Оглавление

Предисловие

Эта повесть не о ком-то, она о чём-то. Рассуждение в чистом виде — есть произведение совсем иного жанра. Для того, чтобы оно стало историей художественной, книгой, рассказом, повестью, нужен якорь, или даже система якорей, связывающая суть с понятными человеку образами — людьми. Так и рождаются персонажи.

Не смотри на персонажей.

Смотри сквозь них.

Читай между них, читай промеж их глаз, их слов, мыслей.

Но поглядывай на них, читай изнутри, игнорируя мимикрию внешней оболочки.

Ведь, в конце концов, может оказаться, что кто-то из них — это ты.

ОВЦЫ

«Вот что я вам скажу: величайшая подлость — посылать животных на войну»

Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен»

1

Бада. Тысячи квадратных километров пустынных равнин, девственных лесов, величественных гор, песчаных барханов и междоусобных войн.

На самом деле у этой территории нет названия. Она — лишь отколовшийся кусок Йемена, о котором, будем честны, в самом Йемене-то и знать не знают, поэтому «революция» для местных радикалов прошла как по маслу — сопротивления не было. Они спокойно вошли в здание местного самоуправления в «столице» и убили всех, кому не посчастливилось находится внутри. Удобная тактика: если топтать каждый гриб на своём пути, среди растоптанных лисичек и сморчков обязательно попадутся несколько лживых притворщиков и поганок.

Сами местные себя никак не называют, да и незачем. Кроме своих деревень они в жизни ничего не видели и никогда не увидят, а то, что находится где-то там, за горизонтом, их мало интересует, что логично. Когда перед твоим домом с рёвом проезжают побитые пикапы, полные отбитых подростков, вооружённых до зубов ворованными автоматами, тебе вряд-ли будет дело до того, кто сейчас выигрывает на выборах в Конгресс. Когда за стеной слышны автоматные очереди и предсмертные сдавленные крики, тебе явно не будет интересна величественная река Луара, берущая своё начало на горе Жербье-де-Жон и впадающая в Атлантический океан. И когда в твоё окно без приглашения стучится самопальный коктейль Молотова, по горло заполненный бензином и гудроном, тебе будет абсолютно плевать на то, какое место занял Петер Эрни в перетягивании каната на Олимпийских играх в две тысячи тринадцатом.

«Бадой» эту дыру прозвали мы, с местного переводится как «погибнуть».

Наш отряд перебросили сюда с Йемена: вертушка, пулемёт и миномёт на борту, десять человек личного состава и по винтовке на каждого — комплектация, мягко скажем, небогатая. Но всяко лучше, чем попасть под удар «Точки» в Аль-Анаде[1] — уж тут нам, можно сказать, повезло.

Война здесь — сказка. Бóльшая часть территорий не заселена. Хоть климат и ужасный, зато нет артиллерии, наёмников, регулярной армии и прочих прелестей остальных точек, куда нас могли командировать. По-крайней мере, к такому заключению мы пришли, пока тряслись в новеньком UH-60M[2], держа в руках по свежесмазанной AR-15 с коллиматорами, голографами и тактическими рукоятями в комплекте. Мы ещё не знали, что загнанному в угол волку нечего терять. Когда у тебя за спиной лишь сгоревший дом, тебе некуда вернуться, негде спрятаться и горько плакать, закрыв лицо руками, некуда отступать. Местные дерутся до последней капли крови, до последнего вздоха — и молодые, и старики, и женщины, и дети. Особенно дети. За свою короткую жизнь они не видели ничего, кроме войны, так что им не с чем сравнивать, не о чем задуматься в самый неподходящий момент, незачем задаваться философскими вопросами о неприкосновенности человеческих жизней: они жмут на спусковой крючок, и волшебный столп огня заставляет чужого дядю уснуть вечным сном. Никто не сможет победить анархию, пытаясь найти в ней главную опору и подорвать её: она питает силы из масс, из нищеты, из голодных детей с автоматами, сломя голову бегущих на бронетехнику, из истощённых матерей без молока, кладущих в пелёнки взрывчатку, из свирепых звероподобных мужчин, воспитанных в культе насилия, и подростков, бросающих в соседские дома кустарные коктейли Молотова из бензина, смешанного с гудроном.

Оружие. Иногда вещи настолько просты, что с ними способен справиться даже ребёнок. Здесь автоматы Калашникова дарят на дни рождения. У Бады даже была своя «детская армия».

Была.

Первым же делом нам дали задание освободить от военных формирований западный сектор, где, предположительно, находилась база, предназначенная для подготовки специальных солдат. Генерал Джамал Ибн Насаб, получивший своё звание от местного лидера повстанцев, собрал несколько десятков детей с окрестных деревень и перевёз в «комплекс для боевой подготовки».

Ораторы, ораторское искусство, поставленная речь — разве можно научиться зажигать сердца, заставлять с лопатой бежать на танк? Думаю, что нет. Такой одарённой сволочью нужно родиться. Грамотно составленные предложения из простейших слов, чем проще, тем лучше, немного эмоций и жестов, несколько громких лозунгов — и вот уже вчерашние мальчишки и девчата с радостью бы вернулись назад во времени и сами бы передушили своих соседей, родителей, братишек и сестрёнок, только дай приказ. Человек хочет быть частью чего-то большего, а когда ты ребёнок, всё вокруг — игра, и ты участник большой игры, ты лучше других, и ты можешь лишить их жизни, потому что они не играют в игру с тобой, они из другой команды, по ту сторону баррикад. И вот человек испорчен, ещё в зачатке формирования личности. Он мыслит неверно, неправильно, его уже нельзя изменить.

Первой на территорию «комплекса» зашла компания из нескольких шестидесятимиллиметровых снарядов, выпущенных с нашего новенького M224A1, а после его посетил обстрел со стороны: запрошенная огневая поддержка с воздуха. Через некоторое время мы высадились неподалёку и осторожно вошли в дымящиеся руины.

Сорок один труп, шестеро — семь лет, остальным больше десяти. Наш UH-60M стоит неподалёку, приглушив мотор, пилот задремал. Солнце печёт как не в себя. Одетые в прочные тканевые рубахи, облачённые в полноразмерные бронежилеты и каски с наушниками, обутые в прочные берцы, мы потеем как свиньи. Кто-то осмелился снять шлем, я остался при своём. Мокрые и уставшие, мы, вяло беседуя, обходим сорок один труп и проверяем, не остался ли кто в живых. «Комплекс» существовал всего два года, но за это время Насаб смог сделать из сорока одного ребёнка верных, послушных псов. Один из таких, затаившись под телами двух своих погибших товарищей, смотрел со стороны. За два года их обучили множеству грязных приёмов, и этот сукин сын знал их в совершенстве. Выскочив из укрытия, когда мы проходили мимо, он бросился на Поула, старшего в нашем отряде, и воткнул длинную иглу ему в запястье. Я вскинул винтовку, и горячее содержимое черепной коробки двенадцатилетнего убийцы полетело на землю. Поул, пнув ещё тёплое тело ногой и отбранившись, со стоном вытаскивает иглу из руки.

Я подхожу поближе.

— Чёрная, — с ужасом восклицаю я, — кожа вокруг раны чёрная!

***

Поул умер. Его забрали на вертолёте на следующий день, но он уже был мёртв. Мы ничем не могли помочь. Его рука полностью покрылась гангренами, а яд через кровь распространился по всему телу. Сердце остановилось.

Загнанному в угол беспомощному волку нечего терять.

Ибн Насаба в «комплексе» мы так и не обнаружили, и ещё не знали, что останемся охотиться за его головой на долгие два года, а многие из нас так и не вернутся домой.

«Бада», с местного, переводится как «умереть».

И мы умерли.

 31 января 2016 года йеменские военные, лояльные хуситам, и боевики-хуситы нанесли удар баллистической ракетой «Точка» по авиабазе Аль-Анад. В результате силы коалиции понесли многочисленные потери.

 Многоцелевой вертолёт.

2

Тёплый ветер мягко колышет волосы. Вокруг тьма, кромешная тьма, которую удерживают лишь стенки тонкого сосуда, образованного сомкнутыми кожаными створками — веками. Одно движение, и вся эта пустота, всё это концентрированное ничего иссякнет. Ещё одно движение, и ты вновь погружён во тьму.

Я делаю шаг в бездну.

Глаза открыты, как и окно напротив. Ветер стучит дверцами о стены — импровизированный будильник. Как раз вовремя: из-под двери сочится мягкий аромат шарлотки, и я с облегчением осознаю, что на дворе лето.

За окном — бескрайняя зелень полей. Чуть ближе — яблони, наш сад. Ещё ближе — двор, усеянный старыми садовыми гномами, которых я ужасно боялся, когда был младше.

С кровати на пол, босиком, бегу до шкафа и, переодевшись из пижамы в домашнее, выхожу из комнаты. Запах запечённых в тесте яблок буквально сочится изо всех щелей, и я, весь в предвкушении, на автопилоте добираюсь до кухни. Мама стоит у плиты, с головой погружённая в готовку.

— Доброе утро.

— Доброе утро, мам.

Чайник вскипает. Мы садимся за стол. Нежнейшая шарлотка тает во рту, а мятный чай с шалфеем убивает послевкусие яблочной приторности. Никто не может готовить шарлотку также, как готовила моя мама.

Наевшись, я мою за собой посуду, а мама повседневно читает газету. По телевизору идёт программа о милой овечке Долли, которую «клонировали». Я ещё не знаю, что это такое, но звучит как нечто волшебное. Я видел передачи о Долли и раньше, но сейчас она была очень сухая и скомканная: Долли пришлось усыпить из-за «прогрессирующей болезни лёгких». Я ещё не знаю, что это такое, но на моих глазах наворачиваются слёзы. Тарелка падает у меня из рук и разбивается вдребезги. Мама, испугавшись, подбегает ко мне, обронив по дороге газету. Поняв, в чём дело, она расплывается в нежной улыбке. Одной рукой обнимает меня за плечо, другой медленно гладит по голове, и её тихий заботливый голос медленно повторяет:

— Ты чего, малыш? Всё хорошо, успокойся.

Я навсегда запомнил лицо мамы таким, спокойным и заботливым, округлым и острым, грустным и улыбающимся.

Глаза закрываются.

Я шагаю в бездну.