ладонь и протянул ему ее.
Он не совсем потерял сознание; он все еще что-то чувствовал и что-то слышал. Он услышал, как шаман что-то громко кричит. Значит, он вышел из вигвама. Вскоре после этого пришли люди и попытались поднять Харку, но он воспротивился этому. Подчиняясь приобретенному с раннего детства инстинкту — никому не позволять прикасаться к себе, — он отталкивал протянутые к нему руки. Словно оказавшись среди врагов, он попытался самостоятельно подняться на ноги — сначала встал на колени, потом выпрямился и, покачиваясь, вышел наружу. На мгновение застыв перед входом, он направился к вигваму вождя, стоявшему рядом со Священным вигвамом, вполз на четвереньках внутрь и нашел свое ложе.
ка с трудом поднялся и, качаясь от слабости, полуживой от жажды, собрав воедино всю свою волю, пошел по лугам к вигвамам.
Наконец он увидел рощу и вигвамы и, сам не зная как, из последних сил распознал вигвам шамана и устремился к нему. Когда он, входя, наклонился, у него закружилась голова, и он упал наземь.
— Кто ты? — услышал он чей-то голос.
— Рогатый Камень... — ответил он, каким-то чудом выдавив из себя эти два слова.
— Ты дакота?
Харка не ответил.
— Ты черноногий?
Харка молчал.
Смысл вопросов еще доходил до него, но сил на ответы у него уже не было. Он был человеком, это он знал. Но об этом его никто не спрашивал. Маленькую раковину он сжимал в руке. Когда шаман прикоснулся к нему, он разжал ла
Солнце закатилось; кончился последний день его испытаний, уступив место последней ночи. Глаза его горели, даже несмотря на ночную прохладу, пересохшее нёбо пылало огнем, сердце билось сильно и с перебоями, а шум реки, из которой ему нельзя было пить, сводил его с ума. Он не мог ни спать, ни бодрствовать. Его одолевало отчаяние, оттого что он так и не нашел решение, и он в полубреду то и дело говорил себе: «Рогатый камень... Рогатый камень...»
Прошла и эта ночь.
размеров каменной глыбы.
У этой глыбы были рога, как у бизона, атакующего врага. Этот образ въелся в его сознание, и он уже видел самого себя огромным и твердым как камень, а на голове у него были рога бизона — знак воинского достоинства, который имели право носить лишь прославленные вожди.
Ясность! Ясность!
Вдруг он вспомнил о маленькой, зубчатой, диковинной раковине, которую ему подарил его друг Черная Кожа, Курчавые Волосы в родном стойбище у Конского ручья, когда им обоим было по одиннадцать лет. Харка, сам не зная зачем, взял ее с собой, тайком последовав за своим отцом в изгнание. Она была такой странной, такой твердой и острой, и, когда он прикладывал ее к уху, она тихо-тихо пела о Великой Воде. Эта раковина была с ним и сейчас. Он, как во сне, на ощупь отыскал ее и сжал пальцами.
Горячечные видения и грезы завертелись вокруг этой раковины, которая плясала у него перед глазами, как призрак, стремительно увеличиваясь в размерах. Ее пение напоминало шум подземного потока в пещере Большой Медведицы. Крохотные острые зубцы-колючки превратились в огромные рога, а сама раковина выросла до разме
День выдался жарким. Солнце пылало в небе, воздух казался жгучим, как в палатке-потельне. Жар, вызванный обезвоживанием, начал мутить рассудок. В голове у Харки осталась одна-единственная внятная мысль: он не хотел сдаваться. Он не желал возвращаться с позором! Но он не хотел и умереть, сдохнуть в прерии, как койот.
Он хотел... хотел... Он все еще чего-то хотел. Это было единственное, что у него осталось, — его воля. Пляска образов и видений у него перед глазами становилась все более дикой и цветной. Вода! Вода!
сильно, что он совершенно не чувствовал голода. Временами ему казалось, будто он пьет, но вожделенная влага тут же исчезала. Его мысли превратились в смутные видения. Образы стремительно сменяли друг друга, прошлое представало в них искаженным, настоящее расплывчатым, а будущее темным и зловещим.
День
Как его дух-покровитель может прийти к нему или назвать ему его имя, если он никак не совладает со своими мыслями? Неужели ему придется вернуться к вигвамам без имени, с позором?..
Нет. Так он не вернется. Без имени он не вернется!
Его тело горело изнутри. Раздраженные нервы вибрировали, перед глазами все расплывалось, боли становились все мучительней. Он был иссушен жаждой, изнурен, обессилен. Жажда мучила его так
доносился шум реки. Вода! Но эта вода была недоступна: он не смел пойти и напиться. Губы его потрескались, глаза налились кровью. Он упрямо гнал свои мысли к одной точке: что делать? Где жить? Куда бежать? Где скрыться от образов пьяного отца, насмешливой ухмылки Джима? Как избавиться от клейма сына предателя? Как забыть о том, что он собственноручно убил своего брата? Он не находил ответа.