Глава 2

Дама с семью собачками

Людмила Никитична Кропоткина нервически тарабанила по ручке кресла, отвлекая Марию. Однако постепенно тяжёлое, гулкое дыхание, словно у болеющего человека, становилось тише. И тише. И тише…

 

«О жизни забываю, путь смерти открываю.

Тот, кто нем, обретает голос.

Тот, кто говорил, слушает.

Приди на зов, беспокойная душа.

Взываю к тебе, Арсений Кропоткин…»

 

С закрытыми глазами графиня произносила про себя одни и те же заученные слова в надежде, что именно они станут нужным острым предметом, который разрежет тонкую границу между миром живых и потусторонним.

Терпения хватило ровно на десять повторений, на одиннадцатое Мария поняла, что тратит время понапрасну. Разомкнув веки, графиня напряжённо выпрямилась. Вдоль позвоночника прокатилась ледяная волна, а в груди потяжелело. Она по-прежнему находилась в салоне: тот же прилавок, те же потолок и стены, гостья продолжала сидеть на том же месте, в том же кресле из красного дерева. Отнюдь, ощущение схожести с реальным миром было иллюзорным. У ног графини закручивались синеватые клубы тумана. Тени, доселе таящиеся по углам, повылезали из убежищ и теперь словно шлёпали подошвами и шуршали чёрными одеяниями за спиной Марии, сбоку от неё, над головой.

Окружающая действительность двоилась, расплывалась. Черты лица Людмилы Никитичны казались смазанными, будто бы Мария видела женщину сквозь запотевшее стекло. Однако, невзирая на явный успех сеанса, графиня Ельская ощущала, как беспокойство захватывало дыхание и комом подступало к горлу. Если заговор сработал, где же юноша, которого она призвала? Она могла поклясться, что была одна. Означало ли это, что Арсений жив?

Графиню отвлёк глухой стук лошадиного копыта. Мария задержала дыхание, и вскоре в наступившей тишине звук повторился: дробное перешагивание, за которым последовал тяжёлый скрежет колёс. Ещё полгода назад Мария не смогла бы объяснить, почему обращает внимание на столь обыденную вещь, как проезжающая карета. Сейчас же сомневаться не приходилось: в призрачном мороке сеанса не существовало ничего случайного.

Она встала и проследовала к окну и вгляделась в улицу, которая утопала в одеяниях подступающего вечера. Всё ещё доносились отзвуки перестука копыт, но самих животных или экипажа не было.

– Вы не закончили?

Ворчание женщины окатило графиню холодной удушливой волной. Голос гостьи вдруг зазвучал выше и пронзительнее, чем ей помнилось. Впрочем, сейчас из-за пульсации, которая набросилась на её виски и с каждой секундой становилась всё мучительнее, Мария сочла бы неприятным даже едва слышный шорох. Она не ведала, происходило ли так со всеми медиумами, но для неё общение с миром духов всегда имело последствия в виде недомогания.

В годы юности Мария зарабатывала царапины и ушибы, лазая по деревьям, кустам малины или падая с лошади. И когда подобное происходило, она стойко переносила боль и совсем не плакала. Терпела она и сейчас, хоть и чувствовала, как желание шипеть или стонать из-за слабосилия в ногах впервые так отчаянно рвалось с губ. Согнувшись от головной боли едва ли не пополам, Мария заставила себя вернуться к столу. Призрачный морок вокруг начал растекаться чернильными пятнами, и чем ярче становилась картинка вокруг, тем сильнее тело наливалось свинцом.

– Хочу знать, сколь долго мне ещё придётся здесь пробыть. И было бы неплохо вам проветрить помещение. Пахнет как на кладбище. – Людмила Никитична беспокойно заёрзала, наполнив салон нервирующим шуршанием бесчисленных бантов и рюш на её наряде.

Оставаться невозмутимой стоило Марии неимоверных усилий. Ей хотелось попросить женщину немедля покинуть салон и больше никогда не возвращаться. Однако в таком случае графиня Ельская перестала бы считать себя человеком, который гордится своей уравновешенностью.

Обуздав раздражение, она вкратце поведала о результатах сеанса, а также предложила обратиться в сыскную часть.

– Моя дорогая! – С выражением полнейшего ужаса на лице Людмила Никитична схватилась за сердце. – Дорогая! Об этом не может быть речи. Если бы мы хотели огласки, то уже давно разместили бы объявление в газету или обклеили все улицы в городе. Нет уж, не хватало только, чтобы о возможном позорном побеге узнали люди.

– Но что, если ваш сын вовсе не сбегал?

– Меня заверяли, что вы знаток своего дела. Так будьте им до конца.

Эти слова не вызвали у Марии охоты ввязаться в сомнительные поиски сломя голову. У неё по-прежнему не было желания разбираться в домашних дрязгах, но имелось материальное основание принять вызов.

– Вот что. – Все слои одежды пришли в движение, когда Кропоткина поднялась с кресла во весь свой внушительный рост. Она бросила на стол кожаный кошель и с важным видом произнесла: – Даю вам ровно неделю. Опровергните предположения о кончине или подтвердите. Иного мы не примем.

Женщина сухо кивнула в знак прощания.

Несмотря на явное упрямство, напыщенность и показательную снисходительность к кому-то вроде графини Ельской, Кропоткина обладала одним привлекательным качеством, которое могло не только сгладить все её недостатки, но и избавить Марию от денежных проблем на ближайшее время.

И если Мария верно истолковала для себя натуру Людмилы Никитичны, то ни она, ни семья женщины в покое не оставят и продолжат обивать порог салона. Поэтому, не тушуясь, графиня поместила кошелёк в ридикюль, подаренный тётей.

* * *

Она повалилась головой на стол. Громкий стук и вспышка боли вернули графиню Ельскую в реальность, в собственную спальню. Сама того не заметив, она задремала во время работы над призрачным пособием своего авторства. Дабы ничего не упустить и собрать разрозненные фрагменты, которые уже удалось изучить, Мария старалась вести каждодневные записи.

Потирая ушибленный лоб, графиня с грустью смотрела на лист. Она случайно опрокинула банку с чернилами и безнадёжно испортила исписанную страницу.

«Придётся начать всё сначала».

Убрав беспорядок, Мария взяла перо в руки. Она выводила букву за буквой и не замечала поведения свечного огня слева от неё. Пламя колебалось, в неспешном танце прогибаясь то в одну сторону, то в другую. Оно слегка тускнело, набирало силу, затем выравнивалось, пока вдруг не взбесилось.

Свеча потухла. Мария чиркнула спичкой, но не успела донести её до фитиля, как огонь с жаром взметнулся, озарив комнату так, будто на её рабочем столе стоял не подсвечник, а пара канделябров. Но как только она отпрянула, прижавшись к спинке стула, то вновь оказалась один на один с темнотой.

Это её не напугало. Мария перестала страшиться темноты, когда поняла, что не только в ночном мраке обитают монстры и злодеи, они прекрасно себя чувствуют и при свете дня.

– Попробуем ещё разок. – Спичка зашипела, и из её верхушки посыпались крошечные искорки.

Графиня занесла руку над подсвечником. Однако вместо того, чтобы продолжить работу над пособием, она обернулась через плечо и нашла глазами задёрнутое окно.

К этому было не подобрать ни разумных, ни даже неразумных объяснений. Появилось предощущение чего-то, что вот-вот случится.

Она подошла к окну, помешкала, но отодвинула шторы. За ними ждало лишь отражение подсвечника и её собственное. Взгляд соскользнул к брошке, которую она часто прикалывала на воротник, и морщинка на лбу исчезла. Этот подарок погружал Марию в утешительные объятия, когда казалось, что не хватает сил. Брошка напоминала экзотический цветок и, хоть не была выполнена из золота, на солнце лучилась благородным приятным блеском.

Мария с нежностью всматривалась в выгравированные завитки. Она смотрела, смотрела, смотрела…

Нежданно грохот обрушился на стекло! Графиня отпрянула, обронив подсвечник. Не раздумывая, она бросилась тушить выкатившуюся свечу. А когда вернулась к окну, обнаружила ничем не примечательное безмолвие. Фонари давно перестали гореть, улица подсвечивалась лишь тусклым лунным светом. На мгновение ей показалось, что она что-то заметила – силуэт, который растворился в дымчатых очертаниях ночи.

Ни через полчаса, ни через час, ни даже после рассвета под окнами дома Марии никто не объявился. В том числе и загадочный В. Д., которого графиня всё ещё надеялась застать врасплох и потребовать ответов.

* * *

Графиня столкнулась с князем Ранцовым на улице перед входом в судебное отделение. Некоторое время они стояли в неловком молчании, разглядывая друг друга, пытаясь подметить, что могло перемениться с их последней встречи.

У Марии перехватило дыхание, когда Влас Михайлович, позволив двери за его спиной захлопнуться, шагнул к ней. Неожиданная радость от случайной встречи нахлынула так внезапно, что графиня растерялась и не расслышала первую фразу князя.

– Мария Фёдоровна?

– Да-да, – сбивчиво ответила она, чувствуя себя непривычно рассеянной.

На лице мужчины отразилось беспокойство.

– Как давно у вас проблемы со сном?

Графиня изумлённо вскинула брови. У неё определённо имелись трудности всякого толка: поимка В. Д., поиск Кропоткина. Тем не менее Мария была твёрдо убеждена, что ни первое, ни последнее не сказалось на её внешнем облике существенным образом. Во всяком случае, сегодняшним утром отражение в трельяже ничем не отличалось от отражения в любой другой день из тех, в которые они с князем виделись лицом к лицу.

– Ко всему прочему у вас замедленная реакция.

Графиня прищурилась и отклонилась чуточку назад, чтобы присмотреться к мужчине под иным углом. Из-за снега его волосы намокли и казались на несколько тонов темнее обычного. Пряди ниспадали на лоб, прикрывая брови и словно приковывая внимание Марии к его серым глазам, которые мерцали на свету.

– Отчего вас так тревожит моё состояние?

– Я доктор. А вы тётя моего ученика, которая по ряду причин может переживать нервное расстройство и его последствия.

Полуулыбка сменилась непроницаемым выражением на лице. Входило ли в перечень причин то, что она едва не замёрзла? А случай во время соколиной охоты? Или, быть может, её поведение в ту ночь, когда они стояли до неприличного близко? Какими бы неловкими ни были те мгновения, Мария помнила всё, будто это только-только случилось.

– Я нахожусь в здравом уме и… – Она хотела добавить чего-нибудь ещё, но, приметив выходящего из участка барона, передумала. – Всего доброго, ваша светлость, – пробормотала она наспех и рванула вперёд, однако тотчас же была остановлена сильной рукой в белой перчатке.

Неслыханная дерзость – касаться её вот так, не будучи родственником или супругом. Однако Мария давно поняла, что князь не из тех, кто строго придерживался правил этикета.

– У вас правда всё хорошо? – Голос Власа Михайловича был наполнен искренним беспокойством, что в равной степени раздражало и смущало.

– Правда. И будет ещё лучше, если вы перестанете приписывать мне всякого рода хвори. А теперь позвольте мне наконец пойти и поговорить с бароном Одоевским.

Хватка на локте ослабла. Князь посмотрел в сторону Григория Алексеевича с недоумением, а затем наградил и графиню странным взглядом, который она не могла истолковать.

Она нагнала барона у поворота. Своим появлением Мария привела его в замешательство, но не настолько, чтобы Григорий Алексеевич охнул от неожиданности или испуганно вздрогнул.

– Ваше сиятельство, чем обязан?

– Разве нужен повод, чтобы поздороваться с добрым человеком?

– С добрым, может быть, и не нужен. – Улыбка проступила на лице барона, но тут же сменилась строгой маской. – Не сочтите за грубость, однако я не могу задерживаться. Дорога каждая секунда.

– Пропал ещё кто-то?

Разыскивать живых оказалось ничуть не проще разговоров с мёртвыми. И если для первого помощников ей не сыскать, то со вторым Мария могла воспользоваться опытом и методами барона Одоевского.

Графиня долго размышляла о своих дальнейших действиях. Пыталась найти причины не вмешиваться в происходящее, но в итоге она направилась к участку.

Григорий Алексеевич нахмурился, и сердце Марии забилось сильнее. Её предположение попало точно в яблочко. Она чувствовала это.

Полицейское управление старалось развеять панику, но газеты и людская молва, которая обрастала всё новыми и новыми страшными подробностями, сводили на нет все усилия.

– Могу я пойти с вами?

– Извольте, Мария Фёдоровна! – Барон поперхнулся от одной мысли об этом. – Не пристало сударыням бродить по переулкам, и уж тем более устраивать погоню за похитителем!

– Так, значит, люди пропадают не сами по себе… – Винтики в голове графини пришли в движение. Возможно, Кропоткин всё же не сбежал, а стал лишь очередной жертвой в списке исчезнувших.

– Вам не стоит переживать на сей счёт. У нас всё под контролем.

Его голос звучал убедительно. Возможно, именно так говорили и другие полицейские. Однако в данных обстоятельствах этого было мало.

– Моя няня, соседи и половина города, ставшие затворниками, не согласятся с вами. Есть и другая половина. Та, что не столь благоразумна и куда решительнее. Не думаете, что она способна выразить своё несогласие более радикальными способами?

И ведь действительно было немало обвиняющих полицейское чиновничество в бездействии. Находились и те, кто расклеивал листовки, в которых громогласно заявлялось, что виновника пропаж и вовсе покрывают.

Подобные распри отвлекали от главного – поимки настоящего преступника. И Григорий Алексеевич, конечно же, это понимал.

– Вы меня убиваете, дорогая.

Непреклонный взгляд Марии не оставил ему ничего иного, кроме как схватиться за переносицу и прикрыть глаза.

– Впрочем, – пробормотал он спустя несколько секунд, – если верить в слухи о ваших способностях, даже моя кончина не станет для вас проблемой.

Мария почти свыклась с тем, что к спиритическому поприщу относились с недоверием. До недавнего времени она и сама не была уверена в своих способностях. Однако в словах Григория Алексеевича не чувствовалось насмешки. Его шутка вышла совсем не обидной и напоминала скорее дружеское перебрасывание остротами, чем попытку задеть. Конечно же, Мария не знала наверняка, ведут ли себя подобным образом друзья, поскольку она не общалась с кем-то настолько близко.

– Вы ведь сами говорили: не гулять без компании. Вот и сопроводите меня.

С крыши соседнего здания упал большой ком снега, когда Одоевский с суровым видом покачал головой.

– Нам в разные стороны, ваше сиятельство.

– Уверена, что в одну, – не отступала графиня.

Ветер раскачивал выцветшую вывеску, криво прибитую над швейной мастерской, закручивал крупинки у их ног. Некоторые снежинки попадали на лица. Но ни звуки, ни холод не могли отвлечь её от игры в гляделки со следователем.

– Настолько безвыходным вам представляется положение? Раз уж полиция не справляется своими силами, то настал час для иных сил – сверхъестественных?

– Вы ничего не теряете, Григорий Алексеевич.

– Разве что своё достоинство следователя… – Он посмотрел наверх, взглянул в сторону, другую, вновь очертил взглядом пространство, словно предметы вокруг могли помочь ему принять решение.

Когда глаза Одоевского снова нашли её – та твёрдая убеждённость и принципы, которые диктовали ему ни в коем случае не позволять сторонним носам соваться в чужие дела, обратилась сомнениями.

Как сильно повредит её вмешательство?

Правда ли с ней говорят мёртвые?

И если она всё же слышит духов, готовы ли те сотрудничать в раскрытии преступления?

Она не ведала, что на самом деле происходило в мыслях следователя, и всё это звучало только в её голове, пусть и голосом барона.

– Идёмте, ваше сиятельство. Чем меньше времени прошло с момента преступления, тем больше шансов скорее выйти на след.

У неё была уйма вопросов, однако барон не тратил на разговор ни минуты, да и Мария боялась спугнуть его решимость.

Несмотря на травмированную ногу, он двигался пусть короткими, но быстрыми перебежками. Мария едва поспевала, изредка дивясь про себя кардинальным переменам в спутнике. Она впервые разглядела в этом добродушном и несколько неловком мужчине настоящего судебного следователя.

* * *

Барон невольно сбавил темп. Всё это время Мария Фёдоровна покорно и молчаливо следовала за ним, он успел позабыть о её присутствии. Возможно, то было к лучшему, ведь, вспомнив о спутнице, Григорий с трудом справлялся с сожалением.

Чем он думал, позволяя графине Ельской отправиться вместе с ним? Истаптывать тропинки парка, мотаться из одного конца города в другой, опрашивать местных завсегдатаев питейных заведений – это лишь малая часть проделанного и того, что только предстояло сделать. Сущее страдание для знатных дам. В общем-то, и для офицеров тоже. Розыск людей – работа долгая и даже заунывная. Он хорошо знал об этом, поскольку несколько лет прослужил в сыскной части. И вот теперь ответственность за сыск вновь легла на его плечи.

– Как бы всё не обернулось массовой истерией… – Мария точно выносила приговор. Безжалостный и мрачный, но, как барон надеялся в глубине души, который никогда не приведут в исполнение.

– Предпочитаете давить на больную мозоль, да? – Короткий неловкий смешок вырвался у него. – Какое удовольствие открывать новые грани вас, графиня, пускай и при таких обстоятельствах.

– Я не стараюсь раздуть проблему в ваших глазах. Я лишь озвучиваю то, что не даёт покоя многим… И вам тоже, барон. И вам тоже.

Глаза Марии Фёдоровны лучились таким пониманием, что на секунду он чуть не свернул на кривую тропинку: «А не способна ли она залезать в чужие головы и распоряжаться там мыслями как у себя дома?»

Григорий недоверчиво покосился на графиню. Он ведь следователь. «Человек логических суждений и фактов», – напомнил он себе, когда натура творческая, склонная к романтизму и мистицизму, решила проснуться в неподходящее время.

– С чего обычно начинают поиски?

Её решительный настрой ввязаться в дело выглядел как банальное любопытство или прихоть. Она не первый медиум, который предпринимает попытки разузнать подробности громких преступлений.

В прошлом году один из таких представителей спиритизма по воле случая или же по спланированному расчёту оказался в питейном заведении. В тот же вечер туда зашли полицейские. Медиум стал свидетелем их частного разговора, а затем, на своих сеансах, утверждал, что благодаря призраку убитой женщины смог раскрыть преступника, пока полиция оставалась в неведении.

Отправная точка расследования всегда была одна и та же: обыск места пропажи и места проживания потерпевших. Дальше, в зависимости от того, какие обнаружены вещественные доказательства на месте преступления или улики на трупе, если таковой найден, в ход шли допросы родных, близких и возможных свидетелей. С последним «несказанно повезло», ведь до сегодняшнего случая в обращениях о пропаже не упоминалось никого, кто видел бы преступление своими глазами.

– Куда мы направляемся сейчас? На место происшествия или к кому-то в дом? – деловито уточнила Мария Фёдоровна.

– Второе. В парке я был сегодня утром. Там же я и опросил главного очевидца.

Внутренний голос не переставал нашёптывать, что он поступал неверно – ни по закону, ни по собственным устоям. Хотя барон не мог не признать, что графиня вовсе не кисейная барышня.

– Станете понятой, – решил Григорий Алексеевич, прежде чем они завернули в переулок, дабы сократить путь. – Ничего не трогайте. Следите за моими действиями и запоминайте предметы, которые я буду показывать. Ясно?

– Вполне, – уверила графиня.

Лицо барона смягчилось. Мария Фёдоровна умна и, что самое важное, проницательна. Благодаря своей наблюдательности она пролила свет на смерть в институте благородных девиц и на тёмные секреты князя Измайлова. Эти качества делали Марию Фёдоровну ценным компаньоном. Если уж на то пошло, и ему надо объединиться с барышней… Он прислушался к своим ощущениям. Да, определённо, сейчас он был готов принять помощь даже от призраков. Только бы прервать череду пропаж да убить в зародыше панику и беспорядки, готовые вот-вот вспыхнуть.

Что ж, так тому и быть. Он поведает ей о свидетельнице.

* * *

Баронесса Зайцова всегда питала слабость к собачкам. Маленькие, пушистые, миленькие создания радовали глаз и возвращали жизнь в её загрубевшее после потери мужа, а затем и родителей сердце. Хотя супруга она едва ли сильно любила. Они поженились по решению родителей, когда обоим было по семнадцать, а в браке не прожили и пяти лет, когда супруг из-за частых похождений в дома терпимости стал жертвой «любострастной болезни»[2].

Баронесса не заразилась. Кто-то назвал бы это благословением свыше, но в действительности причиной везения послужило лишь отсутствие интереса. Сперва со стороны мужа, а спустя несколько ночей, проведённых вместе с венчания, равнодушие стало взаимным. В конце концов их встречи на одной кровати сошли на нет.

После многих лет бракоразводного процесса, после многих усилий по поиску очевидцев прелюбодеяния и доказательств неспособности мужа продолжать достойное брачное сожительство Александра Иннокентьевна наконец-то добилась своего.

Но это отбросило тень на её имя. Её персону исключили из списка «приличных» людей, за спиной шептались. Многие винили баронессу, хотя грешил супруг. Александра Иннокентьевна лишилась статуса, друзей и мужа, однако не жалела ни о чём. Даже повернись время вспять, она не изменила бы ни одного своего решения.

Невзирая на позор, отец и мать не бросили любимую дочь в беде и заботились о ней до конца. Они помогли ей с жильём, а потом приобщили к семейному ювелирному ремеслу, которое женщина продолжала и по сей день.

Недостаток общения баронесса Зайцова восполняла своими пушистыми чадами. Все семь разношёрстных, гладко вычесанных болонок являли собой воплощение преданности и всепоглощающей любви, которая, как считала сама баронесса, была недоступна людям.

Вчерашним вечером, когда она прогуливалась вместе с питомцами, Александра Иннокентьевна столкнулась с Дмитрием Петровичем Безруковым – пожилым цирюльником, который каждый день проходил через главный парк города, чтобы добраться до своей квартиры. Бывало, он посещал на дому некоторых достопочтенных господ, желавших навести марафет и провести несколько лечебных процедур. Хороший цирюльник ценился высоко, а Безруков, вне всяких сомнений, считался знатоком в своей сфере.

И подкован он был во многом: помимо бритья бороды Дмитрий Петрович занимался бородавками, умело управлялся с пиявками и банками, да к тому же ловко орудовал «козьей ножкой», крючком-лопаткой, предназначение которого заключалось в вырывании больного зуба.

Зайцова и Безруков побеседовали о погоде, изредка касались более серьёзных тем. В этот момент с болонками баронессы стали происходить странные вещи. Животные начали нервно лаять, натягивали поводки, порываясь вырваться из рук хозяйки.

Вскоре именно это и произошло. Собачки бросились вглубь парка, словно пытались от кого-то скрыться. Извинившись за подобное недоразумение, Александра Иннокентьевна настояла на том, чтобы цирюльник подождал её возле лавочки, пока она самостоятельно вернёт питомцев.

Разыскав всех семерых, женщина поспешила обратно, ломая голову над причинами поведения любимцев, ведь её собачки всегда были очень послушными. Возвратившись, баронесса обнаружила, что Безрукова нет на оговоренном месте. «Быть может, устал ждать или замёрз?» – подумала она тогда, однако всё же решилась обойти парк в надежде нагнать мужчину и ещё раз принести извинения.

Дмитрия Петровича и след простыл. Баронесса проверила все тропки, все закуточки, в которых мог бы притаиться мужчина, но безуспешно. В конце концов женщина пришла к выводу, что он просто ушёл по делам. Ей и самой давно пора было идти домой. Ветер крепчал, кружа в воздухе снежную крупу. Небо становилось всё угрюмее, и Александра Иннокентьевна неосознанно ускорилась. Поскорее к выходу. Поскорее в тёплые стены.

На подходе к центральным ажурным воротам собачки вновь заупрямились, отказываясь идти. Их жалобный скулёж пробирал до мурашек. Превозмогая холод, баронесса стянула перчатки, присела на корточки и ласково провела рукой по шёрстке каждой болонки.

– Ну что вы, что вы, милые? Отчего такие беспокойные?

Жоан, самая старенькая кудрявая собачка, прижимая уши к голове, лизнула пальцы хозяйки и несколько раз тявкнула, будто пыталась что-то рассказать, о чём-то предупредить.

На какой-то миг баронессе почудилось, что под ногами задрожала земля. Впереди раздался грохот, словно по улице пронеслись тысячи лошадей, запряжённых в тысячи повозок. А затем Анастасия Иннокентьевна услышала крик, от которого кровь застыла в жилах.

То был голос Безрукова.

И он молил о помощи.

* * *

В каморке Безрукова, которую он снимал за три рубля за месяц, было тесно и душно, однако, надо признать, достаточно чисто. Впрочем, могло ли быть грязно в крохотном помещеньице с одной только кроватью? По словам знакомых Дмитрия Петровича, все деньги цирюльник тратил исключительно на смысл всей его жизни и не вкладывал ни сил, ни средств в место, куда приходил лишь переночевать.

Как и было обещано, Мария придерживалась роли свидетеля и старалась на всё обращать внимание. Немногие предметы, что сыскались в каморке, барон показывал ей, а потом заносил в лист. То были: прохудившаяся пара сапог, тёмно-фиолетовый тюбик с помадой для ращения волос, пальто и шляпа.

Когда они закончили, графиня обвела взглядом унылую комнатку в последний раз и, едва заметно покачав головой, побрела к лестнице, ведущей из подвала наружу. Лицо, разгорячившееся от духоты и спёртого воздуха, обдало приятной прохладой. Хотелось остановиться ненадолго и насладиться спокойствием вечера, но вместо этого Мария прошествовала к своему спутнику, одиноко курящему возле фонаря.

– Почувствовали что-нибудь? – Григорий Алексеевич убрал сигарету ото рта и увёл в сторону, дабы дым не попал на графиню.

– Ничего, что говорит о похищении. В общем-то, как и показания свидетеля, – многозначительно закончила графиня.

– Вы крайне недоверчивы для медиума, ваше сиятельство.

– Даже призраки рассказывают больше, чем поведала вам баронесса.

«То ли крик о помощи, то ли завывание ветра?» – Этим туманным высказыванием Александра Иннокентьевна завершила заявление.

– Разве этих слов достаточно, чтобы взяться за расследование? Почему вы поверили ей?

– Показания Александры Иннокентьевны не единственное, что вызвало у меня беспокойство. Осматривая парк, я кое-что обнаружил. Согласитесь, трудно пропустить ящик длиной более одного аршина[3], доверху забитый ножницами, бритвами и прочим.

Мужчина изъяснялся туманно, направляя размышления графини в желаемое русло.

– А ведь для цирюльника этот ящик как вторая рука. Оставить его – всё равно что её лишиться. Зная это и помня о том немногом, что я уже успел поведать вам о личности Безрукова, ответьте: что могло заставить его бросить тот самый ящик?

Губы графини округлились в немом восклицании.

– Баронесса стала свидетельницей преступления, – настаивал Григорий Алексеевич. – Расценивайте мои убеждения как бред, если хотите, я предпочитаю называть это чутьём.

Что ж, это она понять могла. Особенно теперь, когда сама постоянно опиралась именно на эту способность.

Глава 3

Топот в темноте

Её переиграли.

Под носиком туфли графини Ельской на промокшей от снега бумаге расплывались знакомые инициалы. Закорючки смотрели на неё снизу вверх и словно глумились над всеми теми ночами, что Мария провела в ожидании. Случайно или, быть может, предугадав ход её мыслей, отправитель изменил привычку присылать послания в утренние часы. Голос в голове настаивал, чтобы она скорее вскрыла конверт, но Мария намеренно сдерживалась, ведь казалось, что её нетерпение В. Д. будто пытался взять под контроль. На счастье, имелись и другие события, которые требовали её внимания.

За ужином и перед сном мысли графини были заняты исчезновением цирюльника и обстоятельствами, при которых оно произошло. Всё выглядело так путано, так… мистично?

Не уходили и мысли о Кропоткине. Время, отведённое его матушкой, подходило к концу. Оставшиеся у неё часы сгорали словно сухие поленья в камине.

Однако утверждать, что она не сделала ни одного шага вперёд и ничего не узнала, было бы не совсем верно. Мария ещё раз обратилась к воспоминаниям о последних днях.

* * *

Следуя советам барона Одоевского, Мария побывала у юноши дома. Конечно, барон едва ли испытал бы гордость, узнай, что она исследовала место проживания предполагаемой жертвы без дозволения и без законных на то оснований. Но что сделано, то сделано.

Примерно с месяц назад, после ссоры с родительницей, Кропоткин из семейного гнезда перебрался в доходный дом, напоминавший большой слоёный пирог, каждый слой которого – это отдельный этаж со своей начинкой. Первый отводился под лавки, второй и третий сдавались людям обеспеченным. Чем выше по лестнице, тем беднее мог встретиться жилец за дверью.

Арсений разместился на четвёртом этаже, в чистой меблированной комнате, которая не считалась роскошеством для человека его уровня, но говорила о наличии каких-никаких сбережений: юношу обслуживали лакей и горничная, которой Марии и пришлось заплатить, чтобы та провела внутрь.

Ещё за несколько копеек горничная дала ей свою форму. Рукава платья скромного фасона заканчивались чуть ниже сгиба локтя, а подол почти не закрывал щиколоток. При долгом взгляде на графиню в этой одежде становилось очевидным, что она ей не принадлежит. Но Мария и не рассчитывала, что кто-то будет дотошно присматриваться к ней.

Так, прихватив с собой ведро и несколько тряпок, графиня очутилась во временной обители князя Кропоткина.

Оставив предметы у порога рядом с глиняным рукомойником, она прошлась по комнате. Потолки здесь были низкие, а обои такие пёстрые, что в глазах рябило. В правом углу комнаты нашлись диван и столик. Подойдя ближе, Мария отметила приличный слой пыли, а затем её внимание привлёк выдвижной ящик. Он был заперт, а у неё не имелось каких-либо подручных средств, чтобы открыть его. Тогда она решилась поискать ключ – на случай, если Арсений не взял его с собой.

В левой части комнаты громоздились платяной и книжный шкафы. Когда она открыла дверцы первого, то обнаружила: несколько рубашек, пальто из серого драпа, шапку из горностая, атласные платки, пиджак и даже зонтик. Что это – отказ от вещей, которые были связаны с семьёй? Но если он и в самом деле сбежал вместе с неугодной семье девицей, понимая, что лишится наследства, разве разумно оставлять столько дорогой одежды? Лучше уж выручить за неё рубли или взять с собой на худой конец. Как знать, когда удастся прикупить что-то такое же добротное?

В карманах одежды ключа не нашлось, и она перешла к шкафу. Помимо книг сверху донизу полки были заставлены посудой и всякой мелочью вроде цветных карандашей, чернильниц и ниток. Графиня изучающе огладила корешки некоторых потрёпанных томиков, силясь распознать, что из этого могло принадлежать Арсению.

Какой он человек? Чем интересовался? И что его занимало? Людмила Никитична ведь только раздражённо фыркала, когда её Мария расспрашивала.

«Разве всё это имеет значение? – Рот княгини Кропоткиной кривился в неприязненном выражении, даже родинка, казалось, излучала презрение. – Начните работать, графиня. Вы до сих пор не нашли моего сына».

Мария не считала эти вопросы пустыми. Ведь узнай она Арсения поближе, возможно, смогла бы представить ход его мыслей и предположить, что он сделал дальше.

Одна из книг выглядела не такой запылённой, как остальные: собрание коротких стихов. Некоторые слова в строках были подчёркнуты, рядом с другими красовались звёздочки или сердечки. Вероятно, так кто-то отмечал понравившиеся моменты.

Графиня перелистнула на последнюю страницу и обнаружила надпись:

«Моя милая пташечка, каждое слово, которое ты найдёшь здесь, идёт от сердца. Так говорят мои чувства и душа. Я пленён, восхищен и беззащитен перед тобой, моя дражайшая Ариночка. Навечно и только твой.

Арсений».

По крайней мере, Мария убедилась в том, что дама сердца у Арсения действительно была. Несколько минут спустя, отыскав ключик в одной из плетёных корзинок, она удостоверилась и в существовании планов о побеге.

В ящике Кропоткин хранил письма. Он вёл переписку со старым другом. В ней же делился желаниями бросить всё и переехать со своей Ариночкой туда, где их никто бы не знал. В недавнем письме его друг говорил, что может приютить их, помочь с жильём и даже работой. Казалось, на этом можно было поставить точку.

Графиня передала письмо Кропоткиной и полагала, что может забыть о страстях чужой семьи. Но непреклонная княгиня превратила точку в многоточие. Она заявилась к ней салон с ещё одним кошелём и потребовала определить точный маршрут своего сына. Вот только маршрут, изложенный самим Арсением в переписке, оборвался на четырёхместной карете…

* * *

На стоянке, куда она прибыла в поисках перевозившего Кропоткина извозчика, Марии пришлось столкнуться с неприглядной картиной: упитанный розовощёкий мужичок в добротной шубке в назидание другим прикладывался розгами к спине провинившегося работника.

Богатей прекратил издевательства, только когда Мария подошла ближе. В его взгляде прослеживалось раздражение, но грубить ей он не посмел. А когда она упомянула фамилию Одоевского и ненароком продемонстрировала несколько монет, вмиг стал доброжелательнее.

Вскоре она уже беседовала с нужным извозчиком – тощим мужичком с обветренным лицом. Именно он имел договорённость с Кропоткиным, но, как оказалось, в назначенный час юноша не пришёл. Извозчик долго его прождал, впустую потратив время.

«Передумал? Нашёл другого извозчика? Или пропал, подобно остальным, не оставив после себя и зацепки?» Графиня Ельская вот уже больше часа ворочалась в кровати. В голове выстроилось множество предположений, каждое из которых всё ещё не находило толковых объяснений.

От всего этого гудела голова, но в то же время графиня явственно ощущала, как внутри разгорался пыл интереса. Быть может, проклятие в лице азарта, настигающее всех членов её семьи, добралось и до неё? С другой стороны, трудно представить, что воодушевление до расследований смогло бы потягаться с той горячностью, с коей маменька и брат бросались до балов и карточных игр. Право, едва ли она станет гоняться за призраками денно и нощно.

Взгляд Марии случайно обратился ко всё ещё запечатанному конверту на прикроватной тумбе. Прикусив фалангу указательного пальца, графиня провела так несколько секунд, прежде чем сдалась и потянулась к посланию.

Содержимое нового конверта почти не отличалось от предыдущих – засушенные лепестки чёрного цвета. Разве что количество вновь уменьшилось. Она всегда считала их, предположив, что в этом крылось важное значение. Однако если это и несло в себе какой-то тайный смысл, пока он был для неё непостижим.

– Четыре дня назад шестьдесят девять, вчера было шестьдесят семь. – Мария занесла последний лепесток над остальными. – Сегодня шестьдесят шесть, – подвела итог она, не удивившись, что количество снова уменьшилось.

«Что же произойдёт, когда мы дойдём до нуля?»

* * *

– Что вы так старательно высматриваете?

Тело графини тревожно окаменело, но тут же расслабилось, когда в двух высоких фигурах, заслонивших вид на улицу, она признала барона Одоевского и князя Ранцова.

– Чудесный день, не правда ли?

Мария подняла глаза, будто бы желая удостовериться, что небо и правда оставалось ясным и приветливым.

– По совести сказать, он далёк от звания «чудесный», – высказал своё мнение Влас Михайлович плавным и приятным голосом.

– Смею ли надеяться, что не я являюсь причиной вашего дурного настроения, князь?

Влас сдержанно улыбнулся:

– Бесспорно, вы способны превратить любой мой день в ошеломляющий.

Ресницы графини затрепетали: их диалоги не теряли своих иголок, однако враждебности между ними с каждым разом становилось всё меньше.

– Кхм, так для чего же вы нас позвали?

И хоть Мария звала только Григория Алексеевича, возражать против присутствия князя не стала.

– Вы взяли то, о чём я просила?

Мужчина спохватился и принялся шарить руками по внутренним карманам. Немного погодя он протянул графине план города и остро очиненный карандаш.

Развернув сложенный пополам лист, Мария принялась его внимательно изучать. Обведя взглядом линии улиц и очертания домов, графиня сделала несколько пометок.

– Это только те места исчезновений, о которых я читала из газет или о которых слышала.

Григорий Алексеевич взял у неё лист и стал дополнять своими отметками.

– Возле табачной лавки пропал работник Алексей. А через день – постоянный покупатель, – продолжала Мария, наблюдая, как аккуратно барон выводил значки. – Вот здесь, на стоянке, оборвался след Кропоткина.

– И пропал кузнец. – Он дорисовал ещё один значок.

– Как видите, во всех точках, – графиня ткнула поочерёдно в каждую, – пропало как минимум по два человека.

– Сдаётся мне, не во всех, – пробормотал Григорий. Он прошёлся пальцем по чертежу, затем остановился у контура парка. – Здесь пропал только цирюльник.

Князь, который молча прислушивался к их рассуждениям, тоже принялся за изучение карты.

– Если предположить, что это всё же похищения, то в поведении виновника прослеживается закономерность, – сказал Влас Михайлович.

– Тогда… – барон глубоко вздохнул, и во вздохе этом было так много усталости, – в парке должен пропасть кто-то ещё.

Перед торговой площадью всегда гремели отъезжающие брички, коляски и дрожки. Здесь, как и на других стоянках, голоса извозчиков и их хозяев не смолкали ни на миг. Но сегодня было непривычно тихо. До слуха Марии не доносились наказы или обрывки ругательств. И топота копыт, теперь вызывающего у неё чувство тревоги, тоже слышно не было.

– Выставим там дозорных, – наконец решил барон. – Парк довольно большой, но если рассредоточиться, сможем обнаружить преступника.

– Прекрасная идея, ваше сиятельство! Когда приступим к патрулированию?

– Вы тоже собираетесь участвовать в этом? – Влас Михайлович недовольно скрестил руки на груди.

– Разумеется.

– С какой целью? В парке и так будут городовые, полиция, Гриша.

– Ещё одна пара глаз не может оказаться лишней в таком серьёзном деле, – возразила она.

Князь поймал взгляд друга и с полной серьёзностью спросил:

– Ты не шутил, когда говорил, что будешь сотрудничать с медиумом?

Григорий Алексеевич неловко покрутил набалдашник трости. Недовольство близкого человека, очевидно, сильно давило на него, но он всё же принялся убеждать Ранцова в разумности совместного расследования.

– Мы ведь тоже изучали карты. Выезжали на места. Но не зацепились за закономерность.

– Последнее, в чём я сомневаюсь, так это в незаурядном подходе графини. – Тон Власа Михайловича сделался колючим и несколько раздражительным. – Ты и впрямь собираешься допустить, чтобы Мария Фёдоровна ходила там, где с большой вероятностью орудует преступник?

Некоторое время мужчины провели в перепалке, решая, как было бы лучше поступить. У каждого находились железные доводы, и каждый был не согласен с другим.

– Твоё начальство едва ли допустит участие постороннего. – Князь с вызовом скрестил руки на груди.

На спокойном лице барона появилась редкая для него ухмылка.

– Начальство готово привлечь кого угодно – хоть танцовщицу с бубном, – лишь бы я преподнёс им преступника и положил конец всей этой шумихе.

Графиня выразительно кашлянула в ладошку. Когда две пары глаз устремились на неё, она заговорила:

– Насколько мне известно, в особых случаях полиция принимает помощь от… уличных добровольцев, так, скажем?

Григорий Алексеевич кивнул, подтверждая её слова:

– Совершенно верно. Постановление от 1845 года – о поощрениях для граждан, оказавших содействие следствию.

Князь замер, оценивая их обоих напряжённым взглядом.

– Ну что, Влас, будете добровольцами? И о безопасности графини беспокоиться не придётся.

«Откажется», – не сомневалась Мария. Однако князь неожиданно для всех, казалось, был более чем доволен таким решением.

* * *

Третий день кряду он стоял под окнами дома графини Ельской. Равно как и в первый день, приказывал ногам замереть на месте и неизменно отклонял приглашение подождать внутри, поскольку знал, чем это чревато.

В этих стенах Мария Фёдоровна переставала быть только хозяйкой спиритического салона, светской барышней или мошенницей. Для обитателей этого каменного строения графиня становилась тётей, другом, благодетелем и просто Марией, которой для Власа, очевидно, не существовало и не будет существовать. В последнем, однако ж, он начинал сомневаться.

Дверь распахнулась. Князя обдало теплом и запахом сладкой выпечки. Звонкие голоса обласкали слух, а образ Марии Фёдоровны – сияющей и улыбчивой – поселил в душе чувство острой тревоги.

Она ступала к нему, ступенька за ступенькой, под дробный ритм его разбушевавшегося в груди сердца.

– Вы рискуете быть накормленным против воли, ваша светлость.

– Простите? – сипло переспросил Влас и дважды проклял голос, что так не вовремя подвёл.

В окне прихожей появилась женская фигура и исчезла.

– Боюсь, если вы и завтра не зайдёте к нам, нянюшка затащит вас в дом и не выпустит, пока вы не отведаете её стряпню.

– Ваша няня необычайно добра.

Графиня тяжко вздохнула, одновременно подтверждая его слова и выражая озабоченность данным фактом.

Он помог ей подняться в повозку и дал знак извозчику. Как и вчера, в качестве средства передвижения Влас выбрал пролётку – экипаж лёгкий, с открытым верхом и, что немаловажно для их предприятия, поворотливый и быстрый. Пролётка бойко мчала их к парку, оставляя позади размытые картинки домов, фонарей и редких прохожих.

– Полагаете, сегодня нас тоже будет ждать неудача? – спросила Мария.

Князь повернулся к ней всем телом. Он поймал себя на том, что беззастенчиво обводил взглядом профиль графини. Если она и заметила, то виду не подала.

– Хоть мы и считаем, что похититель вернётся, как уже делал это, следующий шаг таких людей предугадать весьма непросто.

– Таких? – Мария Фёдоровна повернула к нему голову. В её глазах появился намёк на интерес.

– Умалишённых, – пояснил он. – Не могу говорить с уверенностью, но, судя по судебным и больничным записям, большинство громких преступлений совершалось людьми, которые страдали от душевных недугов. Когда я обучался в столице, один из профессоров настаивал, что некоторые потрясения или потери влияют на нас самым непредсказуемым образом. Он предполагал, и я склонен согласиться с ним, что они, подобно маленьким паразитам, в какой-то момент могут взять верх над своим хозяином.

– Больные и разбитые – из ваших слов выходит так, что судить душегуба нельзя? – Графиня добавила в голос силы, чтобы перекричать грохот и стук пролётки.

Он приблизился к ней, всё ещё оставаясь на расстоянии, которое считалось приличным.

– Отнюдь. Болезнь нужно лечить. Не можешь взять её под контроль самостоятельно, найди того, кто поможет. Пустить на самотёк – первое преступление в череде последующих.

Извозчик потянул вожжи на себя, лошадь недовольно всхрапнула, но всё же сбавила темп и остановилась. Стуча копытом, животное ждало, пока пассажиры покинут повозку и облегчат его ношу.

Дежурство начиналось с обхода северной части парка: широкая тропа вела через каштаны, молоденькие дубы, тополи и извивалась до изящного мостика, дугой нависающего над прудом. Летом сюда прилетали птицы, которые радовали глаза гуляющих. Они кормились зёрнами или хлебом.

Раскидистые ветви скрипели над головами, на некоторых липах покачивались заледеневшие листья. Со стороны пруда раздавалось карканье ворон, которое становилось громче по мере того, как князь и графиня подбирались ближе. Обойдя территорию, они выбрали незаснеженное место, скрытое от постороннего глаза кустами и деревьями, и стали ожидать.

– Вы планировали быть лекарем с самой юности?

Влас не удивился: она поступала так все дни, что они провели рука об руку. Сначала оба молчали, вслушиваясь в окружающие звуки и всматриваясь в пейзаж, в тени – во всё, что могло показаться подозрительным. Затем Мария Фёдоровна непременно спрашивала его о чём-нибудь. Темы были разными – от любимого блюда до любимых мест в семейной усадьбе. Влас отвечал скупо, не вдаваясь в подробности, но разговор поддерживал. Исключительно из вежливости, разумеется. По этой же причине он справлялся и об интересах самой графини.

Так, к примеру, Влас узнал, что Мария Фёдоровна много читала, владела ружьём, любила варенье из смородины, мочёные яблоки и холодец. «Диковинные вкусы диковинной женщины», – подумал он. Тем не менее никто из них не ступал на территорию чего-то более «личного». Уж слишком зыбким был грунт у такого рода вопросов.

– Отец хотел, чтобы я служил при дворе, – признался Влас, ощутив лёгкое покалывание в желудке. – В общем-то, до поры до времени я и сам желал того же.

– Отчего передумали?

– Не мог иначе.

«Совесть не позволила». – Часть правды осталась невысказанной, и Мария Фёдоровна будто бы поняла это.

– Что ж, во всяком случае, сейчас вы на своём месте.

– Я… – Он глубоко набрал воздух в лёгкие, намереваясь произнести то ли слова благодарности, то ли иную белиберду, но не успел. Ему закрыли рот. Буквально. Ладошка в перчатке крепко прижалась к его губам. Прищурившись, графиня оглядывалась по сторонам.

Одному богу известно, сколько они пробыли в подобном положении.

– Я точно что-то слышала, – твердила она.

Они побрели в сторону выхода из парка, оставляя за спиной пруд и карканье. Мария Фёдоровна выглядела собранной и настороженной. «И весьма бледной», – отметил он про себя. Тонкие женские пальцы то и дело тянулись к вискам, и всякий раз Мария Фёдоровна, будто бы спохватившись, одёргивала себя.

Когда они вышли на главную широкую дорогу с лавочками, кустами, статуями и даже небольшим бронзовым фонтанчиком, украшенным камнями, графиня вдруг замерла.

– Почему мы остановились именно здесь? – На самом деле это Власа мало волновало, но он всё равно спросил, чтобы как-то отвлечься от беспокойства о самочувствии барышни.

Графиня Ельская не была бы собой, если бы не совершила что-то неожиданное. Она толкнула его! Опешивший из-за грубого и сильного удара в грудь, Влас не успел подготовиться к стремительному падению. Перед глазами замелькали радужные огоньки. Грудную клетку сдавило. А из горла вырвался короткий стон, который тут же смешался с шумным вздохом свалившейся на него графини.

Похоже, теперь Мария Фёдоровна решила сбивать его не только с мысли, но и с ног.

* * *

Дыхание князя вальсировало по раковине её уха. Но уж лучше так, чем попасть под колёса экипажа, стремглав промчавшегося в нескольких аршинах. Страх кольцами обвивался вокруг колотящегося сердца. Кто бы ни управлял коляской, запряжённой парой лошадей, обычным извозчиком он точно не был.

Мария шевельнулась в попытке самостоятельно подняться. Руки и ноги плохо слушались. Одно неловкое движение – и тихое болезненное шипение обожгло её скулу. Она попыталась вновь, но, кажется, сделала только хуже.

– Ради всего святого, замрите! – Князь обнял Марию за предплечья и помог ей приподняться.

Влас Михайлович принял сидячее положение, но так и не выпустил её из поддерживающих объятий. Они оказались в позе, в высшей степени компрометирующей их обоих. Пройди кто-нибудь мимо – и репутация князя перестала бы быть незапятнанной. Впрочем, даже имя графини, которое временами связывали со скандалами в силу спиритической деятельности, нанесло бы ущерб.

Возможно, все эти мысли отразились на её лице, а может, князю просто-напросто опостылело сидеть с ней вот так. В одно очень ловкое действие Влас Михайлович помог им обоим встать на ноги.

Князь небрежно отряхивал себя от снега. Она последовала его примеру. Очистив платье и салоп, Мария вдруг поняла, что причёска распалась, а маленькая бесполая шляпка слетела с головы. Графиня задумалась: «Где бы она могла быть?»

– Начинайте говорить, Мария Фёдоровна. Жду от вас как минимум одно толковое объяснение моему отбитому копчику.

– Полагаю, спасение вашей жизни – достаточно веская причина?

Влас Михайлович вскинул подбородок и поймал её взгляд.

– От чего же вы меня спасали?

– Коляска. Непохоже, что извозчик намеревался останавливаться. Он непременно сшиб бы нас. – Она наконец обнаружила шляпку. Позади князя на снежном фоне искрились розовые бусины.

– Но я не заметил никакой коляски, – возразил он, когда Мария прошла мимо и нагнулась за пропажей.

Графиня оглянулась, напряжённо сжав мягкую ткань в руках.

– Грохота вы тоже не слышали?

– Удар головой затуманил слух на некоторое время. Но даже так – не припоминаю, чтобы так глубоко в парк хоть раз заезжал транспорт.

Мария спорить не стала. Мигрень, зеленоватое свечение вокруг коляски и лошадей, тот факт, что князь ничего не видел, – нужны ли ещё какие-либо свидетельства? Вне всяких сомнений: она вновь встретила призрака.

* * *

Оставалась последняя ступенька.

– Позволите зайти с вами?

Сколь в этом вопросе много неуверенности, столь же много надежды. Несвойственная князю робость не отразилась её собственной: со слабой улыбкой на устах она отступила в сторону и приглашающе махнула рукой. Сытный ужин – то немногое, чем она могла бы отплатить за парочку синяков.

Дом встретил их тяжёлой тишиной, которую нарушали разве что тиканье часов и далёкие стенания. Не позаботившись о том, чтобы сменить уличную обувь на домашнюю, Мария устремилась вглубь дома. Она ворвалась в гостиную. От представшей перед глазами картины её желудок болезненно сжался.

На узорчатом диванчике в самом углу распростёрлась нянюшка. Прижимая платок к губам, женщина душила в себе глубокие рыдания. Рядом серой тенью сидел притихший Илья. Мальчик теребил полы рубахи и смотрел себе под ноги.

Совладать с эмоциями графиня смогла только после появления князя.

– Что произошло? – пронзительный голос мужчины прогремел на всё маленькое пространство, заставив вздрогнуть всех троих.

– Влас Михайлович!

Племянник соскочил с дивана, уже через мгновение оказавшись подле князя. Илья спрятал лицо в шерстяном сукне мужского пальто и пустился в сбивчивые объяснения:

– Хотели порадовать… А потом я… Пошли обратно… Должны были сказать… Мне не следовало…

– Не следовало что? – Перестав быть неподвижной статуей, Мария приблизилась к ним и оборвала этот бессвязный поток фраз.

Оторвавшись от князя ненадолго, Илья тут же поник, спина его сгорбилась, глаза увлажнились.

– Не следовало оставлять её одну.

– Кого?

Племянник отчаянно замахал головой. Она собиралась требовать ответов, однако вовремя опомнилась, что перед ней всего лишь ребёнок, который был очень расстроен и напуган.

– Я так виноват… – всхлипнул он под усиливающийся плач нянюшки.

– Никто тебя не винит. – Мария едва ощутимо скользнула ладошкой по золотистым волосам Ильи. – Успокойся и расскажи обо всём по порядку.

Влас Михайлович похлопал мальчика по спине, и это ободрило его. Прерываясь на глубокие вдохи, Илья поведал им о том, как они с Анютой тайком от нянюшки отправились в булочную. Дети хотели удивить их, купив вкусности.

На пути домой Илья понял, что забыл в булочной перчатки. Он сказал, что быстро сбегает за ними, и оставил Анюту ждать у парка. Шагая обратно, он вдруг услышал крик. А когда добрался до места, где должна была быть Анюта, никого не обнаружил. Илья пытался найти её: звал из всех сил, оббегал соседние улицы. Но так и не нашёл.

Мария подошла к няне и с каждым словом племянника всё крепче сжимала её в объятиях, укачивая словно дитя.

Боль нянюшки резала Марию как остро заточенные ножницы цирюльника. Цепкая хватка женских рук оставляла следы, но Мария едва ли обращала на это внимание. Пустым взглядом она смотрела то на князя, утешавшего Илью, то на бледную гримасу мучения, в которой исказилось круглое лицо няни.

– Верни мне её, Марьюшка… Ради бога, верни…

– Даю тебе слово, – в бреду шептала графиня, осыпая женщину поцелуями.

С горем пополам её удалось усыпить. Оставив измотанную няню отдыхать, Мария отвела племянника и князя в столовую.

Руки дрожали, пока она дожидалась, когда закипит вода. Поставив чайник-заварник на ажурную корону самовара, Мария опустилась на табурет. В голове царила звенящая пустота. Перед глазами плыло. Её мутило. И в какой-то миг тошнота стала невыносимой. На ощупь она притянула к себе какую-то деревянную миску и поднесла ко рту.

Марию вырвало. Тяжко и болезненно. Хуже всего – у сего проявления слабости имелись свидетели.

Влас Михайлович молча протянул ей стакан воды и, лишь когда она опустошила его, заговорил:

– Совершенно нормально ощущать сейчас отчаяние.

Марию терзал страх, и князь это видел. Но испытывала она отнюдь не отчаяние. Мрачное чувство, которое разметало ледяные иголки по всему телу, было холодным бешенством.

– Я заеду за Гришей. Мы отправимся на поиски незамедлительно, – заверил князь на прощание.

Она печально усмехнулась: слова Власа Михайловича утешили бы, не знай она, что ускользающий ото всех похититель куда более недосягаем, чем можно вообразить.

Глава 4

Вези-вези меня, коляска

Как и всякой другой семье, им случалось сталкиваться с трудностями. Трудности бывали разномастные, но по большей части касались материального. Многое ломалось, чинилось и вновь приходило в негодность. Но даже в самое тяжкое время в доме не было так пусто и неуютно.

Они почти не разговаривали друг с другом: боялись ненароком обронить что-либо, что напоминало бы об Анюте. Собственная спальня уже вторые сутки казалась Марии клеткой. Потолок стал в разы ниже, а стены смыкались вокруг неё. Ни расправить плечи, ни вдохнуть полной грудью.

Пламя, заключённое в жестяные рамы фонаря, с которым обычно няня ходила проведывать хозяйство, отбрасывало на мебель тени, напоминавшие сгорбленные силуэты и пасти. Зловещие образы смешивались с картинами кошмара, что видела Мария незадолго до трагедии. Её Анюта. Её бедная девочка – напуганная и беззащитная. Но непременно живая. Иначе быть не могло.

Мария готова добраться до каждого духа в городе, чтобы поймать того самого, посягнувшего на счастье и безопасность её семьи.

Но, быть может, это и не понадобится.

В сжатой ладони захрустели лепестки, которые тут же осыпались крошкой на поверхность стола. Письма приходили неизменно. Однако на сей раз кроме цветов в конверте графиню ждало кое-что ещё. Конский волос и небрежно оборванный клочок бумаги с единственным словом: «Парк».

Послание, кажущееся одновременно значимой подсказкой и ловушкой. Для чего В. Д. отправил это? Как и откуда мог знать похитителя? Ведь конский волос очевидно указывал на преступника в деле об исчезновениях. Впрочем, это могло быть обыкновенным предположением. Барон и князь, к примеру, пускай и не остановились только на одном варианте, всё же склонялись к версии, что ищут они извозчика. Можно ли вообразить себе более убедительную кандидатуру?

Извозный промысел процветал. На улицах пруд пруди повозок и ещё больше тех, кто ими управлял. Едва ли кто-то заподозрит проезжающую карету. Едва ли кто-то станет колебаться, выходя на дорогу и ловя транспорт. К тому же украсть человека не такое простое дело. А извозчиками были, как правило, сильные мужчины, привыкшие таскать тяжести, с крепкой спиной, которая выдерживала долгие часы езды.

Однако всё ещё оставался листок с указанием на парк, да и повозка, под колёса которой Мария чуть не попала, была призрачной. Сколь же силён дух, учинивший столько преступлений? В её практике это не первый призрак, способный вмешиваться в мир живых. Утопленница Черноярского уезда долгие годы губила мужчин. Справиться с ней удалось только после того, как князь Ранцов сквозь толщу ненависти и злобы добрался до крупиц здравомыслия и человечности, которые в ней ещё остались. Призрак обрёл покой и ушёл. Вероятно, надлежало действовать подобным образом и сейчас. Раз так, то Марии ничего не оставалось, кроме как встретиться с извозчиком, который едва не сбил их в парке и который, возможно, причастен к похищениям.

* * *

Уличные фонари, которые тянулись вдоль всего парка, совсем не разгоняли тьму. Казалось, они пребывали в глубоком сне, который ничто не могло нарушить. Металлический фонарь Марии со скрипом раскачивался в руке. Огарок плохо освещал занесённую снегом тропинку, по которой она ступала осторожно, даже крадучись.

Мария бродила близ пустых резных скамей, голых крючковатых деревьев на пару с холодным ночным ветром и была близка к состоянию, в котором теряешь всякую собранность. Хотелось выть, ругаться или топать ногами.

«Доверилась незнакомцу», – корила она себя. Ей не следовало так слепо полагаться на человека, о чьих мотивах можно было сказать только: «Да чёрт его знает». Действительно ли В. Д. хотел помочь или же он подал ей гнилую верёвку, которая оборвётся при малейшем натяжении?

Покой парка нарушил оглушительный треск. Графиня зажала уши ладонями и широко раскрытыми глазами наблюдала, как мелкие осколки стекла из фонарей рассыпались у её ног, образуя неровную линию.

– Чем дальше в лес, тем больше дров. – Скрепя сердце Мария сделала шаг туда, куда указывали осколки.

Графиня шла мимо деревьев, лавочек и кустов и вот уже могла различить очертания входа – того самого, через который она попала в парк. Там её ждала коляска, окутанная зеленоватой дымкой, словно не из этого мира.

– Куда изволите-с ехать?

Голос духа скрипел, как петли старой двери, которые давно не смазывали. Вытянув руку с фонарём, Мария силилась рассмотреть Извозчика, но тот сидел не шелохнувшись, пряча лицо в высоком вороте тулупа, длинного и местами порванного. Из-под рукавов виднелись только пальцы, которые крепко удерживали поводья двух лошадей. Хоть она и прежде встречала призрачное животное – одну кошку с непростым характером, – удивляться меньше не стала. Гривы их мерцали едким зелёным цветом, а ещё были неухоженными: сплошные сбившиеся колтуны. Извозчик нарушал главные правила промысла: не имел жестяного номерного жетона и не следил за лошадьми. И это только те обязательные условия, о которых слышала графиня.

– Чтобы ехать, надо сначала с-с-сесть, судар-р-рыня, – прокаркал он, как показалось Марии, нетерпеливо и даже в несколько приказном порядке.

В том, что это не войдёт в список её самых обдуманных поступков, она не сомневалась. Однако мысли об Анюте и других пойманных в призрачную ловушку придавали ей сил. Как знать, вдруг это единственный шанс добраться до них и спасти?

Она замешкалась у подножки коляски, понимая, что может и не вернуться из этой поездки.

«Станут ли меня искать?»

В глубине души ей бы этого хотелось. Перчатки словно сами собой слетели с её рук. Одна упала прямиком под колёса, другая – чуть дальше.

Извозчик не обернулся, только ещё раз поторопил.

До последнего она думала, что нащупает лишь пустоту. Но поверхность стен, за которые она ухватилась, дабы сесть в коляску, оказалась твёрдой и реальной. Замерев на ступени, Мария вдруг обернулась и окинула взглядом округу. Обман чувств или игра воображения, но на долю секунды Марии почудилось, что рядом был кто-то ещё помимо неё и духа извозчика.

* * *

Давящая тяжесть в груди усилилась, когда графиня наконец устроилась на неудобном сиденье. Коляска тронулась с места. Перед взором Марии всё менялось с невероятной скоростью. Ветер хлестал по лицу, мороз крепчал, а руки немели от холода. Она почти пожалела, что в последний миг оставила перчатки в парке.

Вдруг Извозчик сбавил ход. Деревьев вокруг всё больше, а мрак становился более осязаемым. Коляска едва пробиралась через сугробы: копыта животных утопали в снегу и даже большие колёса не упрощали задачу. Сквозь свист метели и ржание до Марии долетало сердитое бормотание:

«Не заплатит, пиш-ш-ши пропало».

«Холод с-собачий. Но хуже с-с-собаки я».

– Ты уверен, что везёшь меня в верном направлении? – Графиня старалась определить местность, но было темно, хоть глаз выколи.

– Уверен-уверен, с-с-ударыня. Дураком считают. Но не дурак. Рублёвики[4] только не забудьте-с.

– И сколько же рублёвиков?

– Три.

«Призрак призраком, а цену назвал нешуточную», – подивилась она про себя. Учитывая состояние его транспорта и лошадей, он должен просить полтинник[5], не больше. Впрочем, поразительно уже то, что деньги интересовали его даже после смерти.

Мария пробралась рукой во внутренний карман. Сначала она ощутила мягкость ткани, и только потом тепло начало понемногу подбираться к её пальцам. Она не удержалась от улыбки, однако ж хорошее настроение мгновенно испарилось, когда графиня поняла, что карман пуст. Словно почувствовав её заминку, извозчик резко натянул поводья.

– Вы ведь заплатите-с? – Из-под ворота его тулупа раздалось почти змеиное шипение.

– Кажется, я забыла кошель дома.

Коляска резко остановилась. Шея Извозчика тоже оставалась неподвижной, но вот голова… Голова повернулась к ней с противным хрустом. Мария заглушила вскрик удивления ладонью, не отводя глаз от синюшного, распухшего лица. Его губы были плотно сжаты, а из-под покрытых инеем ресниц смотрели два чёрных глаза.

– Все дворяне жадюги. – Рот мужчины не открывался, но она слышала его так же ясно, как себя. – Лиш-ш-шь бы не платить. Скольких сгубила ваш-ш-ша алчность! Ваша распущ-щ-щенность!

Дух страшно разозлился. И чем злее становился извозчик, тем сильнее раскачивалась коляска. Вцепившись в кресло, Мария предприняла попытку утихомирить его:

– Я не говорила, что не хочу платить. Вот. – Ей не сразу удалось отцепить от шали украшение и протянуть его призраку. – Брошка ведь покроет поездку?

На мгновение голос Марии дрогнул, но она сумела вернуть самообладание: брошь была не столь дорогой, но ценнее многих предметов, коими она владела. Её Марии вручил отчим, и графиня ни за что бы не рассталась с подарком при иных обстоятельствах. Но между милым сердцу прошлым и будущим, в котором она спасла бы Анюту, выбор очевиден.

Тряска прекратилась, а сам Извозчик подозрительно притих. Не было ни слов, ни разъярённых жестов, лишь ресницы растерянно трепетали. Никто из похищенных не пытался ему заплатить? Такое вполне могло быть, ведь с городских улиц он крал кого ни попадя, у кого денег либо не было, либо каждая копейка на счету. Дети, цирюльник, любовники в бегах – много ли у таких монет и ассигнаций в кошеле?

Судя по его поведению, деньги для призрака – тема болезненная. Бедность, ограничения и ухищрения – у неё в жизни тоже было многое, она прибегала ко многому. К великому облегчению, собственные нравственные ориентиры всё же не сбились настолько, чтобы повести её по дороге, в конце которой становишься злым духом.

– Я сделала то, о чём просил, так почему же мы до сих пор стоим? – В интонации графини ясно угадывалось, что возражений она не потерпит.

– Так точно-с!

«Как и думала. – Мария уставилась в сгорбленную спину внимательным взглядом. – Полон затаённой обиды и гнева, но малодушен, если проявить напор».

Лошади прибавили шагу, вновь везя коляску в самую чащобу. Графиня поняла, что, пока успокаивала духа, тот завёз её в лес. Луна ненадолго покинула уютную колыбель облаков и подсветила очертания елей и сосен, которые могучими стенами отгораживали их от остального мира с двух сторон.

Пальцы графини отстукивали неровный ритм по коленке. Извозчик покинет мир живых, только если она заставит его отпустить обиду, что до сих пор тревожила и не давала упокоиться.

Она не знала, сколько ещё им предстояло ехать, но знала наверняка, что должна попытаться разговорить призрака. Они непредсказуемые и вспыльчивые, могут пугать и пускать пыль в глаза, однако у всех встреченных Марией духов имелось кое-что общее: желание рассказать свою историю.

«С чего начать? Как подступиться?» – Поразмыслив немного, она решила спросить о том, что лежало на поверхности.

– Должно быть, нанимать транспорт нынче недёшево?

Извозчик поёрзал на козлах и сильнее дёрнул за поводья.

– Так оно, с-сударыня. Как есть т-т-так.

Графиня вслушивалась в речь духа и вдруг поняла, что заикается он словно очень озяб. Судя по цвету и состоянию кожи, к гибели Извозчика привёл холод.

– За коляс-ску, за лошадей, испорченную уп-п-пряжь, ремонт. А в конце д-д-дня за каждого человека приход-д-дится платить.

Извозный промысел нелёгок, это правда. Особенно для тех, кому не довелось обзавестись собственной повозкой. Такие работали без выходных, с самого утра и даже ночью. Доставалось им и от недовольных пассажиров, и от полицейских чинов, но в первую очередь – от хозяев.

Коляска с грохотом замерла. Марию тряхнуло и придавило к спинке сиденья. Она неловко дёрнулась и ударилась затылком о ту часть коляски, которая должна раскрываться, чтобы спасать от дождя и палящего солнца.

Перед глазами плыло, и тем не менее она отчётливо слышала, как спрыгнул Извозчик, как заскрипел снег под подошвой его обуви.

– Приехали-с.

Не зная, что её ждало и сколько времени у неё осталось на разговоры, графиня стала действовать в лоб:

– Хозяин бил тебя, верно?

– П-п-прошу за мной, – низко пробубнил он рядом с ней.

Помутнение отступило, и она увидела протянутую ладонь, на которой не было нескольких пальцев. Вскользь её взгляд выхватил и странные пятна на запястьях.

От макушки до пяток Марию пробрала дрожь. От вида Извозчика её охватывала оторопь и переполняла жалость. Руку, которой она приняла помощь извозчика, тут же прошибло острой болью. Даже воды озера не были настолько ледяными, как прикосновения этого духа. У Марии сводило зубы и подгибались ноги, но она послушно ступала подле извозчика.

В лесу музыка ночи звучала куда более устрашающе, чем в городке. Шум игольчатых верхушек елей, шуршание падающего снега, кажется, даже волчий вой коснулся слуха графини.

– За что он избил тебя в последний раз? – попробовала она вновь.

Извозчик ссутулился, на застылом лице не появилось эмоций, но Мария и без того ощущала его отчаяние и злость.

То ли Извозчик уже давно хотел кому-нибудь пожаловаться, то ли проникся к единственной заплатившей барышне симпатией, но он начал говорить:

В тот день мела пурга, мороз стоял такой, что едва можно было встретить кого-нибудь на улице. Но для извозчика любой день рабочий, даже самый скверный на погоду. Единственный пассажир появился только под вечер и мог стать для извозчика настоящим спасением от гнева хозяина. Вместо этого принёс с собой злой рок.

Знатный господин не только отказался платить за поездку, заявляя, что «хворая кляча и та довезла бы его быстрее», но и выдал несколько тумаков напоследок.

Когда извозчик рассказал об этом хозяину, надеясь на сострадание, то, конечно же, его не п ол уч ил.

Боль. Кряхтение. Боль. Стоны. Боль. Вот и всё, что он помнил о последних часах своей жизни. Его били так крепко и жестоко, что в какой-то миг он впал в глубокое беспамятство. Хозяин же решил, что он умер, и, дабы не держать ответа перед полицейскими, отвёз в лес и бросил в снег, который стал его могилой.

С того дня для хозяина ничего не поменялось. Лошади извозчика продолжали тянуть на себе кареты и коляски, он продолжал выручать деньги. Так было до тех пор, пока они не подхватили сибирскую язву и не подохли. Однако некоторые извозчики шептались, что животные последовали за тем, кто их кормил, поил и был добр.

«Игрушка для битья». – Мария с собой никогда бы не позволила обращаться подобным образом. Графине стало жаль извозчика, слишком слабого и неспособного дать отпор. У него не было даже возможности научиться постоять за себя.

Однако честный рассказ Извозчика так и не добавил ясности мотиву похищений.

«Полнейшая бессмыслица». Она поняла бы, если дух вымещал ярость на тех, кто владел другими извозчиками. Как, затаив обиду на любимого, утопленница вымещала обиду на всех мужчинах, случайно забредших к её озеру.

* * *

Они остановились недалеко от трухлявой постройки. Её крыша сильно накренилась, брёвна явно прогнили, а дверь одним чудом держалась на петлях. Должно быть, это была хижина казённого лесничего, который сторожил земли в то время, когда эта часть города ещё принадлежала какому-нибудь помещику.

Мария посмотрела на духа с немым вопросом. Графиню непреодолимо тянуло внутрь, но призрак молчал, не объяснял, с какой целью привёл её сюда. Тогда она решила пойти и выяснить это сама.

Дверь подалась неохотно. Аккуратно переступив высокий порог, Мария оказалась в просторной единственной комнате. На входе были видны очертания печки, где-то в углу стояла лавка, на которой могли поместиться двое. Когда взгляд обратился к углу противоположному, она перестала дышать.

На полу, тесно прижатые друг к другу, лежали люди. Мария лихорадочно скользила взглядом по телам, выискивая пальто, длинные косички или шаль Анюты. Графиня сделала шаг, но хижину наполнил морозный воздух, пришлось с трудом повернуть голову к объявившемуся призраку.

– С-с-спят. А я в-в-вот не спал. С-с-скоро и они п-п-перестанут.

«Спят», – повторила она про себя, почувствовав огромное облегчение.

– Для чего похищать тех, кто никак не связан с твоей смертью?

– Иначе не п-п-получится. Он с-сказал, что ихние жизни п-п-помогут. Надоб-б-бно собрать только всех.

«Он? Помогут?»

– В чём тебе должны помочь эти люди?

– В-в одном деле, – уклончиво ответил Извозчик и, неожиданно встав перед ней, загородил вид на несчастных людей.

С трудом сглотнув, графиня задала ещё один вопрос:

– И сколь много тебе нужно жизней?

Из глаз Извозчика словно посыпались искры. Как будто кто-то пошевелил угли и дал им разгореться.

– Ваша будет последней, – впервые без запинки и дрожи в голосе ответил он.

Он бросился на неё и повалил. Из графини вышибло весь воздух. Невнятное мычание слетело с губ. Она успела сделать несколько коротких вдохов, прежде чем колено извозчика врезалось в её грудь, а руки обхватили шею. Он всем своим весом пригвоздил её к полу. В висках застучало, казалось, что она слышит, как скрипят её рёбра. Мария ни на мгновение не забывала, что Извозчик – призрак, но с каждой секундой помнить об этом становилось всё сложнее. Всё воспринималось так ярко.

Холод медленно растекался по всему её телу, руки немели, а пальцы на ногах охватывала судорога.

– Ты ведь не убийца! – Глупо, даже абсурдно: из-за него она медленно проваливалась в пугающую темноту, однако всё равно верила в то, что сказала. Извозчик показался ей простодушным, несколько трусливым, но отнюдь не жестоким.

Дух хватки не разжимал. Её преждевременное заявление не произвело на него никакого впечатления.

Сознание расплывалось. И всё же где-то ещё билась мысль: это неправильно. Она не могла сгинуть по вине безликого духа. Это не упокоило бы её после смерти.

– Хор-р-ошо… – Зубы стучали друг об друга всё отчётливее. Глаза закрывались. – Назови хотя б-б-бы своё имя.

«Закончилось?» – озадаченно спросила себя графиня, внезапно ощутив, что перестала дрожать и мучиться от озноба. Если это и есть смерть, то она оказалась не такой страшной, как представлялось.

– Меня д-д-давно не спрашивали об имени. Все п-п-росто кликали извозчиком.

Мария открыла глаза. В хижине стало светлее. Слабые оранжевые всполохи лениво пробирались внутрь через незаколоченные окна. Судя по всему, на их совместное приключение ушла целая ночь.

Присев, она принялась озираться: где-то среди спящих была Анюта. Графиня едва уговорила себя не сорваться с места, когда взгляд отыскал знакомые сапожки. Извозчик до сих пор был рядом. Она не могла предсказать, как скоро изменится его настроение и он вновь накинется на неё.

Он сгорбился, почти с головой прячась в свой огромный тулуп. Удивительно, но Мария не питала к призраку ненависти. Она всё ещё злилась за кражу Анюты, но похоже, что винить стоило кого-то другого. Безвольный при жизни, безвольный и после. Извозчик ни за что бы не решился на подобное, не уговори его кто-то со стороны.

Графиня покровительственно опустила руку на мужское плечо. Нужно и дальше упорно вытягивать из него имя. «Извозчик» – что-то безликое, бесчувственное и словно бесправное. Именно так призрак и вёл себя.

– Как же тебя зовут?

– Антип. – И вновь без запинки.

Антип отвечал, это было её шансом справиться с ним, а заодно подарить заслуженный покой.

– Послушай, Антип. Слишком долго другие решали за тебя. Не пора ли что-то поменять? Не знаю, чего ты добивался, но…

Он вдруг вынырнул из-под ворота с полными слёз глазами. Извозчик впервые показал истинного себя – ранимого и измождённого.

– Глупый. – Его губы дрожали, как у ребёнка, которого вот-вот захлестнут чувства. – Мамка била, батька и вовсе звал болваном, ни на что не годным. А я ведь умел. И печку топить, и поле вспахать. Неужто и вправду бестолочь? Поэтому и помер как собака…

Антип беспомощно затрясся и дёрнулся, когда она потянулась к нему – не чтобы оттолкнуть, а коснуться щеки.

– Ты вовсе не глупый, Антип. – Несмотря на хрипоту, её голос звучал твёрдо. – Чтобы быть извозчиком, надо приложить уйму сил. Помнить улицы, следить за лошадьми, угождать людям… Но ты ведь справлялся.

Он задышал как загнанный зверь, на мгновение сжал её руку, которая всё ещё была на его щеке, и, стыдливо опустив голову, затараторил:

– Р-р-ритуал. Он с-с-сказал, что энергия людей под-д-дпитывает духов. А смерть семерых над-д-делит меня силой. Я смогу делать всё что угодно. Отомстить кому угодно… Уб-б-бивать детей не хочу… Так устал. Очень ус-с-стал.

– Ты можешь отдохнуть, Антип. Никто не вправе лишать тебя этого выбора.

На лице Извозчика проступали эмоции. А затем Антип даже улыбнулся.

– Те пло.… – выдохнул он с выражением счастья и безмятежности на лице.

С каждой секундой он всё слабее ощущался под её рукой. Антип становился прозрачным. Кажется, он наконец был готов отправиться туда, где его уже давно ждали.

– Кулаков… Кулаков Потап… Он меня загубил, – шепнул он напоследок.

А потом исчез.

Совершенно опустошённая, морально и физически, графиня, воззвав к остаткам сил и упрямства, добралась до Анюты. Она сняла с себя шаль, укутав девочку, и взяла бледные маленькие ладошки в свои. Жертвы пробыли в хижине долго, но всё ещё были живыми. Чудо, которое будет весьма проблематично объяснить.

Когда первый шок и головокружение прошли, Мария стала думать, как же ей вывезти всех. Она могла бы выбраться из леса и позвать на помощь. Конечно, она не знала, куда её привезли, но найти путь сумела бы: в конце концов, ориентироваться в лесу – одно из многих умений, которым её научил отчим.

Однако судьба оказалась как никогда благосклонна. Их нашли. Мужские фигуры заполонили маленькую хижину в мгновение ока. Она терялась в лицах и голосах. Началась суета. Кто-то выносил людей. Кто-то осматривал комнату. Её о чём-то спрашивали. Смысл плохо доходил до неё сквозь весь этот гул и собственный шум в ушах. Графиня опомнилась, только тогда у неё попытались забрать Анюту.

Горячие руки коснулись её судорожно сжатых пальцев.

– Всё хорошо, вы можете отпустить. Вот так, – мягко убеждал он.

Наконец тяжесть, которая не давала ей покоя все эти дни, исчезла. На губах Марии появилась измученная улыбка.

– Вы уж позаботьтесь о ней, ваша светлость.

* * *

Она безразлично рассматривала решётки на окнах комнаты, куда её привели для опроса в больнице. Помещение казалось поистине угнетающим: душным, с грязно-жёлтыми стенами, массивным столом, на котором выделялись царапины то ли от лезвия ножа, то ли от ногтей.

– Зачем вы отправились в парк? Как встретились с преступником? Почему единственная были в сознании? При каких обстоятельствах извозчик сбежал? Вы должны рассказать всё с самого начала ещё раз.

Если бы не последствия ночи, проведённой с духом, скучающий вид начальника сыскной части наверняка довёл бы её до белого каления. Марию допрашивали вот уже два, быть может, три часа: задавали одни и те же вопросы, но в разной последовательности, искали неувязки, ждали, когда она начнёт путаться и нервничать, предпринимали различные попытки уличить её во лжи. Однако в полуправде правды всё же больше.

Не беря во внимание призрачную составляющую событий, Мария описала их в том виде, в каком они происходили. Разумеется, графиня не стала давать точное описание внешности Антипа и рассказала детали, которые подходили бы сразу многим и не указывали на кого-то конкретного.

– Мне больше нечего добавить. И единственное, что я должна в эти минуты, – это успокоить свою горничную. – Она всё же не выдержала и опустилась до язвительного тона.

Светлая ткань брюк мелькнула в разрезе тёмного мундира с аксельбантом[6]. Мужчина придвинулся и поставил локти на стол, за которым они сидели.

– Какая умилительная привязанность к слуге. Это, вероятно, должно было меня растрогать? – Ни с того ни с сего он грохнул кулаком по деревянной поверхности, заставив ту жалобно затрещать. – Вы, кажется, привыкли, что все идут у вас на поводу, Мария Фёдоровна. Вот только я не простодушный Одоевский и уж тем более не Ранцов. И я не намерен вилять хвостом и становиться на задние лапки из-за вашей красоты или особенных умений.

Откинувшись на спинку жёсткого и совершенно неудобного стула, графиня стала присматриваться ко Льву Николаевичу более внимательно. Впалые щёки, густые пушистые брови и изогнутый нос делали его похожим на хищную птицу. В тёмных волосах поблёскивали серебристые искры, но, несмотря на подступающий возраст, в широких плечах и массивных руках Льва Николаевича до сих пор чувствовалась сила.

Тем не менее надменность и угрожающий вызов в его словах ничуть её не смутили. Едва ли этот мужчина, безусловно, не самой добродушной наружности мог заставить пережить те же ужас и оторопь, в которые её вгоняли призраки.

Он раскрыл толстую папку с надписью «Дело № 66» и хмыкнул.

– Уверен, вам совсем ни к чему знакомиться с ещё одной стороной моего непростого характера.

– Хватило и той, что я уже имела честь наблюдать, – насмешливо согласилась она.

Во взгляде Льва Николаевича застыл укор. Он скривил губы и всем видом попытался донести, как ему опостылела подобная манера поведения.

– Хотите добавить что-нибудь ещё к рассказу?

– Скорее, хочу узнать, – графиня выдержала паузу, прежде чем встала, расправив плечи, – хватит ли вам духу повторить сказанное его светлости в лицо. Особенно ту часть, где вы называете князя и его дорогого друга псами.

Лев Николаевич резко повернул голову, уловив шорох за спиной, затем поднялся, развернулся всем корпусом и словно стена загородил её от двери.

Мария вытянула шею и за массивной фигурой начальника сыскной части увидела князя Ранцова.

Тот стоял в проёме, излучая властность и уверенность в себе.

– Никаких допросов, пока я не проверю состояние пострадавших. Кажется, я повторил это не менее двух раз, ваше высокоблагородие?

– Я отлично помню это, Влас Михайлович. Но, как видите, графиня не пострадала и вполне способна отвечать.

– Пострадала или нет – не вам судить. Или вы вдруг решили, что на врачебном поприще знаете больше меня?

Лев Николаевич сцепил зубы, но, как бы ему ни хотелось обратного, оставался перед светлым князем довольно любезным.

– Осмотр, значит, осмотр. – Начальник сыскной части отступил в сторону. Однако напоследок тихо предостерёг графиню: – Играя с огнём, можно обжечься.

Мария одарила мужчину снисходительным взглядом. Стоит ли воспринимать его всерьёз, когда вся его бравада рассыпалась, как только появился князь Ранцов? Резкие перемены в поведении обесценивали все его угрозы и слова. Впрочем, последняя фраза была красивой. Пожалуй, она её даже запомнит.

* * *

Если допрос не напугал её, то молчание впереди идущего мужчины всё же заставило чувствовать себя чуточку неуютно. Всё, чего ей удалось добиться, – так это выведать о стабильном состоянии Анюты и остальных.

Белая ткань халата Власа Михайловича покачивалась в такт, казалось бы, неторопливого шага. И всё же Мария ясно осознавала, насколько напускным было спокойствие князя.

Дверь в его кабинет захлопнулась. Графиня планировала оставаться на пороге как можно дольше, однако короткое и ёмкое «садитесь» потянуло её к указанному месту, словно за поводок.

«И кто из нас кроткий пёсик?» – предательски мелькнуло в мыслях графини.

– В вас напрочь отсутствует чувство самосохранения. – Влас Михайлович, не скрывая более раздражения, перебирал что-то на столе.

– Я…

Он вдруг эмоционально всплеснул руками.

– Ради бога, молчите!

Наконец отыскав маленькую деревянную трубку, которой, как знала Мария, выслушивали сердечный ритм и работу лёгких, он в короткий миг пересёк кабинет и оказался возле графини.

– Спустите верх платья и повернитесь спиной.

Мария не сопротивлялась. В конце концов, Влас Михайлович был врачом и в последнюю очередь преследовал дурные намерения. Разобравшись с пуговицами, графиня сделала как он просил.

– Мне нужно вас послушать, – вдруг объяснился он.

– Вы ведь велели мне молчать, – подразнила она, заслышав в его голосе едва уловимое смущение.

– Забавляетесь?

– Слегка.

Полуулыбка пропала с лица, когда князь приступил к делу. На секунду она ощутила дыхание в области лопаток, но возможно, ей просто показалось.

Князь попросил её глубоко вдохнуть. Хотя и не могла видеть его лицо, Мария чувствовала, что князь был мрачным и сосредоточенным. Она тоже старалась сконцентрироваться на дыхании, однако постоянно сбивалась из-за руки Власа Михайловича, которая невесомо покоилась на её талии.

Когда он закончил, а она вновь была одета, недовольство князя уже сменилось усталостью. Только сейчас Мария подумала о том, что он, должно быть, тоже не спал все эти дни.

– Вы целёхоньки, – задумчиво произнёс он, опустившись к ней на лавку. – Но ведь могло быть и иначе. Клянусь, вы безрассудная, сумасшедшая и самая… самая бесстрашная из женщин, которых я знаю.

– Думаю, стоит проверить и мой слух заодно, а то мне показалось, что вы только что сделали мне комплимент.

Влас Михайлович посмотрел на неё и несколько прищурился.

– Будто вы не вытягивали из меня комплиментов до этого.

Князь вновь стал серьёзным. Он вдруг что-то достал из кармана и протянул ей.

– Вы не представляете, сколько морщин подарили мне сегодня, Мария Фёдоровна. – Его голос звучал хрипло и почти беспомощно.

Эмоции подступили и к горлу графини, не позволяя ответить.

– Если бы не Илья и ваша няня, забившие тревогу…

Он заходил по комнате, будто это могло хоть немного успокоить его.

– Кто знает, чем бы всё окончилось? Салон. Набережная. Мы обошли все места, где вы обычно бывали. А потом я вдруг подумал про парк…

Князь остановился, повернулся к ней.

– Но я ведь мог и не вспомнить о нём! Не наткнуться на ваши перчатки. Не заметить следов коляски!

Слова становились всё резче, словно он вновь переживал те минуты неизвестности и отчаянного поиска на пустынных улицах. Минуты, в которые он, возможно, допускал самое страшное – её смерть.

– Я хотела, чтобы меня нашли.

Всё напряжение, весь его гнев вдруг испарились после её признания. Какое-то время князь изучал её, а потом просто усмехнулся. Не со злостью, с пониманием.

– Вам нужен отдых. Поезжайте домой. За Анютой я присмотрю, об этом не беспокойтесь. И уж постарайтесь больше не пропадать.

– Почему? – Она искренне удивилась.

– Не хочу, чтобы к морщинам добавилась и парочка седых волос, пока я вновь буду переворачивать весь город, чтобы вас отыскать.

Кровь с невыносимым жаром прилила к щекам. Мария удержалась от того, чтобы прикоснуться к ним и проверить, насколько они были горячими.

* * *

На следующий день её вновь вызвали на допрос.

В отделении её привели в более приятное помещение – чище, светлее, комнату заливали тёплые дневные лучи солнца, да и атмосфера была куда приветливее. Возможно, так казалось, потому что она сумела поспать, а возможно, всё дело в мужчине с немного усталым, но добрым взглядом.

Григорий Алексеевич Одоевский встретил её кивком, после чего выдвинул для неё стул.

– Располагайтесь, ваше сиятельство.

– Благодарю. – Оправив юбки платья, она с улыбкой пошутила: – С вами мне спокойнее.

Уголок его рта дрогнул.

– Лучше не привыкайте. – Он откинулся на спинку, и тень от решёток на окнах укрыла от графини его взгляд. – Не уверен, что в следующий раз смогу так легко отвести от вас подозрения.

– Как вам это удалось? – полюбопытствовала она.

– Постановление от 1845 года…

– … о поощрении за содействие следствию, – мягко перебила она, когда он начал вещать заученным тоном. – Я помню.

– Я поручился за вас. Сказал, что вы оказались в парке для специального ночного патрулирования, предварительно согласовав со мной, разумеется. Поэтому, будьте добры, поведайте, кто виновник.

– Я ведь дала показания.

Он постучал пальцем по папке.

– Что произошло на самом деле, Мария Фёдоровна?

– В версию, что всех похищал призрачный извозчик, с которым жестоко обошлись перед смертью, вы ведь не поверите, так?

– Давайте без шуток, графиня.

– Я могу назвать вам имя.

Одоевский выпрямился, его брови чуть приподнялись: он был заинтересован, ждал.

– Очень хорошо. Говорите.

– Потап… – Пальцы её сжали веер, но голос не дрогнул. – Потап Кулаков. У него есть несколько повозок и извозчики в найме.

Перо скрипнуло по бумаге, и Мария выдохнула с облегчением. Потап не был похитителем, но в его сердце жила лишь жестокость. Он был убийцей. И он понесёт наказание за страдания Антипа и, быть может, других извозчиков, о которых Мария не знала.

Глава 5

В самом сердце страстей

Младшая княжна Вишневская любила весеннюю пору. Таяние снегов, звонкий свист снегирей, пение иволг или скворцов, первое тепло, первые цветы и траву – перечислять Катерина могла с утра до вечера, затем, сделав перерыв на чай, вновь продолжить свой список.

Приятный ветерок колыхал белоснежную узорчатую салфетку столика, слегка раскачивая и тугие завитки волос княжны. Солнце игриво щекотало кожу рук и предплечий, пытаясь коснуться лица, но мягкие оборки домашнего чепца, завязанного на подбородке атласными лентами, надёжно защищали вздёрнутый носик и щёки Катерины от загара.

За её спиной из приоткрытой стеклянной двери, соединяющей гостиную и веранду, доносилась плавная мелодия. Барышня с удовольствием раскачивала ножкой в такт. Казалось, идиллию сегодняшнего дня ничто не испортит…

– Совершенно невозможно! – От избытка чувств Катерина более не могла усидеть на месте. Поднявшись неловко и резко, опрокинув при этом чашку на стол, княгиня вихрем влетела в голубую гостиную.

Один из старших братьев Катерины, который всё это время музицировал, оторвался от игры и стал наблюдать за всплеском сестры.

– Писательская косноязычность? Любительская попытка взять в руки перо? Ха! Видел ли он свои тексты? Скука смертная, да и только! Ни в один знойный день не бывает так душно, как при прочтении его заметок.

– Что, Евгений Павлович вновь осудил писанину Бессонницы? – лениво растягивая слова, поинтересовался Борис.

Катерина тут же остановилась, с вызовом заглянув брату в глаза.

– Писанину? Да знаешь ли ты, сколько сил уходит на писательство? Впрочем, откуда тебе знать? Ты за всю жизнь не сочинил ничего серьёзнее своих непристойных частушек.

Полные губы Бориса растянулись в плутоватой улыбке.

– И я до сих пор ими горжусь, душа моя. Однако ж, – изящный палец юноши соскользнул с чёрной клавиши, приземлившись на низкое предупреждающее «си» большой октавы, – твоя реакция излишне личная. Кто-то даже может подумать, что Бессонница – это ты.

Едва уловимая тень тревоги скользнула по её лицу и исчезла.

– Глупости, – отмахнулась она и прошла к диванчику с плюшевой обивкой её любимого голубого цвета. – Просто я очень уважаю заметки господина Бессонницы-шутника. Я нахожу их весьма остроумными и свежими и, что главное, полезными для нашего общества.

– Согласен, призраки и грязные секреты знатных семей – в самом деле полезные и острые темы для дискуссий.

Катерина лишь закатила глаза, а после вновь уткнулась в газету, не намереваясь и дальше слушать его болтовню. Потешившись над её реакцией, брат вернулся к игре, за что она была весьма благодарна.

Боря был старше её всего на два года, но иногда походил на заправского брюзгу, который мнил себя умнее всех. Но хоть взаимные перепалки и были неотъемлемой частью их будней, Катерина ни к кому не была так привязана, как к брату, с которым они были похожи словно две капли воды. Те же золотистые волосы, живой озорной взгляд, миловидные и немного детские черты лица и непоседливый характер.

– Вот вы где! – В гостиную впорхнула белокурая пухленькая женщина с сердитым взглядом.

Несмотря на возраст, Татьяна Максимовна Вишневская казалась юной и энергичной. Порой даже слишком энергичной, по мнению Катерины.

Плотно сжав тонкие алые губы, женщина схватила маленькую подушку и от души опустила её на макушку дочери.

– Мама!

– Ах, теперь ты вспомнила, что она у тебя есть?

Женщина замахнулась для нового удара, но Катерина ловко увернулась и, перепрыгнув через спинку дивана, заняла оборонительную позицию. Комичности ситуации добавляла весёлая мелодия, которую Борис и не думал прекращать наигрывать.

– Зачем, скажи на милость, ты обидела сына княгини Машковой на вчерашнем балу? Мальчик до сих пор хандрит.

– Мальчик? Ему двадцать семь! – возмутилась Катерина.

– Его мать говорит, что он отказывается от еды, даже от любимых пирожков, – продолжила женщина, сделав вид, что не слышала слов дочери. – Она всерьёз обеспокоена тем, что Кирюша не захочет взять тебя в жёны.

Катерина скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась. Только от упоминания этого избалованного, донельзя обидчивого и двуличного человека у неё начинала дёргаться щека.

– Подумаешь, невелика потеря! Если он впадает в хандру после пяти минут разговора со мной, то что будет, когда мы ляжем в одну постель? Станет слабоумным? О нет! – Она драматично всхлипнула. – Откажется и от шампанского за завтраком?

Татьяна Максимовна изумлённо ахнула да так и застыла с широко открытым ртом. А затем разрыдалась, осев на диван.

– Ты никогда не выйдешь за-ам-у-уж, – причитала женщина в перерывах между всхлипами.

Воинственный настрой Катерины исчез, уступив место жалости к маменьке. Вынув носовой платок из кармана домашнего платья, Катерина опустилась рядом с плачущей родительницей.

– Что же в этом такого страшного? Останусь с вами и папенькой. Будем жить вместе, как и прежде.

Женщина завыла ещё пуще.

Отыскав взгляд брата, Катерина выразительно кивнула на матушку, но тот лишь пожал плечами, мол, «разбирайся сама».

– Все будут шептаться о тебе. Называть старой девой. Это же позор на мою седую голову!

– У вас нет седых волос, мама, – возразила Катерина.

Княгиня швырнула в её сторону платок.

– Хватит пререкаться с матерью! Хочешь быть похожей на свою Ельскую?! Хочешь прожить жизнь такой же несчастной женщины?

Светлые брови Катерины сошлись у переносицы: в последнее время маменька всё чаще упоминала графиню, и далеко не в приятных словах. А ведь Мария Фёдоровна совершенно не заслужила всего этого: косых взглядов, насмешек, слухов. И всё оттого, что она так ни с кем не обручилась, не взяла фамилию мужа и не стала образцовой женой.

Графиня воспитывала племянника, самостоятельно вела дело, пускай и немного предосудительное, и, безусловно, Мария Фёдоровна Ельская не выглядела несчастной. На кого равняться, если не на уверенную и стойкую женщину, которая вела себя одинаково смело перед всеми?

Однако Катерина молчала – маменьке было лучше не знать о тех мыслях, что витали в её голове.

– Значит, так, Екатерина. В эту субботу мы идём на бал к Машковым. И я ожидаю от тебя милого и приличного поведения. И не забудь извиниться перед Кирюшей.

Натянутая улыбка расцвела на её губах. Конечно же, она извинится. Да так, что у Кирюши навсегда отпадёт желание называть её по имени или даже смотреть в её сторону. Однако она поспешно закивала, дабы успокоить маму.

* * *

Вечер бала в поместье Машковых

Проверив, что карнэ закреплено на запястье, Катерина приподняла струящиеся полы юбки и поравнялась с братом, ожидающим её у кареты.

Боря с улыбкой рассматривал наряд, на который пал её выбор.

– Ты чудо как хороша!

В нежных вечерних сумерках она правда выглядела восхитительно. И, конечно же, об этом знала. Но слышать комплименты от других было тем не менее приятно.

– Уверен, многие сочтут тебя ангелом, сестричка… – В уголках глаз брата собрались небольшие насмешливые морщинки. – До тех пор, пока ты не разомкнёшь уста, разумеется. Тогда-то они и поймут, как глубоко ошибались.

Она легонько хлопнула его по плечу, а затем взяла под локоть. Не стоило надеяться, что Боря когда-нибудь обойдётся без своих шуток.

Поездка до дома Машковых не должна была продлиться долго, и всё же Катерина не смогла удержаться – сняла туфельки и потопталась босыми ногами по ворсистому ковру, постеленному в карете по её наказу.

Княжна Вишневская планировала протанцевать всю ночь, и эти планы приподняли её настроение до небес.

– Намерена ли ты и сегодня издеваться над нюней? – поинтересовался Боря с нескрываемым весельем в голосе.

Катерина прыснула со смеху и тут же нарочито строго покачала головой.

– Говорила же перестать. Из-за тебя я чуть не назвала его так при матушке, а я ведь обещала ей извиниться!

– Сгораю от нетерпения лицезреть это. Обязательно дай знать, когда соберёшься излечить хрупкое самомнение князя.

– Ты ведь и так будешь рядом.

– Боюсь, сестричка, в этот вечер моё внимание не будет принадлежать тебе одной.

Он весь светился. Глупая улыбка так и ползла от уха до уха.

Катерина приподняла бровь, требуя пояснений.

– Поля, – произнёс он точно молитву.

Княжна оживилась, разделяя его радость. Полина Хвецкая была необычайно доброй особой. С самого их детства семьи вместе проводили сезон, в каждый из которых Катерина непременно втягивала подругу в приключение, а Боря в последующем помогал избегать родительского гнева.

– И как только Полина терпит твоё несносное чувство юмора? – проворчала она для виду.

– Поля – мой самый близкий друг. У неё просто нет иного выбора, – подмигнул Боря как раз в тот момент, когда карета остановилась.

Так они перебрасывались безобидными шутками, пока не оказались внутри поместья.

Танцевальное помещение было в разы меньше залы дома Вишневских, однако благодаря золотому переливу на стенах и обилию зеркал создавалось ощущение простора. Катерина находила приятными и низко висящие канделябры, и горящую люстру, и рисунок паркета: ровные червонные круги, перетекающие друг в друга. Тем единственным, что омрачало нынешний вечер, конечно же, была необходимость завести беседу с князем Машковым.

Катерина предпочла бы не выходить из комнаты месяц, чем вновь слушать о любимых деликатесах Кирилла. Право, она не видела ничего дурного в любви к кушанью, ведь и сама нередко баловала себя закусками. Однако, когда речь заходила о чём-то другом, рано или поздно князь Машков, как козёл на выпасе, не видевший ничего, кроме травы, вновь возвращался к теме еды.

Но и это она, пожалуй, могла бы стерпеть: на балах и застольях заводили и куда более тоскливые беседы. Столь открыто и яро проявлять враждебность к Кириллу Машкову она начала, только своими глазами убедившись в его гнилой натуре.

В ту ночь на паркете в поместье Машковых не смолкала дробь каблуков. Музыка и шампанское лились бесконечной рекой, а столы ломились от закусок. Катерина охотно танцевала и смеялась часы напролёт. Когда у неё загудели ноги и закружилась голова, она попросила брата вывести её на свежий воздух. Тишину сада, где они прогуливались, заполонили голоса.

– Перестаньте. Пожалуйста… – Хныканье и страх молящего изрядно забавляли его спутников.

Стоило ему вновь попросить, как они засмеялись. Залаяли, точно злые собаки, подумалось ей тогда.

– Прекрасное окончание вечера, – с явным сарказмом пробубнил Борис.

Она приставила палец к губам, бросив на него предостерегающий взгляд, и качнула головой в сторону кустов и беседки, где разворачивалась пренеприятная сцена.

Каблуки скользили по мерзлой земле. Она даже чуть не упала, но Борис помог ей удержать равновесие. Крадучись они добрались до дуба, которым Машковы гордились и нахваливали при всяком удобном случае. Спрятавшись за его толстым стволом, Вишневские прислушались.

– Ты пролил шампанское на мои туфли, Дима.

Катерина выглянула из-за дерева и увидела, как Кирилл огромной скалой возвышался над своим младшим братом.

– Я не нарочно, – чуть слышно выдавил из себя высокий нескладный юноша, не поднимая головы.

– Как теперь прикажешь появляться перед княгиней Вишневской и просить её на танец?

Дыхание Катерины участилось. Она невольно сжала кору дерева, ощутив её жёсткую, шершавую поверхность.

Машков-старший тем временем показательно вздохнул и, скрестив руки на груди, обратился к своим друзьям.

– Вот что мне делать с неуклюжим братом? – Его голос сочился фальшивым сожалением. – Если я не преподам ему урок, он так и останется растяпой. Ведь так?

Приспешники его довольно заулюлюкали. Ободрённый поддержкой, Кирилл выставил ногу вперёд и ехидно произнёс:

– Начисти туфли своим языком, и я забуду об этой оплошности.

Её затрясло от гнева. Перед маменьками он представал робким созданием и являл собой образец старшего брата, который справлялся о самочувствии Дмитрия, подливал напитки, если его бокал пустел, да брал с собой на охоту. А в действительности же мучил и принижал его, ещё и на глазах сторонних людей.

– Это нас не касается, – произнёс Борис так, чтобы его услышала только она. Ему тоже не нравилось то, чему они стали свидетелями, но, в отличие от сестры, он предпочитал трижды подумать, прежде чем действовать.

– Очень даже касается. Прозвучала наша фамилия, – бросила она и, не колеблясь, покинула укрытие, направившись в самый эпицентр скандала.

Она хорошо помнила, как размахивала руками, называла Машкова и его окружение трусами и негодяями, а когда поток оскорблений иссяк, Борис, стоявший за её спиной с суровым видом, начал мягко подсказывать ей новые слова.

Женщина рядом громко икнула, вернув Катерину в танцевальную комнату. Она обвела взглядом пространство. У стен стояли аккуратные стулья, на одном из которых Катерина с братом сразу же заприметили подругу. В жёлтом пышном платье, Полина Хвецкая могла сравниться с солнцем, что устало светить в небе и решило спуститься к людям.

– Китти, Боря! – Улыбка чётко очерченных губ озарила залу ярче всех зажжённых свечей. – Как же я по вас скучала!

Их щёки соприкоснулись, Катерина почувствовала запах ванили, исходящий от подруги. Поля принялась рассказывать, как чудно провела время в загородном имении семьи и как счастлива была бы видеть их там этим летом.

За то время, что они простояли вместе, Боря подозрительно мало шутил.

«Не заболел ли?» Уши брата пылали, словно угли в костре. Шею Поли заливал очаровательный румянец. Между ними явно разгорались страсти куда серьёзнее обычной дружбы. Развить эти мысли помешало внезапное появление князя Машкова.

Катерина заинтересованно осмотрела мужчину, облачённого в чёрную фрачную пару, и осталась недовольна. Нет-нет, Кирилла Машкова нельзя было назвать непривлекательным. И его новый наряд прекрасно подчёркивал все достоинства фигуры: широкий размах плеч, крепкий торс и ровные ноги. Накрахмаленный воротник, белоснежные перчатки, идеально уложенные волосы цвета спелого жёлудя и тонкие усы – всё в нём выдавало аккуратиста. Но до чего же скучным и наигранным это выглядело после той, четвёртой встречи (вероятно, их было больше) с ним. За светским лоском Катерина не ощущала никакой своеобычности, которую так ценила в себе и других. Уже не говоря о том, что сердце этого человека наверняка было чёрным и сморщенным.

– Катерина Павловна… – Выпрямив спину после глубокого поклона, мужчина окинул её ответным изучающим взглядом. – Ваша матушка передала мне, сколь сильно вы сожалеете о тех грубых словах. Можете быть уверены, я нисколько вас не виню. Барышням случается говорить не подумав.

– И в самом деле! – живо подхватила она. – Не понимаю, как мне могло прийти в голову сравнить вас с телёнком и змеёй. Это жестоко и совершенно недопустимо по отношению к бедным животным.

Князь Машков в гневе стиснул челюсти.

– Вы жаждете скандала?

– А вы способны его затеять? – Ни на секунду вид Катерины не сделался испуганным.

Казалось, её беспечность пресекла на корню все его решительные потуги. Спорить с ней явно было сложнее, чем издеваться над братом.

– Приятного вечера, княгиня, – пожелал он сквозь зубы и поспешил ретироваться.

Катерина мысленно вздохнула. Она не любила ссоры, но в конфликтах люди нередко демонстрировали истинную суть, поэтому нарочно провоцировала Кирилла, зная, что родители, которые души не чаяли в сыночке, не поверят её словам. Княгиня хотела вывести его из себя, чтобы маска дала трещину и все вокруг увидели правду.

– Ой-ёй… – Катя прищёлкнула языком, когда среди пёстрой толпы разглядела собственную маменьку. В персиковом платье, которое казалось необъятным за счёт кринолина, женщина обмахивалась веером и с глубоким участием прислушивалась к беседе между княгиней Машковой и сыном.

– Не прошло и пяти минут, а он уже успел нажаловаться! – Катерину переполняло негодование, к которому примешивалась и капелька стыда: всё же ей не хотелось расстраивать маму.

Желание танцевать пропало. Да и лучше не попадаться родительнице на глаза некоторое время. Она могла бы попросить брата отвести её наружу подышать свежим воздухом, но, глядя на его идиллию с Полей, решила их не прерывать. Ничего ведь не случится, если она покинет паркет одна? В конце концов, всегда можно сослаться на плохое самочувствие.

* * *

Губы то и дело норовили расплыться в довольной улыбке. Катерина умела быть незаметной. И сейчас, крадучись в направлении знаменитой каменной оранжереи в саду Машковых, она чувствовала себя героиней одной из тех приключенческих историй, которые так обожала.

Остановившись у арочного входа, княгиня Вишневская постаралась успокоиться. Лихорадочный румянец горел на щеках и груди, не давая прохладе вечера заморозить её. Сердце билось в предвкушении, когда она несмело толкнула дверь.

Внутри оказалось темно и жарко, а ещё пахло так терпко, что у неё мгновенно закружилась голова. Семья Машковых гордилась своей коллекцией растительности. И по праву. В их оранжерее были собраны не только красивейшие цветы, но и ягоды и некоторые фрукты. Катерина чувствовала запах груш, медовые нотки инжира и чего-то кислого, дразнящего обоняние. Как жаль, что в темноте она не могла как следует осмотреться.

Шагнув наугад, Катерина протянула руку к ближайшему растению. Шершавые лепестки под пальцами привели её в детский восторг. Она не знала, что именно трогала, но тягучий аромат пришёлся ей по душе.

Любопытство полностью завладело Катериной: высунув кончик языка, она намеревалась слизать немного липкого сока растения.

– Вас не учили, что нельзя касаться неизвестных вещей и тянуть их в рот?

Княжна Вишневская отшатнулась и выпрямилась, с опаской взглянув в сторону, откуда донёсся вопрос.

– А вас не учили, что нельзя оставаться с незамужними барышнями наедине? – Она была растеряна, поскольку не ожидала, что её могли застичь в подобном месте.

Некоторое время неизвестный сохранял тишину, будто обдумывал услышанное. Но когда Катерина решилась спросить о причинах его нахождения в оранжерее, он заговорил:

– Вы весьма тонко сообщили мне, что находитесь в поисках мужа.

Она едва не задохнулась от возмущения.

– Никто не говорил вам, что вы жутко самоуверенны?

– Теперь перешли к комплиментам. Похоже, вы настроены решительно.

Первым порывом было произнести что-нибудь достаточно ёмкое, что помогло бы передать всю силу её негодования. Однако её тут же обожгла искра догадки.

«Немыслимо. Просто возмутительно!» – Раздражение взрывалось в разуме подобно пушечным залпам.

– Вы следили за мной?! – Катерина немедля двинулась навстречу к мужчине. Ей необходимо видеть его лицо, чтобы уличить в возможной лжи. – Конечно же, я права. Кому понадобится в оранжерею в такое время?

– Идея сбежать от шума в место поспокойнее – вовсе не оригинальна, княжна. Любой мог поступить так же, – нагло парировал он.

Неизвестный продолжал укрываться темнотой словно покрывалом. Она могла лишь различать очертания его силуэта. Однако, чтобы видеть его усмешку, глаза были не нужны.

– Вы только что назвали меня княжной. А значит, имеете полное представление, кто перед вами. Перестаньте дурачиться и немедленно объяснитесь. Хотите меня обокрасть? Убить? Или вовсе – скомпрометировать?

Мужчина вдруг схватился за платок на шее. В его голосе даже послышались нотки неловкости.

– Забавно, что позор – последнее в вашем списке.

– Нас учат этому с детства. Неудивительно, что бесчестие пугает больше всего.

– Обезоруживающая истина, ваше сиятельство.

Понимание этого странного человека растеклось щекочущим теплом в груди. Несмотря на скомканное знакомство, Катерина не могла игнорировать редкое обаяние мужчины, его острословие, которое она встречала, пожалуй, только у её дорогого Власа. И всё же оставаться в его компании и дальше было огромнейшим риском. Нельзя быть уверенной, что незнакомец не преследовал дурных мотивов, даже если та часть её, которая была полностью очарована сладкими звуками его голоса, твердила об обратном.

Катерина вдруг задрожала: боль охватила ладонь целиком.

– Ах!

– Что случилось?

– Рука… Она будто в огне, – жалобно сорвалось с её губ.

Шмыгнув носом несколько раз, Катерина постаралась отогнать слёзы, вмиг застелившие глаза. Невзирая на все громкие слова, прямо сейчас она испугалась смерти так, как ничего в жизни не боялась.

Вопреки всем усилиям сдержать эмоции, по щеке барышни скатилась слеза.

– Это что-то очень серьёзное, так? Я в опасности!

– Разумеется, это не так, – авторитетно заявил он. Это успокоило Катерину, пока мужчина вдруг не добавил: – Самое большее – вам удалят несколько пальцев. Быть может, кисть.

На мгновение Катерина позабыла о болезненных ощущениях.

– Как жестоко с вашей стороны! Издеваться надо мной.

– Простите, я плохо успокаиваю людей.

– Вы делаете это отвратительно.

– Идёмте, нам следует осмотреть вашу рану. – Он невозмутимо проигнорировал её колкость.

– Боюсь, что ноги совершенно меня не держат.

Мужчина тяжко вздохнул и, Катерина была готова спорить, закатил глаза.

– Не буду напоминать, что болит у вас далеко не нога. Но что уж поделать, можете опереться на меня.

– В самом деле?

– Вы подозрительно оживились.

– Нет-нет, мне всё ещё плохо. Поэтому не вздумайте бросать меня здесь.

– Разве можно? – съязвил он и всё же не сбежал, не оставил одну с бедой.

Незнакомец поравнялся с ней, и их значительная разница в росте стала очевидной.

Она страшно заволновалась. Одна мысль о том, чтобы пойти под руку с этим мужчиной, отчего-то вгоняла в краску.

Когда они наконец выбрались на улицу, на прохладном воздухе неприятная пульсация в ладони немного утихла. Однако вскоре Катерина осознала, насколько стало холоднее, пока она исследовала оранжерею. Её спутник дышал ровно и расслабленно, а из его приоткрытого рта, как и из её собственного, вылетали облачка пара.

Украдкой, словно преступница, Катерина рассматривала мужской профиль. Подбородок незнакомца скрывала густая, но аккуратная борода, которая придавала его виду щепотку дикости, но и определённого шарма. Уголки не слишком полных губ были вздёрнуты, отчего казалось, что он всё время улыбался. Он заметил её пристальное внимание, и на его щеках появились глубокие ямочки, от которых было сложно отвести взор.

– Какого цвета ваши глаза? – спросила она. Луна заливала белым сиянием весь сад, и всё же её света было недостаточно.

– Карие.

– А мои…

– Голубые.

Катерина часто заморгала.

– Но, на мой взгляд, «голубой» – излишне скудное описание. Цвет неба в ясную погоду передаёт их оттенок куда точнее, не находите?

– Совершенно верно, – не растерялась Катерина.

Её реакция на комплимент позабавила мужчину, и он не преминул это продемонстрировать тихим смешком.

Проводив её к дому, он осторожно опустил руку Катерины. Та поняла, что они оказались у балкона, из которого она вышла в сад.

– Думаю, вы согласитесь, что далее вам следует ступать одной. У Машковых есть домашний лекарь. Непременно покажите ему свою руку. Полагаю, у вас ожог. Не смертельно, однако может долго заживать.

– И это всё?

Разочарование накрыло её с головой, и от этого чувства стало тошно. Она не знала, чего именно ждала, но поистине благородный поступок со стороны спасителя просто не мог быть концом их знакомства. К тому же у неё всё ещё оставались вопросы. Настоящее раздолье вопросов, если быть точнее.

– Хотите, чтобы я зашёл вместе с вами? – Широкая бровь взметнулась вверх.

За спиной Катерины появились бледные всполохи. Похоже, кто-то из слуг услышал шум и решил проверить. Эмоции завладели её лицом одна за другой. Незнакомец с интересом наблюдал за каждой.

– Полагаю, что ответ «нет».

Незнакомец развернулся. У неё оставались какие-то крохи секунд.

– Нечестно, что вы знаете обо мне так много.

– Пожалуй.

– Пожалуй?

– «…Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень…»[7]

– И что это значит?! – крикнула она уже ему в спину.

Он лишь махнул рукой на прощание.

Слова были ей знакомы, но из-за суматохи в голове она не могла вспомнить, где же встречала эти строки.

* * *

Загадочный мужчина оказался прав: нежную кожу украшал ожог. Кое-где пузырились волдыри. И, как постановил лекарь, могли образоваться язвочки, которые придётся сводить не одну неделю. Что ж, этот урок Катерина запомнит наверняка: «Не касаться того, чего не видишь и о чём не ведаешь».

И всё же, невзирая на неприятную пульсацию в руке, княжна Вишневская осталась довольна нынешним вечером. Конечно, её много журили. Брат ворчал из-за того, что она ушла, не оповестив никого. Маменька долго ругала её, потом жалела, затем вновь ругала, однако и словом не обмолвилась о князе Машкове.

Катерина подавила очередной зевок. Домой они прибыли почти под утро. Она валилась с ног от усталости, но забираться в постель не спешила. Первое, что она сделала, – пробралась в домашнюю библиотеку и отыскала шкаф, в котором отец откладывал свежие выпуски сборников. В каждом печаталась новая глава того или иного произведения.

Необходимое отыскалось быстро. Ей не почудилось, она действительно знала ту фразу, что незнакомец подарил ей напоследок. Он процитировал слова из романа Пушкина, писателя, которого любили все в империи. Катерина глубоко уважала его творчество, а некоторые из сказок знала наизусть. Но что именно мужчина хотел сказать? Сравнивал себя с Онегиным? После некоторого размышления Катерина пришла к выводу, что на Евгения он был совсем не похож.

Дверная ручка с щелчком опустилась, и дверь с тоненьким скрипом распахнулась. Приподняв подбородок, княжна устремила внимание к проёму. В свете множества канделябров Катерина видела, как в комнату неуверенно ступал Боря. На миг ей подумалось, что он избегал столкновения взглядов.

– Ты ведь собиралась навестить Акулину Андреевну на днях? – В оранжевом свете глаза брата окрасились в красный. Катерине вдруг показалось, будто Боря вот-вот разразится кровавыми слезами. От жуткого сравнения её бросило в холод.

– Да. – Она задумчиво склонила голову вбок и прищурилась. С чего бы ему задавать подобные вопросы в такое время? Да ещё и идти за ней в библиотеку.

Старших чад Татьяна Максимовна Вишневская с первых дней кормила и заботилась о них самостоятельно. С Катериной всё обстояло иначе. Тяжёлая беременность и роды отняли много сил, грудное молоко перестало идти уже на втором месяце, из-за чего было принято решение нанять кормилицу.

Однако Акулина стала не просто прислугой, а полноценным членом семьи. Как ещё одна родственница, которая проживала далеко и наконец вернулась в домашнее гнездо. Неудивительно, что даже после того, как Катерина стала взрослой, Вишневские заботились о женщине, подарили ей жильё и регулярно навещали.

Боря опустил ладони на её плечи и порывисто притянул к себе. В предрассветной тишине Катерина отчётливо ощущала беспокойное сердцебиение брата.

– Не пугай меня.

– Мне очень жаль…

– Жаль? – Катерина уперлась кулачками в его грудь, но Боря лишь сильнее стиснул её в объятиях. – Почему? Почему тебе жаль?

– Акулины Андреевны не стало. Говорят, сердце… Катя! – Борис взволнованно затряс её, когда она осела в его руках.

Голос брата становился всё тише, а тошнотворное чувство – невыносимее. Лицо Бори расплывалось страшной маской перед глазами. Пол и потолок поменялись местами. Она жадно вздохнула и замерла, впервые в жизни упав в обморок.

Глава 6

Смех часовой кукушки

Графиня Ельская слегка насупилась, шагнув в очередную лужу, которая выглядела обманчиво неглубокой. Сплошная слякоть. Мария не любила раннюю весну, и никакие доводы не могли переменить этого.

Путь графини лежал к салону. После того как стало известно, что Мария сыграла не последнюю роль в поисках пропавших, среди которых был и сын Кропоткиной, у графини прибавилось работы.

Невзирая на высокопарные и циничные заявления о смерти сына, женщина не смогла сдержать слёз, когда узнала, что Арсений жив. Всё вернулось на круги своя и в домашнем гнёздышке самой графини. Анюта стойко пережила произошедшее и теперь вновь согревала их своим присутствием. Временами Мария замечала, какой задумчивой стала девочка. Но она знала, что Анюта могла доверить ей любые страхи и переживания, поэтому Мария старалась просто быть рядом.

Остановившись, она слегка запрокинула голову и взглянула на небо. Ни тучки, лишь бездонная голубизна и простор. Невольно в мыслях Марии пронёсся образ Антипа. Прежде чем покинуть мир живых, извозчик шепнул ей имя, которым она поделилась с Одоевским.

Потапа задержали быстро. И город вздохнул с облегчением. И она ни о чём не жалела. Теперь никто не боялся гулять по набережной или навещать друзей. Весенний ветер больше не разносил слухи об ужасах, а только запах сирени, смех и оживлённые разговоры.

Витание в облаках нарушила знакомая пульсация в висках. Холод лизнул открытую шею, послав рой мурашек к пояснице. Графиня тут же осмотрелась, выискивая источник неприятных ощущений. Прохожие, казалось, совершенно не замечали неживого присутствия. Однако чем ближе она подбиралась к салону, тем сильнее откликалось её тело.

И вот наконец, когда до дверей её маленького рабочего пространства оставалось с десяток или два шагов, Мария увидела призрака. Да не одного, а троих разом.

Заприметив хозяйку салона, призраки зашумели. Низкие, шелестящие звуки голосов отдались вибрацией в её груди. Духи тянули иссиня-чёрные пальцы, цепляясь за одежды графини. Она вдруг почувствовала себя свежеиспечённым пирогом: каждый словно желал откусить от неё лакомый кусочек.

Двое – низенький мужчина в пенсне, которое явно излишне сдавливало крупный нос, и высокая барышня, окутанная аурой драматизма, – наперебой принялись что-то рассказывать. И лишь пожилая женщина, стоя чуть в стороне, задумчиво рассматривала землю у своих ног.

Графиня не выдержала и выставила ладони вперёд, призывая тем самым духов к спокойствию.

– По очереди, господа.

Она приглашающе распахнула двери и шагнула внутрь.

Первым за графиней последовал призрак мужчины. Его квадратный подбородок всё время так и норовил выступить вперёд. Однако, несмотря на кичливый вид, в его бледно-голубых глазах плескался страх.

– Итак… – Мария сцепила руки в замок и ещё раз внимательно оглядела гостя. – Кто вы такой?

– Не знаю…

– Как меня нашли?

– Указали…

– Кто?

– Не сказали…

– И что же вы хотите?

– Узнать…

«Бог ты мой». – Графиня едва сдержалась, чтобы не всплеснуть руками. Ответы призрака вгоняли в ступор. Как и его внешний вид. Разумеется, мужчина перед ней не выглядел живым. Если сравнивать его с другими, он казался не таким жутким и сильным. Все трое, оказавшиеся у её порога, были до ужаса потерянными. Но что больше всего её поразило – духи пришли именно в салон. По собственной воле они появились в месте, к которому не были привязаны. Подобного раньше не случалось.

Не добившись от первого призрачного гостя толковых разъяснений, Мария стала пытать удачу с другими. Однако все как один твердили одно и то же.

Кутаясь в длинную накидку, барышня то раскачивалась в кресле, бормоча намерения узнать, кто она такая, то вскакивала и кружила по салону, выкрикивая неизвестные Марии четверостишия.

Пожилая дама, последний призрак из очереди, теребила завязки ажурной накидки, надетой поверх сорочки.

– Должна что-то сделать…

Услышав нечто новое, Мария оживилась. Рюши ночного чепчика затряслись из-за резких покачиваний головы духа.

– Я должна что-то сделать… Не помню. – Бледно-серое морщинистое лицо исказилось от горя. – Не помню. Должна.

Женщина принялась молотить себя кулаками по макушке. Сохранять самообладание сделалось невозможным. Мария перегнулась через стол и крепко ухватилась за запястья духа. Да, эта старая женщина была мертва. Да, вероятнее всего, она не испытывала физической боли. Но смотреть с безразличием на то, как она причиняла себе вред, графиня более не могла.

– Вы обязательно вспомните.

Дух женщины впервые за сеанс поднял на Марию глаза.

– Он сказал, что вы поможете.

Лицо графини вытянулось и окаменело. И вновь некий «он». Какой из? Тот, кто шлёт ей письма? Тот, кто, как и она, способен видеть духов? Не только видеть, видимо, но и втягивать в собственные планы. Дёргать за ниточки. Подбивать на месть.

– Сможете описать человека, который сказал вам это? – Маленький лучик надежды загорелся внутри графини вместе со вспыхнувшим на щеке солнечным зайчиком. Однако зайчик остался, согревая кожу, а вот надежду затушили мгновенно.

– Должна. Должна сделать.

Откинувшись на спинку сиденья, Мария стала обводить взглядом трещинки на потолке. Нежданный сеанс принёс с собой лишь досадные вопросы. Никто из недавних посетителей не просил связаться с усопшими, хоть отдалённо схожими с призраками, которые предстали перед ней. Стало быть, если она решит гоняться за судьбами неизвестных ей духов, то о вознаграждении и думать нечего. Маловато проку для неё.

Но если рассудить не столь материалистично и поверхностно да копнуть глубже… Кто бы ни отправил духов в салон, совершенно очевидно, что «он» осведомлён о способностях Марии. Быть может, так он проверял правдивость слухов? Доберётся ли она до дирижёра этого потустороннего хаоса, если поможет троим, застрявшим в мире живых не по своей воле?

Во всяком случае прежде, чем протягивать руку помощи, нужно было понять, кто именно в ней нуждался.

* * *

В Российской империи встречались селения многочисленнее их уездного городка К. И всё ж таки здесь проживало достаточно людей, чтобы требовались не один и не два гробовщика. Как бы это зловеще ни звучало, но с каждым годом появлялось всё больше похоронных бюро. В подобных конторах изготавливались гробы, продавались кресты, венки и ельники, а ещё предоставлялись услуги факельщиков или могильщиков.

Мария Фёдоровна Ельская на тот свет отнюдь не торопилась, как могло показаться. Она обивала пороги уже пятого по счёту бюро не потому, что подыскивала себе посмертный ящик, а потому, что желала разузнать о загадочных духах.

Где-то её встречали с холодной настороженностью, уклоняясь от ответов. А где-то попадались люди, которые ничего предосудительного в интересе графини (наверняка не бедной) не находил. Обычно у таких были красные заплывшие лица и всклокоченный вид, будто они только-только возвратились с гульбы. Такие, завидев в её руках пузатенькую бутыль, с превеликой охотой рассказывали о людях, обращавшихся в бюро за последнее время.

Разумеется, столь бесстыдная откровенность была в высшей степени возмутительна, но вместе с тем неоценимо полезна для её изыскания.

– Господа, колотили ли вы нынче гроб для мужчины? Ростом он невелик, примерно два аршина да два вершка[8]. Вероятно, знатен. Полноват, лицо крупное, несколько квадратное. – Мария старалась припомнить все характерные черты гостей её салона.

Она описывала духов по нескольку раз. И вот наконец, с горем пополам разбираясь в путаных ответах, она будто бы нашла того, кто походил на призрака мужчины. Погибший нотариус.

* * *

Когда заканчивается сезон цветения, лепестки пышных бутонов медленно иссыхают. Желание любоваться не пропадает и дальше, потому что они по-прежнему красивы. И всё же сложно удержаться от сравнения: ведь в те дни, когда тюльпаны, георгины или бархатцы только-только начали распускаться, они сияли ярче всего. Княжна Вишневская казалась Марии одним из этих цветков. Всё ещё благоухающая, приковывающая взор, но будто бы проживающая последний миг своего цветения.

Куда подевались беззаботность и очаровательная дерзость? Катерина должна вырасти в ромашку, стойкую к любой погоде и восходящую год за годом, как бы ты ни старался её вывести.

Мария прокручивала в голове последние новости, но ни в одной из них не говорилось о несчастье, случившемся с кем-либо из семьи Вишневских. Отчего же тогда посетительница вела себя как Страдающая, которая пришла к ней на сеанс, потому что не могла переживать всю боль в одиночку?

– Прошу меня извинить, что явилась вот так. – Княжна говорила торопливо и едва ли не шёпотом, словно на паузы и громкие слова ей не хватало сил.

Большая стрелка напольных часов за спиной Катерины замерла на цифре шесть. В гостиной с коврами, которые, несмотря на немалый возраст, до сих пор отлично согревали ноги в зимнюю пору, царил мягкий голубоватый полумрак, какой бывает лишь поутру.

Переплетённые между собой пальцы выдавали волнение их юной обладательницы, а потому Мария ответила без тени недовольства:

– Мы рано встаём.

– И всё же прийти без предупреждения чересчур нагло. – Катерина продолжала настаивать на неуместности своего визита. Должно быть, это помогало ей собраться с мыслями.

– Ерунда. Я рада вам в любое время. А теперь поведайте о том, что с вами приключилось.

Катерина глубоко вдохнула. Графиня не перебивала, позволяя выплеснуть все скопившиеся за эти дни чувства. А их было немало. В конце своей речи о смерти кормилицы княжна горячо заявила, что не верит в то, что сердце женщины не выдержало и остановилось из-за простых приступов грудной жабы[9].

– Умоляю, только не говорите, что отрицание – мой способ справиться с горем. Я порядком наслушалась этого.

По чести сказать, Мария намеревалась произнести именно это, но что-то в возбуждённом лице Катерины заставило её передумать.

– Я не начала бы бороться за правду, не будь у меня веских причин.

– О каких причинах идёт речь?

– Вы верите мне, Мария Фёдоровна? – просияла княгиня.

Графиня тепло улыбнулась.

– Вы не давали повода сомневаться в себе.

Казалось, Катерина воспрянула духом, однако её решимость мгновенно угасла, вновь уступив место скорби.

– Я видела её.

Мария подобралась в кресле и замерла в ожидании.

– Прежде чем крышка гроба захлопнулась, я видела кормилицу. Я теряюсь в словах, чтобы передавать вам эту картину. Но её лицо… Даже после смерти оно выражало ужас. – Катерина ни на секунду не прекращала скрести кожу вокруг большого пальца.

Графиня Ельская набрала в грудь воздуха перед длинной фразой, однако Катерина не дала ей ни малейшей возможности заговорить.

– Я понимаю, что мои слова звучат неубедительно. Однако это не всё. Вот, возьмите, прошу.

Она покорно приняла газету, в которой сразу же признала ту самую, где печатался Бессонница-шутник.

Записки честного сплетника

Тук. Тук. Тук.

Открыли бы вы дверь глубокой ночью? Ваш покорный слуга готов спорить, что большинство не стало бы. Не услышали. Не пожелали впускать наглеца, посмевшего нарушить сладкий сон. Обстоятельства разные: от претенциозных до самых банальных. Но главное объяснение, на мой скромный взгляд, заключается в страхе. Страх, господа, в большей степени влияет на выбор – отпереть засов или проверить щеколду, а потом задвинуть её понадёжнее.

Однако за прошедшие несколько дней ко мне пришло осознание, что опасности не всегда появляются извне. Некоторые из них обитают в домах, никакие замки и ставни не помогут отгородиться.

Сегодня мы вынуждены проститься с тремя. Вы, вероятно, не были знакомы с каждым из них, как и они не знали ни вас, ни друг друга. Тем не менее позвольте себе немного слёз в знак скорби и памяти о наших славных жителях города К.

Ваш слуга выражает глубокое недоверие ко всем заявлениям о «простом совпадении» в трагичной смерти этих людей. Трое умерли за такой короткий срок? Укажите пальцем или приведите мне того, кто согласен с этим вердиктом, не усомнившись ни на долю секунды. Я без труда скажу ему, что он набитый дурак.

Зло притаилось в темноте и теперь ожидает. Что-то охотится на жителей, застаёт в постели и заставляет сердца остановиться, а лица – застыть в испуганной гримасе.

На страже событий,

ваш Бессонница-шутник

– Разве это не странно? – не выдержала тишины Катерина.

– Любопытно. – Мария отложила газету в сторону. – Либо Бессонница приукрасил сплетни, либо в самом деле побывал на похоронах каждого, хорошенько рассмотрев лица.

– Всё, что написал Бессонница, правда!

– Пожалуй, – согласилась графиня, принявшись перебирать пальцами по подлокотнику кресла.

«Три смерти. Столько же духов явилось ко мне. Излишне меткое совпадение».

– Не публиковал ли господин Бессонница других статей, где упоминались бы усопшие? Или, быть может, вам самой известно что-то ещё?

Под её проницательным взором Катерина тихо, но не без гордости прошептала:

– Известно.

Княжна умолчала о том, откуда и как именно почерпнула сведения, но теперь Мария не сомневалась: те два духа, о которых ничего не удалось выяснить у гробовщиков, были не кто иные, как кормилица семейства Вишневских и заезжая актриса.

– Хотите, чтобы я помогла связаться с кормилицей? – осведомилась графиня.

Губы княгини Вишневской задрожали, но, пересилив себя, она слабо покачала головой из стороны в сторону.

– Хочу, чтобы вы помогли докопаться до истины и предотвратить возможные жертвы.

В маленькой княгине удивительным образом сочетались здоровый эгоизм и доброта. Смерть кормилицы – её первая потеря. Мария невольно вспомнила те дни, когда они попрощались с отчимом. Это было непросто, непонятно и горько. Она пережила это, хоть тоска и по сей час была повязана на её шее тугой удавкой. Готова ли Катерина нырнуть в озеро горя и суровой правды, а затем выплыть из него?

Как бы то ни было, дело может таить множество опасностей, в которые Катерина непременно ввяжется, вне зависимости от того, согласится Мария помочь или нет.

– Что ж, – Ельская поднялась и протянула Катерине руку, – раскроем эту тайну вместе, ваше сиятельство?

* * *

На второй этаж вела чистенькая лестница с узкими ступенями, об которые острый носок туфель Марии нет-нет да и спотыкался. В подъезде пахло выпечкой и немного сыростью. Последнее совсем не портило впечатления от скромного здания, построенного, по меркам многих домов города, недавно.

Катерина заверила, что попасть в квартиру Акулины Андреевны не составит труда: она часто навещала кормилицу и знала, где та хранила ключи. Тайник не был таким уж тайным. Многие из пожилых людей прятали ключи под ковриком у входа, на косяке дверного проёма или в цветочном горшке.

– Хотите я? – предложила Мария, заметив дрожь княжны.

Сбросив оцепенение, Катерина решительно вставила ключ в скважину и повернула его.

Узенький коридорчик вёл прямо к столовой, а слева от неё располагалась спальня. Хотя сама по себе квартира была небольшой, обставлена она была хорошо и казалась уютной. Окна выходили на солнечную сторону, пространство было залито ярким, тёплым светом.

– Не возражаете, если я проследую в спальню, ваше сиятельство?

Княжна издала короткий звук, выражающий согласие. Похоже, визит к не так давно почившей кормилице оказался куда более напряжённым событием, чем она предполагала. Сейчас Катерина едва ли могла быть хорошим помощником в поиске улик.

Затворив за собой дверь, графиня Ельская прислонилась к ней спиной и огляделась. Перед взором предстали одноместная кровать с иконой над изголовьем, прикроватная тумба, трельяж да крепкий шкаф, который наверняка не так легко сдвинуть с места.

Подойдя к трельяжу, Мария заметила, что на зеркалах висит множество рисунков. Одни, очевидно, создавались детскими руками. То были изображения непропорциональных людей, зелёных кошек и домов с куриными ногами да крышами в виде треугольника. Были и другие – изящные, повторяющие розовые рассветы и багряные закаты.

«Такими пейзажами не грех украсить гостиную или кабинет», – подумалось ей прежде, чем в отражении взгляд зацепился за настольные часы на тумбе.

Золотые ангелы, обнимающие циферблат и тянущие друг к другу ладошки, были точно живые. На мгновение Марии даже почудилось, что крылья фигурок вот-вот захлопают, а комнату наполнят нежные детские шепотки.

«Такое не каждый может себе позволить», – заключила графиня, аккуратно проведя пальцами по холодной неровной поверхности. В каждой детали чувствовались продуманность, высокое мастерство и любовь творца к своему изделию.

«Наверняка подарок Вишневских. Судя по всему, семейство относилось к кормилице со всей сердечностью».

Мария убрала руку от циферблата и приготовилась покинуть комнату, но передумала, возвратив взгляд к часам. Что-то смущало её, и спустя некоторое время она всё же отыскала источник этого чувства. Часы не ходили. Часовые механизмы нередко ломались, но отчего-то внимание графини было прочно приковано к витиеватым стрелкам, застывшим ровно напротив цифры двенадцать. Полдень или полночь.

Со стороны столовой до слуха Марии донеслись тихие звуки. Неужто плач Катерины? Закончив осмотр спальни, она вернулась к княжне и застала её за весьма любопытным действом.

Катерина сидела коленями на полу, едва ли не с головой нырнув в шкаф. Сквозь щёлочку графиня видела, что шкафчик был заставлен соленьями, быть может, и вареньем.

– Что вы делаете? – поинтересовалась графиня, подступив ближе.

Ойкнув, Катерина дёрнулась и ударилась головой. Схватившись за макушку, она с шипением выбралась наружу и поспешила подняться.

– Ищу следы убийцы, – с твёрдой убеждённостью в собственных словах отозвалась Катерина.

Опустившись на беленький стул с высокой резной спинкой, Мария неторопливо прошлась взглядом по кухонным предметам. Комната сразу служила и столовой, и кухней. Ситцевые голубенькие занавески слегка покачивались из-за ветерка, задувающего через открытую форточку. На аккуратной, небольшой печи стояли кастрюльки и медный чайник, узенький буфет был заставлен фарфоровым сервизом, среди которого сверкал и серебряный кофейник. Кроме того, как и в спальне, повсюду висели рисунки.

– Каким вам представляется убийца, Катя?

– Ну… – Смутившись то ли из-за того, что графиня впервые обратилась к ней по неполному имени, то ли из-за непростого вопроса, княжна отвела глаза в сторону.

– Вполне объяснимо, что полицейские не обнаружили следов взлома, – рассуждала Мария вслух. – Например, Акулина Андреевна могла знать убийцу и добровольно впустить его. К тому же в квартире имеются ценные вещи, и было бы совершенно разумно предположить, что именно они и привлекли преступника.

– Конечно же! – живо подхватила Катерина. – Наверняка всё так и было.

В груди расцветало ноющее чувство, и чтобы хоть как-то унять его, Мария прикусила губу. Ей не хотелось давать крохи надежды и тут же отнимать, но, возможно, только так Катерина смогла бы мыслить трезво, не руководствуясь страданием и не подтасовывая факты, что имелись, под желаемые.

– Боюсь, что нет.

– Н-не понимаю… – обескураженно пробормотала княжна.

– Взгляните на буфет. Или на часы на тумбе у кровати.

– Я имею удовольствие смотреть на них вот уже десять лет. И что с того?

– Именно. Полагаете, вор бы ничего из этого не взял? Что ж, такое тоже возможно. Тогда проверьте украшения Акулины, сбережения. Вы наверняка знаете, где она хранила их. Проверьте и скажите, пропало ли хоть что-то. – По побледневшему лицу Катерины она догадалась, что та давно всё осмотрела.

– Это не вор, ваше сиятельство, – упавшим голосом подтвердила княжна.

– Хорошо.

– И что же в этом хорошего? – взвилась Катерина.

Мария неопределённо пожала плечами.

– Можем продолжить приближаться к разгадке не отвлекаясь.

Княжна втянула воздух, словно набиралась сил перед тем, как выразить своё несогласие. Но в итоге сдалась и приняла доводы.

– Думаю, оставаться здесь более нет нужды. Ничего, что бы указывало на след преступника, я не обнаружила. Духа вашей кормилицы, к сожалению, тоже.

Катерина резко вскинула подбородок и прищурилась. На дне её глаз покачивались волны неверия. Княжна отрицала существование сверхъестественного, но, как и всякий горюющий, цеплялась за возможность с этим сверхъестественным столкнуться.

* * *

Лёжа в постели, Мария размышляла о дальнейших действиях. Чтобы составить полную картину ситуации, наилучшим вариантом было бы посетить дома и остальных погибших. Однако она понимала, что это не дастся им так же легко.

В памяти всплыло полное надежд лицо Катерины, когда Мария сообщила, что завтра они непременно увидятся вновь.

Устроившись на подушках удобнее, графиня широко зевнула.

«Актриса или нотариус?»

В конце концов она решила, что завтра они отправятся к актрисе. Её призрак казался самым разговорчивым среди остальных оставшихся без памяти духов.

Прикрыв глаза, Мария по обыкновению начала считать. Это помогало скорее заснуть, сработало и на сей раз. Она так глубоко провалилась в грёзы, что едва ли была способна здраво мыслить, когда настал час их покинуть.

Ку-ку. Ку-ку.

Повторяющийся звук прокатился по телу графини волной тревоги. Потребовалось время, чтобы сообразить, где она и что происходит.

От дребезжащего, раздражающего звука часов с кукушкой нельзя было отделаться, как бы крепко Мария ни зажимала уши ладонями. Удивительно, что нянюшка, чутко реагирующая на события в доме, до сих пор не выбралась из-под одеяла и не избавилась от источника шума.

Тут-то её словно молнией поразило. Да ведь у них же не было часов с кукушкой! Взяв со стола подсвечник, Мария покинула комнату. С каждым шагом трель кукушки становилась всё пронзительнее. Голос часовой птицы больше не напоминал привычное «ку-ку», а обратился хриплым кряхтением.

Графиня подняла свечу повыше, лишь немного заставив мрак отступить. Она обошла дом вдоль и поперёк, но так и не отыскала часов. Звук прекратился.

В спальне Марию поджидало ещё одно послание. Громкое стрекотание сверчка сразу же погнало её к распахнутому окну, где, словно ядовитая змея, лежал конверт. До сих пор подсказки В. Д. помогали ей, но она всё же не могла всецело им довериться. Она аккуратно разломила сургучную печать и заглянула внутрь.

– Стрелка? – удивилась графиня.

В её руках находилась, пожалуй, одна из самых причудливых и изящных часовых стрелок, что она встречала, хоть и ржавая. Но зачем он прислал её?

Глава 7

Антракт

Соседка и по совместительству подруга её нянюшки, по сплетням, была заядлой любительницей представлений. И хоть на оных Глафира Львовна побывала от силы раз пять, имела огромную коллекцию театральных афиш. Чтобы понять, насколько велика была её страсть, достаточно упомянуть случаи, когда она срывала белые огромные листы прямиком с главного подъезда театра. Однажды Мария видела, как она обменивала блестящие пуговицы или заколки на афиши у разносчиков.

Их соседка и вправду являла собой женщину удивительную. Хозяйство вела спустя рукава: то подпалит что во время готовки, то растеряет всё настиранное бельё, зато в театральных делах разбиралась лучше любого антрепренёра[10]. Глафира Львовна назубок помнила: когда, во сколько проходили постановки и о чём те были, кто ставил. Но на этом ещё не всё. Она знала артистов в лицо и даже по именам. В том числе и благодаря программкам, продающимся во время антрактов.

– Вы уверены, что это она? – в который раз уточнила графиня, несмотря на то что рост, цвет глаз и даже родинки совпадали.

– Говорю тебе, Марья, Женевьева это. Она это. Она! – От переполняющих эмоций старушка подпрыгнула, звучно ударившись коленями о стол. – Пусть язык отсохнет и глаза лопнут, если ошибаюсь!

«Против столь весомых аргументов сложно выстоять», – не без иронии подумала про себя графиня и стала выведывать дальше.

Расследование привело их с княжной Вишневской в провинциальный театр их городка. Ложа, в которой им предстояло провести более пяти часов, наслаждаясь спектаклями, находилась слева от сцены, на первом ярусе. И это говорило о многом.

Например, зритель, наблюдавший спектакль из этого положения, в уединении от остальных и не на последнем ряду партера, был достаточно богат и знатен. Он мог позволить себе выбрать более спокойный и комфортный туалет или опоздать, мог разглядывать гостей внизу, не нарушая этикета, запрещающего это, и мог покинуть ложу, не привлекая внимания. Что особенно хорошо подходило для осуществления задумки Марии.

Занавес поднялся. Хор шепотков оборвался. Собравшиеся устремили возбуждённые взоры к сцене.

Голоса актёров в пёстрых одеждах отражались от стен, вздымались ввысь и разбивались об высокий потолок. Казалось, действо увлекло каждого, однако недовольное сопение сбоку от графини избавляло от подобного заблуждения. В обрамлении голубых лент и прелестного кружева, словно прекрасное видение, княжна Вишневская недовольно ёрзала на сиденье, выпятив нижнюю губу.

Раскрыв веер, Мария поднесла его к лицу и склонилась к своей маленькой доброй приятельнице.

– Не наделайте глупостей, Катя. – Графиня поймала её обиженный взгляд и посерьёзнела. – Я знаю, как вам хочется пойти. Но прошу: воздержитесь от необдуманных порывов. Ради дела и ради самой себя.

– Но как же вы? Даже старым девам не надлежит появляться в театре в одиночку.

На лице Марии появилась полуулыбка. В их обществе существовали строгие и отчётливые рамки, за которые даже самым богатым и влиятельнейшим из женщин не следовало переступать. Пренебрежение правилами могло оказать губительное влияние на репутацию, и с её стороны было бы слишком безответственно втягивать Катерину в то, что она собиралась сделать.

– Мы прибыли без мужчин, и я не ваша родственница. Быть пойманной в фойе для старой девы не так уж страшно, как для девицы на выданье.

Доверьтесь мне, Катя. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

– Пусть будет по-вашему. – Катерина покорно понурила голову.

* * *

Когда-то Женевьева была бродячей артисткой из Франции, но с недавнего времени присоединилась к труппе, которая приехала в город в нынешнем театральном сезоне. Её талант быстро отыскал путь в сердце зрителей. Женщина превосходно перевоплощалась и исполняла самые сложные роли. Поговаривали, что она даже не нуждалась в суфлёре, сама заучивала длинные реплики. Однако Мария и Катерина приехали не насладиться чужими талантами.

Из-за продолжительных и выматывающих репетиций артисты проводили в театре большую часть времени. И свой последний день Женевьева тоже провела здесь. Поэтому единственный способ увидеть место смерти талантливой актрисы – посетить представление.

От всё той же Глафиры Львовны Мария узнала, что у актёров имелась специальная комната – гардеробная, где они хранили реквизиты и костюмы. Но, если верить слухам и словам Катерины, Женевьеву обнаружили в её личной каморке. Актриса лежала на груде платьев и париков, глаза её были широко распахнуты, а на губах навсегда застыл ужас.

Вердикт врачей всё тот же – остановка сердца, несчастный случай. Однако другие артисты и сам руководитель театра публично заявляли, что проблем со здоровьем у Женевьевы не было.

Приподняв юбку выше, графиня Ельская преодолела последнюю ступень и выдохнула: путь в подвал был нелёгким. «Актёры и в самом деле необычайно выносливые люди», – мелькнуло в сознании, когда она стала присматриваться к пыльному и грязному коридору. Его освещал тот же газ, что и театральную сцену.

Внизу было холодно, пахло влажной землёй, возможно, потому что по весне погреба и подвалы домов нередко подтапливало. «Удивительно, что при такой сырости Женевьева не жаловалась на самочувствие». – Мария не пробыла в помещении и десяти минут, но уже успела порядком озябнуть. Учитывая, что спектаклей в день проводилось немало, порой и до самой глубокой ночи, надобно действительно гореть своей работой, дабы не замечать стольких неудобств.

– Какой же там был номер? – спросила она у самой себя, остановившись у одной из комнат, на двери которой чем-то острым была выцарапана цифра 9. Образ мальчишки-разносчика всплыл в памяти, будто она вновь стояла перед ним.

Она заметила его недалеко от кассирской будки. Мальчик размахивал газетой и во всё горло кричал: «Последние известия! Закроется ли театр навсегда? Слушайте все! Трагическая смерть актрисы в театре!»

Иногда кассир показывался из своего небольшого деревянного домика и, грозя кулаками, велел разносчику не распугивать людей и уходить. Но тот продолжал исполнять свои обязанности. Мальчонка в рваном сюртучишке, со следами свежей типографской краски на лице, зазывал прохожих купить не просто бумажный лист, а самый настоящий кладезь с происшествиями и будоражащими событиями.

Подозвав его, графиня вручила ему две копейки и притворилась, что читает, потом снова бросила взгляд на мальчишку-разносчика.

– Слышал о медиумах?

– А как же ж, – важно подтвердил он. – Столы ворочают, с тенями болтают. И всё такое…

– Ого, ты много знаешь! – Она постаралась как можно естественнее выразить восхищение и удивление.

Мальчишка зарделся, но небрежно пожал плечами, словно для него это сущий пустяк.

– Работа такая – всё слышать, обо всём знать-с.

– А хочешь себе вещицу настоящего медиума?

– Не обманываете? – Он нахмурился и недоверчиво осмотрел барышню с головы до пят.

Она выудила маленький предмет из ридикюля и дразняще покачала им перед его лицом.

– Расскажешь что-то полезное, и он твой.

Так Ельская и выяснила, что этот мальчик не только торговал газетами, но и приносил Женевьеве молоко по пятницам. В обмен на «призрачный» маятник он рассказал графине о каморке актрисы. Мария не удержалась от доброй усмешки, вспомнив, с каким воодушевлением он принимал из её рук заострённый камень на верёвке. Он всерьёз поверил, что самодельный маятник начинает качаться, когда поблизости есть духи.

Минув ещё несколько комнат, Мария наконец остановилась у правильной, дёрнула ручку на пробу, и та легко подалась: похоже, после гибели хозяйки никто и не подумал запереть помещение.

Графиня не торопилась распахивать дверь нараспашку. Она услышала сердитый бубнёж и, прежде чем войти, решила послушать, кто же посетил каморку почившей актрисы.

– Тряпьё… Безвкусица… Как моя бедная барыня отправится на бал? Нет-нет, нельзя. Не то, всё не то.

«Неужто чья-то служанка выбирает наряд хозяйке?» – Мария сильнее напрягла слух.

– Дура! Бестолковая! Хочешь выставить меня посмешищем? – Некто отчитывал женщину.

– Помилуйте, барыня. Я ведь всё для вас!

– Пропащая девка! – вторил рыданиям всё тот же холодный тон.

Наконец зайдя внутрь, графиня Ельская убедилась в безошибочности своих ощущений: несмотря на разные интонации, строгий и робкий голоса принадлежали одному и тому же человеку. Или, точнее, одному призраку.

Пред взором Марии предстал дух, которого она уже видела в салоне. Женщина возвышалась над горой одежды словно башня – высокая и худощавая, статная, с объёмной сложной причёской из чёрных волос и двумя родинками по обе стороны от широкого рта. На её лице читалось недовольство. Однако, заприметив стороннее присутствие, женщина разгладила все неровные линии на лице и расплылась в сладкой, несколько детской улыбке:

– Ах, мамуся! Мамуся, ты ли это?

Мария не нашлась, что сказать, вероятно тем самым сильно сглупив. Улыбка обратилась оскалом. Призрак широко распахнула очи, их бледно-голубой цвет стал ещё бледнее, ещё безумнее.

– Ты! – Она выставила палец и гневно им замахала.

Не успела Мария моргнуть, как дух актрисы возник прямо перед ней. Ледяными пальцами женщина стиснула её плечи, затрясла с нечеловеческой силой. Предметы в комнате закачались перед глазами, а потолок поменялся местами с полом.

– Ты погубила мою дочь. Мерзавка! Сволочь!

Оскорбления сыпались безустанно. В конце концов графиня не выдержала: накрыв чужие ладони своими, она попыталась отцепить духа от себя. Сжав губы в тонкую полоску, Мария изо всей мочи оттолкнула призрака.

Пошатнувшись, актриса принялась рыдать, на её лице отразился полнейший шок.

– Offense la pauvre malheureuse vieille…[11] – прошелестела она старческим голосом.

Из пышущей ненавистью и страстностью женщины призрак вдруг будто преобразился в старушку, сгорбленную, беззащитную и с десятками лет за спиной.

– Geneviève, je suis là pour t'aider[12]. – Графиня попробовала перейти на французский в надежде, что это поможет достучаться до воспоминаний Женевьевы.

– Какое вычурное имя для собаки. У вас, кстати, спаниель или, быть может, борзая? Мой муж, князь Ивовский, разводит борзых. Лучших собак в империи.

Кажется, утратив память о себе, дух стала примерять роли, которые когда-то играла, или выдумывать новые. Мария не знала, что делать дальше. Однако для начала можно постараться удержать хотя бы одно из проявлений Женевьевы. Именно поэтому графиня решила прибегнуть к лести.

– Мне по душе борзые. Я нахожу их милыми.

– Я тоже их люблю! – Женщина живо поддержала разговор.

«По-видимому, работает», – порадовалась про себя Мария.

– Борзые так славно лают. Тяф-тяв! Тяф-тяв! – Подхватив лоскуты ткани, Женевьева вприпрыжку стала кружить вокруг графини и раскидывать их в разные стороны. Причёска её растрепалась, платье спустилось с плеч, оголив слишком много, но актриса ничего не замечала.

«И что теперь? Из княгини в ребёнка?» – Мария наблюдала за безобразничавшей женщиной, её настрой медленно скатывался в удручённое состояние. Однако унывать не время.

Она оторвалась от призрака, проигнорировала усилившуюся в висках боль и стала ощупывать взглядом каждый вершок[13] каморки. То тут, то там лежали колёса, башмаки, стояли табуреты, нашлось место и для прялки, и даже для деревянной створки. Три трельяжа по центру были завалены самыми разнообразными предметами: париками, шляпами, тростями, веерами и прочим реквизитом. На ясеневых вешалках, коих, как успела бегло посчитать Мария, было по две в каждом углу, висели платья, панталоны, тулупы и всевозможные фраки.

«Полнейший хаос», – пришла к заключению графиня. Если здесь и существовало что-то, что вывело бы на след преступника, то в ворохе театральных и личных вещей Женевьевы Мария попросту могла пропустить улику.

Пронзительный звук заставил графиню резко моргнуть и прекратить изучение комнаты. Женевьева более не водила хороводы, а сидела на полу, обняв себя за плечи.

– Мы хотели сократить путь, а потому пошли по реке. – Ресницы духа были неподвижны. Расширенные зрачки смотрели в одну точку, тускло поблёскивая. – Мы почти добрались до другого берега, как вдруг… – Она испустила короткий изумлённый выдох, прежде чем продолжить: – Братишка… мой маленький братик провалился. Papa[14] запрещал нам ходить по льду в это время года. Но мы так спешили, так спешили…

Несчастный шёпот сомкнулся на сердце Марии тоскливыми объятиями. Женевьева произносила одну из заученных реплик или делилась воспоминаниями?

– Братик… – беззвучно повторяли её уста.

Графиня сжала подол юбки: не так важно, из-за подлинного таланта или из-за пережитого в действительности, в ту минуту потеря брата кромсала чувства Женевьевы как самые острые ножницы.

И всё же сопереживать ей столь глубоко было чревато. Забывшись, Мария потеряла бдительность, а ведь в голове духа теснилась целая вереница образов.

Из груди Женевьевы вырвался звериный рык. Женщина встала на четвереньки и, словно одичалый пёс, бросилась на графиню. Захватив зубами подол её платья, призрак стала мотать головой из стороны в сторону.

Во время охоты отчим учил графиню, как вести себя, если вдруг наткнёшься на зверя. Он давал множество советов, но главным, тем, что повторял не раз, был: «Запрети себе бояться, Марья. Учует страх – и пиши пропало». Разумеется, призрак не волк и не рысь, но отчего-то ей казалось, что всякий раз, сталкиваясь с духами, надлежало помнить именно об этом правиле.

Чуть склонившись, Мария пропустила пальцы через сухие, рассыпчатые на ощупь волосы и сжала руку в кулак. Женевьева заскулила, когда её насильно потянули вверх.

– Фу, – чётко и уверенно скомандовала графиня, не позволяя отодвинуться от себя до тех пор, пока в лице актрисы вновь не появилось что-то человеческое.

Теперь, когда Женевьева перестала изображать зверя, непременно должен был явиться новый образ. Станет ли она сварливой барыней, институткой с кокетливыми ужимками или причитающей деревенской плакальщицей? Уж не попытается ли она выколоть гостье глаза, словно разгневанная и оскорбленная до глубины души модистка? Как Марии привести её в чувство? Подыгрывание не сработало. Хлопнуть тряпкой? Она сомневалась, что и это сработает. Над их головами раздался шум: загрохотали сапоги, загудели голоса. «Верный признак антракта». Мария ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку.

– Женевьева, слышите? – Графиня нащупала её холодную ладонь и обхватила так, будто пыталась отогреть. – Перерыв. Вы можете перестать играть, хоть ненадолго…

Изо рта призрака не вырвалось ни звука, но её бледные губы сложились в слово «антракт». Женевьева замерла. Потом принялась с тревогой озираться.

– Где он? Где тот мужчина? Глаз… У него не было глаза…

Актриса ринулась к трельяжу и что-то достала из верхнего ящика.

– Три минуты. Три минуты закончились? – Её руки трусились, она с щелчком отворила крышку и поднесла маленькие карманные часы едва ли не к переносице. Женевьева вскинула подбородок, во всей её позе виднелась мольба. – Раз разговариваю с вами, значит, угадала, да? Верно. Я угадала и поэтому жива. Вот только кто вы?

Мария сменила положение, внимательно следя за реакцией.

– Я медиум.

Пальцы Женевьевы разжались, и золотистые часы упали под ноги графини.

– Полагаю, вы знаете, чем я занимаюсь.

– К несчастью.

– Мне жаль, – искренне произнесла Мария.

– Мне тоже.

Для графини Женевьева стала первым призраком, который в полной мере уложил в сознании собственную смерть. И тогда же она впервые задумалась о том, что иногда и неведение может быть благом.

– Женевьева, что это за часы? – Графиня подняла предмет с пола и стала изучать.

– Подарок.

Актриса с отвращением повернула голову, лишь бы не смотреть на них.

– От поклонника, – добавила она немного погодя.

«Неужели поклонник и есть виновник трагедии?» Предположение показалось шатким. Зачем какому-то обожателю губить кормилицу Катерины, да ещё и нотариуса?

– Вы упоминали мужчину… – припомнила Мария.

Женевьева съёжилась, вонзилась пальцами в виски и с отчаянием замотала головой.

– У него… не было глаза…

– Вы были знакомы?

– Не спрашивайте… ради бога, не спрашивайте… – Её голос стал надтреснутым, словно кто-то бросил камень в зеркало и то, трещинка за трещинкой, рассыпалось на глазах Марии.

Графиня понимала, что расспросами давила на призрака и проявляла чёрствость. Но нельзя было ни на секунду забывать, как быстро истинный облик Женевьевы способен раствориться в чужих образах.

– Мужчина без глаза вручил вам часы?

Её напор возымел эффект, да вот только обратный. Рот актрисы растянулся в ужасной гримасе, глаза застыли. Пронзительный визг разрезал тишину – и в следующий миг растаял. Графиня осталась один на один с беспорядком и запахом театрального грима.

* * *

Мария Фёдоровна могла счесть её нетерпеливым и избалованным ребёнком. И была бы права. По крайней мере, покидая ложу, где ей приходилось смиренно ждать, пока время насмехалось и мучительно тянулось, Катерина чувствовала себя именно такой.

Княжна надеялась, что успеет найти графиню Ельскую до антракта, чтобы не нарушить их договорённости. Но ситуация повернулась стороной, с которой не ожидаешь столкнуться.

Катерина часто посещала театр вместе с семьёй, но, как оказалось, быть здесь одной не то же самое, что ходить по этим коридорам, опираясь на локоть брата. Не отыскав лестницы, ведущей к каморкам артистов, она не придумала ничего лучше, чем вернуться. Однако в фойе, через которое лежал её путь к ложе, уже собралась разношёрстная толпа.

Мужчины в красных, синих и чёрных фраках вели деловые беседы друг с другом, иногда к ним присоединялись пожилые дамы. Она прекрасно знала, что не все присутствующие молодые дамы кем-то сопровождались, как требовал того этикет. В конце концов, театр – место, куда приходили по самым разным причинам, многие из которых далеки от приличий. И всё же Мария Фёдоровна была права: ни она сама, ни её семья не нуждались в подобных пикантных слухах.

Спрятав лицо за веером графини, который та оставила на своём кресле, Катерина постаралась слиться с выпивающими или гуляющими гостями театра. Медленно она кочевала от одной группки людей к другой. Всё складывалось чудесно. Если бы не… если бы не широкая жёсткая спина.

– Камень и тот был бы мягче, – проронила она обидчиво и даже злобно.

Веер валялся где-то в ногах. Нос ломило от боли. Но более всего её расстраивало, что у неё почти получилось вернуться. А теперь… теперь предстояло столкнуться с тем, что бабушка и дедушка именовали «последствиями».

– Ваш лоб тоже твёрд как скала. Не удивлюсь, если останется синяк. – В низком баритоне мужчины гудели смешинки, которые, похоже, навсегда врезались в её память. Катерина нагнулась за веером.

– Вы!

– Полагаю, что так. Во всяком случае, с утра я ещё был собой.

Ей пришлось стиснуть зубы и промолчать, так как к их беседе, что не успела толком и начаться, присоединились посторонние.

– Вот вы где! – Дама, облачённая в серый шёлк, попыталась пикантно прильнуть к мужчине.

Красивая грудь, проглядывающая сквозь глубокое декольте, была теперь тесно прижата к его плечу, а ловкие пальцы в перчатках решительно удерживали чужой локоть.

– Вы оставили нас так внезапно. Я начала переживать. Но теперь вижу, что вы всего лишь хотели поздороваться с нашей княжной. Ах, дорогая, – из уст Ларисы Дмитриевны рекой полился компот притворства и лицемерной учтивости, – вы, как всегда, прелестны. Признаться, я немного завидую вашему невинному очарованию. Юноши помладше наверняка без ума от вас.

С самого первого выхода в свет графиня Ляпишева не могла оставить Катерину без внимания. Она обсуждала её наряды, духи и манеры. И не дай бог ей оступиться во время танца. Лариса Дмитриевна два бала подряд будет вспоминать об этом. «Мёдом, что ли, намазано?» – бесилась Катерина. Но, как оказалось, вела графиня Ляпишева себя так по отношению ко всем женщинам семьи Вишневских. Старшей сестре Катерины доставалось до тех пор, пока та не вышла замуж. Сама же графиня Ляпишева до сих пор оставалась девицей, которая уже несколько лет была на выданье.

– Благодарю вас, однако возраст здесь совершенно ни при чём. Даже моя бесспорная очаровательность, – Катерина позволила себе выдержать интригующую паузу, – не главное. Полагаю, весь секрет в умении не только изящно болтать, но и слушать. – Она резко хлопнула веером по ладони и с вызовом приподняла брови. – Ах, ну и конечно же, в моей искренности!

– Пылкие речи, дорогая, – проронила Лариса Дмитриевна, с неприязнью разглядывая кружева на наряде княгини. – Что скажете, Евгений Павлович? Способно ли подобное нарушить покой и завладеть неприступными мужскими сердцами?

– Не берусь говорить за каждое неприступное сердце, – Евгений Павлович слегка склонил голову, – но, как человек, ценящий прямоту, должен признать, что… – его взгляд отчего-то задержался на губах княгини, – одно искреннее слово и улыбка поражают вернее, чем ружьё в руках пехотинца.

Катерина просияла. На щеках появились ямочки, когда она, широко улыбнувшись, произнесла:

– Особенно если искусно целиться, не так ли?

– И правда! – вмешалась графиня Ляпишева, сконфуженно хихикнув. Затем она бегло осмотрелась, и от былой неловкости не осталось и следа. – Опустим ружья и пули. Дорогая, где же ваши родные? Честно говоря, не припоминаю, чтобы видела кого-нибудь.

Уголок рта дёрнулся, но Катерина стоически сдержала всю брань, которая считалась недостойной благородных девиц.

– Ох, не переживайте. – Тон Ляпишевой вдруг будто бы сделался понимающим. – Мы никому не расскажем. – Она не преминула обратить к своему спутнику ласковый взгляд: – Ведь так, Евгений Павлович?

– Я мог бы обещать, что не расскажу. Но это не имеет смысла, ведь я абсолютно не понимаю, каким страшным секретом вы пытаетесь стращать княжну.

Он не выразил поддержки, и Ларису Дмитриевну это явно огорчило. Однако, похоже, сдаваться женщина была не намерена. Соскользнув ладошкой с уютного местечка на мужском локте, она добралась до его пальцев и коротко их сжала.

– Должно быть, вы слишком благородны, потому и не допускаете мыслей, что юношам и молоденьким особам свойственно терять голову и идти на поводу желаний. Нет ничего удивительного в том, что Екатерина Павловна отважилась встретиться с кем-то в театре.

Княжна втянула носом весь воздух вокруг, но и этого было недостаточно, чтобы успокоиться. Катерина была в шаге от того, чтобы вцепиться в белый парик и провести его обладательницу по фойе. Как она смела упрекать её в непристойности, когда сама вела себя так вызывающе?

– Полагаю, в данный момент в глазах других мы выглядим ничуть не лучше упомянутых вами юношей и молоденьких особ. – С лица Евгения пропало всякое веселье. – Разве я разрешал вам касаться себя, Лариса Дмитриевна?

Катерина с удовлетворением проследила, как женщина, словно обжёгшись, отшатнулась от него. Быть может, Лариса Дмитриевна смогла бы побороть чувство глубокой уязвлённости и придумать новый способ очернить имя Катерины, если бы не появление графини Ельской. Мария возникла между ними внезапно, словно град, падающий с неба в разгар лета.

С невозмутимым видом графиня всех поприветствовала и сообщила, что Катерину ожидает Борис Вишневский. Мол, у него возникли срочные дела и он попросил Марию Фёдоровну вернуться в ложу за сестрой и сопроводить до экипажа. Разумеется, никакого Бориса и в помине не было, однако похоже, что в словах графини никто не сомневался.

Скомканно извинившись, Лариса Дмитриевна ушла. И прежде чем последовать за ней, Евгений обратился к Катерине:

– Берегите себя, княжна.

– Возвращаю вам пожелание, поскольку с такой компанией оно будет вам нужнее.

С тихим смешком он кивнул им обеим на прощание.

* * *

Катерина поглядывала на неё с опаской: должно быть, считала, что с минуты на минуту её начнут ругать. Однако Мария совсем не удивилась, когда первым, что выхватил взгляд в фойе, стала золотистая копна волос княжны Вишневской. Вероятность того, что Катерина усмирит любопытство, была ничтожно мала. Графиня её не винила.

Когда она увидела, как Лариса Дмитриевна, славившаяся любовью к колким замечаниям и скандалам, стала нападать на Катерину, то была готова вихрем пронестись через толпу и поддержать её. Ей казалось, что между ними возникла невидимая связь, быть может, она даже считала княжну родственной душой, только более открытой и смелой в своих чувствах.

Мария инстинктивно сделала шаг вперёд, но остановила себя, решив ещё немного понаблюдать. Она ринется в светский бой или любой другой, если потребуется. Но ведь она не всегда сможет быть рядом. Катерине надо оттачивать умение отражать удары. И разум подсказывал графине, что та справится. Непременно справится.

Катя справилась прекрасно. Она была сдержанна, но не настолько, чтобы у Ларисы Дмитриевны появилось неоправданное чувство власти. А её уверенная осанка, сияющий взгляд, в котором таилось главное оружие – необоримость? В тот миг Мария гордилась своей маленькой подругой. И не только из-за удачной словесной дуэли.

Доселе она всерьёз беспокоилась, что горе измучает и подчинит себе княжну. Но похоже, что Катерина – не прутик, а целая связка веток и надломом её не разрушить.

Карета полнилась запахами духов и шерсти пледов, которыми они укрывались от прохлады. Их юбки тихонько шуршали при каждом повороте, а снятые перчатки в беспорядке лежали на сиденье.

Снаружи доносились редкие голоса уличных торговцев, подготавливающих свои лавки к закрытию. Иногда сквозь штору попадал свет фонарей и освещал то лицо барышни, сгорающей от нетерпения, то яркие ленты её платья.

– Замечательные часы. Откуда они? – поинтересовалась Катерина.

– Я нашла их в каморке Женевьевы.

– Зачем же вы забрали их с собой? – Она вдруг насторожилась и заговорила тише, словно боясь, что вечерний воздух, пробирающийся к ним в карету через щели, подхватит её слова и разнесёт по округе: – Неужели они как-то связаны с преступником?

– Я не уверена, но когда рассмотрела их внимательнее, обнаружила монограмму… – Графиня невольно обвела пальцем крышку часов. – Кажется до боли знакомой, вот только запамятовала, где же её видела. Взгляните. Не попадалась ли она вам прежде?

Не прошло и минуты, как Катерина резко вскрикнула, прижав ладонь к губам.

– Боже правый! Та же монограмма на часах моей кормилицы…

Повисшая между ними тишина нарушалась лишь стуком колёс о дорогу.

– Как нам поступить дальше? – Справившись с шоком, Катерина была полна решимости действовать здесь и сейчас.

– В первую очередь убедимся, есть ли часы с подобной монограммой у нотариуса, и…

– Тогда отправляемся сейчас же. Извозчик! – Не дожидаясь окончания фразы, Катерина распахнула дверцу, высунулась наружу и назвала новый адрес.

Как только карета вновь тронулась, Катерина возвратилась на место с искрящимся предвкушением на лице.

– Мы непременно поймаем виновного, Мария Фёдоровна. Непременно.

Никто из них и не предполагал, какими богатыми на события будут их ночь и утро.

Глава 8

Монограмма

В перерывах между глубокими огорчёнными вздохами барон Одоевский останавливался и, постукивая тростью, высказывал им всё свое негодование. Григорий Алексеевич не кричал, но его злость напоминала приближающуюся грозу.

– Немыслимо. Недопустимо. Ладно – Катя, но вы…

Мрачный взор барона давил, графиня не знала, куда себя деть. Воротник становился петлёй. Пальцы сами собой тянулись перебирать манжеты на рукавах или поправлять перчатки, но, дабы не демонстрировать излишнюю суетливость и неожиданное чувство стеснения, она железной хваткой взялась за веер.

– А если бы поблизости был не я? Что бы вы тогда делали? Иной полицейский уже нашёл бы, за что вас упечь подальше!

– Григорий, – взмолилась Катерина, но, несмотря на её невинный взгляд, он оставался непреклонным.

– Вы посягали на порядок и спокойствие!

– Этим она занимается изо дня в день, мой друг. – Сбоку от диванчика, где расположились графиня и княжна, зашелестела ткань жилета Власа Михайловича Ранцова. Расстегнув ряд золотых пуговиц на двубортном коричневом жилете, князь отбросил его на подлокотник кресла, в котором восседал точно на троне.

– Влас… – В голоске княжны Вишневской послышалась надежда.

– О нет-нет, мой ангел. Я вовсе не одобряю вашу попытку хищения чужой собственности.

– Что тебя, право, сюда привело? Ты ведь собирался с братом в усадьбу на недельку.

– И пропустить становление столь необыкновенных преступниц? – Не то насмешливая, не то снисходительная улыбка тронула его губы. – Как только камердинер Гриши передал о происшествии – я немедленно приехал.

– Позвольте возразить, ваша светлость, но у нас не было дурных намерений, – произнесла Мария и немного отклонилась назад, придав взгляду твёрдости.

Всё это время Влас Михайлович избегал зрительного контакта с ней, будто бы её и вовсе здесь не было. Однако стоило Марии заговорить, как он тут же сосредоточился на ней одной.

– А вот Павлина Екимовна убеждена, что вы двое хотели вынести любимые часы её покойного мужа.

– И ты склонен полагать, что это правда? – сощурилась Катерина.

Они стали перепираться, пока громкое восклицание Григория Алексеевича их не перебило.

Добившись желаемого затишья, барон Одоевский прошествовал к рабочему столу и одним глотком осушил рюмку. После он вновь повернулся к гостям и, устало потирая лоб, негромко промолвил:

– Итак, можете продолжать.

– До меня успели дойти любопытные слухи. Сама княжна Вишневская на пару с графиней-медиумом неподобающе проводят вечера. Разъезжают по театрам, вступают в склоки с благодетельными дамами и флиртуют с мужчинами, – не без сарказма процитировал князь содержание сплетен.

– Лариса Дмитриевна несколько приукрасила свою благодетельность, – ворчливо отозвалась Катерина.

Несмотря на подкованность в светских интригах, которую Катерина, бывало, демонстрировала, в нынешний час, когда её помыслы были заняты иным, она отмахивалась от них, как от пустой глупости.

«Не следовало брать её с собой», – тоскливо подумалось Марии. Но сделанного не вернёшь. Оставалось лишь запастись терпением: настанет день, когда ветер задует в другую сторону и нечто более скандальное захватит умы людей.

– Мне захотелось приключений и новых знакомств, – сказала Мария. От неё ждали подобного поведения, а потому подыграть чужим представлениям не было проблемой. – Можете смело отвечать так каждому, кто заведёт разговор на эту тему в вашем присутствии.

– Мария Фёдоровна!

Непонимание и смущение живо отразилось на светлой коже Катерины розовыми пятнами. Графиня ободряюще коснулась её руки. В конце концов, если бы она не медлила с разгадкой над вопросом духа, они бы не задержались и не столкнулись с его женой, решившей нанести визит в контору поздним вечером. Мария считала должным взять на себя ответственность.

– Я скорее поверю, что вы и впрямь пытались умыкнуть стенные часы, чем что вы решили удариться в разгульный образ жизни. Да ещё и потянуть за собой на дно юную девицу. – Влас Михайлович чуть сердито тряхнул головой. – В самом деле, Мария Фёдоровна, мне сдаётся, порой вы забываете: не все вокруг дураки. Многие вполне способны сложить два и два.

Григорий согласно хмыкнул.

– Театр, контора нотариуса… – На каждое из названных мест барон загибал палец.

– … булочная, парк, набережная, – скороговоркой произнесла Катерина.

– Катя.

Та невинно хлопнула ресницами.

– Я думала, Григорий решил поиграть в места, разве нет?

– Во что вы ввязались? – Князь многозначительно скрестил руки на груди.

– Так и быть.

Оборки светлой юбки взметнулись вместе с Катериной, когда она вдруг резко поднялась с дивана. Пройдя в центр комнаты, она упёрла ладони в бока и огласила с торжественным видом:

– Поскольку вам можно доверять и вы оба – мои близкие друзья, я посвящу вас в наше тайное расследование.

Она поделилась, сколь нелепыми ей казались речи о естественной кончине кормилице, о том, как выражение ужаса, что застыло на лицах всех троих погибших, ржавым гвоздём врезалось ей в память, лишив покоя.

Рассказала, как они перебирали вещи на месте трагедии, выискивая хоть малейшие признаки болезни или чего-то, что могло бы привести к такому исходу. Катерина знала, что у её кормилицы, несмотря на возраст, не было проблем ни со зрением, ни с коленями, ни с сердцем. Женевьева тоже не жаловалась на самочувствие. Про нотариуса они всего не ведали, но Катерина была уверена, что и он чувствовал себя прекрасно. Так почему же скончались трое здоровых людей? Мария следила за изменчивой игрой эмоций у мужчин: скепсис и сочувствие. Они не верили княжне. Но им придётся, потому что чутьё не подвело ни Катерину, ни Бессонницу.

– Я знаю, вам кажется: услышанное – это не более чем голос чувств. На первый взгляд не самый надёжный помощник. Но совсем недавно я открыла для себя, что именно чувства толкают нас на путь поисков. – Графиня выудила из сумки кругленькие часы. – Чувства приводят наш разум к истине.

Влас Михайлович вопросительно изогнул бровь:

– Вы таки украли у кого-то часы?

– Позаимствовали. И это не просто часы – это доказательство.

– И чего же?

– Того, что помимо смерти у всех троих есть и ещё кое-что общее.

* * *

В конторе нотариуса, за несколько часов до последнего эпизода

– Первый раз пробираюсь к кому-то через окно. – Возбуждённый шёпот Катерины едва уловимо коснулся задней стороны шеи графини.

– Горячо надеюсь, что и последний, – обронила Мария и вернулась к наблюдению.

Вот уже несколько минут они выжидали на углу здания, когда погаснет весь свет в окнах соседних домов. И хоть удача одарила их своим благословением: контора нотариуса находилась на первом этаже, а форточки вполне подходили для двух дам их комплекции, – было разумно поберечься от свидетелей.

– Тот мужчина в театре, кажется, был на вашей стороне? – спросила Мария, чтобы скоротать время, однако от графини не укрылось, как взволнованно вздохнула её спутница.

– Полагаю, всякий порядочный мужчина поступил бы так же. А Евгений Павлович, несомненно, относится к таковым.

– Евгений Павлович? – задумчиво повторила Мария в попытке припомнить, где она могла слышать это имя. – Не тот ли, что служит главным редактором в «Добром вестнике»?

– О, нет-нет. Конечно же нет. – На устах княжны Вишневской появилась ироничная улыбка, а сама она вдруг перешла на небрежный тон: – Тот, о ком говорите вы, невозможный человек. Он надутый, лишённый чувства юмора зануда и гордец, который только и может, что поучать. А Евгений Павлович, с коим мы имели честь столкнуться, совсем не такой. Он находчив и приятен.

Для первой и единственной встречи замечания Катерины были довольно глубоки. И всё же Мария сочла, что характер их взаимоотношений не её ума дело.

– Пора, – наконец огласила она.

Проникновение выбранным ими способом казалось лёгким только на словах. На деле же понадобилось по меньшей мере полчаса, чтобы взобраться на деревянный уступ, совладать с собственным телом, платьем, дотянуться до форточки, просунуть между рамой и створкой тонкий нож, едва не сломав его, отодвинуть задвижку, отворить преграду и пролезть.

Княжна справилась быстрее, и вот они уже обе стояли посреди чужого рабочего пространства.

– Что надо искать? – И хоть кроме них в комнате никого не было, Катерина не позволяла себе говорить громко.

– Часы.

Графиня невесомо пробежалась подушечками пальцев по обивке кресла и склонилась над столом.

– Там! – забывшись, воскликнула Катерина. Но уже через секунду она указала в другом направлении: – И вон там, в коридоре.

В обители нотариуса нашлось место для многих часов: с кукушкой, настольных, нескольких карманных и даже напольных.

– Похоже, он их коллекционировал?

– Или был зациклен на времени, что, впрочем, не исключает вашей версии. – Мария сощурилась, подняв позаимствованный у былого хозяина подсвечник повыше. Часовые приборы выглядели недёшево, быть может, многие делались на заказ у одного мастера. Однако же те, что она надеялась и не надеялась обнаружить, должны были выделяться.

Графиня проследовала в коридорчик, соединяющий кабинет с выходом на улицу. Здесь было достаточно тесновато из-за мебели, которая по отдельности могла вписаться в любую иную комнату, а вместе представляла весьма чудной ансамбль.

Стенные ниши с различной посудой и книгами, комод, весы и конторка[15] – в мыслях Марии вырисовывался образ того, как посетители нотариуса пробирались через весь хлам, зарабатывая при этом несколько синяков. На стенах по обе стороны от графини висели и молотки, и клещи, и круглые зеркала в мрачных рамах, и картины, и, конечно же, часы – крошечные, но с громадными покачивающимися гирями. Они беспрерывно тикали, тикали и тикали.

Этот звук, нервирующий и расползающийся волнами в груди, словно погружал Марию в лёгкое беспамятство, которое случается, когда ты только-только начинаешь засыпать и в полудрёме ещё ясно ощущаешь происходящее вокруг.

Тик-так. Тик-так.

Прежде тиканье никогда не вызывало в ней столько отторжения, но сейчас оно резало слух, точно кто-то скоблил ножом по стеклу.

Тик-так. Тик-так.

Скрип стрелок методично и назойливо, словно деревянным молотком, вбивался ей лоб, виски и затылок. Графиня стиснула зубы, отгоняя от себя желание запустить чем-нибудь в циферблат ближайшего механизма. Но вот от язвительного высказывания в сторону часов удержать себя не сумела:

– Вы чудовищные создания. Хуже часов не встречала…

Ей почудилось, будто кто-то оказался за спиной. Шелест её юбки на миг заглушил хоровое пение стрелок. А потом и вовсе наступило вязкое беззвучие, в котором не существовало ни шорохов, ни дыхания, ни даже её собственного сердцебиения.

– Катя? – позвала она.

Место между лопатками обдало холодом. Графиня тяжело сглотнула и повернула голову.

«Никого», – подумала она, и к ней пришло облегчение. Потом последовало раздражение. Она испытала на себе так много призрачного влияния и всё же каждый раз, как в первый, страдала от пленяющей тело дрожи. Совладав с эмоциями, графиня снова обернулась, намереваясь всё же подобраться к часам и рассмотреть их ближе. Как вдруг свеча в её руке погасла, а сама Мария оказалась в кромешной тьме.

Воздух наполнился запахом гнилья и масла, которым смазывают механизмы. Её рука взметнулась к лицу, но так и не достигла носа, замерев.

– Чем больше меня, щёлк, – на последнем слове некто проворно прищёлкнул языком, – тем хуже ты видишь. Щёлк-щёлк-щёлк! – продолжал выдавать короткие, отрывистые звуки дух. – Кто же я? Кто? Щёлк-щёлк-щёлк.

Разглядеть его не удавалось. На нотариуса не похоже. Да и манера речи не казалась графине знакомой: среди поджидавших её под порогом салона никто не издавал ртом звуки, походившие на удар подкованного копыта.

С другой стороны, каждый из них лишился части воспоминаний. Часто после смерти будто бы случалась утрата одной черты, что приводило к доминированию другой. У несчастной княгини Измайловой терпимость к издевательствам мужа после смерти обернулась твёрдой волей и гневом. Привязанность к любимому вспыльчивой Утопленницы – полнейшим безумием. А у Извозчика природная робость стала океаном с горько-солёной обидой и жаждой мести.

– Кто я? Кто? Щёлк-щёлк-щёлк, – словно заведённая фигурка в музыкальной шкатулке, произносил он вновь и вновь.

«Хотела бы я знать…»

Мария оборвала свои же ворчливые мысли и сосредоточилась на его словах.

– Разгадай, – раздалось с одного боку.

– Разгадай, – прозвучало слева.

– Разгадай! – высокий голос всколыхнул воздух сзади.

– Щёлк-щёлк-щёлк.

Настойчивость в дребезжащем голосе становилась всё злее. Призрак кружил вокруг неё. Обступал, ткал кокон, словно призванный обездвижить её, стиснуть, лишить воздуха. Это сбивало, и всё же Мария пыталась вникнуть в суть загадки.

«Чем больше меня, тем хуже ты видишь», – повторила она про себя.

Первое, что пришло в голову, – некая болячка. Однажды в детстве у Анюты выскочил чирей прямо на веке. Нарыв страшно болел, девочка не могла открыть глаз и всё время держала его закрытым до тех пор, пока нянюшкины отвары и заговоры не помогли чирью прорваться. Но какова вероятность, что подобная хворь появилась сразу на обоих глазах?

«Нет, здесь что-то иное».

– Мало времени осталось, щёлк-щёлк-щёлк.

Кожу Марии стало пощипывать от холода. Силы духа крепли.

– Хуже видишь, щёлк-щёлк-щёлк. Хуже видишь.

– Хуже? – возмутилась графиня. – Да я ведь совсем тебя не вижу. Ты погасил свечу. Темно, как в гробу.

От пронзившей и столь простой разгадки её губы распахнулись в немом восклицании.

– Темнота! Ты темнота! – спешно произнесла Мария.

Тишина, поглощавшая все естественные шумы, кроме голоса призрака, треснула, а ход часовых стрелок, вой собак где-то на улице и перешагивание каблуков оглушительно разнеслись по конторе, словно звон стеклянных осколков, рассыпавшихся на металлической поверхности.

Мария покачнулась, но всё же смогла сохранить равновесие. Она сомкнула веки на крошечное мгновение, но когда распахнула их – свеча невозмутимо горела в её руке, в коридоре вновь сделалось тепло, и перед взором графини был не дух, без передышки щёлкающий языком, а обеспокоенное круглое личико Катерины Вишневской.

– Всё хорошо? – Княжна неуверенно шагнула к ней навстречу.

Поморщившись от пульсации в висках, Мария коротко кивнула. В голове ещё царила лёгкая дымка.

– Я звала вас, но безуспешно. Вы будто не замечали меня. Стояли не шелохнувшись.

– Иногда со мной это случается, – хрипло и очень тихо призналась графиня. Говорить громче попросту не получалось.

– Но что, что с вами случается?

– Не время и не место, но если вы захотите вернуться к этой теме, то я обязательно расскажу вам, – пообещала Мария. – А сейчас давайте-ка осмотрим часы. Кажется, остались только эти три.

* * *

– Вот как всё было. – Катерина развела руками в стороны. – Мы всего-навсего пытались найти на циферблате монограмму. И именно за сим нас и застала жена нотариуса.

– Выходит, вы не успели?

– Лучше спроси, для чего им вообще это сдалось, – деловито сказал князь Ранцов, стоило Григорию только-только закончить говорить.

– Разумеется, нам всё удалось. И да, – княжна обратила взор на Власа, – от этого замысла, невзирая на твоё явное предубеждение, толку получилось много. Мария Фёдоровна, объясните же им наконец.

Когда настал её черёд вступить в беседу, графиня Ельская была готова. Она долго и скрупулёзно обдумывала все детали, чтобы собрать если и не готовый механизм, то хотя бы его каркас.

Итак, что же они имели? У троих погибших людей были разные жизни, разный достаток, разное положение в обществе, и единственное общее, что у них было, – это рок, связавший их судьбы одинаковой причиной смерти. Затем появились часы.

Сперва Марии казалось, что её внимание коснулось этого предмета лишь оттого, что накануне она получила послание: конверт со ржавой, искусно выполненной стрелкой. Те часы, за которые зацепился её взор на местах убийства, хоть и отличались друг от друга по размерам, были в идеальном состоянии. Как и присланная стрелка, они напоминали скорее произведение искусства, чем прибор, по которому просто сверяли время.

– У каждого обнаружились часы, которые вышли из строя. И время, и монограммы совпадают, – тараторила Катерина. – Это что-то да значит. Правда, совершенно не возьму в толк: зачем виновному так подставляться?

Григорий озадаченно огладил острый подбородок. В монограмме прятались инициалы. Мастера всегда пытались создать из этого нечто запутанное, интересное, ведь как только монограмма разгадана, она должна запоминаться.

– Возможно, таким образом он или она хотят заявить о себе, – произнёс Одоевский после некоторого раздумья. – Подобные случаи уже бывали в нашей практике.

Барон поместил часы актрисы во внутренний карман.

– На этом заканчивайте. Не продолжайте расследование. Не потому, что вы не можете. – Предвосхищая реакцию Катерины, Григорий старался говорить как можно искреннее и убедительнее. – А потому, что я вас прошу об этом.

– Мы не вправе отступить на полпути! – Вишневская вспыхнула, в голосе зазвучали стальные нотки. – А если будет четвёртая жертва? Пятая? Сможешь ли ты спать спокойно, господин судебный следователь?

Григорий поморщился, но ответил сдержанно, взвешивая каждое слово:

– Если ваши домыслы подтвердятся и это необыкновенное совпадение, то мы имеем дело с опасным человеком. Он уже совершил многое и готов пойти на большее. Не испытывайте судьбу. Пусть лучше это проверит кто-то более опытный.

– Ты ведь очень опытный, Гриша. И умный. И добрый!

– Не подлизывайся, – проворчал барон.

– Так ты возьмёшься? Возьмёшься же? – Она смотрела на него с такой наивной надеждой, что даже самые строгие мужчины на портретах не выдержали бы и смягчили свои нарисованные черты.

– Возьмётся, – ответил за него князь. – Должен же у него появиться веский резон отпустить вас после содеянного.

Катерина подмигнула Марии и стремительно бросилась обнимать следователя, который окончательно растаял под лучами её обаяния.

– Плутовка, – прошептал князь, глядя на них.

Графиня его услышала, а ещё распознала нежность на лице Ранцова. Он очень дорожил этими двумя. И кажется, Мария начинала разделять его чувства.

– Вас тревожит наша безопасность, но кто позаботится о вашей? – мягко, с едва ощутимым укором произнесла она.

– Мы готовы рисковать десятки раз, чтобы вам не приходилось. – Князь поднялся с кресла, подхватил с собой жилет и, перекинув его через локоть, многозначительно добавил: – Идёмте. Я собираюсь убедиться, что каждую из вас ждёт спокойная ночь.

* * *

«Не только слова обладают великой силой, но порой и их отсутствие». – Именно над этим удивительным открытием размышляла графиня Ельская, деля карету с Власом Михайловичем. Молчание с ним каждый раз ощущалось по-разному. Иногда это было похоже на удар грома после вспышки молнии: ты знаешь, что грохот последует, однако он всё равно может напугать. Но сейчас князь будто бы впервые позволил себе полностью расслабиться в её присутствии. От него веяло покоем, и оттого молчать с ним было уютно.

– Вы в самом деле не собираетесь и дальше забираться в чужие дома?

Мария не сдержала полуулыбки. Перед тем как расстаться с Катериной, она убедила её позволить князю и барону самим разобраться с монограммой и поисками часовщика. Мария была уверена, что с поимкой кого-то из плоти и крови мужчины справятся куда лучше. В то время как она сама могла бы подойти к решению вопроса с призрачной стороны.

– Гриша не шутил насчёт риска. – Лицо князя потемнело, когда он заметил её излишне беспечное выражение. – А вы на редкость лихо притягиваете опасности.

Возможно, Мария была куда более эгоистичной, чем думала. Несмотря на неподходящий момент, на их общую усталость и непростой день, она хотела вновь услышать, как этот вредный, но вместе с тем добросердечный мужчина повторит то, что говорил в кабинете. Скажет, что проберётся через сугробы, переплывёт через реку или прыгнет с обрыва, но…

Словно прочитав её мысли, Влас оторвался от созерцания мелькающих фонарей и наградил Марию долгим испытующим взглядом.

– И не думайте быть похищенной, пропадать или даже просто теряться, Мария Фёдоровна. Я непременно отыщу вас. И до скончания веков буду напоминать о том, как неразумно вы поступили.

Несколько секунд ушло на то, чтобы осмыслить услышанное, а потом графиня приглушённо рассмеялась.

– Разве я сказал что-то смешное?

– Что вы! Просто, кажется, вы только что пообещали, что до самого последнего дня продолжите общение со мной.

Скулы князя подёрнулись слабым румянцем.

– Пожалуй, именно так я и поступил, – только и смог пробормотать он, прежде чем они вновь погрузились в тишину.

Наконец карета прекратила свой ход.

– Доброй ночи, ваша светлость.

– Спите спокойно, Мария… Фёдоровна, – на выдохе добавил Влас Михайлович после небольшой заминки.

* * *

Григорий повернул часы к свету, и выгравированные буквы «Ч. Г.» сию же секунду насмешливо блеснули. Совместно со своим письмоводителем барон разослал запросы во все часовые мастерские. Он также велел городовому проверить, не было ли у них дел о часовщике, замеченном в буйном поведении.

«Чайников? Чумаков? Читайкин?» – Барон перебирал фамилии, подходящие под инициалы, словно действительно мог удачно ткнуть пальцем и угадать.

Принимаясь за это расследование, Григорий отдавал себе отчёт в том, что Катей двигали личные мотивы. А личные мотивы – не то, на что обязан опираться следователь. Но это была их Катя – та самая девочка, что росла у них на глазах, упрямая и своевольная, но родная.

Согласись он или нет, Влас всё равно бросился бы ей на выручку. И хоть его друг являл собой образец здравого смысла, когда дело касалось Кати, Григорий боялся, что они оба могли наломать дров.

Не остался он равнодушным и к участию графини Ельской. Он не забыл, что она оказала помощь, когда их город охватила паника из-за пропаж жителей. Их знакомство было недолгим, но Григорий не считал, что Мария Фёдоровна стала бы поддерживать подозрения Кати исключительно из соображений корысти.

Влас относился к процветающему спиритическому промыслу как к шарлатанству, а раскрытие графиней преступлений приписывал удаче и фокусничеству чистой воды. Барон хоть и не верил, что призраки в самом деле являлись к ней, не был столь категоричен и допускал, что графиня от природы могла обладать той самой чувствительностью, которая позволяла остро ощущать плохое, невидимое для большинства людей, в том числе и для него.

– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить! – Подчинённый, не обращая внимания на одышку, вытянулся по струнке в дверях кабинета.

Григорий кивнул, и городовой, держа фуражку под мышкой, промаршировал на середину комнаты.

– По указанным инициалам обнаружились две персоны. Чижов Геннадий и Чагин Гаврила. Первый перебрался в соседнюю губернию год назад. Гаврила, по нашим сведениям, снимает угол на Фонарной. – Городовой разгладил успевший помяться лист и передал его начальству. – Прикажете направить телеграмму насчёт Чижова? Или сперва наведаться к Чагину?

На его молодом лице, ещё не обветренном годами службы, читалась готовность броситься выполнять любое поручение: хоть сию же секунду бежать на другой конец города, хоть с голыми руками на преступника.

Когда барон подмечал, что кто-то пылает страстью к своему делу, в его сердце закрадывалась не то горечь, не то зависть. Ещё до рождения ему было уготовано стать судебным следователем. Прадед, дед, отец – все они несли это звание. Григорий искренне гордился тем, что охраняет покой родного города, и в самом деле отдавал этому все силы.

Но лишь в усадьбе Ранцовых, перед холстом, он ощущал себя по-настоящему свободным.

В далёкой юности, когда отец в очередной раз потерял самообладание, вышвырнул все его картины и запретил заниматься глупым малеваньем, Влас – тогда ещё беззаботный и не отягощённый потерей сестры – попросил родителей выделить другу комнату. Комнату, в которой воздух никогда не давил и не существовало никаких рамок, а мольберты, краски и кисти и по сей день ожидали Григория.

Взгляд упал на лист перед ним на столе. Кривоватые строчки отчёта о часовщиках осуждающе смотрели на него снизу вверх. Григорий провёл ладонью по лицу и стёр все ненужные мысли, налипшие точно паутина из архива в подвале.

– Займись-ка телеграммой. – Григорий наконец выдавил себя поручение. – Уточни, не выезжал ли Чижов из города в последние недели. Чагина проверю сам.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – Щёлкнув каблуками, городовой со рвением покинул кабинет.

* * *

Влас был наслышан о домах на Фонарной улице, а потому не мог позволить Грише в одиночку отправиться на непритязательную сторону города, туда, где чуть ли не на каждом шагу поджидали бедность и отчаяние.

– Начальство не в восторге от твоих прогулок со мной, – напомнил Гриша, поправив слегка съехавшую перчатку.

Влас лишь равнодушно пожал плечами. Его образование и опыт давали ему право выступать судебным врачом, осматривать места преступления. И если он видел, что покойный не просто неудачно упал, а явно получил удар тупым предметом, то оспаривал выводы полиции и настаивал на изменениях в протоколе. Это особенно их раздражало. Находились те, кто нередко твердил, что врачи усложняют простое и мешают следствию.

Но все жалобы больше походили на личную неприязнь и задетую профессиональную гордость, поэтому Влас предпочитал не придавать этому значения.

Они остановились перед одним из домов на улице. Это было деревянное здание с односкатной крышей, похожее на большой старый курятник. Курятник пришёл ему на ум не случайно: здесь в каждой из комнат снимали угол такое количество людей, что сложно вообразить.

– Разве подгадаешь, когда понадобится врач для освидетельствования? Да и ты ведь сейчас без мундира и предписаний. Значит, я имею полное право сопровождать тебя, как своего друга.

Подгнившие доски крыльца выглядели ненадёжно, а из дома доносился неприятный запах перегара и пота. Заходить не хотелось, но дабы удостовериться в том, что ни Чагин, ни кто другой не замешан в гибели кормилицы Катерины и остальных, они это сделают.

Чтобы попасть внутрь, требовалось перебраться через огромную лужу, у которой, казалось, не было ни конца ни края. Даже высокие сапоги не уберегли – ноги мгновенно промокли, а до слуха долетело громкое хлюпанье.

Внутри зловонный запах только усилился. Отовсюду слышались крики и брань. Что-то билось, ломалось, переворачивалось. Соседи по комнате грызлись между собой точно собаки. Приходилось двигаться в темноте, останавливаться возле каждой двери, зажигать спичку и всматриваться в фамилии, криво накорябанные чем-то острым прямо на дощечке.

«Ещё ни одного человека не красила нищета», – несколько философски заметил про себя князь. Несмотря на разлившийся в воздухе алкогольный смрад, тоненький, развратный смех и бесконечную грязь, Влас знал, что не все живущие в этих стенах безвозвратно погрязли в пороках. Просто здесь собрались люди, которые не могли жить лучше. Или, быть может, перестали бороться. Во всяком случае, сейчас собственное дворянское происхождение больше не воспринималось бременем.

Отворив нужную дверь, оба помедлили, но, оправившись от приступа тошноты, шагнули внутрь. Квадратная, едва освещённая комнатушка была полностью набита людьми. Влас скользил взглядом по мужским, женским и детским грязным лицам в попытке отыскать кого-либо, кто мог бы сойти за талантливого часовщика, но безуспешно. За всё время, что они простояли в этой душной, да не побоится он этого слова, «камере», никто так и не обратил на них внимания.

– Чагин. Гаврила Чагин. Есть ли среди вас такой? – спросил Гриша, пристально наблюдая за реакцией.

Не все голоса смолкли: двое в углу, распивающие что-то из стаканов, продолжили своё бормотание, тело, ютившееся на полу, лишь всхрапнуло и перевернулось с бока на бок, однако ж нашлась женщина, наконец заметившая чужаков. К ней-то они и направились.

– А кто спрашивает? – низко пробасила она. Несмотря на сутулость и растущий горб за спиной, женщина восседала на горе из фуфаек, шуб да прочей верхней одежды словно важная барыня.

В одной руке она держала жестяную чашку, а другой поигрывала рюшами на пёстрой юбке. Глаза её были тёмными, навыкате и до боли пронырливыми. Ими женщина оценивала каждый вершок на его пальто.

– Старые друзья, – ответил барон немного погодя.

Её рот растянулся в беззубой улыбке. Она отбросила чашку и, разведя колени в стороны, упёрлась в них ладонями.

– Ой, брешешь, барин. Ой, брешешь. Нет у этого одноглазого безумца никого.

– Неужто никого? – засомневался он.

В то время князь плавно придвинулся к спиртовой горелке, балансирующей на самом краю табурета по правую сторону от него. Теперь собеседница наверняка могла как можно лучше разглядеть золотой трёхрублёвик, который он показательно перекатывал с пальца на палец.

Женщина заинтересованно подалась вперёд.

– Жена померла.

Незамедлительный ответ и хищный блеск в её глазах заставили Власа хмыкнуть.

– А дети? – уточнил Одоевский.

– Оба сына на войне сгинули.

– А…

– Не-а, и не думайте, барины, – она затрясла головой, – о своих не болтаем. Больше рта не раскрою. Вот вам крест. – Произнося это, женщина неуклюже перекрестилась.

Князь подбросил монету в воздух и тут же спрятал на дне кармана.

– У меня несколько таких, – скучающе признался князь. – Но, кажется, стоит сыскать кого-нибудь посговорчивее тебя.

Она резко подскочила и в два счёта пересекла разделявшее их пространство.

– Что ты, что ты, окаянный, – горячо зашептала она, поглядывая на всех в комнате, – белены объелся? Кто ж горланит о деньгах в таком месте? Айда за мной, айда-айда, – не прекращала приговаривать женщина, маня их в сторону выхода.

Гриша резко остановил его за локоть и шепнул:

– Гляди в оба.

Князь хлопнул друга по плечу.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. И не в таких передрягах бывали.

Подгнившие ступени прогибались под сапогами и скрипели, то ли пытаясь напугать, то ли предупреждая, что дом вот-вот развалится.

«Я ещё долго не смогу смотреть на щи», – думал князь, цепляясь за любые окружающие детали, только бы не замечать запаха блюда как минимум недельной давности.

Было темно, но по звуку трости он знал, что Гриша не отстаёт. Старуха замерла, пропуская их вперёд. Отряхнув с лица паутину, князь Ранцов принялся озираться с нескрываемой подозрительностью.

– Где мы? – спросил он, когда Христина затворила за ними дверь.

Женщина подкрутила вентиль на лампе так, чтобы фитиль приподнялся. В комнате стало светлее.

– А на что похоже, барин?

Вдоль стен чердачного помещения растянулись столы, на некоторых лежали ящики и какие-то предметы. Забрав лампу у Христины, Гриша подошёл к одному и склонился: на поверхности были разложены разного рода инструменты – от циркуля и лобзиков до тонких металлических отвёрток и винтиков. Присмотревшись, он обнаружил другие неотъемлемые приборы часового ремесла, например часовой станок да маслёнку.

– Не думал, что обитель искусного мастера выглядит так…

– … убого? – насмешливо закончила Христина.

– Ветхо, – поправил Влас.

Казалось, его слова позабавили женщину.

– Мастер, как же. С трясущимися ручонками да одним глазом? Болтать о своей гениальности он любил. Болтал, что дворяне-то для него в очереди становятся и рубли мешками дарят. Когда-то, может, и было такое. Но теперича, кроме как кидаться на всех, кто его на смех поднимал, ворчать и бредить, ничем он не занимался.

Закурив папиросу, Христина кинула спичку куда-то в угол и опустилась на хлипенький табурет.

– Сколько просила его продать инструменты и заплатить мне за угол. Шиш! Ничего от него не дождалась. – Она сделала глубокую затяжку и на выдохе произнесла: – А выгнать жалко. Здесь, как ты понял, барин, всем податься некуда. Вот и терпели его заскоки.

Из рассказов Христины выходило, что Гаврила представлял собой человека глубоко несчастного, озлобленного и хворого. Критику в свой адрес не принимал и зачастую в приступах белой горячки сыпал угрозами, что всякий, кто не способен по достоинству оценить его часы, отправится в ад, где для презирающих искусство кипел отдельный котёл.

Князь с бароном переглянулись и, казалось, поняли друг друга без слов.

Нотариус, актриса или кормилица могли случайно недобро обмолвиться о часах. Часовщик услыхал и со злости решил отомстить. Теория невероятная, но достаточно жизнеспособная. Они могли бы попытаться проверить её, если бы не одно «но», исключающее Гаврилу из списка подозреваемых по любому из недавних преступлений.

Гаврила погиб две или три недели назад. Точнее Христина сказать не могла, попросту не помнила.

Любуясь монетами, которые они дали, Христина сетовала, что даже после смерти от Гаврилы не было толку. Уверяла, что он проклял этот чердак, ведь никто теперь не хочет сюда заселяться.

– От чего он умер?

– Подрался. Один молодец с нижнего этажа пробрался в мастерскую и попытался украсть его часы. Ой и шуму было! – Она закатила глаза.

Разузнав всё, что могли, князь и барон поспешили покинуть это место. На улице барон ещё некоторое время отряхивал пальто, словно старался стряхнуть с себя неприятные запахи и тяжёлые прикосновения смерти.

В комнате Власа они просидели почти до полуночи, обсуждая детали поездки. Казалось бы, всё сошлось, подтвердилось очевидное: Катя и графиня ошиблись, а земский врач, который осматривал погибших в полночь, прав. Но Влас никак не мог отделаться от сосущего тяжёлого чувства беспокойства.

– Совпадение. Такое бывает, – сказал Гриша, разливая напиток.

– Знаю. Осталось лишь донести это до Кати. – Влас вздохнул и поднял бокал в молчаливом тосте.

В глубине дома раздался бой часов. Наступила полночь.

Глава 9

Всезнайка? Разгадай-ка

Весна всё увереннее вступала в свои права. Прогретый за день воздух холодел только к глубоким сумеркам. Да и вечерело уже гораздо позже, нежели несколько недель назад. Так, несмотря на то что стрелка часов перешагнула за цифру семь, когда Мария добралась до салона, улицы по-прежнему освещались лишь солнцем. Казалось, солнечный свет до последнего не желал оставлять графиню, ласково подбадривая своим теплом её и задумку, которую она намеревалась воплотить.

Сегодня ночью Мария проведёт спиритический сеанс, на котором она надеялась вызвать сразу несколько духов.

Притворив за собой дверь, она ненадолго замерла, окидывая взглядом пространство, которое знала как свои пять пальцев. Прилавок, стол, два кресла из красного дерева – всё на своих местах. И пускай предметов мебели в салоне немного, каждый хранил воспоминания об однажды побывавших здесь гостях.

Пальцы сами отыскали необходимые предметы. Она взяла восковые свечи, достала коробку спичек и, проверив карманные часы, направилась к столу. Теперь оставалось лишь дождаться темноты.

Когда за окном начали появляться звёзды, Мария зажгла свечу. Пламя полыхало, отклоняясь то в одну, то в другую сторону. Его жёлто-красные отблески скользили по векам, щекам и губам графини. Закрыв глаза, она полностью сосредоточилась на тишине салона и собственном дыхании. Когда оно стало ровным, Мария прошептала первые строчки заговора, который помог ей переступить призрачную завесу в деле с Извозчиком:

 

«О жизни забываю, путь смерти открываю.

Тот, кто нем, обретает голос.

Тот, кто говорил, слушает.

Приди на зов, беспокойная душа.

Взываю к вам…»

 

Спустя десяток повторений на Марию обрушился град чужих эмоций. Ей хотелось коснуться груди и начать водить по ней в успокаивающих движениях: настолько тяжёлыми ощущались страх, боль и смятение духов.

Когда графиня разомкнула веки, привычная ей обстановка переменилась. Бледно-зелёные клубы заставляли предметы мерцать и дрожать. И всё же среди этого морока Мария без труда могла найти серые лица троих духов, что стояли у порога и будто не решались подойти ближе. А ведь в прошлый раз духи спокойно сидели напротив неё.

– Прошу, располагайтесь. – Графиня кивнула на места рядом с собой. Духи не сдвинулись и не прекратили напряжённого безмолвия.

На лбу Марии проступила небольшая морщинка. Не таким она представляла себе сеанс. Вместо чехарды, в которой Мария перепрыгивала бы то через одного, то через другого призрака, они играли в жмурки. Притом с повязкой на глазах была она, предстояло поймать хоть кого-то из них.

Актриса не сменяла роли как перчатки. Нотариус не важничал. А кормилица не пыталась вспомнить что-то, что было чрезвычайно важным для неё при жизни. Они выглядели так, будто им грозит страшная опасность. Графиня сама ощущала тягостное предчувствие надвигающейся беды.

– Двое из вас ведь вспомнили, кто они?

Нотариус и актриса по очереди кивнули.

– Тогда что же вам мешает уйти?

– Он… – шепнула Женевьева.

– Который? Тот, что отправил вас ко мне, или, – продолжила она, скрестив руки на груди и опустив взгляд на свечу, – тот, кто сделал это с вами?

По их лицам Мария догадалась, что речь шла об убийце.

– Вы знаете, кто он?

– Я узнал его, – признался нотариус и поведал о том, как год назад он обратился к часовщику, подарившему ему одни из самых прекрасных часов в его жизни. Вот только на сей раз нотариуса постигло разочарование. Часы, которые сделал мастер, показались ему абсолютной безвкусицей. Их словно сотворил шарлатан, выдающий себя за умельца. Разумеется, нотариус разозлился и, сыпля бранью, прогнал проходимца.

«Кажется, в доме у нотариуса я тоже что-то сказала про часы».

Тиканье тогда и впрямь донимало нестерпимо, Мария не выдержала, сорвалась, позволив словам вырваться.

– А вы, – графиня обратилась к женщинам, – высказывались ли нелестно о часах этого мастера?

Обе отрицательно покачали головами, но Мария не исключала, что они могли обронить что-нибудь и забыть.

Перебирая пальцами по столу, она размышляла, как поступить. Имени часовщика нотариус назвать не сумел. Прочитать призыв не удастся. Но Мария вспомнила, как часовщик явился к ней сразу после того, как она неосторожного высказалась о часах. Может, и сейчас попытаться вызвать его гнев?

Прочистив горло, Мария сложила ладони на колени, выпрямилась и стала как можно громче выставлять в неблаговидном свете творения часовщика.

– Вы заметили, какой кривой получилась монограмма? – обратилась она к духам. – У деревенского кузнеца и то изящнее бы вышло.

Актриса прикрыла рот платком. Нотариус затеребил ворот рубахи. И лишь кормилица повторяла отрывистое: «Передать… рисунок».

– Бьют невпопад. Стрелки ходят криво, время показывают неточное.

Её собственные часы в кармане стали напоминать кусок льда. Достав их, она увидела, что стрелки на циферблате закружились в сумасшедшем темпе.

Однако часовщик по-прежнему не объявился.

– Я бы не поставила эти часы даже рядом с ночным горшком. – Графиня остановилась, чтобы перевести дыхание, однако начать новое оскорбление так и не успела.

Оконные рамы заскрипели, и на стёклах появились трещины, напоминающие маленькие кривые молнии. Заворожённая этим зрелищем, Мария не сразу заметила, что свеча на столе погасла. Она потянулась к ней, и когда пальцы почти коснулись фитиля, шею опалило ледяным дыханием.

– Несчастная глупышка, щёлк-щёлк-щёлк.

Голос донёсся сбоку – высокий, хриплый, как давно не смазанные шестерёнки. Скосив взгляд, графиня наткнулась на гниющее лицо, на котором кровавым огнём полыхал единственный целый глаз.

Она немного отодвинулась от стола, развернулась.

От часовщика исходил запах масла, алкоголя и немытого тела. Его пальцы вдруг потянулись к ней. Дрожащей рукой он лёгким касанием, будто передвигая стрелки, заправил её прядь волос за ухо, после чего нетвёрдой походкой прошествовал к креслу напротив. Когда он опускался, свеча вспыхнула и засветилась ярче обычного.

Графиня рассмотрела, каким потрёпанным и отталкивающим был этот призрак. На макушке часовщика отсутствовали волосы, его пальцы дрожали, как часто бывает у некоторых пожилых людей, а из одежды мешком висела одна только рубаха, которая едва прикрывала голые, острые колени. К счастью, Марии не пришлось ломать голову над тем, куда подевались штаны призрака.

– Тяжкий груз – быть невежественным, щёлк-щёлк-щёлк. Видеть истинное творение часового искусства, но не понимать и не чувствовать. – Он обернулся к другим духам и злобно оскалился. – Ты такая же, как они.

Она прислушивалась к его торопливой речи, стараясь не выказывать беспокойства, которое с каждой секундой усиливалось из-за притихших и беспомощных призраков.

Опустив подбородки, трое жались друг к другу, пытались слиться со стенами, сделать что угодно, лишь бы избавиться от особого внимания Часовщика.

– На твоём месте, глупышка, я перестал бы трепыхаться. Зачем существовать, будучи оторванной от искусства?

На столе появились маленькие песочные часы в бронзовой резной оправе. Верхняя часть стеклянной колбы была заполнена серебристым песком, который напоминал пепельный свет полумесяца в ясную ночь.

– Но у них был выбор, будет и у тебя, щёлк-щёлк-щёлк. Одна загадка. Три минуты. Ответ верный – и ты свободна. Ошибёшься – навсегда останешься со мной. Это большая честь, щёлк-щёлк-щёлк, избавлять наш город от посредственных людей.

Часовщик взялся за песочные часы и уже был готов перевернуть их.

– Не спеши. – Приказной тон в её голосе остановил руку призрака. – Разве я уже не дала верный ответ? Тогда, в конторе нотариуса.

Глаз Часовщика прищурился: похоже, подобный поворот событий не входил в его планы. Его смятение было её шансом.

– У меня есть справедливое предложение. Три загадки – три пленника, – обозначила условия Мария.

Часовщик нервничал, не зная, как поступить. Он сопел, пожёвывал губу. Ковыряя под ногтем указательного пальца, придумывал отговорки, казавшиеся совершенно неубедительными.

– Нельзя, – кряхтел он.

– Отчего же?

– Не должно быть так, щёлк-щёлк-щёлк. Загадываю. Проигрываешь. Всё как он говорил.

«Не сам дошёл до загадок. Но кто? Кто направил?» – Мысленно задаваясь этими вопросами, она продолжала давить на его гордость, на жажду признания.

– Я всегда полагала, – Мария заговорила более ласково, сбивая его с толку, – что подлинное искусство не терпит правил. Такой творец, как ты, достоин только громких и драматичных побед, а не триумфа по чьей-то указке.

Его единственный глаз завращался по всему салону.

– Да будет так, щёлк-щёлк-щёлк, – объявил часовщик и взмахнул рукой.

Песчинка за песчинкой часы начали свой ход.

* * *

Всё тело графини покрылось испариной, однако она совсем не ощущала жара. В подушечки пальцев и вдоль всего позвоночника словно вонзили ледяные шипы: Мария не могла ни двинуться, ни расслабить кисти. Загадка была действительно трудной, из тех, для которых, кажется, подойдёт несколько ответов.

Но у Марии была надежда справиться, ведь в детстве она часто упражнялась в таких играх. Несмотря на репутацию особы легкомысленной, мать графини была страстной обожательницей словесных забав, шарад и ребусов.

После балов Анфиса Борисовна, прежде чем отправиться в постель, заглядывала в комнату дочери и с искрящейся радостью делилась с ней самыми интересными из тех, что ей удалось разгадать. И хоть сонная Мария не всё могла разобрать, её глаза слипались, а лицо болело из-за постоянных зеваний, она всегда старалась слушать до конца, ведь эта сторона матери была ей по-настоящему дорога.

«Когда меня слишком много, люди начинают скучать. Когда становится мало, они начинают бояться».

Богатство первым пришло на ум. Она знавала многих богачей, которые рано или поздно теряли вкус к жизни, поскольку могли купить всё: еду, красивые платья и мебель, даже людей. Что ж, быть состоятельным и в самом деле неплохо.

Мария сама всегда стремилась улучшить своё материальное положение. Без денег она чувствовала себя недостаточно умной, недостаточно полезной. В то же время за баснословными суммами она не гналась. Только бы обеспечить комфорт своей семье. И всё же интуиция подсказывала, что тяготеющий к искусству и всему высокому Часовщик имел в виду вовсе не это.

Шла ли речь об эмоции? Веселье? Радости? Быть может, о свете? Когда день слишком долог, начинаешь ждать наступления вечера. С ним приходят балы, душевные разговоры и вместе с тем темнота, которая пугает многих. Ведь не зная, что прячется во мраке, начинаешь додумывать.

Как можно тише Мария выдохнула сквозь стиснутые зубы. Даже когда графиня разговаривала с одним духом, к ней подступала ужаснейшая мигрень. Теперь их четверо. Она была истощена и разбита, но запрещала себе концентрироваться на боли.

Песок из верхней части часов стремительно исчезал. На долю секунды графине показалось, что он ссыпался неестественно быстро. Каким бы великим мастером этот человек ни был в прошлом, духом он стал нечестным. И чем пристальнее она следила за песчинками, тем сильнее убеждалась, что он в самом деле крал её время на раздумья.

Мария облизнула кончиком языка пересохшие губы.

«Тянуть дольше нельзя. У меня осталось слишком мало секунд в запасе». Она вдруг ахнула про себя.

– Время! – громко и отчётливо произнесла графиня.

Часовщик икнул и уставился на неё с изумлением.

– Мы мучаемся, если его становится слишком много, – уверенно продолжала она, – потому что не знаем, чем его заполнить. И безусловно, любого страшит, что его время подходит к концу.

– Правильно, щёлк-щёлк-щёлк…

В который раз Мария стала украдкой изучать духа. Внезапно она заметила то, что почему-то доселе обходило её внимание стороной. На костлявых узеньких запястьях было что-то нанесено. Какие-то пятна? Или символы?

– Уговор дороже всего, щёлк-щёлк-щёлк, – вымолвил он странным голосом.

За спиной Часовщика появилось мерцание. Мария вытянула шею и увидела, что с Женевьевой начали происходить уже знакомые графине изменения. Её тело тускнело, становилось всё более прозрачным.

Она свободна. Ничто больше не тревожило её и никто не мешал уйти.

Они ничего не сказали друг другу на прощание, но Мария и без слов чувствовала признательность актрисы.

– Следующая! Следующая загадка, щёлк-щёлк-щёлк!

Графиня хмыкнула. Короткой передышки давать ей не собирались.

Тем временем ломота в руках и ногах только усиливалась. Но собственные неудобства доставляли меньше проблем, чем вызывающее поведение Часовщика.

Произнеся вторую загадку, призрак ни на мгновение не прекращал цокать языком, дёргать ногами в такт своей же свистящей мелодии и пугать остальных духов тем, что песка оставалось всё меньше. Мария понимала, чего он добивается, и направляла все силы на решение нового задания.

«Ты не можешь потрогать или попробовать меня на вкус.

Меня не видно, и всё же я есть. Назови меня по имени, и я исчезну».

Как и прежде, текст загадки явно относился не к чему-то осязаемому. Марии казалось, что она знала, к чему именно, но ответ словно вилял и вилял перед ней хвостом, никак не замирая.

Шум досаждал всё сильнее. Слух вдруг сделался чувствительнее, чем когда-либо. Раздражали и болтовня Часовщика, и шуршание песчинок, и собственное дыхание, которое то становилось слишком размеренным, то чересчур быстрым и тяжёлым.

Мария попросту не выдержала и импульсивно поднялась. Со звонким хлопком упёрлась обеими ладонями в стол и, испепеляя взглядом громкоголосого духа, отчеканила:

– Мне. Не помешала бы тишина. Тишина. Знакомо ли тебе это слово?

Она смотрела на него сверху вниз, с удивлением осознавая, что её вспышка злости возымела успех.

Песок остановил ход. Полная нижняя губа Часовщика задрожала. Вся его поза выражала крайнюю степень ошеломления, смысл которого достиг Марии вместе с радостным возгласом нотариуса.

Дух мужчины вдруг закрутился, вскидывая руки вверх и приговаривая: «Свободен. Я свободен!» С каждым новым поворотом его тело становилось всё более прозрачным, пока не исчезло окончательно, слившись с витавшей в комнате дымкой.

«Никакой благодарности», – хмыкнула Мария про себя, после чего на её устах мелькнула лёгкая улыбка. Однако ж улыбнулась графиня вовсе не потому, что нотариус обрёл покой, а потому, что она смогла ощутить довольство от работы, за которую не получила ни рубля. Такое случалось с ней нечасто и, конечно, привычкой не станет. Она не филантроп, готовый помогать всем без исключения, но, возможно, в исключительных случаях Мария могла бы притвориться?

Оправившись от очередной неудачи, Часовщик вернулся к прежнему надменному виду.

– Выходит, ответом была «тишина», – невозмутимо произнесла графиня, вновь удобно устроившись в кресле. – В таком случае, полагаю, мы готовы перейти к последнему этапу?

– Я могу быть кем-то, если смотреть мне в лицо. Я становлюсь никем, если…

– Вы ведь уже загадывали её? – несмело шепнула кормилица и тут же осеклась.

Разгневанный Часовщик метнул в неё острый взгляд и процедил:

– Замолчи, щёлк-щёлк-щёлк! Замолчи! Только попробуй помочь, худо будет!

«Из заготовленных была одна. Та, что предназначалась для меня. – И вот она мысленно вновь вернулась к вопросу: – Кто надиктовал ему эти загадки и зачем?»

А Часовщик уже произносил последнюю:

– «Я могу быть кем-то, если смотреть мне в лицо. Я становлюсь никем, если взглянуть на мою спину. Я кто-то и никто одновременно. Так кто же? Кто же я?»

Нечто похожее Мария уже слышала. Она опустила голову и прижала пальцы ко лбу, силясь припомнить формулировку. Припомнить красивый голос маменьки, напевающий ей загадку, сквозь пелену дремоты.

«Только послушай, дорогая, – говорила та, обнимая со спины. – Кто бы ни посмотрел, увидит себя. Но только обернуться, и не углядеть никого. Подумай. Не сомневаюсь, что она тебе по силам».

– Сдаёшься? – не скрывая злорадства, поинтересовался Часовщик.

Графиня тут же отняла руку от лица и посмотрела на духа. Похоже, он неверно истолковал её заминку.

– Напротив. Я готова отвечать. Зеркало! Вот что ты загадал.

– Обманщица, щёлк-щёлк-щёлк! Эта старуха и другие рассказали тебе, да? Ты знала! Знала все ответы!

– Смеешь упрекать меня во лжи? Сам заставлял песок сыпаться быстрее. – Мария сардонически усмехнулась.

Предыдущие жертвы были так напуганы, что и не замечали подлой уловки, и это не говоря о том, что все трое никогда не сталкивались с потусторонним. Графиня не сомневалась, что, дай он больше времени на раздумья, они бы тоже справились.

– Я же солгала лишь тогда, когда назвала твои часы бездарными. Все твои творения восхитительны.

Но никто и никогда больше не вспомнит о тебе как о великом мастере.

Отвратительное лицо корчилось в злобных гримасах, словно каждое слово жалило его пуще пчелиного укуса. Часовщик вдруг затрясся, как если бы хозяин марионетки дёрнул за все ниточки разом. Его руки изгибались под неестественным углом, ноги бились о пол, будто он пытался сбросить с них кандалы. Кресло не выдержало напора, и призрак повалился вместе с ним на пол.

– Тебе не понять, каково быть великим, создавать нечто великолепное, а потом лишиться всего, щёлк-щёлк-щёлк, – тихо заговорил он.

Графиня поравнялась с мужчиной.

– Когда жена и сыновья оставили меня, я запил. По-страшному. Но всё равно творил. А пот ом…

Мастерскую всегда наполняло тиканье десятков часов – симфония, сочинённая только для него одного.

Он склонился над тисками, где были зажаты будущие часы для офицера – массивные, с крупной крепкой пружиной.

Часовщик не успел толком понять, что именно случилось. Пружина дрогнула. Раздался оглушительный ЩЁЛК. Осколок острее бритвы попал в глаз, и кровь хлынула на испорченные часы.

Возвышаясь над ним, Мария не чувствовала ни намёка на жалость, какими бы ни были обстоятельства, по которым Часовщик не мог заниматься любимым делом. Вместо того чтобы отыскать новый путь, чтобы вновь вскарабкаться к успеху, он предпочёл опуститься в яму, да ещё потащил за собой невинных.

– Ты стал убийцей. И даже прекраснейшие из твоих часов не оправдают этих преступлений.

Его подбородок мелко подрагивал. Казалось, стыд за себя взял над ним верх. Он тёр свой глаз, будто вытирал слёзы. Рубаха сползла вниз до локтей, и теперь Мария видела, что вокруг запястий духа вились буквы на ином языке.

– Не хотел. Я не хотел убивать, щёлк-щёлк-щёлк, – неожиданно разоткровенничался Часовщик.

– Продолжай, – сказала Мария, когда дух запнулся и погрузился в молчание.

Слушая его, она не оставляла попыток прочитать слова на его коже, но разглядела только слоги: «vin…» и «vio». Будто почуяв интерес к надписям, Часовщик растянул руки вдоль тела, тем самым спрятав буквы от её глаз.

– Он уверил, что иного выхода не существует. Он обещал, что я смогу вновь создавать часы, если… если соберу для него души семерых. Ни больше ни меньше.

Оправданием сего служило весьма циничное убеждение: «Это вовсе не убийство». Убитым может быть исключительно тот, кто этого не заслужил. Часовщик же действовал благородно и очищал город от мрака, глупости и высокомерия.

Мария силилась выяснить о личности кукловода чуть больше, но Часовщик замкнулся в себе. Алый глаз смотрел неподвижно в одну точку, а костлявое тело, которое до этого излучало силу, ослабло. От враждебного духа осталась лишь тень, которая так и не обрела покой.

И хоть сейчас он уже не казался способным на злодеяния, графиня не знала, что будет дальше. Это незнание приводило в замешательство. Она не чувствовала себя спокойно. Ведь в мире сверхъестественного она до сих пор была слепым котёнком, который шёл наугад, доверяя слуху, обонянию, чутью.

В голове царил кавардак. Не зная, как поступить, графиня потянулась к неподвижному Часовщику. Быть может, разобравшись с толкованием слов на его руках, она наконец-таки подберётся к таинственному незнакомцу ближе?

Только графиня коснулась ледяного духа, как тот страшно заверещал. Краешком глаза она уловила, как оконная рама с грохотом разбилась на несколько осколков. Безотчётно Мария отшатнулась, но гнилые когти вонзились в тонкую кожу.

На её запястьях проступила кровь. Прикусив язык, она предприняла попытки вырваться, и когда это ей наконец удалось, призрака в салоне как и не бывало. Ноги подкосились, но она успела шагнуть вперёд и ухватиться за стол.

Клубы дыма слабели. Пульсация в висках утихала, однако не исчезала до конца. И вот, когда, казалось, Мария стала приходить в себя, она выпрямилась до хруста в шее, услышав молящее:

– Ваше сиятельство…

– Почему вы не ушли? – спросила вымотанная графиня.

– Я должна кое-что сделать. Прошу, помогите мне, ваше сиятельство.

На какое-либо сопротивление сил не осталось.

* * *

Горничная проводила графиню Ельскую прямиком в комнату Катерины. Переступив порог, Мария первым делом огляделась. Интерьер обители княжны полностью соответствовал ожиданиям: просторная, светлая, наполненная тёплыми бежево-золотистыми тонами. На высокой кровати напротив огромного незашторенного окна лежали с десяток подушек, обшитых кружевом. Комод, столик и прочая мебель были расписаны цветами. Помимо обилия картин, графиня также отметила наличие книг и плюшевых игрушек на полках.

Катерина, как всегда, выглядела прекрасно, хотя на её лице были заметны следы переживаний. Попросив горничную подать чай, хозяйка разместилась на стуле с овальной спинкой, обитом голубым с белым штофом[16].

– Знали бы вы, как мучительно тянулся день. Присаживайтесь и скорее рассказывайте. – Катерина кивнула в сторону кресла.

Мария прошла в указанном направлении, но остановилась и взяла в руки пяльцы, на которые чуть не села. Небрежный рисунок в круглой раме бросили на середине. Катерине недоставало усидчивости для рукоделия, а быть может, и желания.

Отложив пяльцы на кровать, Мария вернулась и наконец заняла место с собеседницей, оказавшись с ней лицом к лицу. Графиня заметила, как Катерина то тянула пальцы к шее, то возвращала их на колени, сцепляя в замок. Казалось, сама она совсем не замечала этого.

– В последние дни я чувствую себя неважно, – призналась княжна, поймав взгляд Ельской, и выдавила улыбку.

– Что именно вас мучает?

– Я стала такой рассеянной. В желудке постоянно бурлит. Бросает то в жар, то в холод. Хоть Влас и заверил, что я в полном порядке, подозреваю, что могла подхватить какую-нибудь вредную хворь.

– Он навещал вас?

Катерина кивнула. Отвела взгляд.

– Прямо перед вами. Приходил, чтобы сообщить, что Чагин, этот часовщик, давно мёртв. Но это ведь ничего не доказывает, так? Влас утверждает, что у других просто нет мотивов убивать кормилицу. Как будто он знаком с мотивами всех жителей в городе.

Последнее она произнесла с плохо скрываемой обидой и язвительностью.

– Влас Михайлович не ошибся.

Рассказывать, что кроме Часовщика за преступлением стоит ещё одна фигура, Мария не намеревалась. Катерине и без того хватало тревог.

– И вы уверовали в то, что это проблемы с сердцем? – Княжна побледнела и стала выглядеть так, словно её собственное сердце ухнуло в пятки и перестало биться.

– Вовсе нет, – успокаивающе отозвалась графиня. – Акулину Андреевну сгубил Часовщик. Вернее, его дух.

Несколько секунд Катя только открывала и закрывала рот, её голубые глаза полыхали негодованием, а руки сжались в кулачки и разжимались.

– Я ведь доверяла вам. А вы… вы решили, что раз я убиваюсь своим горем, то проглочу что угодно?

На Марию будто вылили ушат ледяной воды.

Её не раз называли обманщицей, и вне зависимости от того, помогла ли она найти похищенных Извозчиком, обличила ли семейного тирана или поймала убийцу, – за спиной Марии шептались, где бы она ни появилась. Признаться, графиня и сама не спешила переубеждать людей относительно правдивости своего ремесла. Она не требовала от них веры. В конце концов, люди всё равно приходили в её салон. Но жгучая досада Катерины Вишневской ранила её.

«Подпустила её слишком близко и не заметила». – В груди Марии разлилось тепло, а рот наполнился неприятной горечью.

Язык тела Катерины говорил громче любых слов. Восхищение, которое Мария ловила на себе, сменилось непониманием. Нежеланием понимать.

Мария достала из ридикюля лист и развернула, провела по нему ладонью, разглаживая все сгибы, и пододвинула на центр столика.

– Сначала я отдам кое-что, а уже потом можете злиться, обвинять или проклинать меня. Как будет угодно.

Сильная обида вынуждала княжну кривить губы презрительно и высокомерно. Она нарочно не торопилась притрагиваться и смотреть на рисунок, но в итоге выиграло любопытство.

Катерина отдёрнула руку, будто обжёгшись.

– Что это? Немедленно объяснитесь! – потребовала княгиня со слезами на глазах.

На графиню навалилась страшная усталость. Она не желала ни ссор, ни выяснений. Только бы поскорее добраться до дома.

– Вы ведь и сами понимаете, что это.

– Я никогда не видела его прежде.

Память Марии невольно вернула её к разговору, который состоялся несколькими часами ранее.

Графиня Ельская могла бы испытывать неловкость оттого, что вновь пробралась в чужую квартиру, не будь с ней мёртвой хозяйки этой самой квартиры.

Акулина Андреевна давно потеряла мужа, а когда потеряла и дочь, думала, что сгинет вслед за ней. Но волей судьбы женщина обрела новую семью. Все эти годы она держалась только благодаря их любви. Благодаря белокурому ангелку, который не давал ей грустить ни дня.

Печаль кормилицы была непохожей на печаль других духов, в ней не было злобы и ядовитых сожалений. Её тоска была светлой. Акулина Андреевна скорбела из-за того, чего лишилась, но радовалась, что когда-то у неё это было.

Женщина отвела Марию в свою спальню и попросила заглянуть под кровать. В самом углу стоял сундук, где хранились кисти, краски и рисунки. Среди них и был тот самый.

Когда Катя прочитала о разноцветных бликах в небе, она стала мечтать их увидеть. До переезда в город К. кормилица жила в краях, где северное сияние было частым гостем. Она решила изобразить чарующее явление, но, к сожалению…

– Он должен был стать подарком тебе. Однако кормилица не успела его закончить. Это очень расстраивало её. Настолько, что её дух не мог найти покоя, Катя. Она согласилась уйти, если я передам её последнюю просьбу.

Мария и не думала, что барышня вот так легко поверит ей. Но Катерина прислушивалась к её словам.

– Когда придёт день, она хотела бы, чтобы ты своими глазами увидела северное сияние и завершила рисунок.

Княжна, не сдержав слёз, уткнулась лицом в ладони, словно желая отгородиться от Марии и всего мира. Графине так хотелось утешить эту девочку, но сейчас она бы этого не позволила. Единственным верным решением было дать Катерине время успокоиться и прийти в себя.

* * *

Ночь Марии прошла без сновидений. Тревожные мысли о призраках, таинственном кукловоде и знаках на другом языке оставили её в покое. Она намеревалась не возвращаться к призракам в ближайшее время. Однако у судьбы всегда имеются свои планы.

Утром графиня заглянула в кабинет, чтобы забрать кое-что. Она уже уходила, когда необъяснимое чувство точно толкнуло её между лопаток и заставило развернуться.

Взгляд её опустился на одну из полок стеллажа. Между книг лежал серебристый портбукет[17] чёрных фиалок. Похоже, что лепестки именно этих цветов В. Д. вкладывал в конверты.

Взяв букет в руки, графиня осмотрела его со всех сторон. Но никакого иного послания не обнаружила. Марии не нравилось, как свободно В. Д. появлялся в её доме и вмешивался в её повседневную жизнь, продолжая при этом оставаться в безопасной тени. Однако больше всего графиню беспокоило то, что она так и не смогла понять, какие мотивы движут её загадочным собеседником.