. В Нидерландах, например, династический союз был заключен лишь в 1549 году. Но даже в этом случае земли союза не образовали географически единое целое, так как обширное Льежское герцогство, которое находилось в самом центре союза, в те времена еще не входило в состав Семнадцати провинций.

Летом 1507 года переживания по поводу бургундского и испанского наследства на некоторое время отошли на второй план. Через несколько недель после мехеленской панихиды по Филиппу Красивому Маргарита Австрийская четко дала понять высшим чинам, кем является ее племянник Карл: «Господа, вот тот, за которого вы станете сражаться. Он будет непоколебим. Служите ему!»

4

Век великих перемен

Карл, дитя своего времени. — Век перемен. —
Перевернутый мир. — О чудесах, карликах и шутах

Для того чтобы лучше понять Карла Бургундского, будущего габсбургского императора, необходимо определить социальный и культурный контекст, в котором он вырос. XVI век был веком перехода, периодом больших перемен, которые до сих пор находят отклик в нашем повседневном образе жизни. Это был век, когда церковь и государство были едины, а люди цеплялись за древние народные верования. И именно в тот век духовное и материальное «возрождение» европейской мысли, известное как Ренессанс, продвинуло общественную мысль вперед, а путешествия, связанные с открытиями и наукой, расширили границы представлений о человеке.

Карл был ребенком своего времени, которого при дворе Маргариты Австрийской воспитывали в духе «божественной миссии», заключавшейся в защите и распространении христианства. На него также оказали сильное влияние рыцарские идеалы позднего Средневековья, идеи «Нового благочестия», движения, направленного на духовное обновление церкви и сосредоточенного на аскетизме и вере, а также гуманистические идеалы Античности и современные ему научные открытия. Величайшим интеллектуальным новатором своего времени, несомненно, был Дезидерий Эразм, который родился в Роттердаме 27 октября 1466 или 1467 года (точная дата его рождения до сих пор неизвестна). Эразм был незаконнорожденным сыном священника, и о его детстве известно немного.

Известно, что в 1487 году Эразм удалился в монастырь Эммаус в Штайне под Гаудой и был рукоположен в священники в 1492 году. Три года спустя Эразм отправился в Париж для изучения богословия, где познакомился с такими парижскими гуманистами, как Робер Гоген. Его французские знакомства и более поздняя дружба с английскими философами Томасом Мором и Джоном Колетом полностью изменили его образ мышления. Эразм, наряду с другими гуманистами, вернулся к принципу bonae litterae — «благородных наук» (лат.), — где он выдвинул культуру и литературу Античности на первый план. Он также работал над точным переводом и правильной интерпретацией текстов классических философов, которые за века претерпели искажения. Эразм стал движущей силой христианского гуманизма. Острым словом, ироничным пером он призывал к христианскому милосердию и порицал жесткость и нетерпимость церкви.

Сам Эразм проповедовал рациональность и прогресс человеческой мысли. Он был не согласен с идеями немецкого реформистского монаха Мартина Лютера, потому что тот, по мнению Эразма, слишком часто и жестко твердил одно и то же. Эразм писал в первом письме Лютеру в 1519 году: «Я стремлюсь к тому, чтобы быть, насколько это возможно, нейтральным ради того, чтобы еще более способствовать процветанию изящных искусств. Мне представляется, что тот, кто ведет себя смиренно, ладит с другими лучше, чем тот, кто себя не сдерживает. Так Христос победил этот мир».

Искусство тоже было готово к обновлению. Художники из Гента, Брюгге, Антверпена и Брюсселя экспериментировали с перспективой, светом и композицией и находились под влиянием итальянских мастеров, таких как Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэль. Квентин Массейс, Ян Госсарт, Питер Артсен, Бернарт Орлей и Ян ван Скорел сочетали влияние итальянского Возрождения с местными традициями своих голландских предшественников. Это включало в себя изображение сцен из повседневной жизни, а не только религиозных сюжетов и портретов.

Картины, в центре которых были «повседневные вещи», создали новый рынок для искусства среди буржуазии. Антверпен сделался художественной столицей Фландрии благодаря маньеризму — европейскому художественному направлению, которое зародилось в мастерских антверпенских художников и было основано на идее превосходства природы над человеком. Пейзажи Квентина Массейса, Яна Госсарта и Иоахима Патинира, а также влюбленные пары Лукаса ван Лейдена были чрезвычайно популярны на протяжении всего XVI века. А Питер Брейгель Старший изображал зимние деревенские пейзажи и повседневную крестьянскую жизнь, показывая не только будни, но и праздники «простых людей».

Музыкальный вклад композиторов Бургундских Нидерландов, включая Гийома Дюфаи, Йоханнеса Окегема и позднее Жоскена Депре, состоял в том, что они радикально изменили подход к сочинению религиозной музыки, благодаря чему фламандские полифонисты прославились по всей Европе. Помимо картин и полифонической музыки, большим спросом у европейских монархов пользовались огромные гобелены, созданные в мастерских Брюсселя, Турне и Арраса. Фламандские витражи и ювелирные изделия принесли мировую известность Брюгге. Книгопечатание способствовало распространению новых идей и научных открытий по всей Европе. Антверпен, Лёвен и Гент являлись одними из важнейших нидерландских центров книгопечатания в XVI веке, а француз Кристоф Плантен, более известный как Христофор Плантен, основал в 1555 году в Антверпене как boeckbindere  [83] фирму Officina Plantiniana, которая превратилась в издательство, не имевшее в Европе аналогов.

Наука и открытия

В начале XVI века многие европейцы осознали, что находятся на пороге серьезных общественных перемен, но это не значит, что речь идет об окончательном разрыве: прощание со Cредневековьем происходило медленно, а научные открытия и суеверия в XVI веке порой были диаметрально противоположны. Это был век крайностей, «перевернутый мир», в котором люди искали объяснения, но еще не понимали или не всегда правильно понимали причину. Но для Карла и его современников порядок вещей, как его воспринимали в XVI веке, был совершенно закономерным.

В середине XV века мореплаватели открыли лишь 15 % береговых линий, но уже к середине XVI века эта доля выросла втрое. Морские открытия расширили мировоззрение европейцев, а открытие других материков одновременно оказало глубокое влияние и на мореходство, и на картографию. Например, в 1541 году фламандский картограф Герт Кремер, более известный как Герард Меркатор, сын бедного сапожника из фламандского города Рупельмонде, создал точный глобус Земли. Несмотря на то что Гренландия была изображена на нем слишком большой, Североамериканский континент назывался Большой Испанией (Hispania Maior), а Корея просто отсутствовала, благодаря картам фламандского ученого навигация стала намного проще и безопаснее.

Так, Меркатор заложил основы современной картографии. Через 25 лет он выпустил первый атлас — большую карту мира на 21 странице. Оригинал был утерян во время Второй мировой войны, но копия экспонируется в музее Меркатора в Синт-Никласе.

Несмотря на то что Христофор Колумб случайно открыл Америку за полвека до этого, его открытие проложило дорогу для межконтинентального обмена сельскохозяйственными культурами, растениями и животными, что, в свою очередь, стало стимулом для экономического развития Европы. Внешняя торговля повлекла за собой развитие новых способов производства, распределения и потребления и стала ключевым элементом в становлении западного капиталистического общества. Англия, Франция, Португалия, Испания и Нидерланды получили экономический трамплин для строительства империй и радикального изменения мира, результаты которого сохранились и по сей день.

Испания стала первопроходцем в деле глобализации королевства, благодаря чему кастильские инвестиции в экспедицию Колумба в 1492 году окупились. Испанская корона поставила перед Колумбом следующие задачи (в порядке очередности): распространение христианства, поиск более короткого морского пути в Китай и преодоление конкуренции со стороны португальской короны. Колумб так и не попал в Китай, но зато открыл путь к новому континенту. Настоящий экономический толчок для испанской ветви Габсбургов произошел около 1540 года, когда из Нового Света в Европу с испанским флотом прибыли первые партии серебра.

Испанские Габсбурги контролировали всю внешнюю торговлю, фактически весь импорт серебра облагался 20-процентной пошлиной, поступавшей в королевскую казну. Испания также начала вести торговлю с Востоком и превратилась в международный центр торговли южноамериканским серебром. Около половины серебра экспортировалось из Испании в Китайскую империю, которая испытывала острый денежный дефицит из-за установленных ею самой торговых ограничений. Из-за огромного спроса китайцы соглашались платить вдвое больше за испанское серебро, благодаря чему испанские Габсбурги получали огромные прибыли. Каждое лето более двухсот хорошо вооруженных галеонов отправлялись из Эльдорадо, как называли богатый золотом Южноамериканский континент, через Атлантику, чтобы доставить в порт Севильи более 30 000 тонн зерна, специй, серебра и золота.

В период с XVI по XVIII век испанские Габсбурги вывезли в Испанию в общей сложности около 150 000 тонн серебра, при этом большая его часть была перепродана в Китай. Массовые поставки серебра (нелегальные поставки серебра превышали официальные данные более чем в восемь раз) в конечном итоге должны были привести к падению цен на серебро и инфляции в Европе.

Богатство и нищета

Развитие международной торговли способствовало экономическому и демографическому росту в Европе. Хорошие урожаи сократили массовый голод, что привело, когда не было вспышек чумы, к огромному росту населения и развитию сельского хозяйства в Западной Европе. Несмотря на отсутствие точных данных, есть основания полагать, что в течение XVI века численность населения в Англии выросла с 3,5 до 5 миллионов жителей, а в Габсбургской империи — почти вдвое, с 12 до 20 миллионов жителей.

Как и Северная Италия, Нидерланды с 2,5 миллиона жителей и многочисленными городами, расстояние между которыми составляло менее 50 километров, стали одним из самых густонаселенных европейских регионов.

Основная часть была сосредоточена в западных провинциях — Голландии, Эно, Фландрии и Брабанте, причем от 35 до 50 % нидерландцев проживало в городах. Итальянский купец Лодовико Гвиччардини писал, что в одной Фландрии было 28 городов и 1154 деревни, «среди которых много больших, богатых и хорошо населенных, которым нет подобных во всей Европе».

Высокая степень урбанизации привела к экспоненциальному росту городов в XVI веке. Тот, кто стремился сделать карьеру, мог, помимо церкви, армии или флота, попытать счастья в городах. В конце XV века в Европе было всего пять городов с более 100 000 жителями (Неаполь, Венеция, Милан, Париж и Севилья). К концу XVI века численность населения этих городов выросла почти вдвое. А в Париже и вовсе превысила 200 000 человек.

В Нидерландах в середине XVI века насчитывалось около 200 городов, при этом в 90 % проживали не более 10 000 человек. Антверпен с 80 000 жителей, имевший 200 улиц и почти 14 000 домов, за это столетие превратился в один из крупнейших и важнейших европейских городов.

Во второй половине XVI века, когда Португалия завозила через Антверпен сахар с Азорских островов и пряности с Востока, в антверпенском порту в день могло швартоваться более 500 судов. В некоторые годы в антверпенский порт заходило в четыре раза больше судов, чем в лондонский. Иногда и испанцы предпочитали завозить золото и серебро из колоний через Антверпен, а не Севилью. Антверпен стал международным центром финансовых сделок.

Антверпенская фондовая биржа, работавшая без выходных, была до такой степени переполнена, что сделки временами заключались на улице. Именно эта биржа ввела такие революционно новые средства расчетов, как векселя и аккредитивы, благодаря которым отпала необходимость в перевозке наличных денег, связанной обычно с большим риском. Ведущие игроки стали принимать активное участие в торговле деньгами, что привело к спекуляциям и манипуляциям на финансовых рынках.

В Антверпене также процветало искусство. Благодаря интенсивной торговле здесь жили и работали многочисленные умелые ремесленники и книгопечатники, включая Христофора Плантена. Лодовико Гвиччардини писал, что в городе работало до 360 художников, и даже если цифра завышена, это свидетельствует о том, что в городе проживало много богатых людей.

Но количество жителей Европы оставалось мизерным по сравнению с такими городами, как Пекин в Китае или Виджаянагара, столица одноименной империи в Индии. В тот момент численность населения этих городов уже составляла полмиллиона людей. В таких городах, как Каир, Стамбул или Теночтитлан, проживали более 200 000 жителей.

Во многих нидерландских городах экономический рост привел к масштабному строительству. Старые стены сносили и заменяли на городские валы, были прорыты каналы, построены мосты и рынки. Новые развитые торговые пути соединяли города между собой и обеспечивали хорошо функционирующую систему связи, так что письма доставлялись в соседний город в течение дня. Но экономический рост был одинаковым не для всех. Начались глубокие социальные изменения.

Пока городские торговцы и инвесторы богатели, демографический рост привел к усугублению социального неравенства. Богатые сельскохозяйственные предприниматели выкупали земли у мелких и средних фермеров-арендаторов, что привело к тому, что к середине XVI века половина сельского населения практически не имела собственной земли. В результате значительная часть сельского населения обнищала. В поисках работы люди переезжали в город или нанимались к богатым фермерам. Это способствовало не только росту городов, но и экономической поляризации общества. Экономический рост сопровождался эффектом пролетаризации промышленности в городах. Значительная часть населения лишилась средств производства и земли, и ее доходы стали зависеть от ситуации на рынке труда. Пока одна часть населения теряла свою независимость, купцы и предприниматели продолжали богатеть.

В то время как богачи пировали, в большинстве бедных семей из-за роста цен на продукты питания половина дохода уходила на дешевый кислый ржаной хлеб и миску жидкого супа. Социальное неравенство усиливалось. Во Фландрии и Брабанте число бедняков в период между XV и XVI веками удвоилось.

В связи с ростом бродяжничества в Нидерландах и Западной Европе многие города начали издавать строгие указы, целью которых было либо не допустить в город бродяг, бандитов или солдат, оставшихся без жалованья, либо как можно скорее выдворить их из города. В результате ездить по дорогам стало небезопасно. Например, фламандский купец Питер Сегерс по пути из Дордрехта в Горинхем попал в плен к бродячим разбойникам, которые хотели получить за него выкуп. Через две недели Сегерсу удалось сбежать.

Реформы в сфере благотворительности во второй четверти XVI века носили карательный характер. В результате пособия могли получать лишь «приличные бедные». Все остальные должны были пополнять рынок труда, что в итоге привело к снижению уровня заработной платы.

Судебная система была примитивной, а приговоры суровыми. Судья выносил решение: черное или белое, виновен или невиновен. Судебное дело заканчивалось не просто вынесением тюремного приговора, а штрафом, ссылкой или виселицей. Антонио де Беатис, например, вспоминал, как во время путешествия по Европе в 1517 году в Германии на Рейне в сельской местности, помимо «красивых деревянных домов с красочными дверями», ему встречались un peu partout  [84] виселицы, на которых рядом друг с другом висели мужчины и женщины, и целые поля колесованных преступников.

Насилие и ксенофобия, как вонь и грязь, составляли существенную часть повседневной жизни в XVI веке. Для людей того времени местная церковь в деревне или городе была центром мира, а боязнь всего незнакомого усиливала их неприязнь к чужакам. Иногда сам факт проживания в соседней деревне мог привести к враждебному отношению. Уже в XVI веке языковой барьер между фламандскими и французскими землями Бургундского герцогства привел к тому, что люди стали использовать обидные прозвища типа «мерзкий валлонец» или «фламандец», а один крестьянин из-под Ауденарде, жалуясь в конце века на высокие налоги, посетовал, что «валлонцы пьют пот фламандцев».

Эразм Роттердамский следующим образом резюмировал ненависть, разжигаемую страхом и сплетнями: «Англичане презирают французов только за то, что они французы. Кто-то ненавидит шотландцев за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, и вместе они ведут борьбу против испанцев».

Сам Эразм Роттердамский также не был чужд предрассудкам. Он сравнил Зеландию с адом из-за ее плохого климата, «который по грубости и суровости под стать нраву местных жителей». Он также заявлял, что фризы строят свои дома из навоза (впоследствии он отказался от этих слов), а шумные и невоспитанные голландцы его сильно раздражали. Этот миролюбивый гуманист поддержал и антисемитизм, царивший в Европе в Средние века и в начале Нового времени. В своей переписке Эразм Роттердамский предстает ярым антисемитом: «Нет ничего более опасного для учения Христа, чем эта самая пагубная чума, имя которому иудаизм». Эразм Роттердамский видел в иудаизме угрозу для учения Христа из-за неуклонного соблюдения закона Моисея. Он даже отказался от путешествия в Испанию, потому что там, по его мнению, жило «слишком много иудеев».

Путешествия и курьеры

В Средневековье люди часто перемещались между городами и деревнями. Странствующие паломники распространяли христианскую веру, торговцы всех мастей уже в 16 лет отправлялись «в разные страны за удачей», а сельские жители — на поиски работы в город. В Средневековье и начале Нового времени все путешественники подчинялись «закону инерции», поскольку в те времена путешествия длились намного дольше, чем сегодня. Картограф Мартин Вальдземюллер в 1511 году создал карту европейских маршрутов (carta itineraria Europae), на которой обозначил все европейские проезжие торговые пути, но это не сделало путешествия проще. Большая часть дорог находилась в плохом состоянии и не ремонтировалась.

Это привело к тому, что данные карт были неточными, поскольку дороги нередко затапливало дождями или их просто было не найти. В 1552 году Шарль Этьенн опубликовал «Путеводитель французских дорог» (La Guide des Chemins de France), первый путеводитель по Франции, для составления которого автору пришлось полагаться на информацию, полученную от местных жителей и путешественников. В то время достоверных карт Франции фактически не существовало. Путешественники нередко ошибались и сбивались с пути. Предполагалось, что в этом случае заблудившийся путешественник с помощью путеводителя сможет спросить на иностранном языке, как проехать в нужное место. Качество переводов варьировалось, в связи с чем сбившиеся с пути торговцы нередко попадали в неловкое положение.

Например, в 1578 году английский переводчик и лингвист Джон Флорио опубликовал путеводитель «Первые плоды» (First Fruits), в котором предложил коллекцию английских фраз, при помощи которых условный итальянский купец смог бы спросить дорогу, путешествуя по Англии. Одна из статей этого путеводителя гласила: «I have loved you, I love you, and will love you. I will brake my fast with you: we will have a pair of sausages»  [85]. При помощи этих фраз ничего не подозревающий итальянец смог бы признаться в любви и хорошо позавтракать, но вряд ли ему удалось бы найти дорогу.

Пеший путешественник, в зависимости от скорости и при условии, что не заблудится, может пройти около 25 километров в день. Пешие путешествия оставались опасным мероприятием. Торговец Питер Сегерс, после того как зимой пришел по снегу пешком из Дюнкерка в Гент зимой 1576 года, был вынужден провести целый месяц в постели с высокой температурой. Всадник же мог преодолеть за день до 70 километров, но, по свидетельству одного немецкого торговца, рисковал прибыть в путь назначения полностью обессиленным: «Из-за того что я почти не останавливался, чтобы передохнуть, мне казалось, что зад мой в огне, потому что я не вылезал из седла».

А Эразм Роттердамский утверждал, что предпочел бы ехать верхом, чем сидеть в карете. Путешествие из Кельна в Ахен в 1518 году настолько потрясло гуманиста, что, по его словам, он буквально вывалился из кареты в изнеможении. Путешественники на дальние расстояния могли остановиться на ночь в одном из многочисленных трактиров по дороге, но без гарантии комфортного ночлега. Дело в том, что тот, кто путешествовал без спутника, рисковал делить постель с незнакомцем. В таких неловких ситуациях словарь мог быть очень даже кстати. С его помощью путешественник мог донести свое недовольство соседом по кровати (если только он не приобрел «Первые плоды» Джона Флорио и ему не подали завтрак). Французский путеводитель содержал готовые и понятные фразы для различных неудобных ситуаций, например: «вы лягаетесь» или «вы забрали мою подушку», а в случае постоянных неудобств — нечто вроде «вы ужасный сосед».

Состоятельные путешественники могли остановиться на ночь в монастыре или путешествовать с собственным поваром и постелью. На протяжении всего XVII века путешественники продолжали жаловаться на высокие цены за ночлег и «засаленные постели… часто покрытые струпьями и следами гноя, парши и венерических болезней». Эразм Роттердамский описывал, как в немецких трактирах, где он останавливался, одновременно могло быть от 80 до 90 постояльцев. Среди них были богатые и бедные, женщины и мужчины и целые семьи с детьми. Народ, не стесняясь, плевал на пол, по всему трактиру стояла вонь чеснока и пота, постояльцы макали хлеб в общую миску с едой и пили дешевое вино, а каждого незнакомца все пристально рассматривали.

Разветвленная сеть дорог, которые иногда было трудно найти, ускоряла сообщение. После падения Константинополя в 1453 году император Священной Римской империи Фридрих III учредил обширную курьерскую службу, чтобы «получать ценную и полезную информацию о турках и соседних государствах, которые являются заклятыми врагами христианства, и использовать эту службу для переписки императора, короля и иных правителей друг с другом». В 1464 году французский король Людовик XI последовал габсбургскому примеру и назначил в своем королевстве почтмейстеров для доставки дипломатической корреспонденции, каждому из которых полагалось иметь «четыре или пять лошадей, невысоких, с надлежащим седлом и умеющих скакать галопом». Благодаря этому французский король смог одним из первых узнать о смерти своего врага Карла Смелого в 1477 году.

В Нидерландах в 1505 году Филипп Красивый назначил итальянца Франческо де Тассо почтмейстером. Де Тассо принадлежал к венецианской патрицианской семье и был всесторонне развитым человеком. Среди его клиентов уже были король Анжуйский, папа римский и император Фридрих III. У де Тассо служили 35 форейторов, которые обеспечивали сообщение между Нидерландами и Испанией. В 1496 году Франческо де Тассо обеспечивал доставку переписки во время переговоров о браке Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской. Именно курьеры де Тассо сообщили Максимилиану о рождении его внука Карла, и они же сообщили о смерти дона Хуана, супруга Маргариты Австрийской, в Нидерландах в 1506 году.

Годовое жалованье де Тассо на службе у герцога Бургундского составляло 12 000 фунтов. Однако в связи со значительным ростом расходов и постоянной задержкой жалованья со стороны Максимилиана де Тассо начал принимать почтовые заказы от других клиентов, что привело к расширению его почтовой сети на Зеландию, Португалию и Кале.

Максимилиан со своей стороны расширил сеть де Тассо до Аугсбурга. Десять лет спустя его внук Карл поручит де Тассо обеспечение доставки корреспонденции в Нидерландах, Германии, Испании и Италии. Карл даже пожаловал Франческо де Тассо дворянский титул, а его особняк в районе Саблон неподалеку от дворца Куденберг в Брюсселе стал центром международной переписки Габсбургов. Семья де Тассо в течение трех веков удерживала монополию на международную почтовую доставку, а ее курьеры преодолевали расстояния все быстрее и быстрее. В середине XVI века, например, они добирались из Брюсселя до Парижа за 36 часов, а из Брюсселя до Неаполя — за две недели.

Девиз де Тассо звучал так: «Cito, cito, cito, cito, citissim», что означает «Быстро, быстро, быстро, быстро, быстрейше». Для того чтобы семья де Тассо могла сохранить свою монополию, ее курьеры должны были перемещаться максимально быстро и эффективно. Они были обязаны укладываться в жесткий график, а тех, кто не справлялся, заменяли. Это не означает, что работа курьеров была безопасной. Например, во время конфликтов французский король без колебаний похищал курьеров Габсбургов, которые осмеливались проезжать через его земли. Поэтому Карл был вынужден отправлять каждое письмо в двух экземплярах. Один экземпляр шел морем, а другой — по суше под вымышленным именем, чтобы избежать подозрений. О тайне дипломатической переписки в те времена еще не шло речи.

Семья де Тассо разбогатела и приобрела в Нидерландах несколько дворцов, включая дворцы в Мехелене и Антверпене и замок в Бюйзингене. В 1568 году де Тассо создал предприятие с миланским домом делла Торре, объединив две семьи и создав почту «Турн-и-Таксис». Около 1600 года эта почтовая служба стала государственной, и любой желающий мог воспользоваться услугами «Турн-и-Таксис», которая продолжала оставаться почтовым монополистом. На пике расцвета в компании работало около 20 000 курьеров по всей Европе.

Семья также приобрела в собственность одно из княжеств Священной Римской империи, получив княжеский титул фон Турн-и-Таксис. Почтовая монополия Турн-и-Таксис была упразднена в конце XVIII века, но собственники получили за это богатую компенсацию. Заболоченные пастбища семьи Турн-и-Таксис под Брюсселем, на которых паслись лошади для дилижансов, в 1872 году были приобретены бельгийской казной. Эти земли были включены в план строительства морского порта. В 1902 году на площади 40 000 квадратных метров началось строительство морского порта Gare Maritime, представлявшего собой комплекс из огромных складов, таможни и пяти главных корпусов, под которыми пролегало два километра железнодорожных путей, способных принимать до 1400 вагонов в сутки. Этот транспортный узел окончательно прекратил функционировать около 1990 года.

Сегодня мемориальная доска на здании Брюссельской консерватории в Саблоне напоминает случайным прохожим о том, что Франческо де Тассо создал международную почтовую службу на этом месте в 1516 году. В церкви Саблонской Богоматери в Брюсселе до сих пор можно полюбоваться погребальными часовнями семьи Турн-и-Таксис. Альберт фон Турн-и-Таксис, нынешний представитель рода, продолжает деятельность в этой сфере, но не в качестве курьера, а в качестве автогонщика. Его состояние сегодня оценивается в 1,2 миллиарда евро.

Болезни и эпидемии

В XVI веке экономическое развитие регулярно замедлялось из-за таких болезней, как чума, оспа или сифилис. Смерть часто захаживала в дома в Средневековье, и XVI век ничем не отличался от прочих. В XIV и начале XV века пандемии, среди которых была Черная смерть, попавшая в Европу в 1344 году из Китая по караванным путям Ближнего Востока, уничтожили большую часть населения Европы. Фактически за это время было пять вспышек чумы. Только в Европе численность жертв эпидемии чумы составляла от 25 до 50 миллионов жителей. На восстановление сильно пострадавшего населения Европы потребовалось почти полтора века.

Как минимум до середины XVI века чума считалась божественным воздаянием за грехи человечества. Чума была «высшим проявлением гнева Всевышнего», причинно-следственные связи возникновения смертельно опасной эпидемии оставались непонятными.

В V веке до н. э. греческий врач Гиппократ изложил свою теорию «осквернения» в трактате «О воздухах, водах и местностях» (De aere, acqua, locis). В этом труде он впервые выдвинул теорию миазмов. Гиппократ сделал предположение, что болезни и стихийные бедствия вызваны «плохим воздухом». Его теория вновь попадет в Европу через арабский мир в X веке н. э.

Древнеримский врач греческого происхождения Клавдий Гален, живший в конце II века н. э., предположил, что причиной заболеваний является изменение баланса четырех жидкостей в организме. Эта теория нашла новых приверженцев в Средние века. Согласно его гипотезе, кровь, слизь, желтая желчь и черная желчь представляют собой элементы основных стихий, которыми являются огонь, вода, воздух и земля, и подвержены постоянным изменениям. Нарушение баланса телесных жидкостей и основных стихий может нарушить равновесие в человеческом организме и привести к заболеваниям. Купец Питер Сегерс верил утверждениям «философов, врачей и астрологов», что состояние человека радикально меняется каждые семь-девять лет: флегматик становится холериком, вспыльчивый человек становится кротким, а «мудрый становится глупцом».

В Средневековье и начале Нового времени недостатка в плохом воздухе не было. К примеру, в Генте были вымощены лишь центральные улицы, а на окраинах города грязные немощеные улицы оказывались практически непроходимыми в плохую погоду. В частности, в бедных кварталах улицы и переулки были полны отбросов и экскрементов, а неотъемлемыми элементами пейзажа служили зловонные сточные канавы, кучи мусора, невывезенные трупы, уличные мясные лавки, а также бродячие свиньи, собаки и домашняя птица.

Пивовары и маляры выливали остатки из своих чанов и ведер на улицу, чистой питьевой воды почти не было. Несмотря на усилия болотных детей, как называли службу уборки улиц, работники которой постоянно ходили с черными от грязи лицами, освободить окраины от грязи и зловония удавалось с трудом. Поэтому неудивительно, что люди верили в то, что причиной заболеваний является плохой воздух, а не паразиты, которых привлекали нечистоты и трупы. Эффективных лекарств в то время не было. Личная гигиена зачастую отсутствовала даже среди знати. Так, по словам Эразма Роттердамского, в 1530 году человек мог высморкаться при помощи пальцев, не используя носовой платок, при условии, что он сразу наступал на собственные сопли ногой.

При дворе Брауншвейгского герцогства в Нижней Саксонии на 69 лет позднее был издан указ, который запрещал придворным «мочиться или [загрязнять] иными нечистотами» коридоры и комнаты до, во время и после трапез. Население могло пользоваться публичными «банными печами» или банями. В этих заведениях люди мылись, обменивались сплетнями или занимались сексом. В XVI веке, как и в Средневековье, представление о личной гигиене радикально отличалось от современного. Нечистым считалось «все, что приходит извне». Все попавшее извне и непереработанное или непереваренное должным образом приводило к заболеванию. Горячая ванна (отсюда и название банной печи) помогала удалить скопившуюся грязь.

Замкнутые городские стены сдерживали очаги инфекций внутри города. Население пыталось очистить «нечистый воздух», разводя большие костры или подвешивая на шею мешочки с ароматными травами, чтобы хоть немного уменьшить зловоние  [86].

Нижние Земли в основном пострадали от бубонной чумы, которая передавалась людям от грызунов и укусов блох. От заразившихся инфекция передавалась окружающим через мокроту при плевках, кашле и чихании. Чуму называли «самой скоротечной болезнью», поскольку от заражения до смерти больного проходило очень мало времени. У заболевших поднималась высокая температура в сочетании с беспрерывными судорогами, диареей, кровотечением из носа и кровохарканьем, которые могли сопровождаться чесоткой, подагрой и гнойными язвами. Шансы на выживание у заболевших составляли от 20 до 40 %.

Антисанитария среди представителей низших социальных слоев, ютившихся в стесненных условиях в густонаселенных городских кварталах, являлась причиной высокой смертности. Дома бедняков зачастую строились из дерева, тростника и соломы, что создавало постоянную угрозу пожара. Вся семья работала, питалась и спала в одном и том же помещении, полном паразитов, с полом из утрамбованной земли. Уборная, если она и была, как правило, находилась в том же самом помещении. В некоторых городах чума распространялась так быстро, что ежедневно уносила до 500 жизней, так что, по словам одного хрониста, описавшего все довольно реалистично, «птицы падали замертво от зловонного воздуха, а многие люди умирали прямо за столом, с пищей во рту и кубком в руке».

Покойников старались похоронить как можно скорее. Часто случалось, что труп захоранивали слишком поспешно и недостаточно глубоко, так что от земли исходил запах разложения. А иногда случалось так, что второпях хоронили больных, впавших в кому.

В конце XIV века такие города, как Марсель и Венеция, впервые ввели карантин, требуя, чтобы корабли стояли на якоре в течение 40 (quarante) дней перед допуском команды в город и разгрузкой товара. В XV веке эта мера была распространена и на сухопутных путешественников. Теперь они должны были в течение суток ждать у городских ворот разрешения на вход.

В конце XV и начале XVI века вышли новые городские указы, предписывающие изоляцию больных в так называемых «чумных домах», закрытие лавок и проветривание зараженных домов, а также устанавливающие запрет на содержание свиней в центре города. Все заболевшие или имевшие контакты с заболевшими должны были ходить с белой тростью. В XVI веке теория миазмов была поставлена под сомнение. Жители городов начали понимать, что причиной чумы вполне могла быть повсеместная антисанитария. В Антверпене был издан указ, согласно которому мясникам было запрещено выбрасывать отходы на улицу, а также регламентировалась глубина могил. А в Роттердаме издали указ, согласно которому гробовщики обязаны были хоронить покойника не менее чем через 12 часов после смерти для предотвращения погребения больных заживо.

Многие жили в уверенности, что эпидемии были делом «рук Божьих», принимая участие в бесконечных религиозных шествиях. Но если еще в 1529 году штатгальтер Маргарита Австрийская вместе со всем мехеленским двором приняла участие в процессии в Брюсселе, молясь об избавлении Нидерландов от новой эпидемии чумы, то во второй половине XVI века в чуме стали обвинять евреев, которые, согласно теории заговора, прикидывались студентами, разносчиками или даже трубочистами, чтобы принести «отраву чумы» в дома.

Чума свирепствовала в Нижних Землях до конца XVI века и, в сочетании с неурожаями, голодом и непрекращающимися войнами, привела к обнищанию низших слоев населения. В XV и XVI веках в Антверпене было зарегистрировано в общей сложности 52 вспышки чумы. Лишь в 1669 году Нижние Земли были полностью избавлены от чумы. В XIX веке было установлено, что распространителями одной из самых страшных пандемий в истории были не голод или вдыхание «заразных испарений», а крысы и паразиты.

В XVI веке Европа и Нидерланды боролись и с другими болезнями. В частности, брюшной тиф, также известный как «военная горячка», поскольку им болели многие солдаты, и проказа могли стать причиной тысяч смертей. Английская потливая горячка (потница), инфекция, которая, вероятно, также передавалась грызунами, быстро распространилась в Англии в конце XV века и попала в Нижние Земли через английские суда. Она вызывала головную боль, боли в животе, учащенное сердцебиение, лихорадку, проблемы с дыханием и нарушения в работе вестибулярного аппарата. Заболевшие страдали от сильных болей и обычно умирали в течение суток. В одном Антверпене потницей заразились сотни жителей, включая художника Рогира ван дер Вейдена. Потница исчезла после вспышки в 1551 году, но, возможно, она вернулась около 1580 года в виде эпидемии гриппа.

Солдаты французского короля Карла VIII, вернувшиеся из похода на Италию в 1494 году, привезли с собой новую болезнь, которая массово распространилась по Европе и стала известна как «неаполитанская». Ошибочно считалось, что родиной этого венерического заболевания являются колонии, поскольку растения, которыми ее лечили, произрастали в Южной Америке. Как бы то ни было, врач Иоганн Вейер был убежден, что все началось с того, что испанский рыцарь заразил проститутку, а та, в свою очередь, заразила 400 солдат. В зависимости от того, что считали местом происхождения заболевания, его называли и французской, и немецкой, и испанской, и польской, и даже китайской болезнью. Окончательное название заболеванию дал итальянский врач Джироламо Фракасторо.

Вспышка Morbus Venereus, что означает «болезнь Венеры», или сифилис, была одной из самых страшных эпидемий в конце XVI века после вспышки чумы. У инфицированных появлялись зловонные гноящиеся язвы по всему телу, часто углублявшиеся до костей. Болезнь лечили ртутной мазью, но без гарантии излечения, поскольку побочные эффекты действия ртути приводили к тому, что у больных возникали язвы на губах, языке и нёбе и начинали выпадать зубы.

Бог и дьявол

Поскольку Бог был центральным игроком в социуме, а смерть была его бессменным партнером в игре, суеверие в XVI веке нетерпеливо сидело на скамейке запасных, ожидая возможности выйти на поле. До XII века богословы уделяли мало внимания народным верованиям, считая их местным фольклором. Переломный момент наступил в XIII веке, когда образ дьявола начал занимать значительное место в суевериях. Метафорические понятия добра и зла стали фундаментом для новой моральной системы отсчета, в которой церковь внушала страх перед дьяволом и геенной огненной. Священники получили возможность следить за моралью прихожан, определять грешников и налагать на них епитимью. Тот, кто заигрывал с дьяволом, нарушал моральный и церковный кодекс и совершал смертный грех, тем самым изменяя вере и светскому государю.

В XIII–XIV веках вера в дьявола и преисподнюю переросла в постоянную угрозу всему христианству. Согласно учению церкви, святые реликвии Христа и Девы Марии защищали от угрозы преисподней, поэтому их массово собирали и обменивали с единственной целью — защитить себя от дьявольского искушения. Такая защита могла обретать любые формы. В соборе Булонской Богоматери, например, хранятся прядь волос Девы Марии, капля молока из ее груди, Библия, которая якобы принадлежала Деве Марии, несколько капель крови Христа, кусок дерева от креста, на котором был распят Христос, и часть его одежды. В Нюрнбергском соборе выставлен наконечник копья, которым пронзили бок Христа. Два раза в год в часовне замка Шамбери верующие могли увидеть так называемую подлинную плащаницу, в которую тело Христа было завернуто после того, как апостолы сняли его с креста.

Несмотря на то что по Европе циркулировали десятки копий так называемой плащаницы Христа (одна из них, кстати, хранилась в Савойском дворе Маргариты Австрийской), лишь плащаница из Шамбери в конце концов попала в Туринский собор, где и хранится до сих пор.

Из языческого персонажа дьявол эволюционировал в абсолютного Антихриста, который, согласно церковной доктрине, стремился уничтожить христианство при помощи своего огромного войска. Развитие книгопечатания в Европе в середине XV века привело к пропаганде образа вездесущего Сатаны и нагнетанию вызванного страхом психоза. В своем стремлении «укротить зверя в человеке» церковь маниакально искала грешников и еретиков, отвергающих христианскую доктрину. Все это привело к первому судилищу ведьм, которое состоялось в Аррасе на севере Франции в 1459 году и закончилось приговором к сожжению на костре пятерых человек, обвиненных в колдовстве.

Исследовавшие впоследствии это дело профессора богословия выдали заключение о «незаконности» данного процесса. Как писал бургундский придворный хронист и советник Жак дю Клерк, несмотря на то что почти никто не поверил предъявленным обвинениям и доказательствам, это не остановило страх перед дьяволом.

Церковное пособие «Молот ведьм» (Malleus Male­ficarum), изданное доминиканскими инквизиторами Генрихом Крамером и Якобом Шпренгером в 1487 году, подняло охоту на ведьм на профессиональный уровень. В нем излагались как способы определения ведьм, так и положения об уголовном наказании за колдовство. К 1520 году по всей Западной Европе циркулировало не менее 20 000 экземпляров этого произведения. Около 1530 года судебные процессы над ведьмами поутихли, но в конце XVI века одержимость страхом перед дьяволом и колдовством возродилась на большей части территории Европы.

Чудеса и чудовища

Страх перед неизвестным привел к интересу к «чудесам природы». В XVI веке, как и в Средневековье, люди продолжали верить в магию и существование чудовищ. Люди Средневековья считали монстров частью «божественного плана», они являлись зеркалом Красоты, а посему считались не чем-то противоестественным, а частью проявления Божьей воли.

Француз Мишель де Нотрдам, более известный как Нострадамус, опубликовал свои пророчества в середине XVI века — сборник из 353 четверостиший со зловещими предсказаниями будущего. Картины голландского живописца Иеронима Босха также изобилуют изображениями десятков демонов и чудовищ. Филипп Красивый (заказчик «Страшного суда»), Маргарита Австрийская (выставившая в Савойском дворе «Искушение святого Антония» его работы) и набожный испанский король Филипп II были глубоко пленены произведениями Иеронима Босха, в которых видели предостережение от греха.

Филипп II сделался главным коллекционером полотен Босха. В 1574 году он перевез в Мадрид его триптих «Поклонение волхвов», а триптих «Сад земных наслаждений» попал из дворца Вильгельма Оранского в мадридский дворец Филиппа II через ряд других владельцев в 1593 году.

Появление книгопечатания способствовало росту суеверия. Читатели наслаждались гравюрами, на которых были изображены диковинные монстры и сказочные существа. Рассказы о путешествиях сопровождались изображениями гермафродитов с женской грудью и пенисом, циклопов, пигмеев, бородатых женщин, наслаждающихся благоуханием яблок мужчин, великанов, людоедов и мантикор, существ с человеческой головой, телом льва и хвостом скорпиона. Такие авторы, как Гийом Буше, Амбруаз Паре и Пьер Боэтюо, сопровождали свои псевдонаучные труды почти порнографическими изображениями совокупляющихся с женщинами монстров, карликов и всевозможных отвратительных уродливых существ. Их произведения были очень популярны и служили предметом after dinner talks  [87] в королевских и дворянских кругах.

В XVI веке коллекционеры экзотики демонстрировали свою принадлежность к тем, кто разгадывает «загадки мира». Кабинет редкостей или кунсткамера представляли собой коллекцию уникальных pièces d’art  [88] со всего света. Такая коллекция должна была подчеркнуть богатство, эрудицию и социальный статус ее владельца. Коллекционирование экзотики в XVI веке было в моде и служило доказательством того, что «Бог не знает границ». В XV и XVI веках герцоги Бургундские и Габсбургские являлись профессиональными коллекционерами. Они собирали картины, драгоценности, реликвии, а также экзотических животных и даже живых карликов.

Например, Карл V заполнил целые залы брюссельского дворца Куденберг ювелирными изделиями, жемчугом, драгоценными камнями, часами, мебелью и гобеленами. Немецкий художник Альбрехт Дюрер, посетивший Куденберг во время путешествия в 1520 году, впервые увидел там сокровища ацтеков, которые испанский конкистадор Эрнан Кортес захватил у ацтекского принца Монтесумы. Сокровища доставили в Севилью из Мексики и вместе с государственной казной отправили в Брюссель, где Карл в Ахене ожидал коронации в качестве римского короля. Дюрер записал в дневнике, что он «никогда прежде не встречал ничего столь же восхитительного». Среди 77 сокровищ ацтекского искусства наличествовали веера из перьев, оружие, одежда, а также золотой и серебряный диски с изображением солнца и луны, каждый из которых весил 22 килограмма и имел почти два метра в диаметре. Эти заморские драгоценности должны были демонстрировать вселенский масштаб власти Карла.

Спустя три года император подарил ацтекскую коллекцию своей тетке Маргарите Австрийской в благодарность за то, что она сделала для династии. К сожалению, оба диска не сохранились. Возможно, их переплавили на украшения. Фламандские гобелены наряду с золотом и серебром также служили статусным символом богатства и власти и входили в состав всех королевских художественных коллекций. Карл и его сестры Мария и Екатерина особенно ценили дорогие гобелены, в которых использовалось огромное количество золотых и серебряных нитей, — дорожили ими больше, чем картинами или скульптурами. В дальние путешествия Карл всегда брал с собой не только собственную посуду и мебель, но и собрание гобеленов.

Альбрехт Дюрер не мог остановиться, когда начал описывать в своем дневнике палаты чудес Карла V и сам дворец Куденберг, в котором имелись «фонтаны, лабиринт и зоопарк, совсем как в раю», с особым восторгом отметив «два зала с различными видами оружия, доспехов, артиллерии и щитов, с удивительной одеждой, постельными принадлежностями и всевозможными диковинными предметами обихода, которые по красоте превосходят любое чудо. Все это настолько ценные вещи, что их стоимость составляет около 100 000 гульденов. И за всю свою жизнь я не видел ничего восхитительнее. Ибо я увидел чудесные вещи и был потрясен изысканной изобретательностью людей в чужих землях». Мария Венгерская, сестра Карла, пошла еще дальше и превратила весь свой дворец в Бенше в одну огромную кунсткамеру.

Мария стала следующим регентом Нидерландов после своей тетки Маргариты Австрийской и в 1545 году получила от Карла в подарок город Бенш и его поместья. В декабре того же года она немедленно поручила своему архитектору и скульптору Жаку Дюбрёку полностью снести старый замок Бенш, датируемый XII веком, и построить на его месте новый дворец. Работы по перестройке заняли три года и завершились созданием одного из первых дворцов эпохи Возрождения в Нижних Землях. Интерьеры замка украшены гобеленами и картинами, созданными специально для него Тицианом и Михилем Кокси. Большая часть коллекции произведений искусства, доставшейся Марии от Маргариты Австрийской, также переехала в Бенш. На лестнице стояло чучело морской черепахи, преподнесенное в дар муниципалитетом Брюгге. В залах дворца были выставлены коллекция окаменелых рыб, картины Рогира ван дер Вейдена, а также коллекция римских монет и медалей, присланная Марии ее братом Фердинандом.

Во дворце имелась «Волшебная комната», в которой потолок был расписан звездами и планетами. Над ним скрывался специальный механизм, который опускал вниз роскошно накрытые столы с угощением для гостей. В этой же комнате можно было устроить дождь из душистой воды или, как в сказочной стране изобилия, сахарный град, а фонтаны в форме бронзовых змеиных голов могли извергать вино. Дворцовый сад, как говорили люди, превосходил все семь чудес света. В нем имелась восьмиметровая мраморная гора Парнас, инкрустированная перламутровыми раковинами, фонтан «Геликон» с девятью мраморными музами и порфировым бассейном, созданию которого Жак Дюбрёк посвятил целый год, серебряные цветы, которые качались на ветру, и фонтаны, из которых лилась душистая вода. Во время триумфального въезда Карла с сыном Филиппом II в Нижние Земли в 1549 году Мария Венгерская устроила для племянника и брата во дворце грандиозный прием, который длился восемь дней и сопровождался пирами и турниром на тему кастильского рыцарского романа «Амадис Гальский».

В своей любви к роскоши Мария Венгерская не была исключением. По приказу ее племянника эрцгерцога Фердинанда II, второго сына Фердинанда Австрийского, средневековый замок Амбрас в Инсбруке был превращен в подлинную жемчужину искусства эпохи Возрождения. Фердинанд II приобрел этот замок как резиденцию для своей супруги Филиппины Вельзер, брак с которой был морганатическим ввиду ее низкого происхождения. Замок Амбрас стал вершиной его коллекции диковинок. Длина Испанского зала для приемов в этом замке составляла 43 метра. А коллекция из 120 комплектов доспехов занимала пять залов. В Heldenrüstkammer  [89] гости могли полюбоваться доспехами знаменитых рыцарей, уникальной коллекцией картин, золотых, серебряных и бронзовых статуй, готических скульптур, механических диковинок, экзотических вееров, хрустальных бокалов, монет, портретов людей, которых считали «чудесами природы», чучел крокодилов и акул, а также Габсбургской портретной галереей, насчитывавшей более 200 портретов представителей династии Габсбургов и других европейских монархов.

Максимилиан II, старший брат Фердинанда II, сменил своего отца на троне Священной Римской империи в 1564 году и частично преобразовал императорскую австрийскую резиденцию Хофбург в Wunder- und Kunstkammer  [90]. Для этого он пригласил миланского художника Джузеппе Арчимбольдо на должность придворного художника и главного декоратора. Арчимбольдо не только писал портреты, на которых человеческие головы были составлены из различных животных, растений и фруктов, но и занимался оформлением спектаклей, для которых каждый раз разрабатывал новые декорации и костюмы. Он также устраивал представления с участием собак в костюмах драконов и настоящего слона. Старший сын Максимилиана II, эксцентричный и образованный обжора Рудольф II, принял императорскую корону от отца в 1576 году и выбрал Прагу в качестве своей новой столицы. В личной коллекции во дворце в Градчанах Рудольф II отвел одно из главных мест картинам Питера Брейгеля, Альбрехта Дюрера, Леонардо да Винчи и Корреджо. Он считается одним из крупнейших коллекционеров искусства в истории. Его коллекция насчитывала более 6000 предметов искусства, хранившихся в закрытых витринах, сундуках и на столах.

В четырех огромных залах его дворца были выставлены экзотические диковинки: мумии, чучела меч-рыбы и птиц, скелеты животных, гигантские ракушки и иные objets de vertu  [91]. К концу XVI века пражский двор превратился в новый культурный центр Европы, где работали антверпенский живописец Бартоломеус Шпрангер, художник и гравер Хендрик Гольциус, нидерландский скульптор Адриан де Врис, Джузеппе Арчимбольдо, астроном Тихо Браге, ученый Иоганн Кеплер. Изготовители приборов и алхимики, пытавшиеся создать вечный двигатель, также обосновались в Праге.

Экзотические коллекции могли размещаться не только в зданиях, но и на открытом воздухе. Начиная с середины XVI века Нидерланды охватила мода на ботанические сады с экзотическими растениями.

Владельцы замков и богатые горожане разбивали вокруг своего жилья увеселительные сады, изображающие «земной рай». Например, в Эденском замке на севере Франции, который принадлежал Филиппу Доброму и где позже некоторое время жила Маргарита Австрийская, были установлены золотые деревья, ветки которых приводились в движение благодаря пневматическому трубопроводу, на них пели механические птицы, и можно было имитировать град, дождь или солнечный свет. Внутри замка стояли механические куклы, которые неожиданно обрызгивали или поливали посетителей водой. Эденский замок вместе с городом был дотла уничтожен армией Карла V во время войны с французами в 1553 году.

Садоводство считалось почетным хобби для аристократов. Так, в конце XVI века богатый граф Карл Аренбергский не только был владельцем крупнейшей в Европе коллекции книг по ботанике, но и мог гордиться одним из самых красивых садов в Европе, в котором обитала стая розовых фламинго, а также впервые были высажены нарциссы и лилии. Позже в Нидерланды из Османской империи были завезены тюльпаны. А из Нового Света прибыл ацтекский xitomatl  [92], или томат, который мехеленский ботаник Ремберт Додунс назвал «вонючим золотым яблоком», а итальянцы — pomo d’oro, что означает «золотое яблоко». До XIX века помидор не считался полноценным овощем.

Импорт и разведение редких растений и цветов были надежным делом, но тот, кто хотел создать настоящий сад чудес, должен был завести в своем парке экзотических животных. Гентская резиденция герцогов Бургундских Хоф-тен-Валле, которую после рождения Карла переименовали в Принсенхоф, была окружена рвом. При резиденции имелись кладовая для хлеба, соусов и специй, портновская мастерская, кладовая для драгоценностей, ткацкая, комната для отдыха, гобеленовая мастерская, jardin de plaisance  [93] со стрельбищем, площадкой для игры в мяч, садовой печью для дистилляции розовой воды, виноградником, островом посреди пруда, уборной для дам и конюшнями на 150 лошадей. При дворце также имелся львиный двор, представлявший собой зверинец, при котором был кирпичный хлев, где содержался живой корм для девяти львов, медведя и трех рысей, обитавших в зверинце в качестве экзотических диковинок.

Первыми на львов обратили внимание крестоносцы во время своих Крестовых походов. Впоследствии они изображали этих животных на своих щитах как символ Христа, которого называли «лев от колена Иудина». До этого львы фигурировали в библейских сюжетах, а также в античных текстах, где рассказывалось о том, как различные боги держали одомашненных львов как символ божественной силы Геракла. Это стало причиной моды на львов, поэтому в XV и XVI веках для многих европейских монархов лев в зверинце был обычным делом. Маргарита Австрийская, которую называли «очень суровая дама, вдовствующая герцогиня Савойская», любила наблюдать за животными в Хоф-тен-Валле. Она приказала построить в дворцовом парке двухъярусный помост, с которого в качестве «развлечения» можно было наблюдать за драками львов с медведем.

И дворец, и львиный двор требовали постоянного ремонта и укрепления, так как из-за звериного помета балки полностью сгнили. Медведь также стал проявлять интерес к дворцовому винному погребу, в результате чего перед окнами погреба пришлось построить дополнительную деревянную ограду, «чтобы медведь не мог туда пробраться». Хоф-тен-Валле привлекал и таких непривлекательных и отнюдь не экзотических животных, как полчища черных крыс и мышей, которые селились не только в подвале, но и на верхних этажах и были настоящим кошмаром для обитателей дворца. Но не только львы и медведи пользовались популярностью при бургундском дворе.

Филипп Красивый пополнил гентский зверинец в Хоф-тен-Валле верблюдами, пеликанами и страусом, которые были доставлены из Испании.

Он устраивал для своих детей катания по саду в маленькой повозке, запряженной пони. В своем лёвенском замке на холме Кайзерсберг Филипп Красивый приказал построить детям еще один зверинец. Здесь жили четыре верблюда, дикий крупный рогатый скот, медведь, циветты, сурки и барсук. Содержание зверинца обходилось ежегодно в небольшое состояние, но животные, как и гобелены, драгоценности и художественные коллекции, олицетворяли могущество монарха.

Португальский двор служил европейской базой для габсбургских зверинцев в Испании и Австрии, и значительную часть груза португальских кораблей, возвращавшихся из Африки и Азии, составляли разнообразные экзотические животные. Португальский король Мануэл I, который был по очереди женат на Изабелле и Марии, дочерях испанской королевской четы Изабеллы и Фердинанда, после смерти второй жены женился в очередной раз на старшей сестре Карла Элеоноре, которая была значительно моложе Мануэла I. Сам Мануэл I коллекционировал азиатских слонов, которых регулярно выгуливал по улицам Лиссабона и поил из уличных фонтанов. Он любил получать экзотические подарки. Когда в 1515 году султан Гуджарата подарил ему носорога, Мануэл I немедленно захотел проверить, правду ли говорят, что слоны и носороги на дух не переносят друг друга. Один из дворов его дворца был превращен в арену, где нового носорога поставили напротив одного из королевских слонов.

К всеобщему ликованию зрителей, слон в панике ретировался, а носорог был объявлен победителем. Через год животное было отправлено в Ватикан в качестве нового дипломатического подарка папе римскому Льву X. К сожалению, носорог утонул, когда корабль, на котором его перевозили, попал в шторм у берегов Италии.

Экзотические животные не только служили экспонатами кунсткамер, но и были идеальным подарком для поддержания дипломатических отношений. Например, в 1514 году Маргарита Австрийская отправила несколько львов из Хоф-тен-Валле в подарок своему отцу Максимилиану. А португальский король Мануэл I в том же году подарил белого слона Ханно новоизбранному папе Льву X. Этот слон сделался папским любимцем и часто принимал участие в процессиях в Риме. Ханно внезапно скончался от запора и был с почестями похоронен в Ватикане.

Жуан III, старший сын португальского короля Мануэла I, взошел на трон в 1521 году. Четыре года спустя Жуан женился на Екатерине, она приходилась Карлу младшей сестрой, родилась после смерти Филиппа Красивого и провела 15 лет в уединении со своей матерью Хуаной Безумной в Тордесильясе. Екатерине очень понравилось быть невестой, а став королевой Португалии, она, как и ее испанские и австрийские родственники, тоже увлеклась экзотическими животными. Она приказала построить питомник для содержания циветт. Выделяемый их железами мускус добавляли в духи и лекарства, а также продавали за огромные деньги или преподносили в дар европейским аристократам и монархам. Предприимчивая сестра Карла V стала бизнес-магнатом начала Нового времени, финансируя португальский торговый флот и создав целую сеть представительств в Азии, которые через посредников в Гоа, Кочине и Малакке постоянно занимались для нее поиском экзотических животных для отправки в Португалию.

Португальские послы отправляли из Азии и Африки в Лиссабон корабли, груз которых состоял целиком из львов, зебр, слонов и обезьян. А Екатерина переправляла животных своим габсбургским родственникам. Так, не без участия Екатерины ее дядя император Максимилиан II завел в своем венском зверинце слонов, носорогов, индийских антилоп, обезьян, львов, дромадеров и тигров. Во время визита в Испанию Максимилиан II получил в качестве свадебного подарка от португальского короля и Екатерины слона, которого он потом лично перегонял домой. Слон, которого назвали Соломоном, прошел с габсбургским императором и его двором из Вальядолида в Вену через Геную и Альпы, проделав путь длиной около 2000 километров. Прибытие слона в Австрию стало сенсацией, поскольку местные жители никогда до этого не видели живых слонов.

Когда год спустя Соломон околел, возможно из-за холодного климата, Максимилиан II приказал сделать кресло из его костей. В 1563 году испанский король Филипп II подарил слона своему дяде, императору Фердинанду Габсбургу. Индийский слон по кличке Эмануэль после выгрузки с корабля провел некоторое время в Антверпене, где его по центру города «выгуливал на поводке мавр». Весь город сбежался посмотреть на диковинное животное. Антверпенский печатник и гравер Ян Моллейнс писал, что животному эта прогулка понравилась, но при этом оно очень хотело пить: «Он выпил более восемнадцати кувшинов вина за один день здесь в Антверпене и с удовольствием ест сахар и рис». Далее Эмануэль отправился в Брюссель, где его встретила во дворце Куденберг штатгальтер Маргарита Пармская и велела провести напоказ по улицам Брюсселя.

Помимо львов, тигров и медведей, коллекционеры держали и более мелких животных. В частности, обезьян держали в качестве домашних питомцев, потому что долгое время их путали с пигмеями. Екатерина подарила зебру и несколько обезьян своему крестнику дону Карлосу, сыну испанского короля Филиппа II. Зебра была отправлена в королевские конюшни, а обезьян нарядили в детское платье, и дети испанского короля катали их по дворцу в тележках. С 1532 года Екатерина активно переписывалась со своей сестрой Марией Венгерской, они постоянно обменивались подарками. Однажды Екатерина прислала сестре доставленные с Цейлона рога, украшения из слоновой кости и безоары  [94], а также рабыню для услуг. Странным может показаться тот факт, что сестры ни разу не встретились за всю свою жизнь.

По приказу Екатерины ее придворный Франсишку Карнейру был на четыре месяца отправлен из Португалии во Фландрию и Брюссель по поводу закупки для португальского двора по рекомендации Марии Венгерской гобеленов, дорогого платья, оловянных и серебряных изделий и 20 соколов. В сумме эти непомерные траты обошлись почти в два миллиона reais  [95].

В своей страсти к коллекционированию Габсбурги доверялись не только Екатерине, но и ряду посредников. Ханс Кевенхюллер, отправленный в Испанию имперским посланником в 1574 году, сделался советником испанского короля Филиппа и в течение 33 лет выступал в качестве эксклюзивного представителя как испанской, так и австрийской ветвей Габсбургской династии.

Кевенхюллер постоянно подыскивал для них диковинки и предметы роскоши, включая ювелирные изделия, предметы искусства, текстиль и различные редкости, а также следил за тем, чтобы зверинцы при венском, пражском и инсбрукском дворцах пополнялись экзотическими животными и птицами. Люди, подобные Кевенхюллеру, поддерживали целую международную сеть посредников, искавших для них экзотических животных в Индии, Бразилии и Мексике. Такие услуги пользовались большим спросом, поскольку и Карл, и его брат Фердинанд желали иметь в своих зверинцах носорога, слона, льва или тигра. К несчастью, оба они были плохими плательщиками, поэтому Кевенхюллеру и ему подобным нередко приходилось финансировать покупку животных за свой счет в надежде на то, что сделка скоро окупится.

Письмо, которое Кевенхюллер написал императору Рудольфу II в 1576 году, иллюстрирует состав подобного груза, несмотря на то что имперский посланник не знал названия всех животных: «Я составил список всех животных, которых мне к настоящему моменту удалось достать. Во-первых, ручные лев и львица, шесть ирландских псов… три индийские куропатки, маленькая обезьянка, причудливое пятнистое животное, десять довольно крупных черных птиц из Индии с красным клювом и похожим на смокву наростом на лбу. Я пришлю Вам изображения, чтобы Ваше Величество могли получить представление о том, что я приобрел». В другом заказе для пражского зверинца было «22 чудесных пони, большой осел, лев, леопард, семь обезьян и шесть охотничьих собак». Перед агентом стояла сложная задача доставить животных в пункт назначения в целости и сохранности, ведь перевозка экзотических животных сопряжена с рядом трудностей.

Даже если животное не заболевало и не погибало в пути, оставался риск, что его могли покалечить при доставке. Например, в 1580 году Ханс Кевенхюллер доставлял носорога из Лиссабона в Мадрид для испанского короля Филиппа II. Когда груз прибыл в Мадрид, они обнаружили, что у животного отпилен рог, кроме того, в наказание за то, что зверь убил человека незадолго до перевозки, несчастному носорогу выкололи глаза.

Магические силы и реликвии

Помимо приобретения предметов роскоши, испанские и австрийские представители Габсбургской династии тратили огромные суммы на предметы, которым приписывалась целебная или магическая сила. Среди экспонатов их коллекций были, среди прочего, безоаровые камни — конкременты из желудков коров, коз и других жвачных животных. Безоаровые камни формировались из остатков непереваренной пищи. Арабская медицина веками считала безоаровые камни мощным противоядием от укусов змей и скорпионов. К концу XV века Португалия стала международным поставщиком безоаровых камней. Привоза этих камней, которые стоили очень дорого, с нетерпением ожидали европейские вельможи и правители. Их также вставляли в ювелирные украшения и носили в качестве амулетов для защиты от ядов или чумы.

Целебные свойства безоаровых камней впервые были поставлены под сомнение в 1575 году, когда французский хирург Амбруаз Паре провел эксперимент, в ходе которого он ввел подопытному пациенту яд, после чего дал ему принять стружку безоарового камня. Пациент скончался шесть часов спустя. Правда, для того чтобы целебная сила безоаровых камней была окончательно признана суеверием, потребовалось еще два столетия.

В XVI веке получили широкое распространение реформаторские идеи Лютера и Кальвина. Католическая церковь в смятении наблюдала за тем, как рушится ее монополия на веру. Испанский король Филипп II яростно сопротивлялся этим идеям и пополнил свою коллекцию священных костей и реликвий, которые, как он полагал, обладали магическими и целительными силами.

Все свои сокровища Филипп II хранил под замком в тайной часовне Эскориала, великолепного королевского дворца, построенного под Мадридом в 1563 году. Эскориал был не просто дворцом. В дворцовый комплекс входили монастырь и мавзолей, где представителей испанской ветви Габсбургов почитали как святых. Доступ в королевскую кунсткамеру был лишь у короля, членов королевской семьи и ограниченного круга высокопоставленных гостей. Раз в год ее открывали для широкой публики.

Филипп II твердо верил в магическую и целительную силу своих реликвий и регулярно уединялся в кунсткамере, чтобы поцеловать каждую из них одну за другой. Помимо 12 полных скелетов, 144 черепов и 306 конечностей святых, коллекция в Эскориале также включала фрагмент креста, на котором был распят Иисус Христос, и гвоздь от него, платок, которым Дева Мария, согласно легенде, утирала свои слезы у подножия того же креста, а также волосы из бороды Иисуса.

Когда его старший сын принц дон Карлос после бурной ночи с испанскими mujeres  [96] в апреле 1562 года упал в темноте с лестницы и получил травму головы, врачи не оставили ему никаких шансов. Один из францисканских монахов выступил с идеей исцеления божественным вмешательством, для чего был вскрыт саркофаг с телом скончавшегося за сто лет до этого францисканского монаха Дидака, также известного как Диего из Алькалы. Согласно легенде, его мощи оставались нетленными — неизвестно, насколько это правда. Мощи были уложены в постель рядом с Карлосом, который начал бредить, однако успел прикоснуться к мощам перед тем, как снова потерять сознание. Карлос выжил после падения благодаря трепанации черепа, выполненной фламандским хирургом Везалием. Но испанский король был убежден, что сын выжил именно благодаря мощам францисканца. Диего из Алькалы был канонизирован, а Филипп II отблагодарил его «чудом за чудо», заказав миниатюрную механическую фигуру Дидака, которая сегодня является одним из экспонатов Смитсоновского музея в Вашингтоне.

Сам Филипп II, находясь при смерти в 1598 году, положил часть реликвий и мощей из своей коллекции рядом со своим одром. Один монах писал, что его дочь Изабелла, пытаясь сделать все возможное, чтобы король оставался в сознании в последние часы жизни, периодически кричала: «Не трогайте реликвии!» Филипп II каждый раз приходил в себя, чтобы убедиться, что никто не осмелился прикоснуться к его драгоценной коллекции. Чудесного исцеления не произошло. Даже после того, как к конечностям короля, который не сомневался, что сила святых мощей заживит его открытые раны, привязали коленную чашечку святого Себастьяна, ребро святого Альбана и руку святого Винсента.

Карлики…

Габсбурги коллекционировали в exotica habsburgia  [97] не только произведения искусства, экзотических животных, мощи святых и различные диковинки. Коллекции редкостей Габсбургов и других европейских правителей также дополнялись «живой коллекцией», состоявшей из придворных «экзотических людей». Испанский конкистадор Эрнан Кортес, например, отправляя Карлу в Испанию в 1519 году сказочные сокровища ацтеков, посадил на корабль четырех индейцев, которых спас от принесения в жертву. Итальянский кардинал Ипполито Медичи держал при дворе целую коллекцию выходцев из Северной Африки, а французский король Генрих II в 1550 году воссоздал недалеко от Руана деревню бразильских индейцев, в которой около 50 индейцев племени тупинамба исполняли пляски и устраивали шуточные сражения для развлечения посетителей. Когда французский король решил, что в этой деревне не хватает народу, он приказал поселить в ней 250 французских моряков, которые должны были носить индейскую одежду и плясать с индейцами.

Монархи раннего Нового времени были без ума от людей с физическими и умственными недостатками и считали их «чудесами божьими». Эта мода была не нова. Карлики известны уже при дворах древних египтян и римлян. В XV веке карлики принимали участие в свадебном пиру Карла Смелого и Маргариты Йоркской, поднося корзины с фруктами, представляя собой живые декорации к каждому блюду. Карликов было принято держать и в Османской империи. Османские султаны также имели глухонемых слуг, чья обязанность заключалась в «церемониальном молчании» вокруг султана. Османские султаны без колебаний использовали таких глухонемых в качестве палачей для устранения конкурентов среди членов семьи или знати. Султан Сулейман I, например, приказал им задушить тетивой собственного сына Мустафу, а султан Мехмед III при помощи таких же глухонемых устранил 19 своих братьев, сыновей своего предшественника Мурада III.

Окружавшие себя карликами или юродивыми монархи одновременно демонстрировали как христианскую заботу о слабых членах общества, так и собственное моральное и физическое превосходство. Многих владельцев карликов также интересовало, что находилось у тех в штанах. Греческий философ Аристотель еще в IV веке до н. э. называл карликов «маленькими осликами». И в XVI веке размер полового члена карлика не давал покоя воображению современников.

Помимо эротики, карлики считались идеальным подарком к свадьбе или дню рождения европейского монарха. Например, в конце XVI века испанская королева Изабелла, жена Карла, преподнесла французской королеве Екатерине Медичи на день рождения покрытую тканью клетку. Екатерина была в полном восторге, когда выяснилось, что в клетке сидит не попугай, а карлик. Она была заядлым коллекционером карликов, которых держала в качестве домашних питомцев.

Маркиза Мантуи Изабелла д’Эсте в начале XVI века устроила миниатюрный замок для своей коллекции карликов, которых она также дарила друзьям в качестве живых игрушек. Абсолютным чемпионом среди коллекционеров карликов в начале XVII века был испанский король Филипп IV. По его мадридскому дворцу Эскориал их бродило более сотни.

Тем, кто попадал в королевскую коллекцию лилипутов, часто давали новое имя, которое должно было подчеркивать их маленький рост. Карлицу Марии Бургундской до конца жизни звали мадам Богран  [98]. Одного из многочисленных карликов Екатерины Медичи звали Жан Пети  [99]. Штатгальтер Маргарита Австрийская изначально дала ему имя Нойткен, что означало примерно «размером с яйцо».

Карликов использовали не только как забаву, но иногда и в качестве прислуги: как пример можно привести один из пиров, устроенных итальянским кардиналом Вителли, на котором вместо слуг гостей обслуживали 34 карлика. Некоторые хозяева устраивали шуточные сражения своих карликов с обезьянами. Другим карликам, в числе которых был Нойткен, повезло, поскольку у них был личный слуга. Карлице английской королевы Елизаветы I Томасине де Пари было позволено носить миниатюрные копии нарядов королевы. Она должна была служить крохотной копией королевы в молодости. Елизавета I, которая всю жизнь прожила в безбрачии, называла своего второго карлика Монархо, то есть «король». А карлик Гонсало де Лианьо, служивший придворным шутом и личным слугой испанского короля Филиппа II, попутно подрабатывал торговлей предметами искусства и шпионажем на тосканскую семью Медичи.

Нередко между монархами и карликами устанавливались очень тесные, личные отношения. Карлики были одними из немногих, кому наряду с пажами моложе десятилетнего возраста и придворным лекарем было позволено без разрешения входить в покои дам. В 1554 году вдова португальского короля и сестра Филиппа II Хуана, назначенная временным регентом Испании, привезла с собой свою карлицу Магдалену Руис. Между Магдаленой и испанским королем установилась тесная дружба, и ей было позволено жить в Эскориале до самой смерти, а она умерла в 1605 году, то есть даже после смерти Филиппа II. Магдалена сделалась confidente  [100] Филиппа II, и ей было позволено сопровождать его повсюду. То была совершенно особая привилегия, так как Филипп II допускал в ближний круг очень мало посторонних. Магдалена Руис являлась довольно необычным карликом: вела себя очень эксцентрично, но при этом страдала от эпилепсии и была пьяницей.

В качестве развлечения Филипп II заставлял ее много пить на пирах, отчего она теряла контроль над собой, а в конце концов ее начинало рвать на пол трапезной, что приводило гостей в веселье. При этом Филипп II нежно писал о своей дружбе с Магдалиной и беспокоился о ее здоровье, потому что, по его словам, его маленькая подруга «худела, старела, глохла и дряхлела от неумеренного пьянства». Следует отметить, что он был не единственным монархом, который то любил, то ненавидел своего карлика. Франциск I, например, однажды ради забавы прибил своего лопоухого карлика по имени Кайетт за уши к столбу. А Уилл Сомерс, любимый карлик английского короля Генриха VIII, ужинал за одним столом с королем, однако ночевал в собачьей конуре.

Наряду с собаками, обезьянами и попугаями карлики служили идеальными домашними питомцами дворянам и монархам Европы. Их также любили изображать художники, особенно рядом с детьми или собаками крупных пород.

Изображение карликов превратилось в искусство, в котором во второй половине XVI века преуспел испанский художник Веласкес, а содержание карликов ради забавы не выходило в Европе из моды вплоть до XVIII века. Османские султаны и русские дворяне держали придворных карликов вплоть до XIX века. В Европе их также показывали публике в качестве диковинок в передвижных цирках уродов.

Помимо людей с карликовостью, европейские правители также приветствовали при своем дворе и людей с иными аномалиями. При дворе Марии Венгерской, к примеру, жила бородатая карлица по имени Елена Антония. Король Франциск I взял на военную службу в лучники великана. Император Священной Римской империи Фердинанд III, в свою очередь, был гордым обладателем ребенка из Нидерландов, вес которого составлял 100 килограммов. А эрцгерцог Фердинанд II Габсбургский заказал для своей коллекции портрет полностью безрукого и безногого человека.

В 1547 году французский король Генрих II получил в подарок от венецианского посла Капелло «экзотическую диковинку». Вместе с несколькими попугаями с Тенерифе в Европу прибыл десятилетний мальчик Петрус Гонсалвус. Он страдал от гипертрихоза, заболевания, которое проявляется в избыточном росте волос. Волосатый Петрус прожил при французском дворе 44 года, где его считали экзотическим животным. Поскольку Генриху II было любопытно узнать, можно ли «облагородить зверя», Петруса обучали латыни и военному делу. В 1573 году Петруса в качестве эксперимента женили на женщине без гипертрихоза. У пары родилось семеро детей, у четверых из которых наличествовал гипертрихоз. Семью Гонсалвус приглашали ко двору Маргариты Пармской и австрийского эрцгерцога Фердинанда II, где их торжественно демонстрировали как чудо света. Портрет Петруса Гонсалвуса вместе с портретом безрукого и безногого хранится в коллекции Фердинанда II в замке Амбрас.

…и шуты

Придворные шуты выступали в качестве комического «второго я» правителя. Их резкие высказывания и сумасбродные выходки должны были подчеркивать гуманный характер обычно сдержанного монарха. Поговорка «глупец говорит мудрость» относилась к шутам, которые считались «чистыми душой» и, будучи «невинными душой», всегда говорили правду. Нидерландское слово nar произошло как от латинского nario, то есть шут, так и от древнегерманского narbe, что буквально означало «неровный», от которого также можно было получить «кривой» и «деформированный».

Именно за то, что шуты могли безбоязненно обсуждать то, что никто не смел даже произнести вслух, они считались бунтарями. В итоге шуты вызывали одинаковые восторг и ненависть при дворе. Придворный шут Карла, например, однажды громко объявил, что супруга Генриха Нассау Менсия де Мендоса была такой жирной, что, когда «при дворе закончились свечи, маркиза вспорола себе бок во благо людей, и из нее извлекли 1000 килограммов говяжьего жира, а потом еще 70 для пополнения запасов Альгамбры». Существовало два типа шутов. К первому типу относились умные шуты. Их брали на службу благодаря остроумным высказываниям, и они выступали при дворе в роли профессиональных комиков. Шуты второго типа служили в гильдиях дураков типа «Гильдии синей баржи» или «Мастера Гиба и его упрямцев» либо были городскими шутами.

В Лилле работало 107 шутов, выступавших в процессиях, городских празднествах или придворных приемах. В Брюсселе в 1496 году три городских шута, аккомпанируя себе на ложках, флейте, волынке и мехах (которые считались «вульгарными инструментами» ввиду эротических ассоциаций), приветствовали бургундского герцога Филиппа Красивого и его новую жену Хуану Кастильскую в брюссельской ратуше. Помимо профессиональных «дураков и шутов», монархи и вельможи также обращались к так называемым «природным безумцам», то есть сумасшедшим или душевнобольным, развлекавшим правителя и его гостей своими выходками.

Умным шутам позволялось свободно высказывать свое мнение при дворе. Это обеспечивало непринужденные и верные отношения между правителем и придворным шутом. В 1488 году, когда император Максимилиан Габсбург проигнорировал совет своего придворного карлика и шута Кунца не входить в город Брюгге, он потерпел фиаско. Максимилиана взяли в плен, и он вынужден был наблюдать за тем, как его наперсников на его глазах вели на эшафот. Согласно легенде, отважный Кунц чуть не погиб, пытаясь освободить хозяина. Он упал в ров, где на него напали лебеди. Максимилиан остался бесконечно признателен Кунцу. Несколько лет спустя, когда во время ужина с венецианскими послами шут зацепился за скатерть и уронил на пол хрустальную посуду, венецианцы пришли в ярость и потребовали сурово наказать его. Максимилиан спас неуклюжего шута и, как пишет хронист, ответил, что шут разбил бы и посуду из золота, но черепки бы стоили дороже.

Шуты развлекали монархов своим острым умом и бестактными репликами. Так, шут Брюске, изначально взятый на службу при французском дворе в качестве адвоката, быстро понял, что может заработать больше, став шутом. Когда он встретил Карла V после долгого перерыва и тот спросил его, помнит ли Брюске императора, шут ответил: «Разумеется, сир, я помню тот день, потому что именно тогда вы купили эти прекрасные рубины, теперь украшающие ваши руки». На самом деле Брюске намекал на подагру, которая непрерывно мучила императора и от которой пальцы у него сильно опухали. По словам летописцев, Карл V от души посмеялся над ответом Брюске. Сын Карла Филипп II был настолько впечатлен, что немедленно велел собственному придворному шуту брать уроки у Брюске.

Иногда дерзкое поведение шута могло обернуться против него же самого. Например, придворный шут французского короля Франциска I по имени Трибуле чуть не лишился жизни, когда панибратски шлепнул короля по спине во время ужина с обильным возлиянием. Франциск I пригрозил отправить шута на эшафот, если тот немедленно не принесет извинения, которые превзойдут ранее нанесенное оскорбление. Шут, недолго думая, ответил: «Прошу ваше величество простить меня, но я обознался и принял вас за королеву».

Франсесильо де Суньиге, придворному карлику и шуту Карла V, повезло меньше. За едкий и злой язык самопровозглашенный «король придворных шутов» был изгнан от испанского двора в 1529 году.

Спустя три года он был убит возле своего дома наемником, которого подкупил клиент, не оценивший юмор шута. Согласно легенде, де Суньига не переставал шутить и перед смертью. Он прокричал в дверь испуганной жене: «Сударыня, ничего страшного, вашего супруга только что убили». Когда в последние минуты его жизни один из спешащих на помощь собратьев по ремеслу попросил де Суньигу помолиться за него, когда тот будет в раю, Суньига ответил: «Обещаю, но завяжите мне нитку на пальце, чтобы я не забыл». Позднее шуты стали работать в цирках уродов, а с XIX века сделались клоунами при цирковых труппах.

Перевернутый мир

Шуты и карлики являлись частью мироустройства в XVI веке. Глупость, как противоположность серьезности и благочестия, являлась важной составляющей мирового порядка в начале Нового времени. К примеру, на деревянной резьбе на нижней стороне сидений складных стульев в соборе Святого Петра в Лёвене уже в XV веке красовались изображения шута и гримасничающей женщины, показывающей язык и закрывающей рот обеими руками. Перевернутый мир служил отдушиной для общества, построенного на крайностях. Глупость нападала на то, что обычно было принято скрывать и держать под спудом. Эразм Роттердамский писал в «Похвале глупости», что без глупости просто невозможно жить: «…без меня [глупости] никакое сообщество, никакая житейская связь не были бы приятными и прочными…»  [101]

В перевернутом мире юмор давал зеркальное отражение общества. В нем шут играл роль правителя воображаемого общества, в котором посредством осмеяния все запрещенное становилось разрешено. Юмор оказывал целебное воздействие на обреченность и мрачность настроений раннего Нового времени, изгоняя меланхолию, которую, как считалось, распространял дьявол.

В перевернутом мире человек свободен и беззаботен, ему позволено смеяться над всем и вся. Благодаря тому что шуты находились за пределами жестко регламентированного «обычного мира», они могли демонстрировать нижнюю часть тела или оголяться в знак протеста против общепринятых ценностей. Басни о животных, где посредством зверей развенчивались или восхвалялись стереотипы человеческого поведения, тоже относились к перевернутому миру.

Выдуманный легендарный персонаж Тиль Уленшпигель сделался популярен в Нидерландах между 1525 и 1547 годами, когда была опубликована первая книга о нем, она именно иллюстрировала поведение человека в «перевернутой манере». В XIX веке фламандский писатель Шарль де Костер изобразил Уленшпигеля мятежным фламандским героем, восставшим против духовенства и испанского владычества. Но в оригинальных народных сказаниях Тиль — озорной шут, чьи дурацкие выходки, высмеивающие благочестивого священника или подражающие толстому королю, освещали лицемерие высших классов. По той же самой обратной логике XVI века Карл V вскоре после своей смерти стал героем различных народных легенд. В многочисленных фольклорных стишках его изображали дерзким разбойником, который сражался против истеблишмента, и наделяли следующими чертами: «Император Карл верхом на псе скакал, да в грязь упал и в рот дерьма набрал».

В раннем Средневековье церковь осознала, что общину верующих сплачивает не только церковная служба, но и праздники. В Средние века посты длились примерно четыре месяца в году, и в промежутках между ними христиане позволяли себе не затягивать христианские пояса. К X веку церковь переняла языческий ритуал шутовских праздников и стала сама ежегодно устраивать церковные праздники дураков, пропагандируя перевернутый мир. В день святых невинных младенцев вифлеемских, а также на Крещение, Богоявление, Рождество и в Прощеный вторник церковь разрешала пародировать духовенство и избирать «папского осла» или «дурацкого епископа». В 1563 году в Антверпене во время процессии в честь Богородицы даже разрешалось проехать на дурацкой колеснице. Праздники дураков были настолько популярны среди населения, что городские власти также начали их ежегодно устраивать.

В Генте ежегодно проводили парады, на которых, как, например, в 1527 году, шутовские короли, дворяне и кардиналы возглавляли целую процессию и изображали временный перевернутый мир. Эти короли и вельможи носили имена кварталов, площадей и улиц и возглавляли процессии по ним. Из-за того что в предыдущие годы парады иногда сопровождались насилием, на сей раз для праздника дураков были установлены ограничения. В частности, запрещалось принуждать зрителей к участию в играх, разжигать огонь после заката и скрывать лицо под маской. Оружие разрешили использовать только деревянное.

В 1551 году десятки профессиональных шутов собрались со своими игрушечными лошадками на площади Гран-Плас в Брюсселе, чтобы принять участие в огромном недельном шутовском турнире, в число зрителей которого входили штатгальтер Мария Венгерская и ее сестра Элеонора. В течение той недели на Гран-Плас проводились шутовские турниры и поединки, разыгрывались спектакли, и дураки воспроизвели для публики церемонию присяги на верность Филиппа II герцогству Брабантскому в Лёвене, которая состоялась в 1549 году. Избранный королем дураков мог получить денежную награду. Атмосфера подобных праздников зачастую была настолько буйной, что зрители предпочитали держаться на безопасном расстоянии, чтобы не получить по голове шутовским жезлом-маротом. Тех, кто возмущался, ожидал риск угоститься «обратной стороной дурака» и увидеть голый зад шута.

Высказывания непристойного и сексуального характера являлись частью сложившегося лексикона перевернутого мира. В средневековой литературе слово «зад» использовалось в качестве фамилии без особых церемоний. В литературном памятнике XIII века «Роман о Лисе», персонажами которого являются животные, уже встречаются «госпожа Арс», «госпожа Арсвинд» и «госпожа Арсейнде»  [102], а также волчица Херсинде. Тема ягодиц также была популярна в изобразительном искусстве. В льежской церкви Святого Иакова под хорами до сих пор сохранились так называемые дролери — резные изображения различных фигур, справляющих нужду.

Любовь к обсуждению экскрементов в письменной и устной форме продолжилась и в XVI веке. На картинах и фасадах домов часто изображали «засранцев» — испражняющихся человечков. Зад также часто фигурирует в пословицах: «он взял свою задницу в руки и ушел» (о том, что кто-то ушел недовольным), «поднимать кого-то за задницу» (о том, что кто-то сплетничает) или «они друг друга обгадили» (они плохо отзывались друг о друге). Антверпенская католическая поэтесса Анна Бейнс, которая вращалась в кругах риторов, литературных братств и книгопечатников, писала о любви и смерти, но свое стихотворение «От страха можно перепрыгнуть через забор» (Uut vreuchden wilt over de hekel springen) она посвятила монахине, которая, объевшись репы, стала громко пукать и вызвала других монахинь состязаться с ней в том, кто пукнет громче всех.

В вольном переводе это стихотворение звучит примерно так: «“…Жаль, — сказал священник, — что вы столь грубы. Нельзя просто пукать, нужно сначала спросить. Выйди на улицу, потому что, если это повторится, боюсь, ты не сможешь сдержать себя сзади”. […] “Не хочу больше сдерживать себя, — сказала одна из них, — давайте же все будем пукать. Я тоже так умею, у меня тоже кое-что найдется”. Она пукнула, но это было ничто. “Вот и все, — сказала монахиня, — никто из вас не сможет меня победить. Я поставлю вас на место, а вы ударите лицом в грязь”». Присутствовавший при этом священник объявил эту монахиню победительницей за то, что она могла «разнести в щепки любую мишень отсюда и до Парижа».

Французский писатель Франсуа Рабле в своем романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», который начал публиковать в 1532 году, писал: «Кто подтирает зад бумагой, тот весь обрызган желтой влагой», а также что «лучшая в мире подтирка — это пушистый гусенок» [103]. Поэтому Луи-Поль Боон Бун с удовольствием отметил в своем объемном романтизированном исследовании XVI века «Книга гёзов» (Geuzenboek): «Cколь же набожны были бедняки, если все шутки у них были лишь о голом заде и пуканье».

Помимо экскрементов еще одной темой для шуток в XVI веке являлась моча. К XV веку в Брюсселе на перекрестке Банной и Дубовой улиц была воздвигнута статуя Маннекена Писа. Подобные «писающие фонтаны» известны с античных времен, когда на пышных пирах гости могли угощаться из писающих вином скульптур херувимов. В Нидерланды писающие фонтаны попали позже из Италии. Каменная фигурка писающего мальчика, и сегодня привлекающая толпы туристов, часто символизировала озорство перевернутого мира. В XVI веке парижские уличные торговцы не гнушались громко нахваливать мочегонные свойства сидра: «Сладкое вино для девиц! Отличное мочегонное! Хорошо лечит геморрой, если выпить больше, чем выйдет наружу!» А один из персонажей романа Франсуа Рабле во время бурной вечеринки в трактире решительно спросил: «Раз уж так вкусна моя моча, не желает ли кто ее отведать?»

Шутовские пиры, которые устраивали риторы в городах, столь же изобиловали мочой и экскрементами. Например, на празднике дураков, проходившем в Брюсселе в 1551 году, одному из шутов предложили принести клятву верности короля дураков следующим образом: «Steckt nu al vier vingeren int gat en cust se dan» [104], на что король дураков быстро ответил своим вассалам: «Een minlyck saluyt al tsamen, et schetera!»  [105]

В XVI веке потребление мяса на душу населения составляло в среднем полкило в день. Самые бедные слои населения обходились без мяса и питались в основном бобами, репой и луком, в результате чего громкое пуканье и отрыжка были обычным делом. Дворяне, как мы уже видели на примере Вильгельма Оранского и Марии Венгерской, в среднем употребляли по полтора килограмма мяса в день, так как большое количество мяса и вина считалось «полезным для здоровья».

Специи, включая перец, имбирь, корицу и гвоздику, использовались не просто для улучшения вкуса блюд, но и как афродизиаки. Ими также часто маскировали вкус и запах мяса и рыбы, портившихся, несмотря на огромное количество соли, которую использовали в качестве единственного консерванта. Очень соленую пищу обильно запивали алкоголем, поскольку пить воду было просто невозможно. Овощей употребляли мало, так как они ассоциировались с постом и нищетой. А детям не рекомендовалось давать какие-либо овощи, за исключением бобовых, вплоть до середины XVI века.

Поэтому не стоит удивляться, что в начале Нового времени дефекацию описывали весьма красочно, например, «обильно покрасить комнату» или «пускать стрелы в Англию», а то еще называли свое заведение «Волосатой дырой», как поступил один трактирщик из Валансьена в конце XVI века. Дворяне тоже не гнушались сальных шуток в те времена. Когда в 1530 году Карл I освободил обоих сыновей французского короля Франциска I из плена, в котором они провели более четырех лет, их доставили к французской границе на берегу реки Бидасоа. В ожидании переправы одиннадцатилетний принц, а в будущем король Франции Генрих II, повернулся к своему стражу спиной, спустил штаны до колен и в знак самых лучших побуждений громко пукнул ему в лицо.

Перевернутый мир существовал и в визуальной культуре. Если Маргариту Австрийскую на всех портретах изображали как добродетельную и элегантную даму, то у ее карлика на всех портретах просматриваются типичные черты Габсбургов: большой нос и сильно выдающаяся вперед нижняя челюсть. Эротические изображения были весьма популярны в XVI веке и в определенной степени тоже символизировали перевернутый мир.

На значках и эмблемах христианских паломников часто присутствовали изображения откровенно сексуального характера, свойственные древней языческой культуре. В XVI веке люди обожали double entendres  [106], не делая различий между высокой придворной культурой и низкой уличной. Везде смеялись одинаково над одними и теми же, зачастую двусмысленными шутками.

Одним из наиболее ярких примеров является средненидерландская ветвь эпоса о лисе Рейнеке «Роман о Лисе», который датируется началом XIII века. В этом эпосе кот Тибер попадает в западню в амбаре священника и, для того чтобы спастись оттуда, откусывает священнику мошонку: «Внезапно оказавшись у священника между ног, он когтями и зубами пребольно вцепился в висевшую у того меж бедер вещь в мошне без швов, мужской карильон». Лис Рейнеке успокоил напуганную жену священника следующими словами: «Даже если ваш господин лишится всех своих колокольных языков, что с того? А если останется лишь один, то ничего страшного. Его ноша станет легче. Перестаньте так говорить. Стисните зубы. Его преподобие выздоровеет, и нет ничего постыдного в том, что он сможет звонить лишь в один из колоколов».

В Нидерландах в XVI веке также был популярен «Грютхузе», рукописный сборник песен, молитв и стихов, датируемых началом XIII века. Его тексты посвящены как Деве Марии, так и выходкам похотливого капеллана: «Тут же я прокрался в дверь и притаился за снопом. И услышал стоны монахини. Оба они лежали на соломе. Монах лежал сверху и был похож на скачущего коня». Темой различных средневековых историй были «властные женщины и похотливые дураки», а у стихотворений имелись недвусмысленные названия, например «Бабник» или же «Мечта пениса», в котором последняя строфа завершалась следующими словами: «Их было сколько угодно и хватило бы на каждую мокрую вагину».

Теме секса также был посвящен многократно переизданный труд Майкла Скота «О природе и складе женщин» (Der vrouwen natuere ende complexie), в котором под лозунгом «жена, которую хорошо любят, — это мир в доме» читателям предлагались советы о том, как узнать, хочет ли жена заниматься сексом, беременна женщина или нет, а также о том, как мужчине не дать себя в обиду женщине. Художники начала XVI века, среди которых были Лукас ван Лейден или Квентин Массейс, писали портреты уродливых и противных шутов, а также отвратительных старух с морщинистыми грудями в глубоком декольте. А анонимный коллега Квентина Массейса написал диптих, на правой стороне которого изображен шут, показывающий язык, а на левой — прыщавый обнаженный зад над кустом чертополоха.

Не все стихи и рассказы были столь же откровенны, поскольку в высших кругах считалось, что интеллектуалы имеют право на шутки, понятные только им. В нидерландской литературе раннего Нового времени родившийся в 1511 году в Гааге поэт Ян Эверартс, также известный как Иоанн Секунд, прославился благодаря виртуозным любовным виршам и стихам на латыни. Лишь узкий круг образованных гуманистов понимал откровенные сексуальные аллюзии, которые Иоанн Секунд тайно вставлял в свои любовные поэмы. Маргарита Австрийская, в свою очередь, владела молитвенником с изображением «святой раны Иисуса Христа». Это изображение часто наносилось на амулеты для рожениц, ибо считалось, что оно облегчает схватки при родах. Но сама рана на этих изображениях очень напоминает вагину.

Иногда эротические истории, предназначавшиеся для стыдливых дворянских ушей, передавались очень откровенно. Во Франции в XVI веке, примерно в одно время с Рабле, жил Пьер де Бурдейль, сеньор де Брантом, дворянин, военный деятель и хронист, описывавший ежедневные эротические взлеты и падения при французском дворе. Во Фландрии и Брабанте французская эротическая литература была известна как «французские нравы», а французский двор, начиная с XII века, славился свободой поведения. Сеньор де Брантом оправдал все надежды.

Его сборник «Галантные дамы» сегодня воспринимается как литературный эпизод шоу Temptation Island  [107]. Данное произведение представляет собой шквал откровенных свидетельств о карлицах и толстухах, занимающихся сексом в «позе животных». Церковь осуждала эту позу за ее «неестественность». Брантом же не видел ничего зазорного в «супружеской эякуляции в естественный сосуд»». Ему ничто не было чуждо. Он рассказывал своим читателям истории о «даме, о которой ходили слухи», что она «справляла большую нужду спереди» из-за того, что в очень юном возрасте была грубо лишена девственности «крепким мужчиной с большими гениталиями». Не менее пылко и страстно он описывал гермафродитов, лесбиянок (слово fricatrice  [108] происходит от глагола fricasser  [109]), содомитов (l’arrière-venus)  [110], женщин с чрезмерной растительностью на коже («Мне доводилось знать некоторых с такой волосатостью в нижней части, что ее можно было принять за усы сарацина») и с недостаточной растительностью («…которая выглядит не очень привлекательно и вызывает подозрения»), а также форму женских гениталий («У некоторых срамные губы столь большие и отвисшие, что напоминают петушиный гребень»).

Нидерландская католическая энциклопедия 1933 года выдала следующее заключение о сборнике «Галантные дамы»: «[По-прежнему] важный источник информации для понимания образа жизни и мышления в XVI веке, несмотря на то что многие фактические данные невозможно проверить».

Образ перевернутого мира был пересмотрен после XVI века, когда церковь объявила благопристойность и умеренность первоочередными добродетелями и отделила развлечения и алкоголь от религии. Шуты выступали лишь в карнавальных шествиях. В визуальной культуре шуты и дураки «исцелялись от глупости». Знахари под девизом «Arte mea cerebrum nisi sit sapientiatotum» («Мое искусство излечит от глупости любой мозг») навсегда излечили дурака от его «навязчивых мыслей в голове». Это достигалось проведением мнимой операции (известной как извлечение камня глупости), введения слабительного или даже символического «вываривания» дурака в печи. Безумие стали считать субъективным. Любой, кто вел себя безумно по собственной воле, отныне должен был носить одежду установленных обществом цветов.

5

Imperator Romanum [ 111]

Скромный кронпринц. — Трудное путешествие
с неопытным проводником. — Два оборванца. — Максимилиан, Последний рыцарь

Маргарита Австрийская с опаской наблюдала за тем, как Карл рос в Мехелене. Бледный и худой кронпринц часто болел, страдал от эпилептических припадков и имел наследственную габсбургскую черту — короткий толстый язык и сильно выступающую нижнюю челюсть. Карл постоянно простужался и дышал только через вечно открытый рот, что придавало ему глуповатый вид. Но приближенные принца утверждали, что он «умел петь как ангел».

Выступающая челюсть беспокоила Карла всю жизнь. Позднее он даже отрастил бороду, чтобы подчеркнуть свою зрелость и скрыть нижнюю челюсть, но это не помогло.

Как писал испанский хронист Антонио де Гевара, во время разговора Карл постоянно глотал слова, и его было трудно понять. Ему также было сложно пережевывать пищу из-за неправильного прикуса, что в итоге привело к проблемам с пищеварением. Согласно одной из легенд, во время поездки Карла в Испанию в 1517 году какой-то крестьянин посоветовал ему держать рот закрытым, чтобы не проглотить летающих насекомых, «потому что мухи в этих краях очень наглые и ничего не боятся». Королевский космограф Алонсо де Санта-Крус в 1526 году описал Карла как мужчину «среднего роста, с большими красивыми глазами, орлиным носом, прямыми рыжими волосами, ровной, густой, гармоничной бородой, мощной шеей, широкими плечами, сильными руками, ладонями среднего размера с покрытой волосами тыльной стороной и ногами правильной формы».

Недостатки он тоже отметил: «Самой уродливой его чертой был рот: у него была такая причудливая челюсть, что он не мог сомкнуть зубы… а говорил он как люди с отвисшей губой». Один из послов отметил, что Карл с раннего возраста демонстрировал «темперамент и жестокость» своего деда Максимилиана. В действительности Карл в детстве был молчаливым, крайне робким и неуклюжим мальчиком. Один испанский посол холодно охарактеризовал его как «воспитанного, но не от мира сего». Тем временем астрологи и врачи бургундского двора пересмотрели свои прогнозы и стали опасаться за его жизнь. Савойский двор ежедневно посещал врач, чтобы проверить состояние здоровья Карла.

Преждевременная смерть Карла вернула бы инициативу Испании, поэтому при бургундском дворе были предприняты меры для укрепления здоровья Карла путем участия в рыцарских турнирах и охоте. Дворянин из Франш-Конте Шарль Пупе де ла Шоль состоял на службе у Филиппа Красивого на должности premier sommelier de corps  [112] и в этом качестве следил за платьем, бельем и сорочками своего господина. Теперь ему также предстояло следить за физическим развитием кронпринца. Карл был далеко не красавцем. Один венецианский посол написал в своем докладе, что ему показалось, что у Карла глаза приклеены к лицу, а его «красивые ноги» не помешало бы укрепить. Поэтому Пупе заставлял Карла часами ездить верхом и заниматься фехтованием на свежем воздухе. И все это к радости его деда Максимилиана, который в письме своей дочери Маргарите, гордясь успехами внука, писал, что «в противном случае его [Карла] сочли бы бастардом».

Как-то раз в Тервюрене Карл, войдя в азарт, застрелил случайного прохожего во время упражнений с арбалетом, но дело было замято. Худой и бледный кронпринц, у которого после серьезной нагрузки поднималась температура, в результате чего он по двое суток проводил в постели, чтобы прийти в себя, увлекся турнирами и дуэлями — как и его дед Максимилиан. Как и Максимилиан, Карл грезил о таких средневековых рыцарских идеалах, как честь и слава. Император увидел в своем внуке доблестного рыцаря и заказал австрийскому оружейнику Конраду Зойзенхоферу доспехи для внука. Но на изготовление комплекта ушло столько времени, что, когда детские доспехи были готовы, Карл уже из них вырос.

Истинный рыцарь

Маргарита понимала, что одним физическим развитием для того, чтобы Карл стал достойным преемником Филиппа Красивого, не обойтись. Когда в соборе Святого Румбольда в Мехелене семилетний кронпринц после церемонии признания обратился с короткой речью к Генеральным штатам с просьбой одобрить введение новых налогов в связи с войной против Гелдерна и необходимостью погасить долги отца, Генеральные штаты его отправили восвояси. Для того чтобы Карл был в состоянии самостоятельно преодолевать кулуарную борьбу в политическом лабиринте Бургундии, Маргарите и Максимилиану было необходимо обеспечить ему надлежащее образование.

Французский язык являлся официальным языком бургундского двора и, соответственно, основным языком Карла. Латынь была универсальным языком, который использовали образованные люди, дворяне, ученые, судьи, адвокаты, чиновники и дипломаты.

Кронпринц получил гуманитарное образование, программа которого включала ораторское искусство, историю, письмо и поэзию, публичные выступления, богословие, право и математику. Нидерландские и испанские учителя пытались натаскать его по латинскому, испанскому, немецкому, итальянскому и фламандскому языкам, но это было не просто.

Позднее Карлом восхищались за то, что он «молился на испанском, говорил с другими монархами на итальянском, с женщинами на французском, а с друзьями и лошадьми на немецком». На самом же деле будущий император Священной Римской империи совершенно не был полиглотом. Карл еле говорил по-немецки, с трудом освоил итальянский к 15 годам, а на брабантском, который представлял собой один из престижных диалектов фламандского языка, он к пятнадцати годам мог изъясняться в достаточном объеме для того, чтобы дать присягу в качестве герцога Брабантского.

Испанский он знал катастрофически плохо, в результате чего испанцы относились к своему будущему королю с недоверием. Учеником принц был посредственным, а почерк имел нечитабельный. Карл предпочитал проводить время на верховой охоте в лесах Хеверле. Когда ему исполнилось 15 лет и его объявили совершеннолетним, один испанский епископ с беспокойством заметил: «Их высочество не говорят ни слова по-испански, хотя немного и понимают испанский. Это ужасно».

Но это было лишь начало. Детство Карла, герцога Люксембурга, еще не было усеяно политическими ловушками.

Когда ему едва исполнился год, в гентском дворце Принсенхоф для принца уже были выделены отдельная комната и кухня. Восемь лет спустя Максимилиан приказал предоставить внуку собственный двор. Это обеспечило его воспитание отдельно от трех сестер, Элеоноры, Изабеллы и Марии. Всем трем дочерям Филиппа Красивого предстояло сыграть свою роль в габсбургских брачных союзах. Элеонора была выдана замуж за короля Португалии братом Карлом. Максимилиан же выдал Марию в девятилетнем возрасте за будущего короля Венгрии, а Изабеллу за короля Дании Кристиана II в 1514 году, когда той было 13 лет.

Первый двор Карла был весьма скромным и состоял из двенадцати пажей, около восьми человек enfants d’honneur  [113] и нескольких слуг. К тому времени, когда принцу исполнилось 12 лет, двор разросся до 300 придворных. Максимилиан назначил Гийома де Кроя, сеньора де Шьевра, гувернером Карла. Сеньор де Шьевр, жизнелюбивый пятидесятилетний рыцарь ордена Золотого руна, происходил из семьи с длинной историей придворной службы и являлся несомненным политическим гением. Как главный камергер и воспитатель кронпринца, он должен был оказать огромное влияние на характер Карла. Сеньор де Шьевр постоянно находился рядом с принцем и даже спал с ним в одних покоях, чтобы ни на миг не упускать его из виду. Он был первым, с кем его ученик говорил, проснувшись утром, и последним, с кем общался перед сном.

Подобный тип отношений был весьма распространен в XVI веке. Принцы и принцессы почти всегда росли в очень непростой обстановке и нередко годами были разлучены с братьями, сестрами и родителями. Для того чтобы они не страдали от одиночества, им нередко выделяли mignon en titre  [114], который должен был жить с ними и играть роль наперсника. Так, между французским королем Людовиком XI и хронистом Филиппом де Коммином сложилась especial amy  [115], закадычная дружба без иных коннотаций. Впоследствии король пожаловал де Коммину титул миньона — доверенного лица, понимавшего своего друга-монарха с полуслова и спавшего каждую ночь у подножия его кровати. Миньоны и миньонки обычно носили ту же одежду, что и их покровители. Иногда им даже разрешалось спать вместе с повелителем в одной постели.

В конце XVI века у французского короля Генриха III была целая группа миньонов, которую он называл chère bande  [116] и которая состояла из нескольких gentilshommes de la chambre privée  [117]. Они находились при короле днем и ночью, а кое-кто из них гримировался и наряжался в женское платье. Тесная дружба между королем и его закадычными друзьями была основательно нарушена, когда несколько ревнивых mignons de couchette  [118] повздорили с mignons герцога Анжуйского, родного брата короля, и вызвали друг друга на дуэль в апреле 1578 года. Пятеро «близких друзей короля» нашли свою смерть на этой дуэли.

Еще одним воспитателем Карла, помимо Шьевра, был профессор богословия Адриан Флоренс Бойенс ван Утрехт. С 1491 года он работал в Лёвенском университете в должности профессора и вице-канцлера. В 1509 году ван Утрехт перешел на службу в Савойский двор в Мехелене. Адриан ван Утрехт был последователем «Нового благочестия», движения духовного обновления, которое распространилось в Северных Нидерландах в конце XIV века и было основано на стремлении к глубокому личному религиозному опыту посредством медитации и практической жизненной мудрости. Трактат немецкого мистика и последователя движения «Новое благочестие» Фомы Кемпийского «О подражании Христу» (De imitatione Christi) стал одной из наиболее популярных книг после Библии во времена позднего Средневековья.

Это учение оказало влияние не только на Адриана ван Утрехта и его ученика Карла, но и на Эразма Роттердамского, Мартина Лютера и Жана Кальвина. Адриан ван Утрехт заменил принцу отца. Он посвятил молодого человека в классические труды Аристотеля, Сенеки, Ливия и Тацита, а также таких гуманистов, как Хуан Луис Вивес, Томас Мор и Эразм Роттердамский. При этом в натуре Карла навсегда сохранится раннее влияние деда Максимилиана, и он больше всего на свете будет мечтать о славе настоящего рыцаря. Он хранил испанскую и французскую версии поэмы конца XV века Оливье де Ламарша «Решительный рыцарь» (Le chevalier délibéré), воспевающей великие сражения, а также французский перевод «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида, которые неизменно лежали на ночном столике императора до самой его смерти в 1558 году.

«Я буду вам хорошим государем»

Карл был как и все подростки, и Маргарите Австрийской приходилось сталкиваться с юношескими истериками, упрямством и непослушанием племянника. Штатгальтеру также приходилось считаться с амбициозным сеньором де Шьевром, который скакал галопом между Маргаритой и Карлом. Madame ma bonne tante et mère  [119], как Карл называл свою тетку Маргариту Австрийскую, безуспешно протестовала перед отцом против назначения сеньора де Шьевра воспитателем Карла, поскольку видела в нем профранцузски настроенного соперника. В действительности же штатгальтер опасалась, что сеньор де Шьевр отодвинет ее на второй план и ориентирует Нидерланды в сторону профранцузской политики. Она настояла на предложенном браке между Карлом и Марией Тюдор, сестрой английского короля Генриха VIII. Этот союз должен был принести в бургундскую казну до 250 000 дукатов.

Максимилиан сомневался, что брак его внука с английской красавицей-принцессой — хорошая идея. Он был убежден, что секс свел в могилу вскоре после свадьбы его хилого здоровьем испанского зятя дона Хуана. Император не хотел лишиться внука при таких же обстоятельствах. Английские послы донесли английскому королю Генриху VIII, что Максимилиан был согласен с «мнением медиков о том, что заключение и консумация брака между Карлом и Марией будет означать смерть или бездетность Карла».

Поэтому император не давал своего окончательного согласия на подготовку к официальному заключению брака. Но Генрих VIII совершенно не был настроен ждать, пока император примет решение. Поэтому в 1514 году, когда у Генриха VIII появилась возможность выдать свою сестру Марию замуж за французского короля Людовика XII, который все еще не терял надежды на то, что у него родится наследник мужского пола, английский король, не колеблясь ни секунды, отменил помолвку Марии с Карлом. При этом Генрих VIII получил возможность прикарманить огромное приданое сестры. Ошеломленную Марию отправили против ее воли во Францию, и ей пришлось утешаться мыслью, что больному французскому королю, который вдобавок был старше невесты на 31 год, осталось недолго.

Маргарита тем временем пыталась ограничить политическое влияние своего соперника сеньора де Шьевра. В октябре 1513 года она учредила новый коллегиальный орган, в котором Максимилиан и Фердинанд, оба деда Карла, имели последнее слово в решениях принца до его совершеннолетия. Узнав, что ряд сторонников Филиппа из кастильских аристократических кругов подстрекают принца исключить Фердинанда из этого альянса, Маргарита приказала арестовать лидера этого испанского движения Хуана Мануэля, тем самым вступив на рискованный путь.

Дон Мануэль был одним из фаворитов ее брата Филиппа. В 1505 году Филипп ради того, чтобы уменьшить давление со стороны Фердинанда Арагонского, возвел Мануэля в рыцари Золотого руна и назначил главным казначеем Кастилии.

Узнав об аресте, рыцари ордена Золотого руна возмутились. Согласно уставу ордена, решение об осуждении или наказании одного из них могли выносить лишь члены ордена. В их глазах дон Мануэль был арестован не только несправедливо, но и посторонним человеком, к тому же женщиной. К сильному недовольству Маргариты, Карл тоже возмутился. Он потребовал от нее соблюдения привилегий ордена, и в итоге дона Мануэля освободили. Максимилиан, поддержавший его арест, приказал испанскому дворянину переехать в Германию. Маргарита ощущала себя полностью преданной родными. Во время одной из дискуссий она в гневе заявила рыцарям ордена, что «если бы она была мужчиной, то заставила бы их вслух петь устав ордена».

Штатгальтер была обижена на Максимилиана за то, что он не поддержал ее. Она написала ему: «Неужели ваше сердце столь жестоко и безжалостно, что вы обманули ту, которая желала служить вам, вынудив меня умирать от горя?» Это фиаско в очередной раз продемонстрировало непростой статус Маргариты, чей каждый политический шаг был диктован Максимилианом.

Как бы то ни было, Карл не принял всю эту ситуацию близко к сердцу. Он был уже достаточно умен и осознавал необходимость поддержки испанских грандов в борьбе за испанскую корону. Однажды, когда Маргарита язвительно ответила одному испанскому адмиралу, который спросил ее о наличии вакантных мест при дворе, что «двор принца, нашего племянника, так переполнен [испанскими] придворными, что не хочется их больше нанимать», Карл невозмутимо возразил, что он рад испанцам. За их службу он был готов платить им жалованье в три раза больше того, что они получали.

На фоне всех этих разногласий Генеральные штаты были недовольны тем, что Максимилиан управляет дочерью и выступает в роли регента собственного внука. Генеральные штаты желали «настоящего государя для Нидерландов», а не чуждого им иноземца. Поэтому они требовали эмансипации принца. Деньги были идеальной приманкой, чтобы заставить императора пойти на уступку. Когда в 1514 году Генеральные штаты предложили Максимилиану 100 000 гульденов и ежегодную выплату определенной суммы при условии, что он откажется от опекунства над Карлом, габсбургский император не колебался ни секунды. Теперь Карла можно было объявить совершеннолетним. Маргарита, которую до последнего момента держали в неведении, была вынуждена уйти со сцены. Она без иллюзий передала власть племяннику 5 января 1515 года. Хартии, которые она подписала после назначения штатгальтером, были отменены, а ее личные печати уничтожены. Став новым монархом Нидерландов, Карл торжественно обратился к собравшейся во дворце Куденберг публике: «Я прошу вас быть хорошими и верными подданными. Я буду вам хорошим государем».

Политическая карьера Карла обещала стать трудным походом с неопытным проводником. Поскольку бургундская казна была пуста, новый правитель не мог сразу начать играть важную роль на международной арене. Французский король Людовик XII действительно умер через год после женитьбы на юной Марии Тюдор. Его двоюродный племянник Франциск I, ставший вслед за ним королем, оказался одним из тех, кого нужно было опасаться. Сильная и объединенная Франция могла в любой момент снова напасть на Нидерланды. На севере Нидерландов Карлу также пришлось вести ожесточенную войну с герцогством Гелдерн. Со своей стороны, испанцы были недовольны тем, что на смену Фердинанду Арагонскому придет неопытный юнец, который почти не говорит по-испански и, по их мнению, пляшет под дудку профранцузски настроенного советника сеньора де Шьевра. Испанцы дали сеньору де Шьевру латинское прозвище alter rex — теневой король, фактически распоряжающийся всем.

Перед Карлом стояли сложные политические задачи. Он немедленно отправил своего наставника Адриана ван Утрехта на разведку в Испанию, чтобы тот выяснил уровень напряженности среди испанцев и начал переговоры. Богослову удалось уговорить тяжелобольного Фердинанда переписать завещание в пользу Карла. Теперь после его смерти испанская корона должна была перейти не его любимому внуку Фердинанду, а Карлу, что должно было предотвратить риск братоубийственной распри. Фердинанд Арагонский действительно вскоре умер. Испанский король скончался 23 января 1516 года, и короны Кастилии и Арагона достались Карлу. Пути назад не было. Заупокойная месса по Фердинанду, которую отслужили в брюссельском соборе Святой Гудулы, стала демонстрацией политической мощи бургундской ветви Габсбургов.

Не менее 2000 жителей Брюсселя выстроились с горящими факелами в живую цепь перед Карлом и рыцарями ордена Золотого руна, которые в черных плащах прошествовали к собору. В траурной процессии несли гербы всех владений Фердинанда. Замыкая процессию, ехала колесница, за которой шли солдаты в индейских костюмах, что было явной отсылкой к заморским колониям. На колеснице стоял рыцарь в полном вооружении с поднятым вверх мечом. На колеснице также стоял золотой глобус с надписью «Ulterius Nisi Morte», что означает «Дальше только смерть».

Все рыцари заняли свои места в церкви под знаменами, а Карл вышел вперед и преклонил колени перед кафедрой. После проповеди настоятеля дважды раздался громкий возглас: «Дон Фердинанд!» Затем прозвучал ответ: «Он умер! Он умер! Он умер!» Один из рыцарей опустил знамя Фердинанда на землю. Герольд прокричал: «Да здравствуют их католические величества королева Хуана и король Карл!» Карл окончательно объединил два испанских королевства, но полное владение Испанией осталось за Хуаной.

Карл приблизился к алтарю и снял с себя черный траурный плащ. Епископ Бадахоса вручил ему корону и короткий, инкрустированный драгоценными камнями «меч правосудия» Фердинанда. Карл высоко поднял меч и указал поочередно на четыре угла собора под громкие возгласы присутствующих: «Vivat! Vivat Rex!» [120] Новый король сделал все для того, чтобы привилегия править не досталась матери.

Карла торжественно объявили королем Кастилии и Арагона. Теперь он мог добавить в список завоеваний своей династии заморские колонии, а также Неаполитанское королевство и Миланское герцогство, две итальянские территории, которые долгое время входили в состав Арагонского королевства. Летом 1516 года новый монарх выбрал себе личный девиз — «Plus Oultre», или «Всегда вперед».

Этот девиз придумал для него Луиджи Марлиано, миланский врач, давно состоявший на службе у Габсбургов. На гербе были изображены Геркулесовы столпы, символизируя древнегреческого героя, победившего всех противников. Девизом «Plus Oultre» Карл подчеркнул свое стремление распространять христианство во всех уголках мира. Несмотря на то что шестнадцатилетний Карл уже начал подписывать все документы словами «Yo el Rey», что в переводе с испанского означает «Я, король», его еще должны были официально утвердить кортесы. До этого испанские Габсбурги подвергались риску, что кортесы могут назначить Хуану регентом в испанских владениях.

Его высочество Карл

После объявления Карла совершеннолетним в январе 1515 года Маргариту Австрийскую отблагодарили за штатгальтерство. Она сопровождала Карла в поездке по всем городам Нидерландов в качестве нового государя. Повсюду его приветствовали как нового «настоящего короля». Несмотря на радость на всей территории Нидерландов, испанский вопрос оставался главным на повестке дня. Сеньору де Шьевру удалось несколько снизить напряженность отношений между Францией и Нидерландами, заключив договор с новым королем Франциском I. Согласно этому договору, младшую дочь Людовика XII Рене Французскую, которой было четыре года, сосватали за Карла. Разница в возрасте между будущими супругами не вызвала особого беспокойства ни с одной стороны. Разумеется, Рене еще не скоро достигла бы детородного возраста, но риск, что Карл, который был старше ее на десять лет, утратит способность зачать, был мал.

Карусель снова закружилась, когда Франциск I решил, что Рене должна уступить место его годовалой дочери Луизе. Рене выдали замуж за герцога Феррары. Брак Карла и Луизы сорвался из-за преждевременной смерти принцессы в сентябре 1518 года. Таким образом, к пятнадцатилетнему возрасту у Карла за спиной было четыре несостоявшихся брака из-за того, что его помолвки с Клод, Марией Тюдор, Рене и Луизой были расторгнуты.

Достигнутое сеньором де Шьевром для своего покровителя перемирие обеспечило Карлу возможность со спокойным сердцем покинуть Нидерланды в 1517 году для урегулирования вопроса об испанском троне. Кортесы отказывались передать корону Карлу без его физического присутствия. Испанцы также потребовали, чтобы их новый государь жил в Испании.

Фердинанд Арагонский понимал, что вступление на престол Карла, который никогда прежде в Испании не был и к тому же не знал языка, может привести к проблемам. Исходя из этого, в своем завещании он назначил двух высокопоставленных священников управлять Испанией до признания Карла. Альфонсо, внебрачный сын Фердинанда и епископ Сарагосы, был назначен регентом Арагона. Регентом Кастилии был назначен строгий аскет кардинал Хименес де Сиснерос, духовник Изабеллы, бывший монах и бескомпромиссный человек. По словам Пьетро Мартире, де Сиснерос был эксцентричным отшельником, много лет прожил в лесу и ходил босиком в рясе из мешковины. Писали, что он спал на деревянном настиле и периодически подвергал себя бичеванию во искупление грехов. На свое рукоположение в сан архиепископа Толедо в 1495 году он, к ужасу местного духовенства, прибыл на еле живой кляче, одетый в коричневую рясу и сандалии.

Карлу досталось непростое наследство от Изабеллы и Фердинанда. Их брак объединил испанские королевства Арагон и Кастилию, но на этом все и закончилось. Арагон и Кастилия имели собственную валюту, правительство и законы. Однако оба королевства находились в неравных условиях. Динамичная и экономически сильная Кастилия все эти годы опережала Арагон, поэтому именно кастильский язык стал официальным языком королевского двора. Фердинанд Арагонский недвусмысленно оставил Карлу все испанские наследственные земли. Второй его внук, который приходился Фердинанду тезкой, был вынужден уступить дорогу старшему брату. Фердинанда-младшего отправили жить в Нидерланды до женитьбы на венгерской принцессе Анне. Это означало, что кортесы не смогут его использовать в качестве политической помехи. Но по Кастилии династический вопрос оставался открытым.

Мать Карла и Фердинанда была объявлена сумасшедшей, но ей по-прежнему разрешалось носить титул reina propietaria — королевы и прямой наследницы Кастильского королевства. Пока его мать была жива, Карл мог управлять Кастильским королевством только от ее имени. Кастилия и заморские колонии перешли в его руки только после смерти Хуаны.

Карл навсегда запомнил свой испанский дебют, поскольку путешествие превратилось в кромешный ад. Когда все приготовления к отплытию были наконец закончены, началась зима, и отправляться в Испанию стало слишком опасно. Все 26 кораблей с экипажами, а также 100 солдат, 60 дворян, 200 придворных, придворная капелла в полном составе, два придворных карлика, советник сеньор де Шьевр и сестра Карла Элеонора были вынуждены в течение двух месяцев оставаться в гавани Мидделбурга, ожидая улучшения погодных условий.

Когда флотилия наконец отчалила, разразился сильный шторм, и корабли сбились с курса. Королевский корабль бросил якорь в маленькой гавани на испанском побережье. Но там не было ни души, поскольку испанский комитет при полном параде ожидал Карла в Сантандере за десятки километров от этого места. Несколько драгоценных месяцев было упущено, и Карл решил не терять больше времени. Единственный выход был добираться по суше в Толедо, где делегацию ждал архиепископ де Сиснерос. Транспорта практически не было. В итоге сотни придворных были вынуждены неделями идти через горы по плохим дорогам под непрекращающимся дождем. Полтора месяца спустя больной и измученный Карл сделал первую остановку в Тордесильясе.

Там он и его сестра Элеонора впервые за одиннадцать лет снова встретились со своей матерью Хуаной.

Лоран Виталь, камергер Карла, сопровождавший его в Испании, утверждал в своих путевых записках, что «король с невиданным нетерпением ожидал встречи с матерью». Но на деле встреча с Хуаной оказалась визитом вежливости, который преследовал другие цели. В последний раз Карл встречался и общался с родителями в 1506 году, когда ему было всего шесть лет. Отец его трагически умер вскоре после прибытия в Испанию. А мать, которая к тому времени начала страдать нервным расстройством, три года ездила с телом мужа по Испании. Хуана в течение восьми лет была заперта в монастыре Святой Клары в Тордесильясе и была совершенно чужой своим детям. Лоран Виталь отметил, что Карл запретил зажигать факелы в ее покоях во время первой встречи после долгой разлуки.

Их встреча состоялась в полумраке, и Хуана едва узнала детей. Визит длился целую неделю, поскольку сеньору де Шьевру потребовалось время на выполнение всех формальностей, связанных с передачей Хуаной власти Карлу. Встреча Карла с матерью производила впечатление, что Хуана поддерживает его и согласна передать ему власть над Испанией. От этой встречи остался и горький осадок в связи с тем, что кастильский регент де Сиснерос держал Хуану в неведении относительно смерти ее отца Фердинанда Арагонского. Это очень устраивало Карла. Так он мог осторожно обезвредить потенциальную бомбу замедленного действия, которую представляла собой Хуана. Пока она думала, что ее отец жив и правит Испанией вместе с Карлом, она не видела ничего плохого в предоставлении сыну всех королевских прав, чтобы он мог управлять страной от ее имени.

Карл выиграл первый раунд в Испании: прибегнув к лжи, он не допустил мать на политическую сцену и, более того, решительно ужесточил условия ее изоляции. Теперь Хуана была вынуждена проводить свои дни в полном одиночестве в покоях, куда не проникал дневной свет и не допускались посетители. Во время этой встречи Элеонора и Карл также впервые увидели свою одиннадцатилетнюю сестру Екатерину, которая родилась после смерти отца и жила с матерью. После встречи Карл и Элеонора приказали тайно ночью похитить младшую сестру. Хуана пришла в бешенство и объявила голодовку, после чего Екатерину в целях безопасности вернули в Тордесильяс. В 1525 году посмертная дочь Филиппа Красивого была выдана замуж за португальского короля Жуана III.

Карл и его свита преодолели 400 километров по испанским горам в ненастье, чтобы добраться до Толедо. Тем не менее знакомство амбициозного монарха с архиепископом де Сиснеросом не состоялось. Когда Карл прибыл, выяснилось, что набожный регент Кастилии за это время умер. Смерть де Сиснероса развязала Карлу руки, и он сразу повел себя как собака в игре в кегли. Карл, как и его отец Филипп Красивый, был невысокого мнения об испанцах, считая их ниже себя. Первое появление бургундцев на публике потерпело фиаско. Когда Карл устроил турнирное поле на рынке Вальядолида и бургундцы пригласили испанцев принять участие в ритуальном турнире, showcase  [121] переросло в бойню. Обе стороны проигнорировали правила ритуала и сразу начали неистово рубить друг друга.

Поле было усеяно мертвыми лошадьми и тяжелоранеными рыцарями, противников с трудом удалось разнять лишь при помощи солдат. Лоран Виталь пришел в ужас от происходящего. Он писал, что никогда в жизни не видел «столь бурного и неистового турнира».

Обстановка была напряженной, что неудивительно. Кастильцы были недовольны передачей власти монарху, который не говорил на их языке и не имел представления об испанских обычаях. Окружение Карла, как и его отца, состояло из фламандцев и арагонских дворян, которых он сразу назначил на важные посты в Кастилии. Несмотря на то что в окружение Карла входили такие интеллектуальные бойцы тяжелого веса, как сеньор де Шьевр, Меркурино Гаттинара и Адриан ван Утрехт, из-за незнания испанского языка кастильцы воспринимали Карла как слабого короля и политическую пешку в руках советников, которая не может действовать самостоятельно.

Первоначальные опасения кастильцев сменились откровенным неодобрением «иностранного вмешательства» бургундцев. Де Сиснерос был мертв, а Хуана изолирована и беспомощна, чем бургундцы воспользовались, чтобы взять кастильцев в политические клещи. Три месяца спустя, во время присяги кортесов на верность Карлу в Вальядолиде, они обращались к новому королю «ваше высочество». Для кастильцев только Хуана Кастильская имела право носить титул «величество». Так или иначе, его высочество Карл не собирался выпускать из рук власть над Испанией.

Один соперник

Старый император Максимилиан Габсбург был честолюбив. Его внук сделался по удачному стечению обстоятельств правителем Кастилии, Арагона и колоний в Новом Свете. Его внучка Изабелла была сосватана за двадцатидвухлетнего короля Дании, Швеции и Норвегии Кристиана II. Заключив двойное брачное соглашение, он расширил свою династию на восток. Своего внука Фердинанда Максимилиан женил на дочери венгерского короля Владислава II Анне, а внучку Марию сосватал за его сына Людовика.

Этот новый двойной брачный союз значительно преумножил габсбургские земли Максимилиана. Он все больше понимал, что одному человеку не под силу будет управлять империей, и решил разделить земли на две части. Двойной брачный союз, заключенный в 1507 году, стал началом раскола Габсбургской династии на испанскую и австрийскую ветви. Фердинанд, внук Максимилиана, вступивший в брак с Анной, был назначен наследником Erbland  [122], который включал Австрию, Тироль, и Vorlande  [123], в состав которого наряду с другими землями входил Эльзас. Карл был назначен наследником Испанского королевства и его колоний, итальянских наследных владений, Франш-Конте и Нидерландов.

Под покровительством деда Максимилиана и тетки Маргариты Австрийской Карл вылетел на международную политическую арену ракетой. Его главный политический соперник и новый сосед, французский король Франциск I, в отличие от двух своих предшественников на троне, был забиякой и un coq sportif  [124], страстно любил охоту и рыцарские турниры. Однажды он не побоялся выйти один на один против медведя и убил его, а в другой раз погнался за кабаном, который во время охоты ускользнул и удрал в один из коридоров замка Блуа. Франциск I также выгодно выделялся в физическом и интеллектуальном плане. Рост нового короля составлял почти два метра, а за огромный нос его метко прозвали Le Grand Nez  [125].

Франциск I знал латынь и итальянский, увлекался архитектурой и модой, любил итальянское искусство эпохи Возрождения. Он пригласил Леонардо да Винчи из Милана к своему двору и поручил ему проектирование замка Шамбор. А домом «Моны Лизы», самой знаменитой картины да Винчи, французский король сделал Лувр, который подверг перестройке. Его страсть к охоте можно понимать в самом широком смысле слова. Французский король постоянно жаждал женской красоты. Он считал, что «двор без дам все равно что сад без прекрасных цветов».

Он и его пятнадцатилетняя супруга Клод, которую описывали как «толстую коротышку, страдающую от кожной болезни», не любили друг друга. Клод тихо угасала в неудачном браке, в то время как ее супруг «ходил по чужим садам, чтобы утолить жажду из разных источников». Он всецело отдался La Petite Bande  [126], как называл своих любовниц. Уверенный в себе французский король был полной противоположностью застенчивому Карлу, который почти не знал иностранных языков, не имел политического опыта, был болезненным и из-за своей знаменитой габсбургской челюсти страдал от сильного дефекта речи. Единственное, что объединяло Карла и его французского соперника, — это тщеславие и увлечение средневековыми рыцарскими идеалами, благодаря которым они могли демонстрировать мужество и полировать свой королевский имидж.

Старинные средневековые идеалы рыцарства, в верности которым поклялись оба молодых короля и юный английский король Генрих VIII, в начале XV века изложил в своем трактате «Наставление молодому государю» (Instruction d’un jeune prince) фламандский дипломат, писатель и рыцарь ордена Золотого руна Жильбер де Ланнуа. Он писал, что рыцарство должно помогать получившему власть от Бога государю в выполнении его священной миссии, заключающейся в поддержке церкви, защите слабых и управлении своим народом. Эти трудные задачи требовали от монарха веры, надлежащего воспитания и поведения и героических военных подвигов. Франциск I, считавший, что цель оправдывает любые средства, полагал: солдату достаточно уметь поставить свою подпись, поскольку его главная задача — сражаться.

Все остальные навыки считались бесполезными и делающими солдата efféminé, то есть женоподобным. Для новоиспеченных молодых государей участие в войне стало неотъемлемой составляющей правления. Война сделалась nec plus ultra  [127] как для Карла, так и для Франциска I. Оба они воевали не только ради защиты или преумножения своих владений, но и ради «вечной славы», это привело к тому, что XVI век погряз в затяжных войнах.

Два соперника

Соперничество между двумя забияками, Карлом и Франциском I, мгновенно проявилось при выборе нового римского короля. Император Максимилиан, возможно, чтобы предотвратить споры о наследстве после его смерти, хотел передать титул внуку Карлу. Но этот титул нельзя было автоматически передать по наследству. Нового римского короля определяли по итогам голосования, в котором кандидат должен был набрать не менее четырех из семи голосов германских курфюрстов, элитной коллегии из трех духовных и четырех светских князей, представлявших крупнейшие земли Германской империи.

Перед тем, кого избирали римским королем, открывались огромные перспективы. Папа римский короновал его императором, после чего он получал титул «верховного светского защитника христианства». В связи с тем, что римский император мог быть только один, это был самый престижный королевский титул. Император Священной Римской империи становился Rex Regnum, «владыкой всех владык».

После того как Карл Великий был коронован королем Франкской империи в 768 году, а в 800 году стал императором Римской империи, ни одна королевская семья не могла претендовать на этот титул более четырех раз. Архиепископам Майнца, Кельна и Трира, королю Богемии, герцогу Саксонии, графу Пфальца «за Рейном» и маркграфу Бранденбурга предстояло как курфюрстам en petit comité  [128] принять решение о том, отдать ли свой голос внуку Максимилиана. Они не хотели прогадать. Наличие второго претендента только повышало цену короны.

Тлеющий фитиль загорелся, когда архиепископ Трира и маркграф Бранденбургский тайно сообщили Франциску I, что на выборах римского короля они готовы отдать свои голоса ему, а не Карлу.

Папа Лев X тоже был против того, чтобы вся власть досталась Габсбургам, и сообщил французскому королю, что поддерживает его. Для тщеславного Франциска I эти новости были отличными, но для Максимилиана и Карла фатальными. Если бы императорская корона Священной Римской империи досталась французскому королю, Габсбурги утратили бы географический центр своей империи, расколотой в этом случае пополам.

Величина ставок на императорский титул была огромна, и Максимилиан сразу решил играть по-крупному. Он заручился финансовой поддержкой банкирских домов Фуггеров и Вельзеров и посулил огромные суммы тем, кто проголосует за его внука. Немецкие займы он дополнил кредитами, которые ему выдали банкиры Генуи, Флоренции и Антверпена.

Максимилиан собрал в общей сложности около 851 000 флоринов — эквивалент двух тонн золота — лишь для того, чтобы привлечь курфюрстов на свою сторону.

В разгар избирательной кампании лагерь Карла постиг тяжелый удар. Тяжелобольной Максимилиан скончался 12 января 1519 года. Маргарите Австрийской пришлось взять на себя ведение переговоров. Французский король при этом не упускал возможности напомнить курфюрстам, что Карл будет слаб и неопытен как король и не сумеет справиться с османской агрессией. Курфюрсты, в свою очередь, воспользовались сложившейся ситуацией для того, чтобы нажиться на обоих соперниках, и стали повышать цену. В итоге архиепископ Майнца шесть раз переходил от одного претендента к другому. Сам Карл не сомневался в своей победе на выборах.

В одном из писем к Маргарите Австрийской он поделился своими мыслями: «Ради победы в этих выборах мы исполнены решимости не отклоняться с пути и не пожалеть ничего, потому что это самое дорогое и близкое нашему сердцу». Для искусного дипломата, каковой являлась Маргарита Австрийская, это было очень четкое послание. И она поставила курфюрстов перед сложным выбором: готовы ли они выбрать кандидата из австрийского рода, который действительно может называться германцем? Или же курфюрсты хотят отдать императорскую корону в чужие руки? В Карле было не больше германского, чем в короле Франции, но династическое родство Габсбургов с Германской империей было преимуществом ее племянника.

Избирательная кампания ужесточилась после распространения слухов о том, что французский король в случае необходимости готов к войне за корону. Стали поступать сигналы о перемещении 40 000 французских солдат в Лотарингию, но Франциск I изобразил умерщвленное простодушие  [129] и отверг эти обвинения. Неубедительное объяснение, что данные войска должны защищать королевство от нападения Габсбургов, не произвело особого впечатления на немецких курфюрстов. До сих пор не установлено, действительно ли французский король планировал военное вмешательство. Бесспорным является тот факт, что Франциск I переусердствовал. Курфюрст граф Генрих Нассау сообщил, что «курфюрсты готовы встретить француза только лишь острием меча». После того как Карл торжественно пообещал курфюрстам взять на себя защиту Германской империи и подтвердил слова отправкой наемных войск, все курфюрсты сразу встали на его сторону.

В семь часов утра 28 июня 1519 года Карл, filii Philippi  [130], «сын Филиппа», был избран новым римским королем семью курфюрстами. Карл восстановил в правах Маргариту Австрийскую, с которой поссорился незадолго до своего совершеннолетия, и она смогла продолжить управление «всеми этими землями», то есть Нидерландами. Но восстановление прав было неполным, поскольку подписанный Карлом 1 июля 1519 года документ содержал следующие слова: «Мы [чувствуем, что] вынуждены воздать ей почести посредством награды, которую она заслужила от нас». Карл, как и дед, хотел ограничить полномочия тетки по принятию решений.

Избирательная кампания стоила крови, пота, слез и больших денег как Франциску I, так и Карлу. Французскому королю для финансирования своей кампании пришлось обратиться к итальянским банкирам в Лондоне за займом на общую сумму 360 000 крон и продать несколько поместий.

У короля Франции ушло десять лет на то, чтобы заделать финансовую дыру в казне. Карлу же его победа обошлась еще дороже. Его Wahlkapitulation  [131], обязательства перед курфюрстами, обошлась ему в общей сложности в полтора миллиона золотых флоринов. Выбора у Карла, разумеется, не было, поскольку победа Франции привела бы к невосполнимой потере политического престижа Габсбургов. Коронация Карла в качестве императора делала его самым влиятельным человеком на Европейском континенте во всех отношениях.

Канцлер Карла Меркурино Гаттинара объявил его Sacra, Cesarea, Catolico, Real Magistad, «Святым, Императорским, Католическим, Истинным Величеством», превосходящим даже легендарного Карла Великого. Карл Carolus Maximus, «более великий, чем Карл», был избран мирской Божьей десницей и «вселенским пастырем душ». В одном из многочисленных панегириков в честь этого события Карла превозносили до небес и называли новым римским императором, Imperator Romanum: «Радуйтесь и бурно рукоплещите, подданные! Радуйтесь, благочестивые земли, и изгоните все печали и горести из сердец ваших. Наконец, после стольких препятствий, лучший и величайший, который вернет заблудший мир на правильный путь, обрел положенную ему корону».

Карл был провозглашен новым законным наследником бывшей Римской империи, светским представителем христианства, который должен стать во главе борьбы с еретиками и Османской империей. Его избрание новым королем Священной Римской империи обеспечило сохранение короны за династией Габсбургов на протяжении последующих четырех веков.

Последний рыцарь

Максимилиан умер на пике избирательной кампании. Эта смерть положила конец одной из наиболее выдающихся личностей в мировой истории. Он был Der Letzte Ritter, Последним рыцарем, ставшим легендой при жизни. Максимилиан, который «правил империей из седла» и гордился тем, что никогда не останавливался на ночлег дважды в одном и том же месте, благодаря удачному стечению обстоятельств и фортуне помог своим потомкам заполучить империю мирового уровня. Но после него остались и огромные долги. Его отец Фридрих III называл сына уже в раннем возрасте безрассудным авантюристом, а венецианцы прозвали его Massimiliano pocchi danari  [132], «нищий Максимилиан, у которого даже мухи сдохли». Сам же Максимилиан считал себя pater familias, отцом семьи, которую Бог избрал для распространения христианства.

Он был реформатором, превратившим немецких и швейцарских ландскнехтов в вымуштрованные наемные армии и полностью изменившим способ ведения войны внедрением артиллерии. Максимилиан не был чужд влияния гуманистических идеалов. Он использовал печать и живопись для укрепления собственного имиджа и узаконивания власти Габсбургов. При этом он был весьма авторитарен и вечно вынашивал сложные планы, которые остались нереализованными.

В начале германской избирательной кампании немолодой император тяжело заболел. В ноябре 1518 года он в очередной раз поехал в Инсбрук. Но местные трактирщики наотрез отказались разместить его свиту из-за непогашенных долгов императора. Максимилиан был вынужден отправиться в Вену, где на смертном одре, в окружении своих собак и птиц, слушал рассказы о собственных подвигах. Он умер около трех часов утра 12 января 1519 года в возрасте 59 лет.

Еще при жизни император заказал собственный простой посмертный портрет, на котором был изображен «смиренным христианином» без каких-либо украшательств. На этом портрете, где Максимилиана едва можно узнать, он предстает с небольшой щетиной, приоткрытым ртом с недостающими зубами и полузакрытыми глазами. Он также приказал, чтобы после смерти его тело бичевали перед тем, как зашить в саван, голову обрили наголо, а зубы раздробили. Свое сердце он велел забальзамировать и захоронить рядом с могилой первой жены, Марии Бургундской.

Строительство усыпальницы, которую он приказал построить в кафедральном соборе Инсбрука и которую, согласно первоначальному замыслу, должны были украшать сорок мраморных статуй — от статуи его сына Филиппа Красивого до короля остготов Теодориха — завершилось лишь в 1589 году. Но Максимилиан передумал и решил сделать эту помпезную усыпальницу более простой. Он был похоронен под алтарными ступенями собора Святого Георгия в своем родном городе Винер-Нойштадт, чтобы, как он сам сказал, «он мог ощущать вес священника у себя на груди во время мессы». В апреле 1770 года тело Последнего рыцаря было перезахоронено в усыпальнице, которую он изначально выбрал для себя.

Imperio  [ 133]

После победы на выборах Карл отправился в Ахен на коронацию. Его дальний путь пролегал через Гент, где состоялась триумфальная встреча, за которой последовали празднества. Эти события совпали с очередной вспышкой чумы, из-за которой Карл был вынужден провести лето 1520 года в Нидерландах. Путешествие затянулось на пять месяцев, и в итоге в октябре 1520 года Карл прибыл в Ахен в сопровождении 400 всадников и 300 солдат.

В поездке на коронацию Карла сопровождали его тетка Маргарита Австрийская и Жермена де Фуа, вдова Фердинанда Арагонского. При дворе уже давно ходили слухи о бурной amitié amoureuse  [134] между Жерменой и Карлом, который приходился внуком ее покойному мужу и был младше Жермены на 12 лет.

Ревностный придворный Карла Лоран Виталь утверждал в путевых заметках, что его изобретательный хозяин велел построить деревянный подвесной мост между своей спальней и спальней Жермены, чтобы беспрепятственно навещать ее по ночам в Вальядолиде в Испании. По словам Виталя, благодаря этому Карл избавился от необходимости каждый раз пробираться через грязную и полную нечистот улицу («une rue infecte»). В любом случае результатом этих ночных эскапад стало рождение дочери, которой дали имя Изабелла. При дворе эта тема никем не обсуждалась. Внебрачная дочь Жермены и Карла была отдана приемным родителям, а потом стала фрейлиной Изабеллы Португальской, будущей жены Карла. Неизвестно, узнала ли внебрачная дочь Карла о том, кто ее настоящие родители.

22 октября 1520 года Карл, облаченный в золотые доспехи, в качестве Imperator Romanum в сопровождении внушительной свиты прибыл верхом к Ахенскому собору на коронацию. Перед ним ехал государственный маршал Германской империи граф Паппенгейм, держа перед собой императорский меч. Коронация представляла собой красивое, четко поставленное действо, которое публика наблюдала разинув рты. Альбрехт Дюрер, последовавший за монархом в Ахен, отметил: «Тогда я увидел все великолепие и роскошь, которых прежде не доводилось видеть ни одной живой душе».

В переполненном соборе во время шествия Карла и курфюрстов вдоль рядов хор громко запел псалом из Библии. После совместной молитвы Карл сделал шаг вперед и простерся ниц перед алтарем, демонстрируя свое смирение и служение Богу.

Архиепископ Кельна спросил его, будет ли он защищать веру и повиноваться папе римскому. Архиепископ Зальцбурга Маттеус Ланг фон Велленбург, один из наперсников Максимилиана, громко отвечал за Карла: «Volo» [135]. После присяги Карл прошел помазание на царство — обряд, в ходе которого его голову, грудь, плечи и ладони помазали освященным миром.

В ответ на вопрос архиепископа Кельна к собравшимся в соборе, будут ли они повиноваться своему монарху, раздался единогласный ответ: «Fiat! Fiat! Fiat!» [136] После молитвы «Te Deum Laudamus»  [137] последовала кульминация — вручение Карлу императорских регалий. Он воссел на каменный престол Карла Великого, первого императора Римской империи, и ему поднесли меч и кольцо.

Архиепископ также вручил ему скипетр, символизирующий защиту христианства, мантию «владыки мира», на которой изображено звездное небо, и державу, олицетворяющую сам мир. Три курфюрста возложили императорскую корону бывшего германского императора Оттона Великого на голову того, кто теперь был самым могущественным человеком в мире. Церемония завершилась объявлением о выдаче папского согласия на то, чтобы Карл отныне мог носить титул Romanorum rex semper Augustus или Erwählter Römischer Kaiser, избранного императора Священной Римской империи. Фактическая коронация Карла папой состоялась десять лет спустя.

Когда Карл вышел из собора, тысячи жителей приветствовали нового римского короля. В толпу с возгласом «Imperio! Imperio!»  [138] были брошены специально отчеканенные в честь этого события монеты с изображением двух столпов, греческого полубога Геркулеса и личным девизом Карла «Plus Oultre» [139], а устремившийся за ними народ кричал: «Largesse! Largesse!» [140] Затем был устроен роскошный пир для гостей, но многие не пошли на него, так как в городе еще не закончилась чума.

Лишь десять лет назад Карл корпел над латынью за школьной партой, а теперь стал самым могущественным человеком на земле. Несмотря на то что ему было всего 20 лет, Карлу принадлежало 72 династических титула, 27 королевств, 13 герцогств и 22 графства, а его империя простиралась от Атлантического океана до Балтийского моря. Ни у одного из его предшественников не было столько власти.

Теперь Карл правил 40 % европейской территории и 28 миллионами подданных (из которых 4 миллиона составляло население его наследственных бургундских владений), сильно опередив Францию с численностью населения 19 миллионов жителей и Англию, где численность населения, включая Ирландию и Уэльс, едва достигала 4 миллионов жителей. Но этот самый могущественный человек в мире столкнулся с огромной проблемой. Его коронация сделалась бельмом на глазу для тщеславного и ревнивого Франциска I, который по-прежнему был убежден, что лишь французский король может стать единственным истинным наследником Карла Великого. Борьба между Карлом и Франциском I в последующие годы будет разворачиваться в основном в Италии, игравшей роль экономических ворот в Азию. В это время с востока турки неуклонно надвигались на Западную Европу.

После падения Константинополя в 1453 году турки захватили всю Византийскую империю. Их вторжение было остановлено лишь у ворот Вены в 1529 году. А ближе к дому, в маленьком городке Виттенберг, грозным противником молодого императора сделался неизвестный священник Мартин Лютер, пошатнувший устои католичества.

Новоиспеченному римскому королю также пришлось столкнуться с внутренним кризисом в Испании. Когда в 1520 году Карл объявил о введении новых налогов для финансирования своей поездки в Германию и коронации в Ахенском соборе, испанские кортесы воспротивились. Они не видели никакой выгоды в том, чтобы платить новые налоги монарху, чье отсутствие в стране делало ее неуправляемой.

Испанцы опасались, что их королевство превратится в лен Священной Римской империи и деградирует до уровня немецкой провинции. По мнению комунерос, как называли себя сторонники восставших испанских городов, бургундцы, эти «неотесанные слуги Венеры и Вакха», нещадно эксплуатировали испанскую экономику. В итоге доходы Испании уходили в Нидерланды, а политическую систему Испании заполонили «чужеземцы». Политика Карла, заключавшаяся в назначении на высокие посты тех, кто был ему предан, сильно ущемляла испанцев. Бургундские Габсбурги отвечали испанцам взаимностью.

Анонимный испанский хронист: «[Голландцы] хвалят хороший испанский климат и сетуют, что на родине они большую часть года сильно страдают от мороза и снега. Тем не менее они очень скучают по своим землям, что, впрочем, не мешает им в первую очередь усердно набивать свои карманы золотом. Они считают испанцев хуже свиней». Скрытое недовольство комунерос привело к восстанию и объединению сил в революционном правительстве. Вооруженная ответная реакция была неизбежна. Повстанцы потерпели полное поражение 23 мая 1521 года, а их лидеры были арестованы и казнены. Когда Карл прибыл в порт Сантандера с 4000 германских солдат в июле 1522 года, он увидел смиренное и покорное королевство, готовое снова повиноваться ему.

Неизвестный фламандец

Вскоре после коронации Карл лишился двух своих ближайших советников. Сеньор де Шьевр, его наставник, служивший ему день и ночь с тех пор, как Карлу исполнилось семь лет, тяжело заболел и умер 20 мая 1521 года. Десять месяцев спустя настал черед кардинала Адриана ван Утрехта. Кардинал сменил Карла в качестве правителя Кастилии, когда тот отправился в Ахен на коронацию. После смерти папы Льва X в декабре 1521 года ватиканская коллегия кардиналов неожиданно избрала неизвестного в Риме Адриана преемником Льва X. Адриан ван Утрехт стал папой Адрианом VI. От предшественника ему достались долги в размере 800 000 гульденов. Для похорон Льва X пришлось использовать свечные огарки от предыдущих похорон, а также заложить все драгоценности, гобелены и скипетры.

Прибывшие к Сикстинской капелле римляне остались разочарованы, узнав результат выборов. Народ был недоволен, что кардиналы выбрали главой Ватикана «фламандца, которого прежде никто не видел и не знал». Именно этими словами римский сатирик Пьетро Аретино описал Адриана в одной из своих шуточных поэм: «Дрянная, мерзкая чернь избирает папу и не знает, кто этот неизвестный фламандец». Тот факт, что Адриан на самом деле был из Утрехта, не имел значения. В первой половине XVI века национальность человека было принято определять по языку, на котором он говорил, а не по месту рождения. Об Утрехте в других странах в те времена почти никто не слышал. Поэтому итальянцы считали папу Адриана VI «фламандцем». За пределами Рима новость о его избрании прозвучала громом среди ясного неба.

Французский король Франциск I потратил не менее миллиона рейксдальдеров  [141] на избрание своего кандидата на папский престол, однако и здесь, как и в избрании императора, он потерпел поражение. Как описывал испанский посланник, Карл был очень доволен тем, что он теперь может «распоряжаться как у себя дома». Разъяренный Франциск I дал новому папе прозвище «школьный учитель». Сам Адриан был не рад своему избранию понтификом, и, по словам одного из посланников, «тяжело вздохнул», узнав о нем. Он совершенно не хотел переезжать куда-то в Рим и погружаться в политические дрязги Ватикана. Его путешествие из Тортосы в Рим заняло семь месяцев, а пребывание в Ватикане не увенчалось успехом. После вступления на папский престол он ежедневно повторял озадаченным кардиналам: «Как сказал святой Бернард, тот, кто покрыт грехами, больше не ощущает зловония грязи».

Новый «фламандский» понтифик совершенно не знал итальянского и с трудом говорил на латыни, но именно он снизил расходы Ватикана. Будучи аскетом, Адриан наложил запрет на пышные пиршества и торжества, привычные для его предшественников, запретил ходить с оружием в городе, изгнал из Рима всех неблагонадежных людей, приказал высшему духовенству сбрить длинные бороды, поскольку, по его мнению, они выглядели слишком по-солдатски, запретил кардиналам предоставлять убежище преступникам и пригрозил убрать все произведения искусства из Сикстинской капеллы. Поэтому неудивительно, что весь Ватикан вздохнул с облегчением, когда Адриан ван Утрехт умер спустя лишь год после избрания. Злые языки поговаривали об отравлении. Впоследствии эти слухи были развеяны, но несомненно, что и жители Рима, и кардиналы, которые описывали его как «ненавидимого всеми, не любимого никем», были рады избавиться от Адриана. Прошло более четырех веков, прежде чем понтификом снова был избран иностранный кардинал. Это произошло в 1978 году, а этим понтификом стал польский кардинал, после интронизации известный как Иоанн Павел II.

Битва при Павии

За пределами владений Карла тоже не было покоя. Новые стычки Франции и Нидерландов в 1524 году закончились очередной войной между двумя заклятыми врагами. Для Карла этот год удачно начался с расширения границ Нидерландов на севере, когда ему удалось принудить непокорный Гелдерн к перемирию, пообещав сохранить все его привилегии. Подчинение Нидерландам Гелдерна, который поддерживала Франция, позволило Карлу снова сосредоточиться на угрозах его итальянским владениям со стороны Франции. Вскоре после вступления на престол в 1515 году французский король стремительно завоевал Миланское герцогство, чем изумил как своих сторонников, так и противников. Позднее эти земли вновь отошли к Карлу, но Франциск I, чье самолюбие было сильно задето после императорских выборов, решил вернуть итальянские земли coûte que coûte  [142] и двинулся со своим войском через Альпы в Ломбардию.

После того как Шарль III де Бурбон из-за разногласий относительно прав на французский престол перешел на сторону Габсбургов, Франциск I остался без фельдмаршала и второго лица в королевстве. При этом Карл обещал герцогу Бурбону сохранить за ним его владения в случае поражения Франции. Карл также дал ему разрешение на брак со своей старшей сестрой Элеонорой, которая овдовела в 1521 году. Заключительное сражение между габсбургским и французским войсками состоялось на севере Италии и закончилось полным поражением французов.

В это же время английский король Генрих VIII, союзник Габсбургов  [143], отправил свои войска из Англии в Кале на подмогу Карлу. В тот момент, когда Франциск I столкнулся с угрозой нападения англичан с запада, герцог Бурбон бросил свою армию на Париж, чем нанес весомый удар своему прежнему господину. Тогда Франциск I принял решение осадить Павию, город к югу от Милана. Начавшаяся 21 ноября 1524 года осада вынудила французов вести войну на полное истощение. Затяжные дожди превратили позиции французской армии, стоявшей между рекой Тичино и крепостными стенами, в сплошную жидкую грязь, из-за чего осаждающим не удалось прорваться за толстые крепостные стены Павии.

В конце января 1525 года Шарль III де Бурбон возглавил армию численностью 23 000 солдат. Три недели спустя французскую армию внезапно атаковали немецкие ландскнехты, которым удалось пробить ряд брешей в оборонительных укреплениях французов и сильно продвинуться вглубь. Защищаясь, Франциск I приказал выстроить кавалерию перед артиллерией, ввиду чего стало невозможно использовать орудия. Этот тактический просчет привел к поражению Франциска I. Во время сражения королевского коня подстрелили из арбалета. Франциск I отважно продолжил бой, но попал в окружение. В тот момент, когда испанский солдат попытался нанести Франциску coup de grâce, или «удар милосердия»  [144], его очень вовремя опознал и спас от гибели лейтенант герцога Бурбона сеньор де Помперан. В конце концов, живой король в плену стоил целое состояние.

Франциск I, герой состоявшейся в 1515 году битвы при Мариньяно (городе, расположенном к югу от Милана) и заклятый враг Карла, был повержен. Те, кто рассчитывал, что Карл будет плясать от радости, оказались разочарованы. Император спокойно выслушал весть о своей победе, поражении французов и гибели большей части армии, а затем удалился в часовню для молитвы. После молитвы он сказал то, что и подобало сказать императору: «Давайте поблагодарим Бога за эту победу. Народ должен праздновать ее, как и я, в церкви. Не следует ликовать на улицах, устраивать празднества и фейерверки и играть музыку, ибо за эту победу пролита христианская кровь». К тому же Карлу теперь было над чем подумать. У него было два варианта. По сценарию английского короля Генриха VIII теперь был открыт путь к разделу Французского королевства.

Но, как и Франциск I, император не доверял английскому посреднику, поскольку тот в прошлом уже продемонстрировал, что в любой момент способен снова перейти на сторону французов.

Постоянные войны, которые Карл вел в последние десять лет, и избирательная кампания в борьбе за императорскую корону обошлись ему в целое состояние. Казна была пуста, в Германском королевстве началось народное восстание, а в Нидерландах то и дело возникали проблемы, связанные с протестантами. Карл решил связать Франции руки, отобрав часть ее земель в пользу Священной Римской империи. Он выставил французскому королю жесткие требования. Франциск I должен был финансировать новый крестовый поход. Карл также потребовал от французского короля вернуть фельдмаршалу Шарлю III де Бурбону конфискованные у него земли.

При этом император Священной Римской империи сохранял свои права на герцогство Бургундское, Милан и Неаполь и требовал от французского короля отказаться от сюзеренитета над Артуа и Фландрией. Переговоры длились несколько месяцев, в течение которых здоровье французского короля стремительно ухудшалось. Карл начал опасаться, что после смерти заложника он останется с пустыми руками. Он решил, что синица в руках лучше, чем журавль в небе. В январе 1526 года в Мадриде было заключено соглашение, по которому Карл получал контроль над герцогством Бургундским. Франция также отказалась от всех прав на Милан и Неаполь и вернула Шарлю III де Бурбону конфискованные у него владения. Но сестра Карла Элеонора теперь должна была стать женой французского короля, что позволило бы императору получить новую роль во французской династии и вынудило бы Шарля III де Бурбона искать себе новую невесту.

Французский король получил свободу, но при этом был вынужден отдать своих двоих сыновей в заложники как минимум до вступления в силу нового соглашения. Обмен принцев на их отца состоялся 17 марта 1526 года на острове посреди реки Бидасоа, у границы между Францией и Испанией. Все свидетельствовало об окончательном поражении Франциска I.

Но хитроумному лису Франциску I не понадобилось много времени, чтобы все уладить. Сразу после возвращения домой Франциск I аннулировал Мадридский договор, который, как он утверждал, его принудили подписать. Преемник злополучного Адриана ван Утрехта папа Климент VII в это время основал Коньякскую лигу, объединившую Венецию, Милан, Флоренцию, Геную и Францию для того, чтобы изгнать Карла из Италии.

Началась очередная война за Италию, и Шарль III де Бурбон, продолжавший состоять на службе у Карла, двинулся на Рим, возглавив армию из 20 000 испанских солдат и немецких ландскнехтов.

Солдатам месяцами не платили жалованья. Герцог Бурбон сумел успокоить испанских солдат и немецких ландскнехтов лишь обещанием большой добычи в случае завоевания Рима. 6 мая 1527 года имперская армия стояла у ворот Рима, с нетерпением ожидая штурма. Герцог Бурбон в честь этого события облачился в белые доспехи и на фоне солдат выглядел белой вороной. Во время штурма его застрелили первым.

Флорентийский художник Бенвенуто Челлини позже утверждал, что именно он выпустил роковую пулю в герцога Бурбона. Другие источники, напротив, утверждали, что фельдмаршал слишком поспешно взобрался на штурмовую лестницу и упал с нее. Тысячи солдат, которым удалось невредимыми прорваться за городские стены, устроили в Риме резню.

Папа римский бежал из Рима через тайный подземный ход, позволив войскам Карла пройти по городу подобно тарану и разграбить дома и церкви. В последующие дни монахини и девушки подверглись изнасилованию, после чего были заперты в борделях. Маленьких детей выбрасывали из окон на улицы, а немецкие ландскнехты приказали одному священнику причастить облаткой осла. За отказ это сделать священник был убит.

Захватчики вскрывали склепы, не пожалев гробницу Юлия II, и играли черепами в футбол, а мощи выбрасывали на улицу или продавали в трактирах. Всего жаждущие кровопролития солдаты убили около 10 000 жителей.

Месяц спустя папа Климент VII капитулировал и был вынужден выплатить огромную компенсацию в размере 400 000 дукатов. Sacco di Roma, или разграбление Рима, стало несмываемым пятном на репутации императора. Карл, который во время нападения на Рим находился в Мадриде, заявил в свое оправдание, что не отдавал приказа о разграблении Рима, но открыто не осуждал преступления своей армии. Через два месяца после разграбления в Риме вспыхнула чума. На улицах лежало не менее 5000 незахороненных трупов. Священный город стал местом, которого избегали все, кроме мародерствующих солдат.

Дамский мир

Рим теперь был в руках Карла, но вкус победы оказался испорчен ужасами мародерства. Тем временем новые переговоры между Франциском I и Карлом затягивались, а потенциальных посредников было мало. Генриху VIII, самопровозглашенному апостолу мира, не доверяли. А для папы Климента VII, союзника французов, болезненное унижение от разрушения Рима имперской армией было слишком свежо в памяти.

В итоге войну между Карлом и Франциском I смогли прекратить не мужчины, а две женщины. Мать Франциска I Луиза Савойская, в свое время бывшая его регентшей, и тетка Карла Маргарита Австрийская, бывшая штатгальтером Нижних Земель, близко познакомились друг с другом, когда Маргарита воспитывалась вместе с Луизой при французском дворе, во время ее помолвки с Карлом VIII. Они также приходились друг другу невестками после брака Маргариты с Филибертом II Савойским. Маргарите и Луизе удалось найти выход из политического тупика. Переговоры, начавшиеся в Камбре 5 июля 1529 года, через месяц закончились заключением соглашения, метко названного Дамским миром. Этот договор помог французскому королю сохранить лицо.

Франциск I не утратил королевства, но ему пришлось дорого заплатить за это. Сумма составляла эквивалент 3,6 тонны золота, которое было доставлено повозками до границы с Испанией. Французский король также должен был разоружить свои порты, принять участие в оплате расходов на коронацию Карла, отказаться от вотчин во Фландрии и Артуа, предоставить флот для борьбы с турками и передать Карлу завоеванные в Италии земли. В качестве утешительного приза ему вернули обоих сыновей. Карлу, в свою очередь, пришлось отказаться от мечты вернуть Бургундское герцогство, но он утешал себя мыслью, что брак между его сестрой Элеонорой и Франциском I сможет обеспечить Габсбургам связь с французской династией.