автордың кітабынан сөз тіркестері  Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий

Юрий Лотман

Непосредственное понимание текста «Евгения Онегина» было утрачено уже во второй половине XIX в.

был в Крыму с 15 августа по середину сентября 1820 г.

Дались нам эти языки!
Берем же побродяг, и в дом, и по билетам,
Чтоб наших дочерей всему учить, всему —
И танцам! и пенью! и нежностям! и вздохам!
Как будто в жены их готовим скоморохам (д. I, явл. 4).

Опорной точкой является указание П в предисловии к отдельному изданию первой главы на то, что начало событий романа совпадает с концом 1819 г. (VI, 638). Сопоставляя с этой датой ряд указаний в тексте, мы получаем цепь основных дат.

1795 – год рождения Онегина.

В главе восьмой сказано, что, когда Онегин после дуэли оставил свою деревню, ему было 26 лет:

Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов

перечисляет символические атрибуты Мельпомены – музы трагической поэзии.

Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе» (XIII, 243–244).

росается в глаза, что 5-й стих 15-й строфы:

Читал сво<и> Ноэли Пу<шкин>… —

единственное место в романе, где автор его фигурирует в третьем лице. П не раз выводил себя на сцену как действующее лицо романа, но неизменно обозначал себя местоимением первого лица. В стихах типа:

С ним подружился я в то время ( 1, XLV, 3)

П был тот, кто говорит, а Онегин – тот, о ком говорят. В десятой главе П становится тем, о ком говорит некто. Кто? Может быть, десятая глава задумана была как текст от лица Онегина, параллель к его «Альбому» (ведь и в «Альбоме» были «чисел тайных письмена»

Чем более я думаю, тем более убеждаюсь, что Петербург вправе ненавидеть Москву и не терпеть всего в ней происходящего. Эти два города слишком различны по чувствам, по уму, по преданности общему благу, для того, чтобы сносить друг друга.

данные о выехавших или въехавших в столицы публиковались в газетах.

Северное общество превратило похороны Чернова в первую в России уличную манифестацию.