Оглавление

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

«Ребёнок-альбинос — это проклятие, насланное на семью»

Верования африканских стран

близ Великих Озёр об альбиносах

«Кости, волосы и конечности альбиноса приносят богатство и удачу»

Прямое оправдание
для «охоты» на них

Пролог

15 мая 1997 года., Дар-Эс-Салам, Танзания

Представьте себе лабиринт из узких улочек, навесов из ржавого железа и пластика, которые едва защищают от палящего солнца и тропических ливней. Торговые ряды здесь завешаны десятками тонн дешёвой второсортной одеждой из Европы и США, сотнями и тысячами коробок, клетками с различными животными, пачками и блоками сигарет и всем тем, что можно было бы продать. Воздух густой, насыщенный запахами специй, жареной рыбы, пота, выхлопных газов и пыли.

Рынок Кариакоо был живым воплощением новых реформ экономической либерализации нового президента Мкапа — хаотичный, шумный и полный энергии.

— Karibu mnunue[1]! — зазывали покупателей чернокожие продавцы. Бок о бок на главном рынке Дар-эс-Салама работали не только танзанийцы — индийцы, пакистанцы, а также сомалийская диаспора прочно обосновались на торговых рядах Кариакоо. Вместе с гудками снующих по узким улочкам грузовичков, жаркими спорами и музыкой, льющейся из десятков хрипящих магнитофонов, всё это создавало свой особенный дух этого места. Здесь же рубили головы курицам, тут же их потрошили, и на всё это шапито находились свои зеваки, за которыми пристально следили карманники. Наличные деньги и сам танзанийский шиллинг были полноправными королями этого места. Никаких кредитных карт и денежных переводов. Только мешки с живым кэшем. А иногда — и сам живой товар, о котором так страшно говорят в эпиграфах.

— Кто это? Это же сам король саванны! — милостиво умасливал почтенного покупателя продавец сомалийского происхождения Джама Хасан. С сомалийского его имя означало «человек, объединяющий людей».

В начале девяностых, когда на полуострове началась напряжённая экономическая и военная обстановка, Джама забрал свою семью — жену и сына — и сбежал в Танзанию, на родину своей матери, поселившись в городе Дар-эс-Салам.

В новом доме у Джамы и его супруги Хафизы родились ещё двое детей. Всего детей у них было трое — старший Кубуэт, дерзкий юнец десяти лет, который уже к этому возрасту умел доставить хлопот родителям, но всей душой и телом был предан Джаме. В отце он видел бога.

Самая младшая — только что родившаяся дочь Сахира. Девочке было всего два месяца.

Средний сын — Аяан, ему было шесть лет. В день его рождения духи были в озорном настроении, что добавило переживаний его родителям хлопот в будущем ему самому — мальчик родился альбиносом. И за свои шесть лет он считанное количество раз выходил на улицу. И хотя Танзания была преимущественно исламским государством, где любой изъян считался волей Аллаха и его милостью, все же влияние колдунов, шаманов и древних поверий было крепко вплетено в ДНК местных жителей. И по этим поверьям люди-альбиносы были словно духи, которые должны работать на благо живых и обеспеченных. Поэтому Уникальность Аяана трепетно скрывалась.

Джама обслуживал важного клиента — статного мужчину в безупречно белой канзу[2] — длинной рубахе из тончайшего батиста, расшитом тонким узором. Он приценивался к дорогим тканям — не простому китенге[3], а парчовому адире[4] с её сложным орнаментом, который говорил о статусе и деньгах. Рядом с Джамой, словно тень отца, вертелся Кубуэт, старательно поправляя рулоны материи и с восторгом глядя на покупателя.

— Такой узор носят только вожди и мудрые люди, — льстиво заметил Джама, разворачивая перед мужчиной ткань. Но в глазах клиента была не просто оценка товара, а какая-то странная, изучающая глубина. Его пальцы скользили по ткани как у знатока, ощупывающего не только качество, но и саму душу материала.

— Это и правда хорошие ткани, друг, — отвечал уважаемый покупатель. — Возьму и себе, и для дорогих гостей. Ведь в красивой одежде и духи лучше отзываются. И дела ладятся охотнее. Дашь хорошую цену за оптовую покупку?

Вдруг Джаму осенило: перед ним был не просто богач. Перед ним был мганга — врач, и, возможно, человек, помогающий разрешить важные жизненные ситуации.

В этот самый момент неподалёку один из торговцев, проходящий мимо и несущий на себе большой потрёпанный мешок, спотыкаясь, выронил его из рук. Облако белой муки взметнулось в воздух и осело густым слоем на волосах, лице и плечах пробегавшего мимо мальчишки. Тот, фыркая и отряхиваясь, начал протирать глаза ладонями, растирая белые круги на лице. А через несколько секунд мальчик стал похож на призрака.

Кубуэт разразился хохотом, тыча пальцем в разукрашенного парнишку.

— Смотри, папа! — громко и весело крикнул он. — Совсем как Аяан дома!

В эту же секунду холодный пот покатился градом по спине Джамы. Сердце его провалилось в пустоту, и весь жаркий воздух рынка будто сжался в ледяной ком у него в груди. Он резко обернулся к сыну, но было поздно. Взгляд мганги, до этого рассеянно скользивший по тканям, теперь был прикован к Кубуэту, а потом медленно и неумолимо перешёл на самого Джаму. В его глазах не было вопросов, а лишь точное, безошибочное убеждение.

— Да… этот сорванец, — попытался выровнять дыхание Джама, силясь улыбнуться, — на прошлой неделе так в муке на кухне извозюкался, чуть жену до инфаркта не довёл. Белый-белый! Прям Mzungu[5] какой-то.

Но хлипкая фальшь в его голосе была всего лишь травинкой на ветру, а горло от волнения так пересохло, что слова начали застревать на середине фразы. Мганга не ответил на улыбку Джамы. Он лишь медленно кивнул, а его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Ничего больше не сказав, он без торга заплатил за ткань и удалился, бесследно растворившись в толпе. Но Джама ещё долго чувствовал на спине жгучее прикосновение его глаз.

Остаток дня у них прошёл в оглушающем гуле тревоги. Джама торопился, срывался на сына, и Кубуэт, не понимая причины, но чувствуя вину, затих и к вечеру послушно помогал собирать товар.

Закрыв металлические створки своего прилавка, представляющего собой давно списанный и уставший контейнер, отец с сыном отправились на автобусе домой.

— Не говори матери о сегодняшнем покупателе в белой канзу.

— Почему, папа?

— Зачем её лишний раз беспокоить? А если мне показалось, то и проблем нет.

— Что показалось, пап?

— Просто ничего о нём не говори, хорошо?

— Договорились, сэр.

Их дом был одним из череды таких же слепленных на скорую руку жилищ на окраине города, куда волны урбанизации выбросили тех, кто не успел за стремительным ростом цен и не имел родни в престижных кварталах. Это было невысокое, приземистое строение, сложенное из цементных блоков, которые местами успели потрескаться, обнажая рыжую кирпичную кладку. Крышу кроили из того же волнистого ржавого железа, что и рыночные навесы на Кариакоо. В сезон дождей её барабанная дробь заглушала все остальные звуки в доме.

Добравшись наконец до дома, двери им открыла супруга Джамы Хафиза с маленькой Сахирой на руках, и полностью белый мальчик, одетый в черный спортивный костюм с капюшоном на голове.

— Сахира, моя принцесса, посмотри, кто пришёл! — сказала восторженно Хафиза. — Это же мои любимые мужчины, наши кормильцы.

Хафиза поцеловала Джаму и Кубуэта.

— Как прошёл день?

— Жара эта совсем утомила, — пожаловался ей муж, беря на руки малютку. — Людей много, но все ленивые как мухи. Что-то продалось, но до конца недели надо бы поработать активнее. Как ты, великан? — спросил Джама Аяана, потрепав младшего сына по голове.

— Я сегодня помогал маме, нарисовал охоту на буйволов и выучил три слова на английском, — гордо сказал Аяан.

— И что это были за слова? — спросил отец.

— Вообще-то я их уже забыл, — засмеялся белокожий мальчуган.

Кожа Аяана и правда была словно испачкана белоснежной мукой. Ни где не было ни малейшего тёмного пятнышка. И чтобы из окон никто не увидел его бледную кожу, дома он носил спортивные костюмы с длинными рукавами. На улицу он выходил только по ночам вместе с отцом.

После ужина Хафиза пошла укладывать младшую спать, Кубуэт перед новым рабочим днём наглаживал себе и отцу рубашку, брюки, футболку. Аяан сидел возле брата, продолжая рисовать свой рисунок. В какой-то момент Джама обратил внимание на оконную занавеску и подошёл к ней, чтобы её зашторить. Сложно описать, что он испытал в это мгновение, но его руки затряслись, а ноги стали ватными. В двадцати метрах от дома стоял чернокожий мужчина в белоснежной одежде и смотрел на Джаму. Они пересеклись взглядами, и в следующую секунду Джама зашторил окно.

— Кубуэт, забери Аяана в комнату.

Мальчики посмотрели на отца.

— Быстро! — крикнул отец.

И оба побежали в соседнюю комнату, прижавшись к дверному косяку, чтобы услышать всё, что будет происходить.

Тук-Тук-Тук.

Раздался глухой стук в дверь. Глубоко дыша, но пытаясь успокоить дыхание, Джама подошел к двери.

— Кто там? — спросил он

— Нам надо поговорить, — раздался уже знакомый голос из-за двери.

— Минутку, — ответил отец и тихим шагом прошёл на кухню, взяв со стола короткий изогнутый нож, сильно сточенный за последние несколько лет. Он спрятал его в ладони и развернул руку так, чтобы нож не было видно.

Затем он вернулся к двери и неспешно открыл засов. Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял тот самый мужчина с рынка. Уличный фонарь, горящий тёплым тусклым светом, отражал на его лице каждую борозду, и щеки, побитые шрамами и порезами.

— Что вы хотели? — спросил Джама.

— Приветствую, брат. Не стоит переживать, я пришёл с миром и предложением.

— Не понимаю, вы хотите ещё купить ткани?

— Я видел твою тревогу днём, — тихо начал мужчина, без предисловий. — Ты зря боишься. Твоё проклятие может стать твоим благословением.

— Слушайте, уже поздно, приходите завтра на рынок, и там всё обсудим, — ответил Джама, закрывая дверь перед мганга.

Резким движением руки мужчина в канзу придержал дверь и уставился на хозяина дома.

— Продай мне мальчика. Альбиноса. Я дам за него цену, которая изменит твою жизнь. Ты будешь богат. Очень богат.

— Господин, я правда не понимаю, о чём вы говорите. Пожалуйста, уходите.

— Белый призрак в соседней комнате. Тридцать тысяч долларов.

— Это одноклассник моего сына — голландец из ЮАР. До свидания, господин, — сказал Джама, насильно закрывая дверь перед ночным гостем.

Он ещё долго стоял у входа, прислушиваясь, когда уйдёт мганга. Правда, сейчас он уже понимал, что это человек был не мганга — это был мчави, чёрный колдун, скорее всего, занимающийся ритуальными жертвоприношениями.

Через двадцать минут Джама выглянул за порог и больше никого там не увидел. Он очень быстро достал из-под обивки старого красного дивана свёрток газеты, в котором лежали купюры разных валют и достоинств. В пересчёте на валюту у него было восемьсот долларов. Он взял себе двести и, предупредив старшего сына, что скоро вернётся, куда-то убежал в ночи.

Спустя некоторое время, когда часы показывали без пяти полночь, он разбудил Хафизу.

— Вставай, женщина, — тихо, но очень быстро шептал он.

Оба сына стояли у него за спиной.

— Что случилось, Джама? — спросила его сильно заспанная Хафиза.

— Вы уезжаете. Ты и дети. Сейчас же. Бакари на своей машине вывезет вас в Сомали, как только я смогу, я к вам приеду.

— Джама, стой, что случилось? — она взяла на руки проснувшуюся дочь, которая начала недовольно кряхтеть.

— Аяан может быть в опасности. К нам только что приходил мчави. Он хотел купить у нас нашего сына.

— Какой кошмар, Джама! Откуда он узнал?

— Кубуэт случайно на рынке проговорился, а этот человек услышал и выследил нас.

Кубуэт стоял с виноватым лицом, исподлобья озираясь на Аяана.

— И куда мы поедем? — спросила Хафиза.

— Не знаю, и лучше не буду знать. Вот держи, — он передал ей газетный свиток с оставшимися деньгами. — У вас пять минут собрать самое необходимое, и вы прямо сейчас уезжаете.

— Папа, я останусь с тобой, — прижался к отцу Кубуэт.

— Нет, Кубуэт, ты должен позаботиться о них.

— Но зачем нам всем уезжать? Давай отправим Аяана, а потом, когда всё уляжется, мы его найдём.

Джама сильно ударил Кубуэта по щеке.

— Чтобы я от тебя больше никогда этого не слышал. Ты понял?

— Да, сэр.

— Ты старший в семье и должен о них позаботиться. Обо всех.

— Да, сэр, — Кубуэт еле сдерживал слёзы.

— Все готовы? — спросил их Джама спустя несколько минут. — Тогда пошли.

На улице их ждал очень старый тойотовский внедорожник. Его хозяин Бакари, старый друг Джамы, согласился отвезти его семью этой же ночью до границы Сомали. Он знал об Аяане и прекрасно понимал, чем может обернуться для семьи интерес со стороны чёрного шамана.

Хафиза с ребёнком села на пассажирское сиденье. Мальчишки сели сзади.

— Пожалуйста, Бакари, езжайте без приключений, — сказал на прощание другу Джама.

— Брат мой, я и бесплатно их отвезу. Может, отдать те двести долларов жене?

— Нет-нет, пусть будут у тебя, на твои расходы.

Хафиза поцеловала мужа через открытое окно. Аяан помахал отцу из салона. Кубуэт опустил своё стекло и взял отца за руку.

— Ты скоро к нам приедешь, пап?

— Как только смогу, сынок, — ответил Джама, поцеловав руку Кубуэта.

Старый «Land Cruiser» уехал, освещая красным светом габаритов ночные пыльные улицы.

С того дня Хафиза, Сахира, Кубуэт и Аяан больше не видели своего отца и мужа, Джаму Хасан.

1. Босасо

Август 2007 года, Босасо, север Сомали

Город Босасо, что находится в восточной части Сомали, в регионе Пунтленд, был гремучей смесью солёного ветра, пыли и жжёного дизельного топлива. Это суровый портовый город, который раскинулся на побережье Аденского залива, состоящий из двух сердец: городской порт и рыбацкие деревни, раскинувшиеся вокруг города.

Порт Босасо — это прежде всего не причал с аккуратными пирсами, а грязная, замасленная набережная, заваленная гниющими рыбьими тушами, обрывками сетей и ржавыми бочками из-под горючего. Воды почти не видно за бесчисленными облупленными и ржавыми рыбацкими траулерами. А вонь здесь стояла неописуемая: смесь тухлой рыбы, мазута и человеческих испражнений. Здесь же, в тени лодок, идут сделки — меняются пачки долларов, связки ката[6], оружие, контрабанда. Это было не место для туристов (в целом сам город был не для туриста), а перевалочный пункт для всего, что можно продать или купить.

Рыбацкие деревни, как спутники-сателлиты, раскинулись вокруг города и вдоль побережья. И чем дальше от порта они располагались, тем были беднее. На пыльных пустырях вырастают лачуги из пальмовых ветвей, тряпок и полиэтилена. Здесь нет ни воды, ни света. Жизнь сосредоточена у кромки воды: женщины полощут в море одежду и набирают воду в жёлтые канистры, дети с самодельными удочками пытаются поймать хоть что-то, а старики чинят сети, которые больше похожи на лохмотья.

К двери одной из таких лачуг бежала маленькая чернокожая девочка.

Воздух в хижине был густым и неподвижным, как вода в стоячем пруду.

Он вбирал в себя все запахи — едкую пыль, принесённую юго-западным муссоном, сладковатый дух прогорклого масла и главный, неизменный аромат этого места — соль. Соль въелась в стены из ракушечника, в потрескавшиеся глиняные полы, в потёртые циновки. Человек, живущий на море, никогда не спутает этот запах. Она жгла ноздри и оставляла белёсый налёт на коже.

Шестнадцатилетний Аяан сидел на корточках в узком луче света, что пробивался сквозь щель в ставне. В руках он держал потрёпанный учебник географии с облезлой обложкой, пытаясь не отставать от школьной программы.

За последние десять лет он наконец научился выходить на улицу и проводить время с другими детьми. Начиная с девяти лет, он даже ходил на работу, чтобы вместе с Кубуэтом помогать прокормить семью. Работать он начинал с раннего утра и до одиннадцати часов дня, пока солнце не вставало в зенит и не становилось опасным для него. Его кожа, никогда не знавшая ультрафиолета, была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, и отливала синевой у висков и на тонких запястьях. В полумраке хижины он казался призраком, нарисованным мелом на стене.

— Аяан, смотри! — раздался озорной девчачий голос.

Дверь со скрипом распахнулась, впустив ослепительный сноп солнечного света и десятилетнюю Сахиру. Она была его полной противоположностью — живой, стремительной, прокалённой солнцем до угольного цвета. Её чёрные кудри были собраны в беспорядочный хвост, а простенькое платье покрывали пятна песка и морской воды. В руках она сжимала нечто, завернутое в крупный лист.

— Это же твои любимые, да? — она развернула свёрток, и по хижине поплыл сладковатый запах спелого манго. — Али с лотка дал мне три кусочка за то, что я убралась у него за прилавком.

Аяан молча взял плод. Его пальцы, белые и тонкие, контрастировали с шершавой кожурой фрукта. Он кивнул, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. На фоне печальной мамы и грубого Кубуэта Сахира была единственны