верным, вовсе не был таковым, но будет уже слишком поздно…
Голос Елизаветы Константиновны оборвался, а сама она прикрыла глаза ладонью, пряча охватившую её душевную слабость, которую она не сумела, как обычно, удержать внутри себя.
— Вы сейчас думаете, что зря тогда отдали ребёнка, да? — быстро сопоставив все известные ему факты, очень мягко спросил Никита.
— Да, молодой человек, — ответила Елизавета Константиновна, так и не отрывая ладони от лица. — Это было страшное время. Голодное время. Нет денег, нет еды. Нет отца, нет брата или мужа, которые могли бы мне помочь, я совсем одна, а страна рушится, рушится вся знакомая мне жизнь вокруг! Моя малышка плакала от голода, и мне нечем было её накормить. А в детских домах еда была. Самая простая и очень скудная еда, но это было больше, чем могла ей дать я…
Никита не без труда подавил шумный вздох. Сидящая за столом напротив Елизаветы Константиновны Лидочка смотрела на дворянку, приоткрыв от удивления рот. Выходит, она тоже не знала подробностей её прошлого.
— Вы спасли её, — всё так же мягко и тихо подсказал Никита.
Елизавета Константиновна покачала головой, продолжая всё так же прикрывать глаза.
— Я отказалась от неё.
— Чтобы её приняли в детский дом.
— Но она наверняка так не думает. Она знает лишь то, что мама от неё отказалась. А ведь, возможно, я бы как-то справилась, и мы сумели бы выжить. Но я испугалась и решила, что мне будет легче без неё.
— Неправда, — не выдержала помалкивавшая до сей поры Лидочка. — Зачем вы на себя наговариваете? Вовсе вы не думали о том, что вам будет легче. Вы думали только о дочке!
— С чего ты это взяла, девочка? — со знакомыми высокомерными нотками в голосе спросила Елизавета Константиновна
