Оглавление

На задворках Истории

ЧАСТЬ 1

Март 1945 года. Северо-восток Франции. Город Мец

Мец, расположенный в регионе Гранд-Эст, некогда был столицей Лотарингии. Ближайший пограничный пункт пропуска с Германией находится в 50 километрах, в местечке Фреминг-Марлебак. Мец дважды входил в состав Германии: с 1871 по 1918 и в 1940–1944 годах. Этот город всегда был хорошо укреплён. Выдающийся французский военный инженер Себастьян де Воба́н в своё время писал королю, что «крепости защищают провинции королевства, а Мец — государство в целом». Однако немецкая администрация приняла решение снести укрепления и проложить на их месте бульвары и набережные. Из старинных сооружений уцелели лишь величественные Ворота Немцев…

В 1944—1945 годах зима в Европе была чуть теплее обычного, где-то 5—7 градусов выше ноля, дождливо, ветрено. Низкое, клочковатое небо, редкие зонты на улицах. Всего несколько месяцев назад Франция была освобождена от немецкой оккупации, и Мец вернулся к статусу 1552 года, когда, по итогам Тридцатилетней войны, официально был закреплен за Францией.

07:20. 01 марта 1945 года. Четверг. Алекс Крюгер.

Штурмбанфюрер Алекс Крюгер запарковал свою машину около дома №2 по улице Шено́. Крюгер был в штатском, на то были свои причины. Перед тем, как войти в подъезд, он оглядел улицу, но бегло и не вертя головой. Так учили. Эти приемы давно уже вошли в привычку, стали частью его. Однако он оставался строг к себе, и все отрабатывал безукоризненно. В доме напротив зажглось окно галантерейного магазина. Хозяйка, уставшая женщина лет тридцати пяти, скользнула взглядом вдоль серой улицы, сквозь залитое дождем стекло, и, не разглядев в Крюгере покупателя, отошла от окна. Он запомнил марку и номер авто, припаркованного в пятидесяти двух метрах выше по улице. Далее, на пересечении улиц Шено́ и Луи Давиль, на фонарном столбе Крюгер разглядел два покосившихся указателя на немецком языке. Вот, все что осталось от Германии, подумал он. Три месяца назад, в декабре 1944 закончилась оккупация Франции. Желваки едва заметно поиграли на его скулах, и он зашел в подъезд.

Крюгер прошел мимо лестницы, по темному коридору, и вышел с другой стороны дома через черный вход. Он прошел через заброшенные дворы и вышел на улицу Барона Анрион, обогнул квартал и вышел на улицу Алькан. Немного пройдя, остановился у дома №6. Рядом был запаркован темно-коричневый пежо. Дверь подъезда открылась, и на крыльцо вышел мужчина лет сорока пяти.

— Доброе утро, господин Вебер. — Сказал он. — Я вас жду. Все готово, как вы просили.

— Отлично, — Крюгер протянул руку, — ключи?

— Вот, пожалуйста.

— Сядем в машину. — Они сели в пежо, Крюгер за руль, мужчина сел радом.

Крюгер достал из внутреннего кармана плаща бумажный пакет, туго перевязанный бечевкой, развязал. Там были деньги.

— Посчитайте.

— Что вы, господин Вебер, я вам верю, — мужчина неловко взял пакет. Крюгер молча смотрел на него, — а, впрочем, конечно…

Он пересчитал.

— Все в порядке, господин Вебер! — Он вышел из машины. — Всего доброго, господин Вебер!

Алекс завел машину и тронулся. Он проехал улицу Алькион до конца, свернул направо на улицу Круа де Латарингия и через два квартала снизил скорость у здания начальной школы. Школа не работала, а возле нее пустовала небольшая стоянка. Алекс заехал на стоянку и припарковался справа у школьного забора так, чтобы машина не бросалась в глаза с улицы. Вышел, запер машину и, не оглядываясь, вышел со стоянки, свернул за угол, и вышел обратно на улицу Барона Анрион. Теперь он пешком преодолел два квартала, затем в обратном порядке прошел через дворы и также зашел с черного входа в дом №2 по улице Шено́. Но на этот раз он повернул на лестницу и поднялся на второй этаж.

От лагеря для военнопленных под Людвигсбургом до Штутгарта 12 километров, и от Штутгарта до Мец 293 километра. Алекс Крюгер выехал из лагеря в 02:00, и теперь у него был день на работу, полночи на отдых и полночи на обратный путь. Сегодня надо было все закончить. Незаметно так растягивать рабочие командировки становилось все сложнее.

07:50. Библиотека.

Поднявшись на второй этаж, он зашел в шестой номер. Эту квартиру он снял три месяца назад, и здесь хранилась его библиотека. Правда, сказать его это не совсем точно, так как эту библиотеку он приобрел целиком по объявлению у одного старика-профессора из Сорбонны. Библиотека была ценнейшая, но — война, война…

Вся библиотека была собрана в 250 ящиков, которые занимали сейчас почти всю маленькую комнату в несколько рядов. В разложенном виде это был один большой книжный кабинет от пола до высокого потолка, большой буквой «П» огибающий рабочий стол профессора. О ее содержании Алекс имел весьма поверхностное представление и это был минус. Впрочем, он как раз и приехал сюда уже пятый раз, чтобы пересматривать ее. Однако, сторонний наблюдатель, если бы вдруг такой нашелся, был бы весьма удивлен тем, как именно он это делал. Он открывал очередной ящик, бегло просматривал корешки книг, выбирал книгу толщиной около 5—6 сантиметров, и открывал ее на тридцатой странице. Затем брал кусок жесткого картона, вырезанного по шаблону, строго по центру страницы размечал прямоугольник размером 55х120 мм, и вырезал армейским ножом страницы вглубь на 32 мм. Затем снова закрывал, укладывал книгу обратно, закрывал ящик и переходил к следующему. Так можно было подготовить 5 книг в час, а за день утомительной и однообразной работы подготовить около 45 ящиков.

Сто девяносто шесть ящиков из двухста пятидесяти были уже пересмотрены за четыре предыдущих визита, оставалось еще пятьдесят четыре, но сегодня надо было все закончить к 21:00.

16:20. Последний лист.

Открыв 236й ящик, на одной из книг он увидел на корешке название — «О’Генри. Рассказы». Потянул книгу, раскрыл наугад и прочитал:

«… Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, — начала она. — Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист…»

Это был финал рассказа «Последний лист». Подростком Алекс любил читать. О’Генри, Хемингуэй, Фолкнер, Диккенс. Рассказ «Последний лист» он прекрасно помнил. Юная девушка, с тяжелой пневмонией, слабея с каждым днем, со своей кровати смотрит в окно, как осенний ветер обрывает листья с плюща на стене дома напротив. И решает, что с последним листом умрет и она…

Эту книгу он аккуратно положил на место и взял какую-то другую.

20:55. Алекс закрыл последний ящик, окинул взглядом все нагромождение упакованной библиотеки и посмотрел на часы. Опустил засученные рукава сорочки и надел пиджак. Ровно в 21:00 подъехал грузовик, из него вышли водитель и еще двое работяг, грузчики с железнодорожной станции. Крюгер открыл окно и дал им знак подниматься в квартиру.

— Доброго вечера, господин Вебер! — добродушно махнул рукой водитель, — поднимаемся, ребята!

Алекс пошел открывать дверь. Получив указания, грузчики принялись перетаскивать в машину ящики с книгами.

— Вот адрес, — Алекс передал водителю бумагу, — железнодорожный накопитель Мозель.

— Да, господин Вебер, я знаю это место, — отвечал водитель, — частенько вожу туда грузы.

— Вы должны разгрузиться на 2м складе, — продолжал Алекс, — там все оплачено, вот квитанция. Обратитесь к станционному смотрителю, мсье Дюар. И, я вас умоляю, будьте аккуратны, это книги, моя фамильная библиотека.

— Не беспокойтесь, господин Вебер, все сделаем в лучшем виде, — бодро говорил водитель, — вы слышали, олухи, аккуратнее, это библиотека! Небось, первый раз в жизни книги в руках держат! — Со смехом подмигнул он Алексу…

Когда машина уехала, Алекс еще немного постоял у окна, затем задернул шторы и тоже пошел к выходу. Он знал, что следующая командировка сюда будет последней. Сейчас он поужинает в небольшом кабачке на углу улицы, вернется в квартиру, поспит 6 часов на старой продавленной тахте и в ночь отправился обратно в Людвигсбург.

Шталаг V-A.

Алекс Крюгер курировал работу дознавателей в лагере Шталаг V-A, в 12 километрах к северу от Штутгарта.

Шталаг V-A — это немецкий лагерь для военнопленных, который находился в южной части Людвигсбурга, Германия. В этом лагере содержались военнопленные союзных стран разных национальностей, включая поляков, бельгийцев, голландцев, французов, британцев, советских солдат, итальянцев, американцев и представителей балканских стран.

Лагерь был построен на месте бывшего военного лагеря немецких кавалеристов. В октябре 1939 года конюшни были переоборудованы в казармы для заключенных, а также были построены деревянные бараки для размещения всех пленных. На крышах зданий, с какой-то детской непосредственностью, были начертаны буквы «KG» и большие красные кресты, чтобы гарантировать, что союзники не нанесут удар по лагерю.

Тюремный комплекс был разделен на отдельные участки, которые были огорожены двойным забором из колючей проволоки высотой пятнадцать футов и высоковольтным проводом. Пространство между заборами также было заполнено колючей проволокой. Через каждые сто метров вдоль забора располагались вооруженные сторожевые вышки.

Первыми заключенными в этом лагере стали поляки, взятые в плен во время немецкого вторжения в Польшу в 1939 году. По мере развития войны в лагерь прибывали заключенные из других стран, и к апрелю 1945 года в нем находились военнопленные союзников из всех стран, воевавших с Германией.

Два компауда были выделены для предполагаемых родственников высокопоставленных офицеров или чиновников противоборствующих стран. Для мужчин и женщин соответственно. В задачу дознавателей входила разработка данной категории пленных и градация их по степени важности для СД. Надо сказать, что Гестапо также проявляло интерес к проекту, как всегда бывало, когда родственная структура в чем-то опережала.

Успехи у проекта были, но незначительные. И в начале декабря 1944 года Крюгера вызвал Вальтер Шеленберг и лично поставил дополнительную задачу — подключиться к организации маршрутов отхода для высокопоставленных чинов 3го Рейха. Те, что в будущем назовут крысиные тропы.

Крюгеру предстояло обеспечивать прохождение документов для получения виз, как туристических, так и рабочих, в посольствах и консульствах Аргентины на территории Германии, Италии и Франции.

Именно в это время Алекс Крюгер решил взять себе горничную из пленных восточных славян. Болгария, Румыния, Сербия, Польша, Словакия. В известной степени так поступали многие офицеры. Это особо не афишировалось, разумеется, не поощрялось, но… Требовалось, конечно, соблюдать формальности, высшим офицерам, живущим отдельно, горничные не возбранялись, а уж кто это будет, возраст, национальность — дело вкуса. Одним словом, эта затея не выделяла штурмбанфюрера Крюгера на фоне остальных офицеров, и хорошо. Даже более того, Крюгер почти полгода уже вел хозяйство самостоятельно, и это в бо́льшей степени обращало на себя внимание. Не стоит отбрасывать и то обстоятельство, что Алекс был 31-летним холостым мужчиной. И тут, молодая девушка, абсолютно бесправная, если есть возможность перебраться из барака на квартиру к молодому офицеру, это, конечно, пикантно.

Алекс занимал половину небольшого двухэтажного дома. Когда, до 1939 года здесь располагались кавалерийские войска, на территории лагеря был штабной корпус и офицерский дом. Теперь в штабном корпусе базировалась комендатура с административной частью и следственным отделом, а офицерский дом так и остался офицерским домом.

У Крюгера был отдельный выход на улицу и отдельный выход в гараж. На первом этаже располагалась прихожая и небольшая гостиная, а на втором две тоже небольшие комнаты, разделенные небольшой площадкой, куда выходила узкая лестница. Алекс занял комнату налево от лестницы так, чтобы между его комнатой и второй половиной дома оказалось несколько других помещений.

Вторую половину занимал комендант лагеря штандартенфюрер Франц Штангль с супругой. В мирное время это был бы добродушный толстяк, с такой же добродушной женой, любивший хорошо поесть и хорошо поспать. Трудился бы на какой-нибудь швейной фабрике, без халтуры, но и без особого рвения. Был бы душой компании, любил бы жену, растил детей и ждал бы внуков. Постепенно поднимался бы по штатному расписанию и, возможно, тянул бы какую-нибудь общественную нагрузку. Во время войны он, будучи пехотинцем по военной специальности, приобретенной во время срочной службы, быстро оказался не там, где ценилась инициатива и принятие решений, а там, где требовалось вести учет и поддерживать порядок. На момент нашего повествования было ему 43 года и с Алексом они явно симпатизировали друг другу.

15:00. 05 декабря 1944 года. Вторник. Горничная.

Алекс Крюгер вызвал к себе в кабинет на втором этаже комендатуры гауптштурмфюрера Леерса, начальника службы надзора, и попросил отобрать для него 10—12 девушек около 20 лет из числа восточных славян. Леерс, понимающе, но едва заметно, улыбнулся, отдал честь и вышел. Через час он позвонил Крюгеру и пригласил подойти к компауду 18. Когда Крюгер подошел, Леерс встретил его у ворот внутреннего периметра. 8 девушек стояли у стены компауда и даже с двадцати метров, которые отделяли их от ворот, было заметно, как они дрожали от холода и, наверно, страха.

Алекс смотрел на них и думал про себя: «Экая ты, братец, свинья…». Гауптштурмфюрер Леерс ждал.

— Вон та, третья справа. — Сказал Крюгер и повернулся спиной к воротам.

Леерс внимательно посмотрел на третью справа девушку.

— Сербка, ей 22, господин Крюгер, — сказал он.

— Не важно. Выполняйте. — Ответил Крюгер и пошел в сторону комендатуры.

— Так точно, штурмбанфюрер, — услышал он вслед.

В семь тридцать вечера этого дня, когда в квартире Крюгера уже горел свет, Леерс, в сопровождении конвойного, привел сербку к подъезду Алекса Крюгера.

19:40. Квартира Крюгера.

— Как тебя зовут?

— Катарина Ткалья, господин Крюгер.

Зачем я ее взял? Почему именно ее?.. Они стояли в гостиной его квартиры на первом этаже. Леерс с конвойным ушли.

— Мне господин надзиратель сказал, что я должна называть вас господин Крюгер?

— Все верно, — Алекс рассматривал ее, — мне нужен порядок в квартире и здоровая еда. Но вовремя и незаметно.

— Да, господин Крюгер.

Алекс шагнул к ней, двумя пальцами взял за подбородок и поднял к себе ее лицо. Она подняла на него взгляд. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, и затем он как-то неуверенно отпустил ее подбородок и убрал руку. Что-то в этом жесте было вынужденное.

— И еще… — Алекс недоговорил. Катарина ждала, — я буду звать тебя Кэт, — сказал он явно не то, что собирался.

— Да, господин Крюгер, — сказала она через паузу.

Среднего роста, каштановые волосы, свободный разлет черных бровей, остатки румянца на щеках. Она стояла и спокойно смотрела перед собой, иногда поднимая на Алекса карие глаза. Даже под лагерной робой угадывалась ладная фигура.

Леерс принес также и оставил в прихожей объемную сумку с различными вещами, накопившимися за долгое время. Очевидно ему это все не впервой, подумал Крюгер.

— Твоя комната на втором этаже направо от лестницы. Разбирайся на кухне, ужин в восемь, завтрак должен быть готов в 7:20.

— Да, господин Крюгер.

— Выбери себе вещи, Алекс кивнул на сумку, — вид должен быть скромный, опрятный и… В общем, я посмотрю.

— Хорошо, господин Крюгер. — Она смотрела на него спокойно и, в целом, по-деловому. Он никак не мог понять, осознает ли она истинную причину ее появления здесь. Что-то неуловимое мелькало в ее образе, манере говорить, смотреть. Это что-то одновременно и раздражало и интриговало его. «Какого черта!» — подумал Алекс и пошел к себе наверх.

За ужином Катарина вела себя по-прежнему спокойно, без особого желания угодить, но и без показного равнодушия. «Ткалья — вспомнил он сербскую фамилию, надо будет узнать, что это значит…». Но пока Алекс так и не понял, как к ней подступиться. Хотя она была в полной его власти, и он мог бы просто сказать: «Иди в мою комнату». Но он в результате решил подождать день-другой. Даже не то, чтобы решил. Однако…

Однако день-другой растянулся на несколько недель, а потом и месяцев. Впоследствии Алекс никак не мог припомнить, как это произошло. Он приходил со службы, Кэт накрывала ужин, прислуживала корректно, спокойно. Убиралась, наводила порядок, неизменно спрашивала: «Что-нибудь еще, господин Крюгер?» и, получив отрицательный ответ, уходила к себе. Когда он возвращался из очередной командировки, она всегда, в любое время суток, встречала его, кормила.

Алекс отчетливо видел, что каждый раз, спрашивая «Что-нибудь еще, господин Крюгер?», Кэт была готова к приказанию идти к нему в комнату. Иногда ему казалось даже, что она именно этого и ждет. Но он всегда одергивал себя, хотя в первую очередь именно для этого он ее и брал. Ерунда какая-то. Наверно дело было в том, что вся эта ситуация нестерпимо его интриговала, и такой, казалось бы, естественный выход в перспективе грозил тусклым разочарованием. Он понимал, что Кэт невинна. Много раз вечерами он проматывал в голове возможные сценарии и варианты, но, странное дело, все они казались ему недостаточно пикантными.

Сербия.

Однажды вечером штурмбанфюрер Крюгер был в особенно прекрасном расположении духа. Он пришел со службы, переоделся в домашнюю пару и вышел к ужину.

— Подавать, господин Крюгер? — спросила Кэт.

— Подавай! — с наигранной театральностью махнул рукой Алекс и сел к столу. Кэт хозяйничала у плиты. Он смотрел на нее со спины.

— Кэт, а достань-ка ты мне коньяку, — сказал он.

Она оставила тарелку у открытой сковородки, прошла к буфету, достала бутылку, рюмку и поставила на стол перед Алексом. Он весело наблюдал за ней. Открыл бутылку, налил, выпил, поставил рюмку на стол и снова налил. Кэт поставила перед ним тарелку жареной картошки с колбасками. Все было свежее, аккуратное, в нужном количестве и нужной температуры.

— Что-нибудь еще, господин Крюгер? — она спокойно смотрела ему в лицо.

— Кэт, поужинай со мной сегодня, — неожиданно, в том числе и для себя самого, сказал Крюгер. Кэт замешкалась, — давай, бери тарелку, накладывай и садись. Расскажешь мне про Сербию.

— Господин Крюгер, я… — она в растерянности зачем-то посмотрела на часы на стене. — Да, господин Крюгер, — она взяла тарелку, положила немного и села напротив.

— Возьми себе рюмку, — сказал Крюгер.

— Нет-нет, господин Крюгер, пожалуйста, я…

— А, впрочем, как хочешь. Расскажи мне про свою Сербию. Что эта за страна? Мне, правда, интересно. Ешь.

Алекс выпил, принялся, с аппетитом, есть и сделал ей еще раз приглашающий жест — ешь. Кэт взяла вилку.

— Что сказать? — Кэт покачивала вилкой в руке, раздумывая. С первой минуты Алекс обратил внимание, что она умеет изящно есть и говорить одновременно. Редкое качество. «Простая девушка, говорите?..», усмехнулся про себя Алекс.

— Мы очень любим нашу Сербию, это удивительная страна с удивительной природой и удивительными людьми, — она еще немного подумала, — мы очень любим и бережем природу Сербии. Еще в XIV веке царь Душан запретил чрезмерную вырубку лесов, представляете?

Крюгер, продолжая есть, слегка приподнял брови, как бы показывая заинтересованность рассказом.

— В Сербии очень холодные, снежные зимы и жаркое лето. На севере страны влажные, на юге — сухие, — Кэт слегка развела руками, — Балканы! Горы, ущелья, крепости, реки, озера, источники. Одно Крупайско врело чего стоит! Множество церквей, монастырей. Вы знаете, что такое монастырь, господин Крюгер? — Кэт потихоньку воодушевлялась, — это люди, каждый из которых однажды лично для себя решил пойти в монахи. И они не кончаются! Трудолюбивый народ.

Постепенно голос ее становился звонче, радостней. Она смотрела временами на Алекса, а временами куда-то вдаль.

— Сербия когда-то была частью Римской империи, — продолжала Кэт, — много римских императоров родилось на территории современной Сербии, по-моему, семнадцать, больше только в современной Италии. Самым известным из них был Константин Великий, первый христианский император, который издал указ о религиозной терпимости на всей территории империи. Но Сербия никогда не принимала власть инородцев, нас завоевывали, да, но сербы всегда сопротивлялись. Даже когда Сербия с XIV по XVI века была под османами, а наших мальчиков подвергали насильственной исламизации для будущих янычар, сопротивление не ослабевало!..

Кэт осеклась. Крюгер давно уже перестал есть и смотрел на нее с любопытством и, как бы, сожалением.

— Хм. Но сейчас ваше правительство благополучно сотрудничает с немецкой администрацией, — слегка иронично возразил Крюгер.

— Я не разбираюсь в политике, — Кэт склонилась над тарелкой, голос ее потух.

Помолчали.

— У тебя очень хороший немецкий, — сказал, наконец, Алекс, — откуда?

— Бабушка окончила королевскую гимназию, — тихо сказала Кэт, — она меня учила. Пока была жива.

Крюгер понял, что настроение пропало. Выпил еще одну рюмку, вытер губы полотенцем, бросил его на стол и ушел к себе. И, тем не менее, после этого случая, он иногда приглашал ее поужинать вместе и поговорить.

Тем временем командировки по сопровождению документов становились все чаще и длиннее, на лагерные дела время почти не оставалось. Заканчивался декабрь 1944 года…

Новый 1945 год.

Офицеры гарнизона лагеря встречали Новый год. Новый 1945 год. Можно с уверенностью сказать, что все они понимали, что ничего хорошего этот новый 1945 год им не принесет и не сулит. Это отражалось и на том, в какой немного нервной обстановке проходил вечер.

Собрались, как водится, у коменданта лагеря; сам комендант штандартенфюрер Франц Штангль, заместитель коменданта оберштурмбанфюрер Карл Фрицш, начальник службы надзора гауптштурмфюрер Йоханн Леерс, два оберштурмфюрера, дознаватели следственного отдела, и штурмбанфюрер Алекс Крюгер.

Фрицш и Леерс привели своих горничных, которые и помогали фрау Эмме Штангль, супруге коменданта, и занимались столом. Кстати, также из числа пленных. И теперь эти двое осторожно подтрунивали над Алексом, у которого была самая молодая горничная, но он ее не привел, хотя она и была буквально за стенкой. Крюгер, как мы говорили, занимал вторую половину дома, где квартировал комендант лагеря. По большому счету это могло бы вызвать подозрение, в этом кругу больше было принято хвалиться, нежели скромничать. Но репутация Алекса как человека жесткого и последовательного служила ему надежным прикрытием. По крайней мере, пока.

00:03. 01 января 1945 года. Понедельник.

Слово взял заместитель коменданта Фрицш.

— Господа! Мы сегодня должны выпить за нашу победу! За нашу твердую победу в наступающем 1945 году! — Он был старый вояка. Еще в Первую мировую он получил Красного Орла, и сейчас, конечно, тяготился предпенсионной должностью заместителя коменданта заштатного лагеря для военнопленных на задворках истории. Можно быть уверенным, что он верил бы в победу Германии, даже если бы Красная армия уже взяла Берлин, Германия подписала бы капитуляцию, а он сам стоял бы со связанными руками в зале суда Лиги наций… — Наши доблестные войска, под мудрым руководством нашего фюрера, несомненно возьмут в наступающем году эту треклятую Москву. Выпьем же за это! За победу! Хайль Гитлер!!!

— Хайль Гитлер! — Грянули все в ответ, и каждый старался, чтобы ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ай, да Карл!.. — добродушно смеялся комендант.

На подобных собраниях напивались быстро и, скажем так, качественно. Обязательным порядком горланили песни, обнимали друг друга за плечи, щипали горничных, как своих, так и чужих. А Алекс свою не привел…

— А господин Крюгер все с-скромничает!.. — проговорил, покачиваясь, раскрасневшийся Фрицш, — наш уважаемый Алекс все с-скрытничает!..

Улыбаясь, собрание поглядывало на Алекса. Все знали, что он всегда самый стойкий и к алкоголю и к соленым шуткам. И, с одной стороны, хотели бы, чтобы он был вынужден предъявить свою юную горничную. А с другой, понимая, что за целый вечер кто-нибудь бы из них обязательно не выдержал, да и подцепил бы его этой темой, остальные были бы не прочь посмотреть, как Алекс поставит наглеца на место. Сомнений в этом не было, ибо — репутация. К тому же у штурмбанфюрера Крюгера было и официальное оправдание особой скрытности во всем, так как он был прикомандирован VI управлением, а это разведка. Тем не менее…

Крюгер встал, взял бутылку, наполнил свою рюмку, поднял ее. Дождался, пока все сделают то же самое. Обвел собрание спокойным взглядом.

— За победу! — Сказал он ровным голосом. Все встали, не теряя времени, выпили и принялись закусывать, рассаживаясь. Он выдержал еще небольшую паузу, тоже выпил и, не торопясь, сел. «Черт побери, как он все-таки умеет выйти из ситуации. — Подумал Йоханн Леерс. — Красиво!..».

03:40. С Новым годом!

И, тем не менее, Алекс вернулся домой изрядно пошатываясь. Перебрал, подумал он, перенервничал. Кэт встречала его в прихожей. Увидев ее, он подумал: «К черту! Сегодня…». Закрыл за собой дверь и, повернувшись к ней, протянул руку. Он хотел уверенным движением взять ее за затылок с аккуратно убранными волосами и притянуть к себе, но…

Она стояла ровно и спокойно смотрела ему в глаза. Даже не дернулась. Алекс поправил локон у ее виска и убрал руку.

— Что-то я сегодня… — сказал он. — Надо спать…

И, удивляясь сам себе, ушел в свою комнату.

А было ли золото?

Партийные бонзы, те из них, кто имел нужные связи и в свое время проявил определенную расчетливость, готовились к эвакуации. Формировались разные группы, но всех объединяло одно — золото партии, золото Третьего Рейха. Именно через Мец пролегал маршрут эшелона №277 из Брюсселя в Инсбург.

В 1938 году нацисты захватили золотые запасы Австрии, Чехословакии и Данцига. А позже — золотые запасы Бельгии, Нидерландов, Дании, Франции, Польши. Только из банковских отделений советской Украины было вывезено 3 вагона с золотом. К этому надо добавить частные банки, тысячи ювелирных магазинов, церковные ценности, коллекции музеев и самые жуткие доходы фашистской Германии — украшения и зубные коронки узников концлагерей. Только Освенцим позволил нацистам обогатиться на 8 тонн золота.

Известно, что нацисты не просто готовились к краху, но с помощью награбленного золота они собирались продолжить борьбу и после окончания Второй мировой. Именно поэтому Мартин Борман объявил золото неприкосновенным запасом Рейха.

Первые переговоры нацистов с американскими спецслужбами прошли в 1943 году в Берне. Отдел VI управления СД «Аусланд», возглавляемый Вальтером Шелленбергом, представил рейхсфюреру СС Гиммлеру доклад о тайной встрече принца Макса Эгона фон Гогенлоэ с руководителем УСС США Алленом Даллесом. Считается, что переговоры окончились ничем, но возможно, что именно тогда нацисты нащупали каналы, по которым позже смогли вывести золото из Европы.

Ситуация обострилась в 1944 году. По предложению министра финансов Германии Вальтера Функа было решено эвакуировать золотой запас имперского банка. И осенью 1944 года эшелоны с украденным золотом отправились на запад…

Множество ручейков со всех оккупированных европейских стран стекались в реки, озера и моря золота Третьего Рейха. В результате было сформировано несколько поездов, набитых золотом и другими драгоценностями. В первую очередь эти эшелоны направлялись Швейцарию. В числе прочих, началось формирование поезда №277.

Все золото Рейха к концу войны оценивалось в 400—500 миллиардов долларов. Чтобы легче понять, что это такое, представьте.

По курсу 1939 года стоимость золота составляла 35 дол./г. Таким образом, 500 млрд. дол. это 14 285,7 т. Грузоподъемность одного железнодорожного вагона 72 тонны, то есть, 14 с лишним тысяч тонн, это 198 вагонов, или 3—6 эшелонов. Плотность золота 19,3 г/см3, а значит, 72 тонны золота — это по объему чуть меньше 4 м3. А при загрузке на всю площадь вагона, с учетом проходов и пр., — не выше колена.

Именно к деталям формирования поезда №277 и получил доступ штурмбанфюрер Крюгер.

Занимаясь сопровождением документов, Алексу приходилось много ездить по стране и сопредельным государствам, общаться с высшим офицерским составом и их адъютантами, и в его поле зрение не могли не попасть определенные организационные движения. Понимая общий расклад сил, имея доступ к нужной информации, и сопоставив факты, он быстро пришел к правильным выводам. Он начал охоту. С октября по декабрь 1944 года Крюгер аккуратно, но последовательно прощупывал деловые связи тех высокопоставленных чинов, документами которых он занимался в рамках подготовки эвакуации. Сопоставлял увольнения и назначения в финансовых организациях Германии, Австрии, Бельгии, Швейцарии. Отдельно следил за перемещениями и контактами некоторых епископов Ватикана. И только в конце декабря смог получить достоверную информацию о формировании двух поездов, даты следования, маршруты и документальное сопровождение которых не вписывалось в обычную фронтовую логистику. Один из них шел по маршруту Веспрем — Фертебоз — Вена — Зальцбург, и никаких вариантов по нему у Крюгера не было. А второй эшелон должен был пройти через Брюссель — Мец — Инсбург. Это была зацепка и с января 1945 года Алекс начал подготовку.

Лишь в середине февраля ему удалось выяснить, что 16го марта в городке Мец, на небольшом железнодорожном накопителе в Восточном регионе Мозель, в проходящий транзитом эшелон №277 будет догружаться небольшая партия. В партии будет 8,5 тонн золота, а привезет ее курьерская группа автомобильным транспортом накануне вечером.

Золото, в процессе доставки до железнодорожных узлов, паковали, как правило, в армейские ящики из-под тушенки или вроде того, которые, в силу плотности и веса золота, были заполнены едва на четверть. Но самое главное, Крюгер понял, что рядовых курьеров и звенья сопровождения, в большинстве своем, использовали втемную. Таким образом, ящики будут выгружены на проходной склад №2, и в ночь с 15го на 16е марта партия будет под надзором лишь станционного смотрителя, который, естественно, будет не в курсе содержимого ящиков.

Надо было действовать.

08:00. 15 марта 1945 года. Четверг.

Крюгер выехал из лагеря. Он двигался во Францию. Накануне он вернулся из Берлина, куда его вызывал бригадефюрер Шеленберг. Отчитавшись по спискам сопровождения паспортов и полученных виз, согласовав ближайшие планы, он зашел в канцелярию и забрал документы, которые заказывал две недели назад. Вернулся в лагерь, выслушал доклады следователей, переночевал, и с утра снова отправился в путь, в сторону Штутгарта. Но, не доезжая Штутгарта, он свернул в сторону Герлингена, затем миновал Дитцинген и выехал к Леонбергу. Тоннель Энгельберг был перекрыт с начала войны, поэтому, чтобы попасть на Зюдрантштрассе, надо было свернуть в город и проехать его насквозь по единственному возможному маршруту, по улице Штутгартштрассе и Еттенгерштрассе. Пройдя контроль на КПП Бреннерштрассе, и у самого выезда из города, он свернул на совершенно ничтожную улицу с гордым названием Гейзлингерштрассе, и около второго дома остановил машину.

09:00. Последняя командировка Алекса Крюгера.

Дом, около которого он остановился, выделялся на всей улице балконом. Не то, чтобы это был единственный дом с балконами, но балкон был единственный в своем роде, располагался на втором этаже трехэтажного дома, прямо над парадным входом. Был украшен художественными кованными и перилами и как-то по-особенному смотрелся. Крюгер закрыл дверцу своего мерседеса и бегло огляделся. Перед домом был запаркован серый ситроен. Других авто на этой небольшой улице не было. Из багажника своего мерседеса Алекс достал объемную сумку, слегка встряхнул ее, затем запер автомобиль и зашел в подъезд.

Ему предстояла сложная комбинированная операция почти надвое суток. В квартире, тоже съемной, он переоделся в гражданское, в стильный серый костюм. Приклеил усы с бородой. Собственно, не «усы с бородой», а так, недельную щетину под носом и на подбородке. Достал из внутреннего кармана плаща четыре паспорта, три из которых только что получил в канцелярии, выбрал нужный, и спустился вниз. Если из черного мерседеса вышел штурмбанфюрер, строгой армейской выправки, то появился из подъезда и сел в серый ситроен человек с суетливыми движениями и рассеянной походкой. Человек завел свой ситроен, выехал за город и свернул направо на Зюдрантштрассе в западном направлении.

Когда, в начале января, он арендовал квартиру в Мец на улице Шено́ для своей библиотеки, он намеренно подыскивал ее в Восточном округе Мозель. Здесь располагался железнодорожный накопительный узел и, хотя на тот момент Крюгер не располагал точными данными, других вариантов, по сути, не было. Любой эшелон, который следует через Мец, неизбежно окажется в Мозеле, даже транзитом. И расчет оказался верным.

17:20. Алекс въехал в Мец, и через непродолжительное время свернул к складскому комплексу железнодорожного узла. Относительно небольшая территория, зажатая между шоссе де Плантьер и многочисленными железнодорожными путями, два больших накопительных склада, одноэтажное административное здание и пару подсобных помещений. После окончания оккупации, КПП, проволочное ограждение и сторожевые вышки пустовали и имели заброшенный вид. Одинокий сторож около постоянно поднятого теперь шлагбаума вызывал, скорее, желание не предъявить документы, а закурить и о чем-нибудь поговорить.

Направо была большая грунтовая площадка, вдоль и поперек расчерченная следами протекторов больших грузовых, впрочем, и легковых тоже, машин, приезжающих сюда для перегрузки и сопровождения. На стоянке было несколько фургонов, все с указанием на продовольственный характер груза. Но Крюгер свернул налево и встал невдалеке на обочине так, чтобы, с одной стороны, серый ситроен не бросался в глаза, а с другой, чтобы у него самого оставался обзор. Отсюда он не мог видеть шлагбаум, а значит и сторож на КПП не мог видеть его, а вот склады он мог видеть очень хорошо. Ворота складов были с другой стороны, но подъезды к ним просматривались отлично, и теперь Алексу предстояло то, что он не любил больше всего — ждать.

20:35. Ожидание.

За прошедшие три часа два фургона разгрузились на складе №1, а одна машина забрала груз прямо с товарного состава, который затем ушел в 19:30 с первого пути. Это все не то, понимал Крюгер. Он ждал фургон с грузом, предназначенный для эшелона №277, который должны были выгрузить на склад №2. У него не было ни марки, ни номера фургона, но он знал, что узнает его сразу и безошибочно. 277-й придет завтра в 09:20, будет догружен, и убудет в 10:00. А в 08:00- 08:30 через узел пройдет другой состав в западном направлении, который и заберет со 2-го склада библиотеку Алекса. Но хранение библиотеки, все погрузочные работы Крюгер оплатил авансом, и его присутствие было совершенно необязательным. Но…

В 20:50 на стоянку тяжело въехал большой десятитонный фургон, сразу направился к шлагбауму и, не притормаживая, свернул к складам. Он скрылся за первым складом, затем мелькнул в просвете между зданиями 1го и 2го складов, и с другой стороны уже не показался. Значит, остановился у ворот второго склада. Вот оно. Крюгер ждал. Через какое-то время он увидел, как к складу №2 прошел станционный смотритель, мсье Дюар. Крюгер открыл окно машины. Даже отсюда, метров за триста и с другой стороны склада, были слышны бодрые возгласы грузчиков и другие характерные такелажные звуки. Теперь оставалось проверить самое главное.

Машина остыла, Алекс начинал мерзнуть.

Наконец, в 21:25 послышался звук мотора, очевидно фургон разворачивался, одновременно послышался грохот закрывающихся ворот. Вот, фургон показался между складами и потом выехал слева от первого склада, проехал под шлагбаумом КПП и двинулся в сторону шоссе де Плантьер. Да, его осадка теперь была гораздо выше!

Крюгер выждал еще полчаса, видел, как станционный смотритель прошел обратно к себе, затем завел двигатель и двинулся к шлагбауму. Поравнявшись с КПП, он притормозил.

— Послушай, милейший, — сказал Алекс, — станционный смотритель у себя?

— Куда ж ему деваться, — сторож смотрел на Алекса и его серый ситроен без особого интереса. Надо сказать, что и ситроен и серый костюм на Крюгере выглядели дорого, и весь образ его соответствовал, как минимум, виду преуспевающего промышленника или, на худой конец, профессора университета.

— Вот и прекрасно, — рассеянно сказал Крюгер и проехал на территорию узла. Теперь справа от него был склад №1, а далее склад №2, но он свернул налево к одноэтажному административному зданию. Станционный смотритель курил около входа.

Настроения во французском обществе были, разумеется, весьма неоднородны, но, тем не менее, было что-то общее для всех. Оккупация снята два месяца назад, и — да, сопротивление Франции нацистской Германии было минимальным, правительство Виши сотрудничало с оккупантами, вся промышленность и все ресурсы работали на Рейх, одним словом, унижение когда-то гордой Франции. С другой стороны — генерал Де Голь и его сопротивление. И вот всех объединяло, пожалуй, понимание того, что французам теперь предстоит доказать самим себе, или, вернее, убедить самих себя, что кто угодно, но только не они остались на задворках истории.

22:00. Профессор Сорбонны.

— Здравствуйте, господин Вебер, — смотритель улыбнулся ему навстречу.

— Здравствуйте, здравствуйте, любезный мсье Дюар, — Алекс вышел из машины.

— Не ожидал вас снова увидеть, господин Вебер! С вашей библиотекой все в порядке, как я вам и обещал, склад сухой, крыша не течет, завтра отгружаем на 16й западный литерный.

— Нисколько в этом и не сомневался, любезный господин Дюар.

— И, тем не менее, решили все проконтролировать? — немного ревниво смеялся смотритель, — Ах, господин Вебер!..

Крюгер покровительственно улыбался.

— Не в этом дело, господин Дюар, — говорил он, — обстоятельства, которые меня сегодня привели, покажутся вам фантастическими! Знаете, что это такое?

Он достал из внутреннего кармана небольшой цилиндр и стал откручивать крышечку. Дюар с любопытством смотрел. Под небольшой круглой крышкой оказалась темно синяя резиновая подушечка с какой-то гравировкой на плотной деревянной ручке. Темно синей она была от многократного контакта с чернилами. Он передал печать мсье Дюару, тот взял ее и стал внимательно разглядывать. Было видно, что он впервые держит в руках такую вещь.

— Моя фамильная печать, — сказал Крюгер, — видите, мои инициалы и стилизованная «В».

— Да-да, — сказал смотритель и несколько раз качнул печать в руке, как бы взвешивая, — так что же случилось, господин Вебер?

— Мой управляющий.

— Что, ваш управляющий?

— Проворовался!

— Как? — Дюар пока решительно ничего не понимал.

— Видите ли, — Крюгер забрал у него печать и стал закручивать крышечку, — во время войны очень выгодно скупать старинные ценные вещи. Не судите меня строго, мсье Дюар, — Крюгер как-то печально улыбнулся, — я никого не обкрадывал и меня не интересовал антиквариат или обручальные кольца. Только книги. И вот все время, пока шла эта проклятая война, я пополнял свою библиотеку.

Крюгер помолчал, Дюар с любопытством ждал.

— И вот сегодня я выясняю, что мой управляющий — плут! Конечно, я дал ему расчет, — Дюар понимающе кивал, — и вдобавок ко всему, вы можете себе представить? Во все время войны он не удосуживался ставить на новые ценнейшие экземпляры книг мою фамильную печать! Как вам такое?

— Да уж, — Дюар с пониманием развел руками, — вы поступили совершенно справедливо, господин Вебер, когда дали мошеннику расчет!

— Я отправляю свою библиотеку в Сорбонну, мсье Дюар! Сейчас, после оккупации многое разрушено, утеряно или разграблено, вы и сами знаете. А в моей библиотеке есть уникальные книги, и они будут востребованы и на философском, и на историческом и на литературном факультетах. Но, мсье Дюар, совершенно невозможно, чтобы книги оказались там безымянными. — Алекс с чувством смотрел на своего виз-а-ви, — мсье Дюар, мне нужна эта ночь, чтобы все исправить.

— О, господин Вебер, конечно! Я буду рад оказать вам эту, в сущности, пустяковую услугу. Я, разумеется, открою вам склад. Пойдемте! Но неужели вы сами и в одиночестве будете все делать? — Дюар был действительно удивлен.

— Это книги, мсье Дюар, — сказал Крюгер, не трогаясь с места, — а книги, это… Книги как дети, понимаете, дружище?

— Конечно, понимаю!

— Вы очень любезны, мсье Дюар, — Крюгер смотрел на него с видом человека, по достоинству оценившего широту души собеседника.

— Пойдемте, господин Вебер, — смотритель, конечно, не мог оценить такого трепетного отношения к книгам, но чувствовал что-то вроде гордости от своей причастности к чему-то возвышенному и неизвестному. — Вам, может быть, нужен какой-нибудь инструмент?

— Спасибо, мсье Дюар, я во всеоружии, — Крюгер достал из багажника ящик с инструментами, — хочешь что-либо сделать хорошо…

— …сделай это сам, — закончил Дюар, — да-да, господин Вебер все правильно, это так.

Они подошли к складу №2. Мсье Дюар открыл ворота.

— Проходите, господин Вебер, сейчас я включу свет, — щелкнул тумблер, и под потолком зажегся один из восьми софитов, — вам же достаточно будет света только здесь? Вот ваша библиотека, господин Вебер.

Склад в целом был полупустой. Слева у стены на четырех поддонах были аккуратно сложены ящики с книгами. Правее в три ряда стояли ковши с чугунными чушками, очевидно, груз сталелитейного завода. Далее большие картонные коробки без опознавательных знаков, наверно около двадцати поддонов. А еще правее — длинные, армейского вида, темно-зеленого цвета, фанерные ящики с маркировкой по бокам — сардины. Всего пять с половинной поддонов. Далее были еще какие-то тюки, размером с человеческий рост, очевидно, весьма легкие по весу, и все, еще две трети пустоты склада терялись во мраке.

Крюгер, не глядя по сторонам, сразу пошел к своей библиотеке. Любовно обошел вокруг, поставил ящик с инструментом, открыл. Там были пассатижи, кусачки, фомка, молоток, гвозди и пр. Фамильную печать он аккуратно поставил на один из ящиков. Снял плащ.

— Ну, не буду вам мешать, господин Вебер, — мсье Дюар пошел к выходу и стал закрывать большую железную створку ворот, — желаю вам все успеть.

— Благодарю вас, — деловито оглядываясь, сказал Крюгер. Он уже снял первый ящик, взял фомку и принялся открывать крышку. — Мсье Дюар! — Окликнул он вдруг. Смотритель уже почти закрыл воротину, но остановился.

— Да, господин Вебер?

— Если я ночью замерзну, приду к вам пить чай, — Алекс улыбнулся.

— О, буду рад, господин Вебер. Кстати, в три часа пойдет большой состав, он будет догружаться с первого склада, так что я не буду спать. Заходите. — И воротина закрылась.

Алекс остался один. Теперь он огляделся по-другому. Первым делом достал из ящика губку и чернильницу. Вскрыл несколько ящиков, достал десяток книг, разложил их на свободном поддоне и проставил печать на форзацах обложек. Потом аккуратно подошел к воротам и задвинул тяжелый засов изнутри. Теперь можно было заняться делом. Он взял фомку и подошел к ящикам с сардинами…

07:30. 16 марта 1945 года. Пятница.

Крюгер сидел на одном из ящиков, и устало смотрел перед собой. Все библиотека была перебрана и вновь упакована. Только что он собрал ящик с инструментами, аккуратно убрал туда же чернильницу и губку. Поставил на поддон последний ящик с книгами, надел плащ, взял фамильную печать, закрутил крышечку и присел на минутку, оглядывая еще раз свою библиотеку, покачивая печать в руке.

В три часа утра он действительно сходил к смотрителю и тот напоил Алекса горячим чаем. Во-первых, и в самом деле надо было подкрепиться и передохнуть. А во-вторых, иначе мсье Дюар сам бы зашел его проведать, а это было ни к чему.

Он отодвинул засов и с грохотом открыл воротину. Вышел на улицу и как раз увидел смотрителя, направлявшегося ко второму складу.

— Мсье Дюар! — радостно крикнул Алекс, завидев его издалека, — я все успел! — он двинулся ему навстречу, они обменялись рукопожатием.

— Сердечно рад за вас, господин Вебер!

— Я ваш должник, мсье Дюар.

— Ну, что вы, господин Вебер, не беспокойтесь, — мсье Дюар был абсолютно искренен, — это честь для меня.

— И, тем не менее, — Крюгер открыл бумажник, — я хочу внести свой вклад в восстановление железнодорожных путей сообщения милой сердцу Франции!

Они оба понимающе улыбались друг другу и еще раз обменялись рукопожатием. На этот раз у мсье Дюара осталась в руке солидного достоинства купюра.

— Я не буду дожидаться 16го литерного, мсье Дюар, с вашего позволения, — устало сказал Крюгер, оглядывая станцию, — поеду отдыхать. Теперь моя душа спокойна.

— Не беспокойтесь, господин Вебер, ваша библиотека будет отгружена согласно документам, — он с участием смотрел на Алекса, — а вам действительно нужен отдых. Если бы я не знал о бессонной ночи, я бы решил, что вы в одиночку перетаскали тонну груза!..

07:45. Крюгер выехал с территории Мозеля, свернул на Авеню де Плантьер и через 15 минут был у знакомого нам дома на улице Шено́. В квартире он поспал шесть часов на продавленной тахте, затем пообедал в кабачке на углу и отправился в Страсбург по делам Управления.

Граница с Германией от Страсбурга проходит в сорока километрах и идет по реке Рейн. Алекс не первый раз пользовался этим пропускным пунктом в своих командировках, и знакомый распорядок на нем мог еще пригодиться. Закончив дела, они с начальником консульского отдела поужинали, и Крюгер откланялся. Теперь он поедет обратно, в сторону Штутгарта, пересечет границу, и в нужной точке будет около двух часов ночи. Пока все шло по плану.

23:30. «Что я делаю?..» — в сотый раз спрашивал он себя, мчась по ночной дороге. Ему даже доставляло странное удовольствие поиграть с самим собой в этакую неопределенность и пощекотать нервы как бы сомнениями.

В странах с многовековой историей богатых внешнеполитических отношений, где подготовкой будущих кадров для разведки занимаются на системной основе, где стремятся создать не просто матрицу обучения, а школу, понимают, что хороший разведчик — это штучный товар, и на финальной стадии подготовки обучение будет идти индивидуально. А значит, и присматриваться начинают в некоторых случаях со школьной скамьи, и уж никак не позже университета. Отслеживается все, взаимоотношения в коллективе, с наставниками, с любимыми и нелюбимыми учителями, учеба не как таковая, хотя и это тоже, но то, как получается справиться с проблемными местами. То, как это умение прогрессирует с годами. Самоорганизация, самодисциплина, увлечения, спорт, отношение к государственной идеологии, к общественной нагрузке, к деньгам, к противоположному полу, и прочее, и прочее.

Алекс Крюгер умел приступить к операции, когда все продумано, рассчитано, все решения приняты, а вариативность развития событий расписана и прикрыта планами A, B & C. Поэтому никаких сомнений у него, конечно, не было. Все шло по плану и, более того, промежуточная реализация показывала 100%-й результат, а это даже по его шкале — редкость.

И, тем не менее, основания задать себе этот вопрос — «Что я делаю?..» — у него были, и весьма серьезные.

02:15. 17 марта 1945 года. Суббота. Hagencshiss

Въехав в лесной массив, он снизил скорость и стал вглядываться в ночную темень за стеклом, отыскивая только ему известные приметные знаки. Лес по обочинам то сгущался, то немного редел, и, наконец, Алекс разглядел то, что искал — неприметный съезд на забытую грунтовку, которая сразу терялась между деревьев. Серый ситроен свернул в лес.

Примерно через полчаса, по забытой грунтовке вышел пешком обратно на дорогу человек в простой рабочей одежде, штаны неопределенного фасона, красная клетчатая рубашка и изрядно засаленный лапсердак. Ну, и, разумеется, невообразимое кепи. Рыжеватая недельная щетина была видна даже в сумерках. Человек посмотрел по сторонам и пошел в направление города. Ему предстояло теперь пройти пешком двадцать с лишним километров. Два раза, заметив вдалеке свет фар, он отходил с дороги к деревьям и, пропустив машину, возвращался на дорогу и продолжал путь. Через четыре часа, когда показались первые дома, он изменил походку под слегка пьяного гуляку, а было утро субботы, и так, уже на рассвете, пошатываясь, вошел в пригород Леонберга и через десять минут был около дома с балконом, и, отдуваясь, потянул дверь парадного.

07:00. Через пятнадцать минут из подъезда вышел подтянутый и гладковыбритый штурмбанфюрер Крюгер, в форме и черном кожаном плаще, сел в черный мерседес, развернул автомобиль и направился в лагерь.

18:00. Гараж.

Собственно, это был не гараж, а навес, огороженный с трех сторон. То есть гараж, только без ворот. Так часто делают на частных или закрытых территориях, а это и был в свое время офицерский дом в лагере кавалерийских войск.

Алекс предпочел бы, чтобы ворота были, но выбирать не приходилось, и другой возможности позаниматься машиной не было. А позаниматься требовалось. Он уже достаточно давно, чтобы сказать — обычно — загонял машину под навес задом. Это также немного выделяло его.

Есть у каждой нации свои ментальные обычаи. Западному человеку в целом и немцу в частности более свойственно акцентировать внимание на появлении. Например, если западные люди идут в гости, они бо́льшее внимание уделят тому, как они вошли, нежели тому, как они покинули собрание. Отсюда, кстати, и выражение «Уйти по-английски». У восточных народов наоборот. Человек может незаметно придти, но потом будет все активней проявлять себя в собрании, а уж из своего ухода и вовсе сделает целое действие. Да, у восточных народов есть поговорка «Встречают по одежке, провожают по уму». Но она несет, скорее, компенсационный смысл. Бывают, конечно, исключения, но они-то, пусть и невольно, и обращают на себя внимание.

Так или иначе, но обычный немец, или немец в обычных обстоятельствах, подъезжал бы с наката, тормозил, заезжал под навес, глушил бы машину и выходил. При отъезде же, соответственно, выезжал бы задом и, немного прогазовывая, трогался бы в путь. Алекс же в силу своего характера, или по каким-то особым соображениям, приезжая, прокатывался чуть дальше, слегка заворачивая, и затем аккуратно заезжал под навес задним ходом. А, уезжая, давал волю двигателю и одним широким уверенным движением выезжал на дорогу.

Вечером в субботу 17 марта, вернувшись из хлопотливой поездки в Мец, Алекс возился с машиной в своем гараже. Он приехал в Шталаг V-A около 09:00 утра, поспал только четыре часа, пообедал, и затем в течении четырех же часов занимался следственными делами. И только с 18:00 получил возможность заняться машиной. Мерседес был, как обычно, запаркован задом, но не вплотную к стене, а с достаточным запасом. Багажник был открыт и Алекс погружался в него, то с ножовкой, то с клещами.

Силы были на исходе, и по-хорошему полагалось бы полноценно выспаться. Но возиться с ножовкой в ночной тишине было бы не с руки. А сейчас, около семи часов вечера, в лагере самая суета, переклички, пересменки, рапорта. И то, Алекс торопился чтобы с одной стороны не привлекать к себе внимания, а с другой не дать никакому случайному наблюдателю повод подумать, что он что-то делает потихоньку.

В штатной комплектации в авто должен быть ящик с инструментами, но вот крепление к стенке багажника было не предусмотрено. В результате при крутых виражах, а такие иногда случались, ящик болтался по всему багажнику. Пока Алекс, по пояс погрузившись в багажник, работал ножовкой, скоба для крепления ящика, заготовленная заранее, аккуратно лежала на верстаке. Закончив свою работу, Алекс собрал инструменты в ящик, приставил его к задней стенке в правой части, приложил скобу и закрутил также заранее приготовленные винты. Вот эта-то скоба и будет причиной его работы на случай любопытных вопросов.

21:30. Первая вынужденная корректировка.

Крюгер закрыл багажник, выключил свет, подошел к выходу из-под навеса и закурил. Начинался дождь.

Надо еще раз все проверить, думал Алекс. Еще раз все проверить. От начала до конца. Ему казалось, что он что-то упускает. Впрочем, ему всегда так казалось перед успешными операциями. Более того, он знал эту особенность и очень опасался. Опасался, как бы ни попасться на этом сомнительном убеждении, что, раз я сомневаюсь, значит — все хорошо. Надо еще раз все проверить.

В этот момент он заметил, как из комендатуры выбежал гауптштурмфюрер Леерс. и быстрым шагом направился в его сторону. Издалека заметив, что Крюгер стоит около своего гаража и смотрит на него, Леерс придал своей походке строгий, официальный характер. Очевидно, коменданту лагеря что-то требовалось от Алекса. Вот, подумал он, начинаются непредсказуемые случайности. Суббота, вечер. Но когда это кого останавливало? Ладно. Подходя, Леерс замедлил шаг, вытянулся во фрунт, доложился.

— Господин Крюгер! Вас требует… извините, приглашает к себе комендант лагеря.

— Хорошо, гауптштурмфюрер, вы свободны. — Алекса затушил окурок в жестяной банке, специально стоявшей здесь для этих целей, и отправился к себе, чтобы привести себя в порядок и надеть форму. Судя по характеру вызова, нужно было быть официально представленным. Хотя в неформальной обстановке они с комендантом, не то, чтобы были на короткой ноге, но испытывали друг к другу определенную симпатию, впрочем, никогда не переходя на фамильярно-приятельские отношения, держали марку.

Услышав, что он пришел, Кэт вышла в прихожую. Время ужина давно прошло, но по запахам в квартире Алекс понимал, что все готово. Как обычно.

— Ужинать, господин Крюгер?

«Да, Кэт, сейчас только отделаюсь от коменданта…», чуть было не сорвалось с языка. Но он сказал:

— Пока нет, буду позже. — Ушел к себе, переоделся и направился в комендатуру.

21:50. Франц Штангль.

— Проходите, любезный господин Крюгер. — Комендант встал ему на встречу. — Увы, мне надо с вами поговорить.

— Ну, почему же увы? — Алекс шагнул в комнату с приятной светской улыбкой.

Формально комендант не был начальником Крюгера. Он был старше по званию, но относились они к разным департаментам. А лагерь… лагерь — это была территория коменданта, его зона ответственности, и Крюгер был сюда прикомандирован и курировал не деятельность коменданта, а деятельность следователей особого отдела. Тонкое административное разделение.

— Слушаю вас, штандертенфюрер, — сказал Крюгер.

— Садитесь, Алекс, друг мой, садитесь. — Видно было, что коменданту приходится подбирать слова. Алекс сел в кресло у стола коменданта и спокойно посмотрел на него.

— Как ваша горничная? — Неожиданно брякнул комендант.

Алекс вопросительно вскинул брови.

— А, впрочем, к черту!.. — Комендант прошелся по кабинету, затем словно что-то решив, сел во второе кресло у стола, напротив Алекса. — Я напрямую. — Он еще немного помолчал. — Видите ли, в чем дело, мой дорогой господин Крюгер. Я к вам испытываю искреннюю симпатию, и вы это знаете.

— И это взаимно, господин Штангль. И вы тоже это знаете.

— Да. Да, Алекс. Поэтому я в некотором затруднении.

— Что случилось, Франц?

— Ваша горничная… Я тоже мужчина, и я вас прекрасно понимаю, но… Когда кто-то из офицеров берет себе горничную из пленных, тут важно, чтобы все следственные мероприятия по ней были уже проведены, и чтобы у нее был нейтральный статус, — комендант заглянул в глаза Алексу, — а по вашей… — он взял бумагу со стола, — по вашей Катарине Ткалья следственные действия еще не проводились. И мой сотрудник задает мне вопрос, как ему быть? Ну, вы сами все понимаете. Вы же потом с него и спросите как куратор…

— Да, действительно… — Алекс озадаченно смотрел на коменданта, — господин Штангль, это моя оплошность, — Алекс умышленно взял более официальный тон разговора, чем предлагал комендант, любезно показывая тому, что пытается облегчить ему задачу, — я действительно не уточнил статус пленной девушки при подборе. Простите, я подвел вас.

— Ну что вы, дорогой господин Крюгер. По большому счету эта оплошность гауптштурмфюрера Леерса. Он должен был вас предупредить.

— О, не наказывайте его, Франц, прошу вас, это полностью моя вина.

— Вы весьма великодушны, Алекс, — комендант смотрел на него, — по нынешним временам большая редкость.

— Полноте, господин Штангль, — Крюгер, казалось, был весьма озадачен, — нет-нет, эту ошибку необходимо исправить. Только у меня к вам будет просьба, господин Штангль. — Алекс сделал паузу, соображая. Комендант ждал. — Сегодня меня вызывают в Берлин, и ночью я уеду. Вернусь через три дня. Могу я вас попросить подождать эти три дня? А после моего возвращения я лично отправлю ее в следком и позабочусь о соблюдении всех формальностей.

Теперь соображал комендант.

— А не лучше ли будет… — начал он.

— Понимаете, дружище, не буду скрывать, я успел немного привязаться к ней. Нет-нет, если следствие определит особый статус, она без сомнений останется в следственном отделе, а я найду другую, — Алекс был очень убедителен, — но, видите ли, я доверяю своей интуиции, и, скорее всего… одним словом, статус должен быть нейтральным, я в этом уверен. А значит, лучше, если я буду рядом.

— Ну, хорошо, Алекс, пусть будет так. Этим бездельникам пока есть, чем заняться, — Алекс поднялся. Комендант тоже поднялся, чтобы проводить его до двери, — а может, зайдете вечером? Моя Эмма что-нибудь приготовит, выпьем?

— Вот вернусь из Берлина, обязательно зайду. А сегодня надо готовится.

— Ну, что ж, понимаю.

— Господин штурмбанфюрер, пользуясь случаем, не сочтите за труд, предупредите КПП о моем отбытии сегодня ночью, — комендант кивнул. — Хайль Гитлер!

— Хайль!

Алекс вышел на улицу, сошел с крыльца комендатуры и уже под дождем надел фуражку. Ну, что ж, подумал он, пусть так.

ЧАСТЬ 2

01:00. 18. марта 1945 года. Воскресенье. Кэт.

Около часа ночи Алекс, держа небольшой сверток под мышкой, зашел в комнату Кэт и быстрым шагом направился к прикроватной тумбочке, на которой стояла лампа. Он как раз успел подойти и остановить руку Кэт, которая проснулась и хотела включить свет.

— Не надо, — сказал Крюгер. Он отвел ее руку, убедился, что она проснулась окончательно, и отошел к окну. Слегка отодвинул занавеску, бросил беглый взгляд на ночной лагерь. Мелкий дождь заливал стекло, но вид был хорошо знакомый. Фонари по периметру освещали территорию лагеря, из окна была видна комендатура в сотне метров и, еще дальше, КПП. В здании комендатуры горело единственное окно, комната дежурного, зато на КПП была полная иллюминация. Алекс повернулся в комнату.

Даже в темноте он видел, как спокойно она на него смотрит. Она сидела на кровати и ждала. Он сделал два шага и сел на стул у стола. Помолчал.

— Скажи мне, Кэт, сможешь ли ты сегодня беспрекословно, быстро и не задавая вопросов выполнять все, что я скажу?

«О чем он?..» — Подумала она. — «То есть, в любом случае, конечно, да. Но… о чем он?»

— Да, господин Крюгер. — Ответила она, но с небольшой паузой и какой-то особой интонацией, по которой он понял, что ответ осмысленный, не дежурный и не автоматический.

— Хорошо. — Он еще немного помолчал. — Тогда вот что. — Он развернул сверток, который держал под мышкой. — Надень это. — Он встал. — У тебя пять минут. — Оставил сверток на стуле, вышел из комнаты и спустился в гостиную.

С одной стороны вызов коменданта создавал предпосылки для определенных рисков, с другой стороны комендант теперь знал о вызове в Берлин, и можно было не разыгрывать историю с внезапным ночным звонком. Сзади послышалось движение. Он обернулся.

Кэт стояла в черном, старом и изрядно засаленном свитере, на пару размеров больше, и в таком же рабочем комбинезоне поверх свитера. Это было то, что он принес ей. Алекс сдержал улыбку. Кэт поправила лямку комбинезона, съехавшую с плеча.

— Теперь пойдем. — Сказал Алекс.

В прихожей он взял с полки и протянул ей черную шерстяную шапку. Она надела и ее. В ее глазах, помимо обычного ровного спокойствия, он заметил оттенок легкого ужаса. Если, конечно, ужас может быть легким. Она смотрела одновременно и доверчиво, и отрешенно. Очевидно, она понимала, что никакой стабильности в ее положении быть не может, но все-таки надеялась, что перемены будут потом. Когда-нибудь потом… Алекс поправил ей великоватую шапку, съехавшую на лоб. Они вышли в гараж. Жестом он остановил ее в дверях, оглядел ночную пустоту перед гаражом, и прошел к машине. Здесь он открыл багажник и показал ей, чтобы она подошла.

Накрапывал мелкий дождик, низкие тягучие облака угадывались даже в темноте. В отсутствие освящения в гараже открытый багажник выглядел как черная дыра. Алекс достал коробок спичек, наклонился глубоко в багажник, чтобы свет не был виден с улицы даже случайно, и там зажег одну спичку. Пока спичка прогорала, Кэт успела разглядеть абсолютно пустой багажник. Более того, стенка разделяющая багажник от салона была выпилена и снята, диван заднего сиденья, судя по всему, был выпотрошен и там образовался проем, который и освящал Алекс.

— Ты же не боишься тесноты? — Спросил он.

— Н-нет, господин Крюгер. — Ответила Кэт. Алекс выпрямился.

Спичка догорела, Алекс бросил ее в жестяную банку.

— Тогда полезай. — Он кивнул на багажник. Кэт задрожала. Она из последних сил старалась не задавать вопросов. Все происходящее походило на дурной сон, на какой-то забытый кошмар из детства…

Кэт с отчаянием посмотрела на Алекса и тогда он, глядя поверх машины на ночную территорию лагеря, тихо произнес:

— Тебе надо довериться мне.

Что-то неуловимое было в его интонации, она не успела понять, что именно, но тут же перекинула одну ногу и перелезла в багажник. Алекс хотел было подсказать ей, но она сама легла на живот, подтянула под себя одну ногу, голову повернула в сторону выхода и стала ужом залезать под обивку заднего дивана. Когда она сделала, как ей казалось, все, что могла, Алекс, не особо церемонясь, умял ее под сиденье так, чтобы можно было поставить на место заднюю стенку.

— Кэт, тебе придется потерпеть около двух часов.

— Да, господин Крюгер. — Сдавленно прошептала она.

— Вот эта трубка, — Он поправил заранее приготовленную трубку около ее лица, — Выходит в салон. На случай, если будет тяжело дышать.

— Да, господин Крюгер…

Алекс взял с верстака заднюю стенку, поставил ее на место, завел края за обивку. Поднял с пола и поставил в багажник ящик с инструментами, прикрутил его скобой. Кинул в багажник грязную тряпку. Затем зажег еще одну спичку и еще раз все оглядел. Все было нормально. Хорошо, подумал он, и почувствовал, что сердце бьется чаще.

Он так же тихо закрыл багажник, поднялся в дом и уже там, заботясь о тишине не больше, чем прилично человеку в час ночи, у которого за стенкой спят соседи, начал собираться. То есть, у него все было собрано, просто он прошелся пару раз по квартире, открыл и закрыл дверь в уборной, пустил и прикрыл воду, взял портфель с документами, погасил свет, вышел и закрыл дверь в квартиру. Спустился в гараж, включил свет, открыл и завел машину. Свет фар освятил желтую стенку здания комендатуры в сотне метров. Вышел из машины, проверил дворники, затем погасил свет в гараже и сел в машину.

Ему захотелось немного посидеть, подумать, может быть еще раз все прокрутить в голове, но этого делать было нельзя. Штандартенфюрер Крюгер ехал в Берлин по срочному вызову из VI Управления. Все должно быть как обычно, рутинно.

Он включил скорость и нажал на акселератор. Выехал на дорогу, обогнул здание комендатуры и направился к КПП.

По инструкции водителю полагалось выйти из машины, предъявить документы и затем открыть багажник и двери салона для досмотра. И в инструкции не было разделения по чинам. А высшие офицеры считали для себя зазорным открывать багажник и салон перед дежурными ефрейторами. Поэтому кто-то оставался сидеть и предлагал дежурному самому открыть и закрыть багажник. Кто-то из дежурных соглашался, кто-то, более уверенный в себе, требовал выполнения правил. В общем, это была такая своеобразная игра на силу харизмы и заканчивалась по-разному. Случались конфликты.

Но Алекс с самого начала своей командировки здесь избрал другой путь. Он без вопросов и зазрений выходил из машины, на улице отдавал документы дежурному в руки и шел открывать багажник. Ждал, пока солдат заглянет, дожидался его кивка, закрывал, принимал документы и двигался далее. Одним словом, нарочито подчеркнуто соблюдал все формальности. Все это знали. И сегодня он себя поблагодарил за эту дальновидность. Ибо одно дело играть в игру «Сами проверьте багажник, ефрейтор, мне недосуг выходить из машины» когда у тебя все чисто, и совсем другое дело, когда у тебя под сиденьем пленная девица. Тут могут сдать самые крепкие нервы.

Около КПП был припаркован черный мерседес, такой же, как у Алекса. В нем никого не было. Алекс остановился, заглушил двигатель. Дежурный был знакомый, но Алекс сразу заметил через стекло КПП незнакомого человека в штатском. Человек сидел и читал газету. Вторая непредсказуемая случайность. Алекс вышел из машины, протянул дежурному документы и направился открывать багажник.

— Опять ночной вызов, господин Крюгер? — Дежурный заглянул в багажник, кивнул, — Господин Штангль нас предупредил. — Он заглянул в салон, кивнул еще раз и протянул Алексу документы.

— Спокойного дежурства, ефрейтор. — Раздельно сказал Крюгер и дежурный сразу подтянулся.

— Виноват, господин штурмбанфюрер!

Алекс бросил взгляд в окно на человека в штатском внутри КПП, и в этот момент тот отложил газету и также посмотрел на него. Они встретились взглядом. — Вольно, ефрейтор. — Заключил Крюгер, забрал документы и сел в машину. Он выехал за ворота, но успел заметить, что человек в штатском на КПП провожает его машину взглядом.

А ведь дежурный мог и обратить внимание, подумал Алекс. Дело в том, что выпотрошенное сиденье заднего дивана не держало форму, и было, мягко говоря, помято. Он это не отследил, занимался машиной в полутьме и вот результат. Но КПП было позади, и машина Алекса набирала скорость.

Лагерь располагался к северу от Штутгарта, а Крюгер держал путь на запад, и ему было нужно попасть на Зюдрандштрассе. Поэтому, не доезжая Штутгарта, он свернул, миновал Герлинген, затем Дитцинген и направился в сторону Леонберга. Задумавшись и вспомнив о проколе с внешним видом заднего дивана, он остановился на обочине, снял форменный, кожаный плащ и бросил его на заднее сиденье. Это должно было как-то скрыть потерянную форму сиденья, к тому же сразу будет видна его форма с лычками. В Леонберге им предстояло проехать еще один КПП.

02:05. КПП в Леонберг.

Они подъехали к пересечению Зюдрантштрассе и Энгельберг-Туннель в районе городка Leonberg.

Первый туннель Энгельберг был открыт для движения 5 ноября 1938 года, после трехлетнего периода строительства. Он стал частью 39-го маршрута Рейхсаутбана. Имея длину 318 метров и две трубы, этот туннель был вторым автомобильным туннелем в Германии после 60-метрового Насенфельнель.

Во время войны, начиная с 1944 года, туннель стал фабрикой компании Messerschmitt AG. В рамках переселения, около 3000 узников концлагеря Нацвайлер-Штрутгоф в Эльзасе, доставленные в концлагерь Леонберг, трудились здесь по 18 часов в смену, монтируя крылья самолетов. Чтобы увеличить производственную площадь до 11 000 м², в туннеле был возведен подвесной потолок. Незадолго до окончания войны машины были разобраны, а трубы окончательно взорваны 15 апреля 1945 года.

Проехать в сторону Пфорцхайма и далее к пограничному пункту Иффецхайм у Баден-Баден можно было только через Леонберг. Не самый спокойный маршрут, но Алексу необходимо было попасть в лесной массив Hagencshiss, и другого варианта не было. Патрульный пункт здесь пока сохранялся.

— Мы проходим еще одну проверку, — громко сказал Алекс. На посту, заметив приближающуюся машину, вышел под дождь дежурный боец, на ходу накидывая капюшон плаща.

Алекс вышел из машины, протянул бойцу документы и открыл багажник. Заднюю дверь салона он решил без дополнительного вопроса не открывать. Когда Крюгер вышел из машины и боец увидел знаки отличия, то подтянулся и движения его стали более быстрыми и услужливо-порывистыми. Он проверил документы, заглянул в багажник, через стекло бегло посветил фонариком в салон, вернул документы.

— Хайль Гитлер! — боец вскинул руку.

— Хайль Гитлер. — Ответил Крюгер, сел в машину и тронулся.

До западной окраины Леонберга добрались без приключений и, уже выезжая на Зюдрандштрассе, Алексу показалось, что он услышал тихий стон.

02:47. Карьер.

Через двадцать километров ночной дороги они въехали в лесной массив Хагеншисс, Алекс снизил скорость и стал вглядываться в ночную темень за стеклом, отыскивая только ему известные приметные знаки. Да, вот и съезд на грунтовку. Он свернул, и машина стала переваливаться на ухабах грунтовой дороги. Теперь он услышал стон совсем явственно.

Грунтовка шла между деревьями, постепенно спускаясь вниз. До войны это был технологический выезд грузового транспорта с карьера, откуда брали песок для строительства. Перед самым карьером деревья расступались, образовывая небольшую поляну. Дорога проходила через нее, а дальше огибала приличных размеров холм, за которым и начинался карьер.

На поляне Алекс остановил машину, заглушил двигатель, потушил фары. Открыл багажник, открыл ящик с инструментами, достал фонарь, включил и поставил его на крышу автомобиля. Фонарь давал рассеянный свет вокруг машины и на поляне. Алекс вернулся к багажнику, открутил скобу, вытащил ящик и стал откручивать заднюю стенку. Когда он аккуратно вытащил перегородку, он увидел, что у Кэт шерстяная шапка съехала на бок, отчего она смотрела на него только одним глазом. Алекс даже на секунду испугался, в сознании ли она. Но она была в сознании. Рук и ног она не чувствовала, а влажный, но свежий, ночной лесной воздух немного закружил голову.

— Давай потихоньку вылезать, — Сказал Алекс, взял ее одной рукой чуть повыше локтя, а другой под коленкой, и начал вытягивать из ниши. Кэт застонала, но движения Алекса стали только тверже. В багажнике Кэт уже могла попробовать встать на четвереньки, но получалось плохо. Все тело затекло и, к тому же, не давала покоя мысль — что вообще происходит? Но задавать сейчас вопросы она не смогла бы, даже если бы Алекс и разрешил. Постепенно она смогла встать в багажнике на четвереньки.

— А теперь аккуратно перекидывай одну ногу. — Через минуту, с помощью Алекса, она кое-как перелезла, встала на землю, полуприсела на бампер, упершись руками в колени. Алекс минуту подумал, затем открыл заднюю дверь, достал из внутреннего кармана плаща небольшую флягу, открутил крышку. Подошел к Кэт — та смотрела прямо перед собой и слегка постанывала — взял ее снизу за подбородок так, чтобы приоткрыть рот, и влил ей немного коньяка. Она сделала глоток и закашлялась с перехваченным дыханием. Подождав немного, и наблюдая за ней, Алекс повторили эту процедуру еще раз. Еще один глоток коньяка и Кэт подняла руку — хватит. Румянец стал к ней возвращаться, она попробовала распрямиться, и это у нее даже получилось. Алекс понял, что дальше она сама сможет придти в себя. Он закрутил крышку фляги и спрятал ее обратно в карман плаща.

— Кэт, — сказал он, — Жди меня здесь, разминай мышцы, отдыхай. — Она смотрела на него, часто моргая и растирая кисти рук. — Через 10—15 минут я подъеду сюда на другой машине вон оттуда. — Он показал, куда уходила грунтовка. Она посмотрела в направлении грунтовки, и вообще осмотрелась вокруг. Перестав растирать руки, посмотрела на Алекса.

— Не пугайся. — Сказал он. — Ты меня поняла?

— Д-да, господин Крюгер.

Он внимательно смотрел на нее, оценивая, насколько она соображает, не удержался и поправил ей великоватую шапку, опять съехавшую на лоб.

Алекс накинул на себя кожаный форменный плащ и, не оборачиваясь, пошел по грунтовке в сторону карьера.

Кэт смотрела ему вслед. Ночь. Лес. Он вывез ее из лагеря для военнопленных в багажнике своего мерседеса. Если, как он сказал, он приедет на другой машине, значит, подумала она, он хочет поменять машину. Что происходит?

«Он сказал разминать мышцы!» — Спохватилась Кэт и попробовала пройтись около авто, получилось неплохо. Она стала на ходу усиленно работать руками, с удовольствием чувствуя, как кровь разливается по телу. Да и коньяк делал свое дело…

Алекс, идя по грунтовке, обогнул холм и вышел к карьеру. С этой стороны холм имел почти отвесный склон, а у земли имелась относительно небольшая выемка, образовывая полупещеру. В свое время откапать часть холма показалось проще, чем выкорчевывать деревья, чтобы могла проехать техника. Теперь карьер был заброшен, на его месте образовался длинный узкий пруд, окаймленный с трех сторон лесом, а с четвертой — холм, вдоль которого проходила грунтовка. Но дальше был тупик, а грунтовка терялась вдоль берега пруда.

В нише холма стоял серый ситроен. Алекс открыл багажник, достал канистру и поставил ее у стены пещеры. Затем сел за руль, завел двигатель, аккуратно развернулся на узком пятачке между прудом и холмом, двинулся наверх и, обогнув холм, выехал обратно на поляну. Под дождем грунтовка раскисла и, поднимаясь по склону, Алекс в какой-то момент даже засомневался, сможет ли он выехать и не завязнуть, но ситроен справился. Заглушив машину рядом с мерседесом, Алекс вышел из машины. Кэт смотрела на него во все глаза.

— Как ты? — Спросил он ее.

— Хорошо, господин Крюгер, — Немного излишне бодро ответила она. Почему-то ей казалось, что надо быть в хорошей форме, а не то он оставит ее в этом лесу. Мол, какой от тебя прок?..

— Хорошо, — сказал Алекс. У Кэт засветились глаза. Алекс открыл багажник ситроена, и Кэт увидела две сумки. Одну он взял и перенес в мерседес, а вторую открыл прям в багажнике. Там были вещи. — Тебе надо переодеться, Кэт. — Он посмотрел на нее, она кивнула. — Из тебя должна получиться молодая фрау. — Он чуть улыбнулся. Она робко улыбнулась в ответ и еще раз кивнула. Наверно первый раз за эти три месяца, что она прожила у него, он пригласил ее улыбнуться.

— Я сейчас уеду туда на мерседесе и через 15 минут вернусь пешком. Поняла? — Алекс не был еще уверен, что она адекватно оценивает ситуацию, и поэтому старался проговаривать все свои действия.

— Я поняла, господин Крюгер.

Ее сознание не успевало за разворачивающимися событиями, но Кэт прилежно старалась выполнять все его указания, быстро и без вопросов. И она принялась вынимать и оценивать вещи из сумки.

А Алекс сел в мерседес и перегнал его в пещеру под холмом, где еще недавно стоял серый ситроен. Он вышел из машины и открыл в ней все окна, багажник и капот. Достал из багажника еще один фонарь и поставил его на землю в нескольких метрах от машины. Затем стал переодеваться. Через пять минут на нем был уже знакомый читателю серый костюм, шляпа, плащ. А на лице появилась недельная щетина. Форма штурмбанфюрера была разложена на заднем сиденье. Алекс достал перочинный нож и стал срезать все металлические лычки и пуговицы. Он собрал их в небольшую жестяную банку из-под кофе, вышел из ниши, прошел вдоль холма пару десятков метров, здесь отвалил от склона большой камень, в песке вырыл небольшое углубление, поместил туда банку, засыпал и привалил на место камень. Выпрямился, отряхнул руки.

— Ну, вот. — Вслух сказал он. — Можно будет вернуться сюда лет через двадцать. — Он ухмыльнулся и затем посмотрел на часы.

03:15. Огонь.

Алекс смахнул с лица улыбку и быстрым шагом вернулся к мерседесу. Он достал свои документы из военной формы, проверил и сунул их в правый внутренний карман серого плаща. Затем из левого внутреннего кармана достал четыре паспорта, проверил, два из них убрал обратно, а другие два — в карман брюк.

Теперь Алекс взял канистру у стены и стал поливать мерседес. Делал он это не торопясь, основательно проливая салон, свою форму на заднем сиденье, передние сиденья, пластмассовую обивку салона, багажник, покрышки колес и двигатель под капотом. Затем он открутил крышку бензобака, чтобы не было взрыва, а уже пустую, также открытую канистру бросил в багажник. Взял фонарь в руку и достал зажигалку. Отойдя на безопасное расстояние, он откинул крышку зажигалки, крутанул кремниевое колесико — это была охотничья модель, которая гасла только от закрытия крышки — и бросил ее в машину.

Через секунду мерседес был объят пламенем. Огонь не должен был быть виден ниоткуда. С одной стороны холм и ниша, с другой — карьер и лес, ночь, пасмурное затянутое небо, дождь. За четыре часа, которые оставались до рассвета, машина должна была выгореть полностью. Он повернулся и пошел обратно на поляну.

Когда он выходил на поляну, он оглянулся в сторону карьера, и уже даже отсюда отсвета огня практически не было видно. Было понятно, что и Кэт ничего не замечала до тех пор, пока не увидела его и как он оборачивается назад.

Она уже полностью оправилась от пытки под сиденьем, переоделась и привела себя в порядок. На ней было аккуратное, темно-синее платье, перетянутое на талии широким поясом, туфли на среднем каблуке, изящная шляпка, плащ и даже янтарная брошка на груди. Не хватало сумочки. Вот, что я упустил, подумал Алекс, значит, лучше, чтобы ее паспорт оставался у меня. Он подошел и требовательно осмотрел ее. Она, в свою очередь, с удивлением оглядывала его.

— Очень хорошо. — Кэт почувствовала, что он старается ее подбодрить. — Садись в машину, дорогая. — Сказал он и испытующе посмотрел на нее.

«Значит, дальше мы поедем как молодая супружеская пара» — сообразила она, с любопытством рассматривая рыжеватую щетину.

— Как же мне теперь следует обращаться к вам, господин Крюгер? — он оценил быстроту ее реакции и смелость.

— Поехали, — кивнул Алекс, — по дороге объясню, — Кэт села в машину, Алекс собрал оба фонаря в багажник и сел за руль.

— Алекс, — как бы немного капризно сказала она, испытующе посмотрев на него, — а разве мой свитер и комбинезон не надо тоже сжечь? — Алекс замер. Во-первых, не дожидаясь инструкций, она обратилась к нему так, как надо. Не хватало, разве что, только уверенного обращения на ты. Хотя, и оно чувствовалось. А во-вторых, сам вопрос. Он посмотрел на нее. Кэт смотрела на него с таким знакомым и таким интригующим его спокойствием, только теперь в ее глазах светилась еще едва заметная, робкая улыбка.

— Да. — Только и сказал он. — Где они?

Она показала на заднее сиденье, где были аккуратно сложены вещи. Он вышел из машины, забрал их и снова пошел к мерседесу вокруг холма. Мерседес горел хорошо. Дождь из-за ниши на него не попадал, а дым вытекал из пещеры, и вдоль склона растворялся в ночи. Алекс, сколько мог, подошел к пламени и четко бросил сверток прямо в пекло. Вот теперь все.

03:32. Паспорта.

Серый ситроен выехал с грунтовки на дорогу и двинулся в сторону Пфорцхайма. Алекс достал из левого кармана два паспорта и, не отрывая взгляда от ночной дороги, протянул их Кэт.

— Изучи.

Кэт открыла оба паспорта. Алекс Вебер и Катерина Вебер. Имена и возраст совпадали с реальными, 31 и 22 года.

— Ну, что, девушка из Сербии, — с каким-то особым выражением сказал он, — запомнишь новую фамилию? — Он бросил на нее такой взгляд, что она снова не знала, радоваться ей или бояться. Дело в том, что ее сербское имя было Катарина Ткалья, а «ткалья» по-сербски и «вебер» по-немецки означает одно и то же — ткач. Но дознания в лагере не было, и Алекс, по ее мнению, не мог этого знать. Но «Вебер» — не случайно. Или случайно? Если не случайно, значит, знает. А раз знает, значит, дознание было, и — тайное. Она понимала, что после дознания для нее будет особый жесткий режим, если не расстрел. По косвенным признакам она понимала, что он из СД, разведчик. И вот он вывез ее из лагеря для военнопленных, и тоже тайно. Но зачем? И — куда теперь?..

— Да, Алекс, я запомню. — Он смотрел на дорогу, только мельком бросив на нее пытливый взгляд, а она смотрела на него, на его профиль и, о!.. какой букет чувств кипел у нее внутри! Но разрешения задавать вопросы пока не было, и она скрепилась.

Он забрал у нее оба паспорта и убрал обратно в левый карман.

Помолчали.

— Кэт, — наконец сказал он, — Как ты уже поняла, мы едем как молодые супруги. Обвенчались полгода назад, в Штутгарте. Ты должна обращаться ко мне по имени и на «ты», твердо и даже требовательно. Я — журналист газеты OTZ, еду в командировку, в редакцию журнала History, в Мец. Запоминай. Это единственный журнал во Франции, который не закрылся во время оккупации. — Он посмотрел на нее.

Она кивнула. Затем сообразила, что он хочет вывезти ее из Германии в уже свободную Францию, глаза ее расширились, на сжатых кулачках побелели костяшки пальцев.

— Да, — сказал Алекс, — да. Граница будет через два часа. А теперь, — вздохнул он, — мне надо подумать, а тебе надо отдохнуть, — он снова посмотрел на нее, — поспи. Я тебя разбужу.

СС (Schutzstaffel, «отряды охраны»; в 1933—1946 годах в Германии использовалась типографская лигатура в виде сдвоенной руны «зиг») — это военизированные формирования Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП), охранявшие партийные учреждения и мероприятия, проводившие силовые акции против «врагов режима» и готовившие партийные кадры.

В 1931 году в рамках СС была создана Служба безопасности (СД), отвечавшая за политическую разведку внутри Германии и за её пределами. С 1936 года под руководством СС и СД перешли все государственные полицейские и разведывательные службы, включая тайную полицию (Гестапо) и военную разведку (Абвер). СД возникла задолго до прихода фашистов к власти как разведка СС, её задачи заключались в сборе информации о политических противниках НСДАП.

С 1931 года СД действовала как автономный орган. Главное управление имперской безопасности (*Reichssicherheitshauptamt, сокр. RSHA, РСХА) — руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входивший в состав СС. Центральный аппарат располагался в Берлине во Дворце принца Альбрехта по адресу Вильгельмштрассе, 101. Управление гестапо находилось неподалёку на Принц-Альбрехтштрассе, 8. РСХА было секретной организацией, не упоминавшейся ни в прессе, ни в служебной переписке. Окончательно сформировалось к сентябрю 1940 года и включало в себя шесть, а с августа 1944 — девять управлений.

VI управление занималось разведывательной работой в Северной, Западной и Восточной Европе, СССР, США, Великобритании и странах Южной Америки. Его руководителем был бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг (22 июня 1941 — до конца войны).

Геста́по (Gestapo; сокращение отGeheime Staatspolizei**, «тайная государственная полиция») — государственная*тайная полиция в нацистской Германии. Действовала в 1933—1945 годах на территории Германии и в оккупированных странах, организационно входила в состав Министерства внутренних дел Германии и Главного управления имперской безопасности (РСХА), контролировавшегося нацистской партией и СС.

Что же это был за «штатский» с газетой на КПП лагеря? Алексу не давала покоя эта мысль. Отдел внутренних расследований СД? С чего бы?.. Или гестапо?

С одной стороны все было рассчитано так, чтобы никто ничего не заподозрил минимум два дня. С другой — идея близкого и большого драпа в офицерских кругах витала в воздухе, в преддверии неизбежной капитуляции, и в поле зрения гестапо могли попадать самые разные чины. Не то, чтобы Алекс ощущал на себе избыточное внимание, наоборот, он, как сотрудник, был на отличном счету, но и скрытой конкуренции между различными крылами партии никто не отменял. А уж между СД и гестапо, тем более!

Если пройдет два дня, а штурмбанфюрер Крюгер не появится, комендант решит, что его задержали дела, и, если только не будет отдельных и специальных указаний из центра, пытаться забрать Кэт без него он не станет. Это самый благоприятный вариант. Затем, при затянувшемся отсутствии Крюгера, он, конечно, будет вынужден распорядиться наведаться к нему и забрать Кэт. Ее не обнаружат, начнутся соответствующие мероприятия, но будет поздно.

Если дополнительные директивы вынудят коменданта нарушить данное Алексу слово, скажем, прям на следующий день, то, пока будет звонок в спец. отдел в Штутгарте, потом в VI управление РСХА в Берлин, пока ответ, пока принятие решение о начале поиска, все равно у них будут сутки, а этого хватит.

А вот если этот штатский был по его душу, из гестапо, тогда не понятно, зачем ему дали уехать? И если в его отсутствие зайдут на квартиру, неизбежно обнаружат отсутствие Кэт, и тогда на границе их вполне могут ждать особые распоряжения. И не смотря на весь маскарад и настоящие документы, по приметам, которые будут тут же разосланы по всем направлениям, их задержат. Даже если документы штурмбанфюрера помогут избежать немедленного ареста, их задержат до выяснения, а это крах. И доказать, что он отдельно, а пленная девица отдельно, Крюгер уже не сможет. Есть ли варианты для корректировки плана? — спрашивал себя Алекс. Менять маршрут и пересекать границу на другом шоссе? Бессмысленно.

Залечь на дно и попытаться выяснить ищут ли их? А если все по плану и у них есть день или даже больше? Получится, что они ждут, когда их точно начнут искать, бессмысленно вдвойне. Тупик…

Кэт спокойно и послушно спала, откинув голову, а Алекс в который раз сжимал губы в бессилье что-то изменить и вынужденный действовать ва-банк. Тем временем, до границы оставалось 15—20 минут, и пора было будить Катрин Вебер.

— Кэт, проснись. — Алекс слегка тряхнул ее за плечо.

Франция во Второй мировой войны принимала непосредственное участие с самых первых дней сентября 1939 года. Однако в июне 1940 года она потерпела поражение и была оккупирована. На германо-французской границе боевые действия не велись.

Первое столкновение между немецкими и французскими войсками произошло 13 мая в Бельгии. В тот же день немецкие части перешли бельгийско-французскую границу.

25 мая главнокомандующий французскими вооружёнными силами генерал Вейган заявил на заседании правительства, что необходимо просить немцев о принятии капитуляции. 9 июня немецкие войска достигли реки Сены. 11 июня правительство Франции переехало из Парижа в район Орлеана. Париж был официально объявлен открытым городом. Утром 15 июня немецкие войска вступили в Париж, а французское правительство бежало в Бордо.

22 июня 1940 года Франция капитулировала перед Германией, и в Компьенском лесу было заключено Второе компьенское перемирие. Официально военные действия закончились 25 июня.

В декабре 1944 года, после освобождения Эльзаса и Лотарингии, территория Франции была в основном очищена от немецких войск.

06:48. Граница. Iffezheim. Baden-Baden.

Кэт открыла глаза, пару раз моргнула, выпрямилась в кресле.

— Да, Алекс, — сказала она осипшим со сна голосом и прокашлялась.

Он наблюдал, как она собирается с мыслями. Она поймала его взгляд, набрала больше воздуха и быстро сказала:

— Алекс и Катрин Вебер. Молодожены. Журналист OTZ, командировка в History, Metz. Ты взял меня с собой и я, судя по всему, не очень этим довольна.

— Именно, — он не скрывал изумления. — Именно так. Во время проверки документов нам лучше разыграть, будто мы поссорились незадолго до границы. Ты терпишь происходящее, поджимаешь губы, смотришь в сторону. — Она кивнула.

Они уже подъезжали к пропускному пункту, когда Алекс, вдруг, все понял. Этот «штатский» на КПП лагеря был не по его душу, он, конечно же, был из гестапо, и ему нужна была Кэт. И Алекс понял — почему. Но вышло так, что он сделал гестапо просто волшебный подарок, уехав из лагеря. Теперь вопрос был только в том, хватило ли у «штатского» полномочий принудить коменданта нарушить договоренность с Алексом и получить доступ к его квартире сразу по его отбытию. Если так — отсутствие Кэт открыто и их сейчас арестуют. Если же комендант проявил твердость и даже щепетильность, то «штатскому» пришлось делать запрос в Штутгарт, затем в Берлин, и ждать ответ для получения превышающего приказа. И тогда ориентировки сюда и на другие пункты пропуска могли еще и не придти. Кроме того, вдруг подумал Алекс, а им может и в голову не придти, что они с Кэт двинуться за границу, наиболее вероятным в их представлении будет то, что Алекс повез Кэт в Берлин, в управление СД. Да, шанс есть…

Алекс снизил скорость и приготовился остановить машину, следуя указанием пограничника, когда Кэт положила свою руку поверх его руки.

— Алекс, все будет хорошо. — Она сказала это по виду спокойно и так, по-деловому, но Алекс почувствовал, как дрожит ее рука и видел, что она на грани срыва. Он сам чувствовал, что и он на пределе своих эмоциональных сил, но времени, чтобы собираться с мыслями уже не было. Это был тот момент, когда тормозить перед пропастью уже поздно и надо прыгать, вкладывая все силы. Алекс остановил машину и заглушил двигатель.

Он вышел из машины и мелкой суетливой походкой побежал открывать пассажирскую дверь. Пограничник, мимо которого он просеменил, слегка поднял брови и сказал:

— Ваши документы? — Алекс бросил на него виноватый взгляд, открыл правую дверь и подал руку. Кэт приняла его руку и вышла из машины, ни на кого не глядя. Алекс подбежал к пограничнику, стал доставать документы, пару раз оглянувшись на супругу. Она не торопясь обошла машину и встала рядом, по-прежнему глядя в сторону.

— Дорогая, прошу тебя… — Пробормотал Алекс и, наконец, достав два паспорта из внутреннего левого кармана плаща, повернулся к пограничнику. Тот видимо резонно решил, что видит перед собой забитого подкаблучника и, едва заметно ухмыляясь, принял документы и начал их изучать.

Тем временем, на пункте пропуска было еще две машины. Одна подъехала раньше, и ее проверял другой пограничник вместе с дежурным офицером, и еще одна подъехала сразу за нашими героями, и остановилась за ситроеном в ожидании своей очереди. Дежурный офицер обычно ходил от одной машины к другой, контролируя действия своих подчиненных. Но, судя по всему, Алексу с Кэт достался опытный боец, а ту машину проверял новичок. Первая машина и серый ситроен стояли по разные стороны дороги, и каждая из них могла беспрепятственно проехать дальше. Проверка первой машины, похоже, закончилась, и офицер, развернувшись, очевидно задался вопросом — проконтролировать проверку ситроена или сразу идти к третьей машине. В этот момент на посту зазвенел телефон. Пограничник, который освободился на первой машине, старательный новичок, побежал в стеклянную будку и взял трубку, офицер наблюдал за ним. Алекс внутренне собрался. Тот, слушая пару секунд и поймав вопросительный взгляд офицера, сделал ему знак рукой — ничего особенного, и офицер повернулся к ситроену.

— Так точно! — рявкнул пограничник на посту и положил трубку. Офицер снова посмотрел на него.

— Что там, ефрейтор?

— Около полудня пойдет колонна с той стороны, господин гауптштурмфюрер, — отчеканил тот, вышел и направился к третьей машине. В это время второй пограничник уже заканчивал детальную проверку салона и возвращал документы Алексу. Офицер посмотрел на него и вопросительно кивнул на ситроен и молодую пару.

— Милая, пожалуйста, перестань дуться, — сказал Алекс своей молодой супруге, которая все также воротила свой прелестный носик. Сказал тихо, так, как будто не хотел, чтобы его услышали посторонние, но и так, чтобы его точно услышали.

— Ничего особенного, господин гауптштурмфюрер.

— Ладно, — сказал офицер, — Карл, помоги новенькому, я на 10 минут на пост.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер! — он махнул Алексу рукой и дал знак поднять шлагбаум.

Алекс взял документы и, неловко засовывая их в карман, также нелепо побежал открывать правую дверь.

— Дорогая, садись, прошу тебя…

Они тронулись, проехали под шлагбаумом и, набирая скорость, поехали по шоссе. Некоторое время смотрели вперед, потом Кэт не выдержала и обернулась. Шлагбаум закрылся, пропускной пункт удалялся и, наконец, скрылся за поворотом. Она повернулась вперед и откинулась на спинку, в глазах у нее стояли слезы, губы вздрагивали. Кэт взглянула на Алекса, и ее поразило, как он смотрит перед собой. От суетливого подкаблучника не осталось и следа, снова военная выправка чувствовалась во всем. Но смотрел он одновременно сосредоточенно и опустошенно. На секунду она даже испугалась, видит ли он дорогу.

— Все хорошо, Кэт, — сказал он, не поворачиваясь, — все хорошо.

— Алекс, я…

— Подожди, Кэт, пожалуйста, подожди.

И она, наконец, разрыдалась. Уткнулась лицом в ладони и рыдала. Только маленькие дети, могут так рыдать. Безутешно и горько. Каждый день, проведенный в плену, был в этих слезах. Вся боль за погибших врачей, медсестер и раненых солдат в госпитале, попавших тогда под атаку… Алекс протянул руку, взял ее за запястье и слегка сжал. Она начала понемногу успокаиваться.

Через какое-то время он свернул с шоссе и поехал по проселочной дороге. Кэт подняла заплаканное лицо и огляделась. Они тем временем уже проехали около тридцати километров и подъезжали к небольшой деревушке. Кэт увидела вывеску Вариз. Немецких войск здесь не было уже три месяца и те немногие жители, что остались или вернулись в деревню, как могли, налаживали жизнь. Алекс остановился около колодца. Он вышел, снял плащ и бросил его на сиденье, затем также и пиджак. На ходу засучивая рукава, он направился к колодцу, бросил ведро вниз, дождался плеска, взялся за ручку и стал вытягивать ведро с водой. Вытащил его, поставил на край колодца и стал умываться. Начиналось ясное мартовское утро, еще прохладное, но такое свежее. Он умывался долго, взъерошивая волосы так, что ледяная вода лилась ему за шиворот. Кто знает, может глаза щипало от бессонной ночи, может, еще почему…

Когда он распрямился, увидел, что Кэт стоит рядом с полотенцем наготове. Откуда у нее полотенце? — подумал он, и мельком заметил раскрытый багажник автомобиля, а в нем открытую сумку. — Ага…. Он взял полотенце и, почему-то стараясь не смотреть на нее, стал вытираться. Она стояла перед ним, смотрела на него, и из последних сил сдерживала в себе все накопившиеся вопросы. И сейчас, после этой ночи, она вся как бы превратилась в один вопрос: «Почему, почему, почему?!..».

— Хочешь умыться? — спросил Алекс.

— Ах, да, — она тоже умылась ледяной водой прямо из ведра, и он передал ей обратно полотенце.

— Послушай, Кэт, — он, наконец, поднял на нее глаза, — сейчас нам надо позавтракать.

Он опустил рукава сорочки и застегивал манжеты, а она вдруг поняла, насколько она голодна. Так, что даже только что сводивший ее с ума вопрос отошел на второй план.

— Да, да, — она часто-часто закивала головой, — а где мы будем завтракать, Алекс? — Как же ей нравилось называть его по имени!

— Тут, на другом конце деревни, — кивком головы он показал направление, — есть небольшая ферма. Там будут рады нас накормить, — он посмотрел на нее. — А за завтраком я тебе все объясню.

Испуганно и внимательно она посмотрела на него и он, молча, кивнул.

И только тут она сообразила, что он, после пересечения границы, каким-то совершенно непостижимым образом, перешел на французский язык! И, что самое страшное, она также естественно по-французски ему отвечала. Во все время пребывания в лагере она пыталась скрыть совершенное знание немецкого, иногда намеренно коверкая слова и лексику. Но то, что она, простая сербская девушка, в совершенстве знает и французский, он знать никак не мог! Что, что происходит?! Он опять ее подловил, то есть, даже если и сомневался, то теперь доподлинно убедился. Более того, он не удивился, а именно удостоверился. Кэт не могла понять, что у него на уме. То, что одна спецслужба внутри одной системы может прятать кого-то или что-то от другой спецслужбы, она понимала, но откуда такой интерес к простой девице из маленькой страны на задворках большой Истории?

Что он знает? И что он делает?

8:04. 18 марта 1945 года. Воскресенье. Завтрак у Поля.

Они проехали всю деревню и здесь, в самом конце, немного на отшибе располагалось небольшое фермерское хозяйство. Хозяин, одинокий мужчина лет шестидесяти пяти не покидал свою ферму все время оккупации. Он вышел на звук машины и, узнав Алекса, заулыбался и поспешил навстречу.

— Господин Крюгер!

— Здравствуй, Поль. — Алекс и Кэт вышли из машины. — Познакомься, это Кэтрин. Кэтрин, это — Поль.

Поль Бежар был двадцати трех лет отроду, когда взял в себе в жены прекрасную Элен. На дворе был 1903 год. А уже в 1904 году у них родилась первая из четырех дочек, Луиза. В Париже в это время Альфред Гарнье открыл небольшой косметический салон, который так и назвал Garnier. К тому времени, как Луиза выросла и решила посвятить себя косметической индустрии, это была уже солидная фирма с офисами в нескольких странах Европы.

В 1908 году у Поля с прекрасной Элен родился второй ребенок, девочку назвали Мишлин. В школе технические предметы ей давались гораздо легче, чем гуманитарные. В то время, как ее подруги играли в куклы, она собирала, вы не поверите, радиоприемник. Наверно неспроста в год ее рожденья с Эйфелевой башни было впервые отправлено радиосообщение на какое-то немыслимое расстояние. Впоследствии она будет возглавлять отдел телефонисток на огромном коммутационном узле.

Третья дочка родилась у Поля и прекрасной Элен не скоро, только через 15 лет. Девочку назвали Мате. Шел 1923 год. В Германии свою политическую карьеру начинал Адольф Гитлер, во Франции скончался Густав Эйфель, инженер и создатель одноименной башни. Мате посвятит себя детям, будет работать в ясельных группах с самыми малышами. Почему? Эту удивительную и очень грустную историю Алекс расскажет Кэт по дороге в Париж.

Когда Мате было три годика, она стала настойчиво просить у родителей братика. Луизе было уже 22 и она уже три года как уехала в университет в Париж, и приезжала только на лето. Мишлин вот-вот должно было исполниться 18, и через год она тоже собиралась уезжать покорять столицу. И трехлетняя Мате поставила родителям ультиматум. Полю к тому моменту было уже 46, а прекрасной Элен 42. Но они решились, и через год, в 1927 году у них родилась Кристина. А прекрасная Элен умерла родами…

— Очень рад знакомству, мадемуазель! Вы опоздали на четыре минуты, господин Крюгер, — смеясь, говорил Поль, — и это с вашей-то хваленной немецкой пунктуальностью?

— А ты все помнишь, старина, — они крепко пожали друг другу руки, и даже не разжимали их с десяток секунд, улыбаясь друг другу. Кэт с интересом наблюдала за ними.

Затем Поль отошел немного в сторону, как бы пропуская гостей вперед,

— Завтрак, господин Крюгер? Мадемуазель? У меня все готово, да. Я уже разогрел пирог с почками. Я люблю готовить, вы знаете, по-холостяцки, да. Я вдовец, — обратился он к Кэт, — проходите, проходите, мадемуазель.

С восточной стороны от дома протянулась обширная веранда, сейчас вся залитая утренним солнцем.

— Еще прохладно, мадемуазель, проходите в дом. Вам никто не помешает. — Они прошли в просторную гостиную, посреди которой стоял огромный массивный стол, человек, этак, на шестнадцать. — Вот так. Я развел камин, господин Крюгер, еще прохладно. Днем солнышко уже припекает по-весеннему, а по утрам еще прохладно, да. — Хозяин усадил их на левый край стола, друг напротив друга, поближе к камину и продолжал без умолку. — Сейчас, мадемуазель, сейчас. Я принесу вам холодной грудинки, хлеба, козьего сыра. Вы любите козий сыр, мадемуазель? И, конечно, горячий пирог с почками. Конечно… И я пожарю вам яичницу из пяти яиц, как же без яичницы, правда? А знаете что? — Поль сделал вид, что его осенила неожиданно гениальная мысль. — А налью ка я вам горячего портвейна! Нет-нет, господин Крюгер, не отговаривайте меня! Я же вижу, что вы измотаны дальше некуда, наверно, всю ночь в дороге, да? Мадемуазель, неужели этот господин Крюгер заставил вас всю ночь трястись в своем драндулете? Бездушный, черствый солдафон, да! Разве так обращаться можно с юной очаровательной девушкой?.. — Кэт смеялась, а Алекс улыбался как бы про себя, качая головой, — ах, война-война… Господин Крюгер, как же я мечтал увидеть вас однажды в такой милой компании! Вы меня порадовали. Не знаю, увидимся ли мы снова, но! Сегодня я сделаю все, чтобы вы были довольны и вспоминали старика Поля добрым словом… Вот, мадемуазель, — он поставил перед ней изящный хрустальный не то бокал, не то фужер, который так странно было видеть в деревенском доме. Горячий портвейн был сдобрен корицей и гвоздикой, — вам, господин Крюгер не предлагаю, знаю я вас, трезвенника, да. Ну, разговаривайте, а я пойду на кухню.

Разговаривать они пока не могли. Запахи, доносившиеся из кухни, не давали сосредоточиться. Постепенно, под непрестанное, уютное бормотание старого Поля, на столе появился пшеничный хлеб, обещанный пирог, тарелка сыра, плошка меда, холодная грудинка, приборы. Все было порезано крупно, по-деревенски. Поль хотел при них порезать хлеб на огромной разделочной доске, но Алекс не дал. Он взял краюху хлеба и разломил ее руками на несколько больших кусков. Один кусок подал Кэт. Они принялись есть.

— Вы как будто старые приятели? — Спросила Кэт. Поль как раз в это время ставил на стол большую чугунную сковородку. На сковородке скворчала яичница.

— Ну, что вы, мадемуазель, — Поль напустил на себя комично-трагический вид. — Разве может старая французская деревенщина ходить в приятелях у молодого немецкого бравого офицера?

— Ай, хитрец!.. — Алекс только качал головой, посмеиваясь.

— Ладно, ладно, господин Крюгер, зовите меня, если что. Я же вижу, вам надо поговорить. Я многое вижу, да. — И Поль ушел на кухню, что-то добродушно бормоча, и прикрыл за собой дверь.

— Сама деликатность. — Сказал Алекс.

Некоторое время ели молча. Кэт иногда поглядывала на Алекса, затем промокнула губы большой салфеткой, аккуратно сложила ее на столе и посмотрела на Алекса.

— Почему?.. — проговорила она.

— Видишь ли, — размеренно сказал он, не отрываясь от еды, — ты попала в спецлагерь, а точнее, в подразделение, специализирующееся на поиске родственников высокопоставленных чинов противоборствующей стороны. В первую очередь, конечно, советы. Ну, и союзники тоже, — он помолчал. Кэт аккуратно смотрела на него, — еще недавно таких пленных старались использовать с целью влияния на фронт. Проще говоря, шантаж, запугивание, вербовка. Однако, появилась новая тенденция. Отдельные руководители рейха, в том числе из самых верхних эшелонов, стали пытаться использовать данный ресурс для устроения своей личной послевоенной судьбы. — Он снова помолчал. — Информация по тебе разнилась. И мне пришлось нарушить должностные инструкции, забрав тебя из-под следствия. И на то у меня были…

— Алекс, почему ты меня вывез?.. — Она смотрела на него почти с отчаянием. Алекс понимал, что он отвечает не на те вопросы, и дает не те ответы. Просто по-другому было невозможно.

— Кэтрин, послушай, — Алекс отложил приборы, — я должен сказать тебе что-то очень важное. — «Ну, же!», подумала она, — Далее мы поедем по другим паспортам. — Кэт набрала воздуха. — Подожди. Подожди, пожалуйста, послушай. Паспорта французские. От немецких паспортов, по которым мы проходили границу, избавляемся.

Он взял лежащий рядом на лавке серый плащ, достал из правого внутреннего кармана два другие паспорта и протянул ей.

— Посмотри, пожалуйста.

— Алекс и Катрин Тишар, верно? — с горькой усмешкой предугадала Кэт. Она протянула руку и взяла паспорта. Проницательный читатель уже, конечно догадался, что «тишар» по-французски переводится «ткач». — Как ты узнал, что я знаю французский? — Быстро просмотрев паспорта, сама себе кивнула, положила на стол и отвела взгляд. Шмыгнула носом и провела рукой по глазам. Алекс взял паспорта, нашел свой и убрал в карман. Ее паспорт положил перед ней. Она смотрела в сторону. Тогда он достал из кармана плаща еще что-то и положил рядом с паспортом.

— Посмотри, — сказал он. Кэт, не поворачивая головы, еще раз шмыгнула носом.

— Алекс, я…

— Посмотри. — снова сказал он. Только теперь это говорил не Алекс, а штурмбанфюрер Крюгер. Она нервно повернулась.

— Что это? — она взяла в руки тоненькую книжечку по размерам раза в два шире паспорта, — чековая книжка? — она посмотрела на него с испугом, — чековая книжка, на имя Катрин Тишар? Credit Suisse? Швейцария?

— Десять тысяч франков, — сказал Алекс, — этого тебе хватит на год-полтора спокойной жизни. Ты сможешь снимать почти любое жилье, полностью себя обеспечивать. За это время можно, так или иначе, устроить свою жизнь. Практически в любой стране, — он помолчал, — война заканчивается. Ты можешь быть абсолютно свободной.

— Вы меня прогоняете, господин Крюгер? — слезы текли по ее щекам.

— Ты недооцениваешь немецкую разведку, Катарина Ткалья, — она уже не понимала, кто перед ней, Алекс, который вывез ее из лагеря для военнопленных и из нацистской Германии, или штурмбанфюрер Крюгер из VI Управления СД.

— Тогда почему, почему ты меня забрал?! Почему не прикоснулся ко мне за все это время? Ты же для этого меня взял к себе, не так ли?!? Почему прятал меня во время ваших офицерских попоек в лагере? — у нее была почти истерика. Она стукнула кулачком по столу, — почему?.. Почему?!.. Почему?!!..

— Я люблю тебя.

— Ч-что?..

Алекс смотрел на нее с какой-то не то грустью, не то печалью. Так, наверно, смотрел бы умирающий в пустыни на оазис невдалеке, прекрасно понимая, что это мираж…

— Что? — Кэт не могла поверить услышанному. Для ее истерзанной души это было уже слишком.

— С первого дня, как ты появилась у меня, с твоих первых слов, с твоего первого взгляда в мои глаза… Я люблю тебя, — он печально усмехнулся, — да, я офицер разведки. И то, что война проиграна, понятно давно. Однако я не собирался дожидаться капитуляции Германии в Рейхе. И я давно готовил свой отход. Вот, напоследок решил развлечься. — Кэт вся выпрямилась.

— Извини, — сказал Алекс и поднял руки ладонями вперед, — извини. Что это было, я сам не понял. В конце концов, посмотреть беспристрастно, это было крайне непрофессионально, каюсь, — он усмехнулся, — так или иначе, но я стал вносить коррективы в свой план. И — существенные. Ну, остальное ты знаешь.

— Алекс, как? Как это возможно?.. Да, я… Но ты же… А, впрочем… И… И что?..

— Я люблю тебя, Кэт. И прошу тебя стать моей женой, — он подвинулся ближе, оперся локтями на стол, — я не мог сказать тебе этого раньше, пока ты… одним словом, пока ты зависела от меня. Но теперь, — он кивнул на паспорт и чековую книжку, — я сделал так, что ты — свободная и обеспеченная девушка. И я могу сделать тебе предложение.

Сил у нее больше не было. Она поняла главное — в это невозможно было поверить, но она не ошибалась, ее сердце не обманывало ее. Она смотрела на него так, как… Как будто видела всю их дальнейшую жизнь наперед. И жизнь, и работу, и детей, и испытания, и переезды, и внуков, и…

— Я прошу тебя стать моей женой, Кэт. И ответ мне нужен прямо сейчас. Я, может быть, и сам романтик, и не против был бы петь серенады и ждать ответа долгими годами, да не те обстоятельства. — Алекс посмотрел на часы, — решать надо сейчас. Если нет, — голос его дрогнул, он прокашлялся, — если нет, мы расстаемся прямо здесь, Поль о тебе позаботится и поможет…

— Нет! — почти крикнула она, Алекс даже вздрогнул и замолчал в недоумении, — то есть, да! Да!.. Алекс, милый, я… Ты не мог не понимать… Я ведь люблю тебя!..

— Тоже с первого дня? — он улыбнулся, но его сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— Н-нет… — она качнула головой и тоже улыбнулась, как бы немного виновато, — не с первого. — Алекс коротко засмеялся. Они глядели друг другу в глаза, как-то незаметно взявшись за руки, и смеялись, сначала по очереди, а потом уже вместе, все громче и радостней…

— Ну, наконец-то! — Поль показался из кухни с огромным чайником в одной руке и необъятным блюдом в другой. — Наконец-то они смеются! Я уж собирался вызывать похоронную комиссию. Но не переживайте, я не услышал ни одной вашей тайны! Но я старый человек, мне много слов не надо. Это вы, конспираторы, кстати, учтите. Все по вам видно, абсолютно все, да! Надо только иметь глаза…

Он поставил блюдо на стол, там оказался уже порезанный пирог с вишней, и Поль стал разливать им чай.

— Как же хорошо видеть вас счастливой, мадемуазель. Или уже мадам? Ну-ну, не буду, не буду, — он смеялся, — простите старика. Знаю, знаю, вы торопитесь. Эх… Буду по вас скучать…

— Нам действительно пора, дорогой Поль, — сказал Алекс, — Кэт, надо ехать, мы еще далеки от цели.

— Насколько вы выбились из графика, Алекс, на 7 минут, на 8? — Сказал Поль с напускной строгостью. — Никуда вы не поедете, пока не напьетесь горячего чаю! Имейте милосердие к бедной девушке… Кстати, мадемуазель Кэт, у меня от дочек остался целый гардероб, я их комнаты не трогаю уже пять лет, да. Только убираюсь иногда. Могу также предложить вам горячую воду…

— Это было бы очень кстати, мсье Поль, — Кэт обернулась к Алексу, — десять минут, милый?

— Да, Поль, это действительно очень кстати, — спохватился Алекс. Он как-то забыл, что у девушек, как бы это сказать, ну, одним словом, все несколько сложнее, — Сделай милость, помоги мадемуазель. И еще. Поль, у тебя найдется чемодан или дорожная сумка?

— Ну, конечно! — Поль всплеснул рунами. — Все в вашем распоряжении! Уверен, Кристина была бы не против. Уже пять лет, как я ее не видел, с тех пор, как она уехала учиться в Париж. Вслед за сестрами Мате, Мишлин и Луизой. Ах, война-война, надеюсь, у них все в порядке, да. Вы знаете, мадемуазель Кэт, у моих Луизы и Мишлин подрастают дети, они ведь замужем, хорошие у них мужья, работящие, да. Только редко мы видимся. Вот, война закончится, обязательно все соберемся на нашей ферме. Пойдемте, мадемуазель Кэт, пойдемте. Вы мне напомнили мою Мате, вы с ней ровесницы, да…

Они вышли, а Алекс взял плащ и подошел к камину. Он достал два немецких паспорта, документы штурмбанфюрера, проверил. Какое-то время посидел, держа документы в руках и глядя на раскаленные угли, а затем бросил их в огонь…

09:00. Дорога в Париж.

— Милый, мы едем на запад?

— Да.

— А мы будем проезжать через Париж? — Глаза ее заблестели. — Ну, пожалуйста!

Алекс поджал губы, отрицательно покачал головой.

— Мы все еще в опасности?

— Понимаешь, милая, — серый ситроен мчался по шоссе, — граница, да, позади, и на текущий момент Франция освобождена от оккупации. Германия контролирует только 1% французской территории, в основном, на юго-западе, это Брест, Ла-Рошель, Лорьян. И патрули, если и есть, то только на этой территории, и то… Наш путь лежит в Гавр, там Германии нет. Так что с этой стороны опасности почти никакой. Но есть риск, скажем так, непредвиденных случайностей. К тому же спецслужбы работают в штатском. И Париж нам, действительно, по пути, но я планировал его объехать…

— Поняла. — Кэт задумчиво помолчала. — Когда я учила французский язык в интернате при министерстве иностранных дел, — Алекс бросил на нее проницательный взгляд, но она смотрела вперед, на дорогу, — в наших учебниках было столько про Париж! И диалоги, и сценки. В кафе, в театре, на вокзале… Мне кажется, я Париж знаю, как родной город. Я так мечтала когда-нибудь там побывать. Хотя бы проездом…

Алекс задумался. Когда-то в детстве он читал в какой-то сказке, что у влюбленных только раз бывает день, когда все, абсолютно все складывается удачно. Если это не сегодня, подумал он, то — когда? И вдруг еще одна пронзительная мысль пришла ему в голову.

— Хорошо. — Сказал Алекс, Кэт стремительно к нему обернулась. — Хорошо, мы проедем через Париж. — Она от восторга молитвенно сложила руки.

— Спасибо, милый!

Помолчали.

— Алекс, милый, сначала я не хотела спрашивать, но все же, — у Кэт стал серьезный и как бы испуганный вид, — когда мсье Поль привел меня в комнату Кристины и Мате, у них девочки жили по двое в комнате, и оставил одну, я выглянула в окно. Окно выходит на задний двор, и там, под большим дубом я увидела могилу.

Алекс смотрел на дорогу и кивал, понимая, о чем будет речь.

— Так вот, я прочитала надгробье. Там написано Кристина Бежар, и годы жизни 1927—1940. Как же мсье Поль говорит, что она уехала учиться в Париж, когда она умерла пять лет назад, и было ей всего 13? — Кэт пыталась заглянуть Алексу в глаза.

— Хочешь знать эту историю?

— Да.

— Ну, что ж. Слушай. — Алекс помолчал, — июнь 1940 года был жарким. Луизе было тогда уже 36, Мишлин 32. Мате скоро должно было исполниться 17, а Кристине было 13 лет. Луиза и Мишлин приехали погостить к отцу из Парижа, и все вчетвером купались на речке. Кристина хотела удивить старших сестер и особенно Мате. Она забралась на небольшой, буквально полметра над водой, обрывчик и прыгнула рыбкой. Кто же знал, что на дне, и совсем неглубоко, был большой камень. Кристина ударилась головой и потеряла сознание. Пока сестры сообразили, что случилось и вытащили тело на берег, было поздно. Отчаянию их не было предела, — Кэт слушала, в глазах ее стояли слезы, — Кристина погибла, а Поль, когда узнал, немного повредился умом…

Talitha cumi.

После оккупации Франции в июне 1940 года, немцы принялись усиленно решать еврейский вопрос и на территории Франции в том числе. В сентябре в деревушку Вариз приехал один из отрядов СС. На восточной окраине Вариз жила большая еврейская семья. В деревне их не то, чтобы сильно любили, но уважали их честность и отзывчивость, их дети свободно играли с другими детьми.

У СС была подробная информация, они ехали исключительно за ними. Их младшая дочка, Дебора, было ей 13 лет, гуляла за домом, когда около их забора остановились две машины, черный мерседес и небольшой фургон. Почему-то Дебора сразу сильно испугалась и, не забегая домой, со всех ног помчалась на другой конец деревни, к Бежарам. Ее лучшая подруга, Кристина, погибла три месяца назад, но Дебора продолжала иногда забегать к ним. Ее привечали, поили чаем, дарили сладости. Мсье Поль отказывался признать, что его Кристина погибла. Эта часть реальности была искажена в его сознании. Для него Кристина была где угодно, на кухне, у себя в комнате, на дворе со своими козочками, уехала к бабушке в Мец, уехала к Луизе в Париж, что угодно, но только не погибла. На похоронах он лукаво прищуривался, как бы говоря: «Разыграть меня решили? Ну-ну…». В остальном Поль был вполне адекватен.

СС забрали всех, но недосчитались одного ребенка. Тогда они принялись обходить и обыскивать все дома в деревне. Когда дошли до фермы Поля Бежара на западной окраине деревни, день уже перевалил за полдень, и уже изрядно измучившегося гауптштурмфюрера еще с тремя солдатами Поль встретил во дворе. Он понятия не имел, что Дебора у него в доме, все четверо сидят в комнате Мате, и она рассказывает им, что сейчас происходит у них.

— Сколько человек живет на ферме? — спросил гауптштурмфюрер на плохом французском.

— Я и четверо моих дочерей, — спокойно ответил Поль, — Луиза, Мишлин, Мате и Кристина. Луиза и Мишлин уже взрослые замужние женщины, приехали ко мне погостить из Парижа. Мате 17, а Кристине только 13. Моя супруга умерла, рожая четвертую как раз Кристину, — зачем-то добавил он.

Грубо оттолкнув Поля плечом, гауптштурмфюрер направился в дом. Все четверо тем временем услышали шум во дворе и спустились в гостиную. Когда солдаты вошли, Луиза, Мишлин и Мате сидели за столом. На столе стояло блюдо со свежим хлебом. Дебора разливала всем молоко. Дочки Поля были светловолосыми, а у Деборы были черные с синевой вьющиеся волосы, но Мишлин догадалась надеть всем платки. При виде немецких солдат Дебора поставила кувшин на стол, все молча смотрели на них.

— Вот, господин офицер, — как ни в чем не бывало, сказал Поль, — это Луиза, это Мишлин, а вот Мате и Кристина.

Гауптштурмфюрер некоторое время осматривал собрание, затем они, не церемонясь, обыскали всю ферму и гауптштурмфюрер дал команду отбой и на выход. На последок он плюнул на пол, грязно выругался прямо при девушках, и они уехали. А обитатели фермы стали наводить порядок.

— Я был в том отряде, Кэт, — сказал Алекс. Она посмотрела на него с каким-то невыразимым состраданием, — я был тогда 26-летним оберштурмфюрером и я сразу понял, что Кристина — не Кристина, а разыскиваемая нами Дебора. Не знаю, как. В той истории вообще много непонятного, если честно. Почему Дебора, будучи 13 лет, когда испугалась, побежала не к маме, а на другой конец деревни? Как Мишлин так быстро сообразила и нашла всем платки? Одно слово — технический склад ума. Почему я ничего не сказал гауптштурмфюреру? И, наконец, бедный Поль и его Кристина…

Так или иначе, но я видел, какими маслеными глазками мои товарищи смотрели на девушек, и я понимал, что гауптштурмфюрер наверняка запросит документы по всем жителям Вариза и очень быстро узнает, что Кристина Бежар погибла три месяца назад и похоронена там же на ферме за домом. Дальше — понятно, что будет. Поэтому, когда мы вернулись в часть, а стояли мы недалеко от границы, я сразу пошел в комендатуру и попросил увольнение на сутки. Я всегда был на хорошем счету, и не было причин мне отказать. И тем же вечером я снова был в Вариз.

На этот раз я остановил машину немного в отдалении и подошел к ферме пешком. Без стука вошел я в дом и увидел то, что ожидал. Все были за столом, собираясь ужинать, и девушки были, конечно же, без платков. Увидев меня, черноволосая Дебора вскрикнула и закрыла лицо руками. Я же, никого и ни о чём не спрашивая, прошел и сел за стол.

— Покормите меня, пожалуйста, — сказал я, — мсье Бежар, будьте любезны.

Гостеприимный хозяин только всплеснул руками.

— Кристина, детка, ну-ка быстренько, организуй прибор господину… — он вопросительно посмотрел на меня.

— Крюгер, — подсказал я, — Алекс Крюгер.

— …господину Крюгеру. Мы с радостью, господин Крюгер, это будет честь для нас, да. Откуда у вас такой прекрасный французский, господин Крюгер? Мы видели немецких солдат, они и двух слов связать не могут. Не в обиду будет сказано…

Мы принялись есть. Это, надо сказать, был очень странный ужин. Девушкам казалось, что они сидят за одним столом, не знаю, с графом Дракулой как минимум. И только Поль был любезен и приветлив, все его дочери были с ним, он проявлял свое лучшее качество — гостеприимство, чего еще желать старику!

Через какое-то время я отложил приборы, обвел всех взглядом и сказал, обращаясь к Полю:

— Мсье Бежар, если вы хотите, чтобы ваши дочери были в безопасности, сегодня же отправляйте их куда угодно, только подальше отсюда. Лучше в большой город, там легче затеряться. Вы, кажется, живете в Париже? — обратился я к старшим дамам.

— Да, в Париже, — как будто с вызовом ответила Мишлин. Луиза испугано молчала.

— Уезжайте. Уезжайте сегодня же. Как угодно. И забирайте девочек!

Конечно же, они меня послушались. А я уехал в Штутгарт и вернулся в часть к обеду следующего дня, рассказывая всем, как хорошо провел время. А к вечеру наш отряд снова был у Бежаров, но застали мы там одного Поля. На вопрос где его дочери, Поль развел руками, округлил глаза и сказал:

— Сбежали!..

Меня он добросовестно не узнавал. Мы снова перевернули вверх дном всю ферму, но, конечно же, никого не нашли. А Поль всюду ходил за нами, как будто и вправду надеялся, что мы найдем кого-нибудь из его дочерей. Напоследок гауптштурмфюрер сильно ударил Поля прикладом в лицо, еще раз плюнул на пол в гостиной и мы уехали. На этом история закончилась, а меня вскоре перевели с повышением в VI Управление. И начались мои командировки.

Это был сентябрь, а уже в октябре меня отправили в Париж. По дороге я заехал к Полю и узнал адрес Луизы в столице. Когда я разыскал ее и позвонил в звонок, и мы с Луизой обменялись приветствиями, то Дебора, очевидно услышав мой голос, выбежала в прихожую и бросилась мне на шею. Надо сказать, они не были сильно удивлены моему появлению. Они как будто меня ждали. Потом я выгружал на стол консервы из своего армейского пайка, мы пили чай, разговаривали, смеялись. А потом я помог им с оформлением документов, и вот, Кристина Бежар стала снова ходить в школу. Тут опять вмешалась благоразумная Мишлин и определила Кристину в другую школу, не в ту, в которую ходила Мате, чтобы никто не мог сравнивать внешность сестер.

— Вот так, — закончил Алекс, — с тех пор я навещаю старину Поля при первой возможности, — он помолчал, — а однажды, около года назад, когда я подъехал к ферме, он не вышел привычно на звук машины и в доме его не оказалось. Я стал искать его и нашел за домом. Он рыдал на могиле дочери…

У Кэт давно уже платок промок насквозь от слез, но она чуть улыбалась, задумчиво глядя куда-то вдаль.

Тем временем, они подъезжали к Мец.

09:30. Пежо.

Через полчаса они заехали в город, и очень скоро были на улице Шено́. Здесь Алекс остановил машину около уже знакомого читателю дома №2.

— Выходим, — сказал он.

Они вышли из машины. Кэт была в красивом платье и шикарном плаще. Широкий восточный шарф и изящная шляпка дополняли образ. Поль настоял, чтобы Кэт не только взяла многие вещи, но и переоделась перед дорогой.

Алекс открыл багажник и достал огромный чемодан, который Кэт собрала у щедрого и печального Поля. Закрыл машину, и они с Кэт зашли в подъезд. Но они не стали подниматься на второй этаж, хотя квартира все еще числилась за Алексом. Он провел Кэт мимо лестницы, по темному коридору, и они вышли с другой стороны дома через черный вход. Потом прошли два квартала вверх по улице Барона Анрион. Алекс пару раз перекладывал чемодан из руки в руку. На стоянке около начальной школы был припаркован темно-коричневый пежо. Алекс порылся в кармане, достал связку ключей, выбрал нужный, открыл багажник и поставил чемодан. Затем сделал приглашающий жест Кэт. Та смотрела на него, только покачивая головой от восхищения.

Через 20 минут пежо выехал из Меца и направился по Восточному шоссе в сторону Парижа.

09:50. Георг.

Молчали. Первый восторг прошел. Кэт вспоминала родителей. Где они сейчас, увидит ли она их когда-нибудь? Она попыталась представить себе возможную встречу и как она знакомит их с Алексом. Офицер СС, разведка. Кэт поежилась, отец этого не переживет…

А она? Разве можно соглашаться на брак с врагом? С человеком, безусловно, талантливым и незаурядным и, в силу этих качеств, наверняка приносившего много пользы своей стране? Да… Кэт вспомнился один случай из ее, казалось, такого недавнего, детства.

1937 год. Кэт 14, ее старшей сестре 19. Кэт, как и любой подросток, тянется к компании сестры, они кажутся ей такими взрослыми! Кэт помнит несколько свадеб подряд. Сначала ее сестра, затем подружки. Все, кроме одной. Элиза, так ее все называли. И умница, и симпатичная, и веселая. И не сказать, чтобы парни не обращали на нее внимания. Но почему-то никто никак не мог ее найти… И вот, в какой-то момент, вернулся из тюрьмы Георг. Что он натворил, Кэт, в силу возраста, не знала. Но видела, что его все сторонятся. Был он мрачен, неразговорчив и, казалось, замышлял опять что-то недоброе, как человек, поставивший на себе крест. Через какое-то время Кэт увидела их вместе. Постепенно Георг и Элиз стали везде появляться вместе, и очень скоро сыграли свадьбу. Георг остался хмурым и не разговорчивым, но на фоне жизнерадостной Элиз, выглядел особенно брутально. Он устроился на работу, и постепенно жизнь у них стала налаживаться и входить в размеренный ритм.

Кэт помнила, как спросила мать, как могут сойтись два таких разных человека? А та ответила: «Брак — это труд, детка. Ежедневный тяжелый труд в терпении». И вот тогда впервые Кэт интуитивно почувствовала, почему ей всегда французские романы, при всей своей увлекательности, казались немного витринными…

«Ну, что, мама, — про себя сказала Кэт и взглянула на Алекса, — вот, смотри! Мой Георг. Мы будем трудиться». А вот с папой внутренний диалог не сложился…

14:00. Париж.

— Сейчас будет набережная Сены! Смотри, Алекс!

Они въехали в Париж, и Кэт вся подалась вперед и смотрела во все глаза. Скоро они свернули на набережную де ла Пане.

Алекс повернул машину направо на бульвар де ла Бастий.

— А вот все, что осталось от Бастилии, — Кэт сделала комично-трагическую гримасу, — Это башня Свободы!

Франция во время оккупации.

Париж начал мобилизацию на войну в сентябре 1939 года, но война казалась далекой до 10 мая 1940 года, когда немцы напали на Францию и быстро разгромили французскую армию. Французское правительство покинуло Париж 10 июня, а немцы оккупировали город 14 июня. Во время оккупации французское правительство переехало в Виши, и Париж управлялся немецкими военными и французскими чиновниками, одобренными немцами. Для парижан оккупация была чередой разочарований, нехватки продовольствия и унижений. Комендантский час действовал с девяти вечера до пяти утра; ночью в городе темнело. Нормирование продуктов питания, табака, угля и одежды было введено с сентября 1940 года. С каждым годом запасы становились все скуднее, а цены выше. Миллион парижан уехал из города в провинции, где, казалось, было больше еды и меньше немцев.

Свернули на бульвар Бомарше. Город не был сильно разрушен, но был, как бы, запыленным и уставшим. А Кэт как будто видела все прежним, довоенным, как в ее тетрадках. И вот — площадь де ла Репюблик. Налево уходила улица по направлению к Елисейским полям, и уже из-за домов была прекрасно видна Эйфелева башня, но Алекс свернул направо, на улицу дю Сэмплон. Кэт не спорила.

Алекс припарковал машину около дома 21b и предложил Кэт выйти. Алекс знал это место, когда-то был здесь по делам Управления и обратил внимание на это здание. Это была церковь. Сербская православная церковь святого Саввы. Табличка у входа гласила, что службы отправляет протоирей-ставрофор Никола Шкрбич, с понедельника по субботу 8:00—12:00, воскресенье 9:00—13:00.

Сегодня было воскресенье. Алекс посмотрел на часы и потянул ручку двери.

— О, еще открыто. Зайдем? — Алекс открыл перед Кэт дверь.

Она перекрестилась и зашла. Пожалуй, впервые он не мог понять выражения ее лица, ее глаз. Можно было бы ожидать восторга от встречи с частицей родной земли, этого не было. Если она была из религиозной семьи, что не редкость в Сербии, то — духовный подъем, этого тоже не было. Была сосредоточенность, ожидание и решимость. Пожалуй, все.

Их встретил пожилой священник.

— Отец Никола? — Спросил Алекс.

— Да, это я. — Воскресная служба закончилась, отец Никола прибрался в алтаре, пообщался с прихожанами и, очевидно, как раз собирался уходить. Видно было, что он много пережил за время оккупации, и вполне вероятно сразу увидел в Алексе офицера. Немецкого офицера.

— Мы бы хотели повенчаться. — Сказал Алекс, глядя ему в глаза. — Прямо сейчас. Это возможно?

Он довольно долго глядел на Алекса, затем перевел взгляд на Кэт и практически сразу сказал:

— Да, господа, возможно. Конечно, возможно. Прошу вас.

Алекс и Кэт ни о чем не разговаривали. Трудно передать атмосферу этого венчания. Отец Никола ни о чем их не спрашивал, только уточнил имена, служил спокойно и проникновенно. Венчальные кольца они купили тут же в лавке, самые простые, мельхиоровые, других не было. Алекс заплатил за них в десять раз больше, чем было нужно. На вопросы о добровольном согласии и Алекс и Кэт ответили спокойно и утвердительно. Каждый был погружен в себя. А по мере продвижения службы, это погружение каждого в себя стало меняться на что-то общее. Отцу Николе помогал только один, такой же пожилой, пономарь. Он же, как мог, пел. Они выпили по очереди за три раза небольшую чашу дешевого церковного вина. Венцы на их головах держались неуверенно, приходилось придерживать. В самом конце службы, после отпуста, отец Никола встал перед ними, коротко поздравил и сказал:

— Дети, вы видите перед собой на аналое Евангелие и Крест. Пусть и в вашей жизни всегда в центре будет Евангелие и Крест. — Он помолчал. — А теперь поцелуйте друг друга.

Кэт повернулась к Алексу. Она стояла ровно и спокойно смотрела ему в глаза. Как тогда, когда он вернулся с пьяной новогодней вечеринки и протянул к ней руку. Теперь он тоже протянул к ней руку, а она слегка наклонила голову так, что ее щека оказалась в его ладони. Он сделал полшага, чуть притянул ее к себе и поцеловал…

15:45. Пятнадцать минут на обочине.

От церкви святого Саввы они свернули на улицу де Пуасонье́, затем бульвар Орнано́, бульвар Периферик и выехали на площадь де Верде́н. Здесь они выпили кофе, съели по сэндвичу, двинулись далее и выехали из Парижа по Западному шоссе.

Через полчаса дороги Алекс почувствовал, что у него закрываются глаза. Он съехал на проселочную дорогу, метров на двадцать от шоссе. Кэт вопросительно смотрела на него.

— Глаза слипаются, Кэт, разбуди меня через пятнадцать минут.

— Может быть, поспишь хотя бы пару часов?

— Нет, милая, мы еще далеки от цели. Но так я много раз обманывал организм, — улыбнулся он.

В результате, они добрались до порта как-то очень быстро. Оставили машину на какой-то второстепенной улочке и поднялись на корабль. Все стояли у перил и махали руками. И на берегу толпа также галдела, и все махали руками и кричали что-то прощальное. Однако мало кто делал это адресно, просто махали, наверно, такая традиция. Многие зеваки из города пришли просто поглазеть на редкое зрелище. Кэт тоже махала рукой и кричала Au revoir! А Алекс стоял рядом, облокотившись на перила, и вглядывался вдаль, на дорогу, подходившую к порту. Странное дело, он ни от кого не мог добиться точного времени отплытия. Он то и дело смотрел на часы. Мимо пробегал стюард, и Алекс поймал его за рукав.

— Во сколько отплытие?! — спросил он.

Стюард глуповато улыбнулся, вырвался и убежал.

— Черт знает, что такое!..

Тут Алекс увидел, как по дороге к порту мчится черный мерседес. Все вокруг кричали Au revoir!, а Алекс подумал: «Здравствуйте…». Черный мерседес тем временем быстро приближался, и вот резко затормозил прямо на пристани. Из него вышли трое и направились к трапу. Алекс вцепился в поручни корабля так, что у него побелели костяшки пальцев. Он узнал в первом того «штатского» с КПП лагеря, он возглавлял процессию. Они быстро прошли по трапу и зашли на корабль. Алекс схватил Кэт за руку и побежал в каюту. Кэт еле поспевала за ним. Едва они зашли в каюту, и Алекс захлопнул дверь, как дверь с треском распахнулась, и штатский шагнул внутрь. В руке у него была газета. Двое других остались в коридоре и смотрели через открытую дверь.

Штатский нервно захохотал.

— Ха… Ха… Ха… — каждое «Ха» у него получалось как-то отдельно.

Алекс откинул полу пиджака, выхватил револьвер и, бешено давя на курок, разрядил в штатского всю обойму. Кэт закричала.

— Ха… Ха… Ха-а… — не унимался штатский…

Алекс дернулся и проснулся.

Рядом с машиной на дереве сидела огромная ворона и каркала.

— Кар!.. Кар!.. Ка-ар!

Алекс провел рукой по лицу.

— Что, милый? — Кэт была рядом.

— Сколько я спал? — Спросил он.

— Не более двух минут, — ответила она, — что-то приснилось?

— Ерунда какая-то, — пробормотал он, — тысячу лет никаких снов не видел…

— Поспи еще, — она взяла его за руку.

Он откинулся на спинку и, не отнимая руки, мгновенно провалился в сон. На этот раз он спокойно проспал положенные ему 15 минут и Кэт его разбудила.

18:17. Гавр.

Они въехали в портовый Гавр в начале седьмого вечера. Алекс опять начинал ощущать сильную усталость. Все-таки больше суток на ногах, напряжение всех душевных и физических сил. Но цель была близка. Он посмотрел на часы.

— Кэт, милая, давай поужинаем с видом на океан. А уж потом…

— Ой, Алекс, а можно устрицы?

— И шампанского?

— Да!

— Да! Сегодня можно. — Он с улыбкой посмотрел на нее. Она приподнялась на сиденье и поцеловала его в щеку.

Они проехали через город и въехали в порт. Алекс остановил машину около дока №8. Справа от них было 3-хэтажное здание, на уровне первого этажа которого царила грузовая портовая суета, а слева — какая-то громадина. Он предложил Кэт руку и так они немного прошли вдоль здания, затем зашли в него и поднялись на 3й этаж. И если на втором были мелкие магазинчики, и толкалась средняя публика, то на третьем этаже их встретил стюард и деликатно обратился:

— Мадам, мсье?

— Ресторан, — сказал Алекс.

— Прошу вас.

Он провел их по коридору, устланному мягкой ковровой дорожкой, и проводил до входа в ресторан, где их встретил метрдотель. Ресторан был заполнен на половину.

— Добрый вечер, господа, — сказал тот, — отдельный столик?

— Да, — Алекс окинул взглядом залу, — у окна.

— Хорошо, конечно.

Когда метрдотель помог им избавиться от плащей и молодой официант придвинул Кэт стул, Алекс сказал:

— Дорогая, посмотри пока меню, я сейчас. — И сделал знак метрдотелю.

Они отошли в сторону, и немного поговорили. Точнее, Алекс говорил, а метрдотель внимательно слушал и иногда кивал. Алекс достал из бокового кармана маленькую записную книжку, что-то написал, вырвал листок и отдел метрдотелю. Тот еще раз кивнул.

— Не беспокойтесь, мсье Тишар, все будет устроено в лучшем виде. — Услышала Кэт.

Алекс вернулся к столу.

— Милый, я устала. — сказала Кэт.

— Держись, милая, держись, — ответил он, усаживаясь.

Кэт посмотрела в окно. Из окна открывался вид на вечерний океан. Точнее говоря, Ла-Манш. Но все равно…

А слева была пристань. Той громадиной оказался великолепный океанский лайнер. И, судя по всему, готовился к отплытию. Палубы были полны самой разной публики, сейчас вообще очень многие покидали Европу. Чувствовался восторженный ажиотаж.

В районе кормы, где они оставили машину, располагался трап для багажа и пассажиров третьего класса. Второй трап был ближе к носу корабля и выше, для пассажиров второго и первого классов. И был он практически на уровне ресторана, из которого был второй выход на террасу. Терраса сейчас пустовала, было еще холодно, но с нее можно было пройти по балюстраде и выйти к трапу и дальше вдоль здания. Суетились и бегали стюарды.

Алекс и Кэт сделали заказ, аперитив уже принесли. Они взяли по бокалу шампанского, посмотрели друг другу в глаза, и Алекс поднял бокал.

— Кажется, я счастлив, Кэт, — сказал Алекс, протянул руку и поправил у нее непослушную прядку волос. Впрочем, к шампанскому он едва прикоснулся.

Принесли устриц, затем форель запеченную с картофелем, какой-то невообразимый салат. Когда официант обновлял им шампанское в бокалах, Кэт спросила:

— Скажите, а куда держит путь этот корабль?

— Это океанский лайнер «Виктория», мадам, через… — он посмотрел на большие часы, висевшие на стене у входа в залу, — через час с небольшим, в 20:00 «Виктория» отправляется в Аргентину.

— Благодарю вас. — Кэт задумчиво и немного мечтательно смотрела на огромный лайнер.

Они ужинали, тихо переговариваясь. Так тихо, что даже мы не можем услышать все, о чем они говорят. Смеркалось. Откинувшись на спинку стула, Кэт сделала небольшой глоток шампанского и посмотрела в окно, в сторону «Виктории». На палубах уже зажгли огни.

— Боже мой, Алекс, — сказала она, — как бы я хотела однажды вот так взойти на палубу корабля и отправиться в какую-нибудь самую далекую страну!..

— Осторожнее с мечтами, мадам Тишар, — немного рассеяно произнес он и сделал знак официанту.

— Да-а… — Протянула она.

Когда Алекс расплачивался, подошел метрдотель и негромко сказал:

— Все устроено, мсье Тишар.

Кэт видела, что Алекс что-то устраивает, но сил на расспросы не было. Метрдотель с официантом помогли Алексу и Кэт с плащами, и наши герои отправились к выходу. Но не к тому, через который вошли, а к выходу через террасу. Кэт подумала, что Алекс, очевидно, хочет, чтобы она подышала морским воздухом перед дальнейшей дорогой. Они прошли налево по балюстраде и поравнялись с трапом. Два стюарда дежурили около трапа, он был почти пустой, лишь одна почтенная пара заходила на корабль. А так все пассажиры, по-видимому, были уже на борту.

Далее начиналась лестница вниз на второй этаж, затем на первый и на улицу. Сделав еще несколько шагов, Кэт остановилась, почувствовав, что Алекса нет рядом. Она обернулась. Он стоял возле трапа на корабль и смотрел на нее, улыбаясь одними глазами.

— Нет… Нет, Алекс, — Кэт подошла к нему и взяла его за руки, как будто боясь оступиться и упасть. Посмотрела вдоль трапа, ведущего на палубу, затем снова Алексу в глаза. — Не может быть…

— Мы у цели, милая. Пойдем.

Он взял ее под руку и повел к трапу.

— Мадам и мсье Тишар? — Один из стюардов сделал два шага навстречу. — Прошу вас. До отплытия осталось полчаса, вы как раз вовремя. Я провожу вас в вашу каюту. Мсье Тишар, ваш багаж уже в каюте, а ваша библиотека в трюме и надежно закреплена, не беспокойтесь.

— Благодарю вас, Жак, я в вас не сомневался. — Сказал Алекс, и стюард на ходу слегка поклонился.

— Алекс…

— Да, любимая?

— Скажи мне…

— Что, любимая?

— Я просто…

— Не волнуйтесь, мадам Тишар, — обернулся стюард. Они шли по коридору верхней палубы первого класса, — Вы успеете осмотреть каюту и выйти на палубу к отплытию. Будет фейерверк. — Добавил он с нескрываемой гордостью. Звук их шагов тонул в дорогой отделке.

— Алекс, — шепотом спросила Кэт. Она держала его под руку, не успевая осматривать все вокруг, и прижималась к нему, — мы что, богаты?

— Да, я получил выходное пособие перед отъездом. — Кэт прыснула от смеха, Алекс довольно улыбался. — Через двадцать минут отплытие, милая, вот тогда и можно будет, что называется, выдохнуть. А вообще, знаешь, — они как раз остановились перед каютой, и стюард открывал дверь. Алекс посмотрел ей в глаза, — я сказочно богат…

На щеках у нее загорелся румянец, глаза блестели.

— Прошу вас, мадам и мсье Тишар, ваша каюта, ваш багаж. — Кэт увидела посередине комнаты чемодан Поля и их дорожную сумку.

Стоит ли подробно описывать каюту первого класса? Пожалуй, нет. На стенах голубой бархат, дубовая мебель, шикарная сантехника, большая двуспальная кровать с балдахином, туалетный столик, гостиная с журнальным столиком, бар, трюмо, два кресла, в которых человека почти не видно, ковры. Это было время, когда никто еще не пытался увеличить количество клиентов за счет снижения уровня.

Наши герои расположились и приготовились встретить момент отплытия, как и положено, на палубе.

«Крысиные тропы»

Американские спецслужбы использовали этот термин для обозначения маршрутов, по которым нацисты и фашисты бежали из Европы в конце Второй мировой войны. Они направлялись в страны Южной Америки, такие как Аргентина, Парагвай, Бразилия и Чили.

Было два основных маршрута, из Германии в Испанию, затем в Южную Америку. И из Германии в Рим и Геную, затем снова в Южную Америку.

Они возникли независимо друг от друга и были связаны с ватикано-аргентинскими отношениями, которые формировались до Второй мировой войны.

Многие французские военные преступники и представители режима Виши также воспользовались этими маршрутами, переправляясь в Аргентину через Италию или Францию. Они получали паспорта в Римском офисе Красного Креста и аргентинскую туристическую визу.

В 1946 году контрабанда нацистов стала институционализированной, когда правительство Перона назначило антрополога Сантьяго Перальта иммиграционным комиссаром, а Людвига Фройде шефом разведки. Они создали «спасательную команду» из агентов секретных служб и иммиграционных «советников», многие из которых были европейскими военными преступниками с аргентинским гражданством.

20:00. Отплытие.

Алекс и Кэт вышли на палубу. Везде горели огни, солнце уже скрылось за горизонтом, были поздние сумерки. Все стояли у перил и махали руками. И на берегу толпа также галдела, и все махали руками и кричали что-то прощальное. Однако мало кто делал это адресно, просто махали, наверно, такая традиция. Многие зеваки из города пришли просто поглазеть на редкое зрелище. Кэт тоже махала рукой и кричала Au revoir! А Алекс стоял рядом, облокотившись на перила, и вглядывался вдаль, на дорогу, подходившую к порту. Корабль уже отделился от причала и начинал неторопливое движение к фарватеру залива. Дорога к порту была пуста. На верхней палубе начался фейерверк.

Алекс смотрел на Кэт и вспоминал минувшее венчание. Он не был верующим. Но…

Постепенно ликование стихало, фейерверк давно закончился, «Виктория» удалялась от берега, огни города растворялись в ночи, и публика расходилась по палубам и в каюты. К ним подошел уже знакомый стюард.

— Мсье Тишар! Мадам!

— Да, Жак.

— Вот возьмите, — он протянул листок дорогой бумаги, — это программа. Прошу меня простить, я не успел передать ее вам сразу в каюте. Сегодня в 22:00 в большом ресторане торжественный ужин в честь отплытия нашего лайнера. У вас забронирован столик. Капитан обратиться с приветственным словом, будет музыка.

— Благодарю вас, Жак. — Алекс взял программу и сразу передал ее Кэт.

— Мадам Тишар, мсье Алекс. Приятного вечера! — Жак откланялся.

Алекс предложил Кэт руку.

— Пойдем?

— Пойдем, — кивнула она.

Они прошли в каюту, Алекс запер дверь, помог ей снять плащ. Кэт прошла к трюмо у противоположной стены. Отстегнула от платья брошку, положила на лакированную поверхность трюмо и обернулась. Алекс повесил свой плащ на крючок, снял пиджак и, оставаясь стоять у двери, смотрел на нее. Некоторое время она смотрела на него в ответ, затем пошла к нему. Подошла почти вплотную, развернулась спиной и подняла волосы. Он расстегнул пуговку на платье…

21:20. Французский язык.

— Как же ты все-таки узнал, что я знаю французский язык? — Они сидели у журнального столика, оба в халатах, и Алекс только что откупорил бутылку шампанского, заботливо приготовленную Жаком вместе с корзиной фруктов. Наполнил бокал Кэт и наклонил бутылку над своим. Тут он замер, подумал и поставил бутылку.

— Я, пожалуй, выпью виски, — сказал он. — Все-таки мы достигли цели и благополучно отплыли, м-да. — В каюте первого класса был бар, Алекс достал бутылку виски и широкий бокал с толстым дном. Наполнил его на два пальца и поднял для тоста. Кэт также подняла свой бокал.

— За французский язык! — Сказал Алекс, рассмеялся и чокнулся с Кэт. Они выпили.

— Милый, я прокручиваю в голове все, что случилось за последние сутки. — Кэт смотрела на него, и по всему чувствовалось, что она подразумевает еще какие-то ответы. — Лагерь, багажник, патруль, лес, граница, завтрак у Поля, Париж, венчание, Гавр и вот «Виктория»… Кстати, как символично, ты не находишь?

— Хм, действительно. — Алекс усмехнулся.

До торжественного ужина у них было еще 30 минут.

— Послушай, милый, — сказала Кэт после небольшой паузы, — а как мы будем жить? Я так понимаю, от документов СС ты избавился?

— Да, конечно. — Алекс смотрел на нее внимательно и нежно. — У меня базовое филологическое образование. В 1936 году я окончил курс в университете Мангейма, мне было 22 года. Как я туда попал — это отдельная история. Разведчиков подбирают отовсюду, — он слегка развел руками, — я знаю английский, французский, испанский. И я умею писать. Так что, я без проблем смогу устроиться журналистом в любое издание, практически в любой стране мира.

Кэт слегка приподняла бокал — за тебя!

— А впереди Аргентина! — она вертела бокал в руках. — Сказал бы мне кто-нибудь раньше, что я буду в Париже венчаться с офицером СС! А кстати, — у нее вдруг от какой-то неожиданной мысли расширились глаза, и она вся придвинулась к нему, — А как ты, немец, католик или даже протестант, лютеранин, венчался со мной, сербкой, в православной церкви?

— Катюша, — сказал он, ставя бокал на журнальный столик. Кэт вздрогнула, — мне надо тебе еще так много всего рассказать…

Да, дорогой читатель, да! Алекс говорил по-русски.

С хорошо поставленным, чисто московским интонированием. Катя смотрела на него, часто-часто мигала, шевелила губами и ничего не могла вымолвить. И Алекс продолжал:

— Виктор Сергеевич Ткач, бригадный генерал РККА, командующий 4й армией северо-западного фронта, он всегда мечтал, чтобы его дочь вышла замуж за офицера. За советского офицера. — Алекс смотрел на нее серьезно и даже строго. — Вот сегодня его мечта сбылась.

— Боже… — только и могла выдохнуть она.

Она слышала русскую речь. Слышала свое имя — Катюша. Тот диссонанс между ее чувством к Алексу и понимаем невозможности происходящего, пропал. Ей, наконец, все стало ясно и все встало на свои места. Он — свой, родной. Русская речь опустилась на нее как теплое одеяло, нет, как броня. Она почувствовала себя защищенной и неуязвимой. Ее внутренний диалог с отцом стал возможен. Папа ее понял, обнял, и только немного удивлялся иррациональности пути. Все эти паспорта, сербские, немецкие, французские, эта чековая книжка. Все это и раньше было каким-то искусственным, картонным. А теперь… Есть он. И есть она. И они — вместе. Она знает, что он думает по-русски. И он знает то же про нее. И наедине они могут говорить по-русски, и он будет иногда называть ее Катюша! И она поняла, что теперь все будет по-настоящему.

— Но я понял, кто ты, далеко не сразу, — продолжал Алекс, — к тому времени, как я получил задание разыскать по немецким лагерям дочку генерала Ткача, ты уже два месяца жила у меня. Я забрал тебя просто потому, что ты мне, ну, скажем так, приглянулась, и не важно, что мной двигало вначале. Я уже полюбил тебя, и я уже не смог, как ты выразилась, к тебе прикоснуться. — Алекс помолчал. — Я офицер советской разведки. И я живу в Германии с 1930 года. Получил образование, затем НСДАП, РСХА, потом VI Управление. В Шталаг V-A я курировал работу следователей, которые в свою очередь искали среди военнопленных родственников высокопоставленных чинов союзников. Разумеется, были и другие задания. Но мне ни разу не приходилось кого-то вырывать из когтистых лап гестапо!

Он улыбнулся своей литературной гиперболе, и продолжал.

— Поиски дочки генерала Ткача меня привели в мой собственный лагерь, к моему несказанному удивлению. Ну, а когда я увидел фамилию Ткалья, все стало на свои места. Кстати, как ты догадалась? Молодец!.. Я и так готовился к эвакуации, а теперь… Я, конечно, готовился очень серьезно и без сомнений намеревался тебя вывезти. Но теперь это стало… долгом.

Помолчали.

— Судьба… — проговорила Кэт. Алекс кивнул. Она спросила, — как тебя зовут на самом деле?

— Алексей.

— Леша, — Катя встала, подошла, села к нему на колени, обняла и, плача, стала целовать, целовать, целовать, — родной…

Он тоже поцеловал ее и сказал:

— Понимаешь теперь, как я рисковал тогда у Поля, когда давал тебе выбор?

— Ничем ты не рисковал, глупый! — ответила она сквозь слезы.

Часы на стене пробили без четверти десять.

— Надо собираться к ужину.

— Да-да… — Она нагнулась и отворотом его халата хотела вытирать слезы, но не выдержала, уткнулась ему в шею и снова заплакала. И если тогда в машине, после границы, она рыдала, то сейчас просто — плакала. Алекс ждал, гладя ее по голове и задумчиво глядя куда-то в пространство. Наконец она успокоилась.

— Прости, милый, я… Пойдем…

— И вот что, Кэт, — Он взял ее за плечи, слегка отстранил, она посмотрела на него, — переходим снова на французский. Она кивнула с улыбкой.

10:15. 19 марта 1945 года. Понедельник. Эпилог.

— Как же мы будем жить? — Спросила она его снова.

— Про филологическое образование, это сущая правда, — ответил он сквозь задумчивость.

Они сидели в шезлонгах, на верхней палубе, после плотного завтрака, на следующий день. Вокруг было пустынно. Стюард принес им пледы, и они наслаждались ясной и тихой погодой. Штиль. Вчерашний вечер прошел как вспышка. Был и торжественный ужин, и приветственная речь капитана, и музыка и — опять — шампанское. Алекс с Кэт даже немного потанцевали.

Но очень быстро накопившаяся усталость взяла верх, и они ушли спать.

«Виктория» оставляла за кормой растерзанную Европу и уверено выходила в океан.

— Так как? Ты запланировал переезд в Аргентину. — Она требовательно смотрела на него. — Мы не возвращаемся на Родину?

Кэт позволила себе такой вопрос о тонких материях только убедившись, что рядом никого нет.

— Нет, Кэтрин. В ближайшие годы мы не вернемся. — Алекс говорил спокойно, даже меланхолично, но Кэт чувствовала сильное внутреннее напряжение. — Во-первых, вернуться сейчас даже технически крайне сложно. А во-вторых, это будет обозначать мое раскрытие и напрасную потерю ценного оперативника. — Он помолчал.

— Мой долг — служба Родине, — продолжал он, — и ничто не может этого изменить. Сейчас я беглый нацист. Поверь мне, дорогая, таких будет много. Очень много. Все мы будем оседать в разных странах и, главным образом, я думаю, на американских континентах. Мы будем находить, и узнавать друг друга, будем объединяться в разные структуры. Нас будут искать, и находить заинтересованные стороны, а точнее спецслужбы разных стран. Враждебных стран. И прочее, и прочее. И моя задача — быть, что называется, в тесте. Понимаешь?

— А связь?

Алекс в очередной раз поразился точности ее мышления.

— Первые пару лет никакой. Может быть больше, — он вдруг рассмеялся. — Переходим на нелегальное положение!

Но очень быстро улыбка растворилась на его лице и некоторое время он размышлял. Потом сказал:

— Да, очень может быть, что в будущем это именно так и назовут. Мы должны будем обосноваться сначала в Аргентине, затем, что наиболее вероятно, переберемся в США. Я буду работать журналистом, ты будешь домохозяйкой, у нас появятся дети. С этой стороны мы будем обычной семьей, полностью растворенной в обществе. В какой момент, и каким образом я решу дать о себе знать в Москву, я пока не знаю.

Еще немного помолчали, потом Кэт спросила:

— Вчера, когда стюард, кажется Жак, провожал нас в каюту, он сказал тебе, что твоя библиотека в трюме и надежно закреплена. Там действительно библиотека?

Трудно описать взгляд Алекса, которым он теперь смотрел на Кэт, слишком много всего в нем было. И изумление ее памяти и внимательности к деталям, несмотря на усталость и перегруженность эмоциями вчерашнего дня. И какое-то аналитическое чутье, заставившее ее засомневаться в, казалось бы, очевидном сообщении. Также он припомнил и другие эпизоды, когда она удивляла его своей реакцией. Как она рискованно, но точно, попав в плен, изобразила сербку и взяла фамилию Ткалья. Как она сообразила, в каком статусе они пересекают границу и сама взяла правильный тон. Напомнила про свитер и комбинезон. Как она не задала ни одного вопроса во время побега от лагеря до завтрака у Поля. Как она предугадала их французские имена. Как она уточнила про связь. И вот теперь — библиотека.

— Да, там действительно библиотека, — он говорил негромко и ровно, она слушала. — 250 ящиков с книгами, в каждом ящике есть книга с вырезанными страницами. В каждой такой книге — слиток золота весом 4 кг. Итого одна тонна золота. — Кэт слушала, казалось, совершенно не удивляясь. — И это, милая, лишь малая часть золота Третьего Рейха.

Исчезнувшие поезда

В 1944 году с востока на запад двинулись эшелоны с награбленным золотом. В Будапеште сформировали состав из 80 вагонов, 38 из которых были заполнены драгоценностями, украденными у узников концлагерей.

В декабре эшелон отправился по маршруту Веспрем — Фертебоз — Вена — Зальцбург. До марта 1945 года поезд стоял на границе с Австрией, затем до 11 мая блуждал по австрийским дорогам, пока не попал в руки американцев в тоннеле под Зальцбургом. Впоследствии некоторые ценности, такие как корона святого Стефана, были возвращены Венгрии.

В горах Австрии исчезло не только это золото. Сюда вывозились драгоценности из Рейхсбанка, тысячи тонн золота и платины, а также килограммы бриллиантов из Бельгии и СССР.

Поезд №277 с 24 вагонами золота из Брюсселя, преодолев Мец, достиг Инсбурга и исчез. На станции близ курорта Бад-Аусзее были доставлены 120 тонн золота Муссолини, 100 тонн золота хорватского диктатора Павелича, 50 тонн платины казачьего корпуса СС, изумруды словацкого диктатора Тисо. Возле озера Альтзее теряются следы трех вагонов золота Советской Украины.

— Это золото послужит нам в дальнейшем тремя возможными способами. — Продолжал Алекс. — Просто деньги, это первое. Второе, каждый слиток имеет штамп Deutsche Reichsbank, что может послужить пропуском в скрытые сообщества нацистов и западных спецслужб. И третье. Для восточного блока и Лиги наций это может стать доказательством того, что золото было.

Когда Алексей предлагал Кате руку и сердце, он был абсолютно искренен и так далеко не просчитывал. Возможно, это было не очень профессионально, возможно. Точнее сказать, он все просчитывал и совершенно отчетливо понимал, что будет делать именно он как разведчик. Но на Катиной роли он не мог как-то по-настоящему сосредоточиться. Стоит ли нам судить его за это? Всегда на человеческий расчет, каким бы точным и гроссмейстерским он ни был, накладывается что-то, подчас иррациональное, необъяснимое и непредсказуемое. Теперь Алексей понимал, что либо он довериться Кате полностью, и только тогда это будет устойчивый союз, либо не сложится ни их брак, ни их работа. Другими словами, либо она станет его половиной и на личном и на служебном фронте, либо его ждет провал. Да он и не смог бы по-другому…

Еще через некоторое время Кэт спросила:

— Наши дети будут знать русский язык?

Алекс, грустно посмотрев на нее, отрицательно покачал головой.

— Война продолжится, Кэт, — сказал он печально и строго, — только у нее будут теперь другие формы.

— Поняла. — Кэт смотрела на необъятный океан и пыталась разобраться в своих чувствах и мыслях. Не разобралась…

— Леша, милый, — наконец, сказала она, — ты можешь быть во мне абсолютно уверен. Я с тобой.

— Катя, — он взял ее за руку, — я найду способ дать знать твоему отцу, что ты жива, обещаю.

Солнце уже ощутимо пригревало, на палубе стала появляться публика. Был понедельник, 19 марта. Начинался Великий пост 1945 года.

25.10.2024 г.