Нам довелось присутствовать при такой уйме гнусностей, что мы больше не выражали наших эмоций плачем.
2 Ұнайды
согласно тому, что она объясняла нам много раньше, время вокруг нас протекало бессвязными сгустками, вне шкалы длительности, большими и малыми отрыжками, осознать которые нам было не дано.
1 Ұнайды
Незавершенность была единственным ритмом, за который мы могли бы зацепиться, чтобы соразмерить оставшееся от нашего существования, единственной формой измерения внутри кромешной тьмы.
1 Ұнайды
ведь чаще всего воспоминания о снах радикально и мгновенно стираются, отчего блажь становится и вовсе убогой
Я говорил о молокозаводчиках. Одно время они утверждали, что нужно иметь сострадание к животным. Но на самом деле у них просто было недостаточно коров, чтобы забивать их на мясо. Выгоднее использовать их в качестве бесконечно возобновляемого ресурса. Источника молока, сливок, сыра.
Я смутно помнила, что наше существование висит на волоске и птицы могут в любой момент этот волосок оборвать. Если об этом задуматься, впредь они были нашими господами, я имею в виду абсолютными хозяевами, с правом распоряжаться нашей жизнью и смертью. Таким было одно из последствий апокалипсиса, по крайней мере для Любы и для меня. Я не пыталась вспомнить условия связывавшего нас с ними договора, в них было нечто настолько бредовое и настолько мрачное, что они оказались задвинуты на задворки воспоминаний.
— С чего начать? — спросила Марта.
— Твои первые впечатления, — подсказала Запах супа. — На что это похоже, там, с первого мгновения? Все так, как описывают монахи? Темнота, зыбкость, тишина и кружащие вокруг разъяренные божества? Ни верха, ни низа, ни завтра, ни вчера?
Марта пожала плечами.
— Монахи попали пальцем в небо, — сказала она. — Ничего такого и в помине. Их книги несут околесицу. Ты проходишь через смерть и оказываешься по ту сторону, но по ту сторону и здесь — это одно и то же. Нужно время, чтобы начать замечать разницу.
— Значит, все же есть разница, — вмешалась Крестьянское платье, расставляя чуть шире свои ноги мумии, что позволило Марте увидеть, что в деревенское трико она вставила прокладку от недержания.
— Ну да, — поддакнула Марта, не став развивать эту мысль.
Тем не менее теперь можно было составить более точное представление о том, на что походил шалый тупик. Не такой, каким его описывали уйбурские легенды, а такой, каким он был в реальности: в нищенском плаще, который почти не скрывал майку и залатанные брюки, а к нему стать дровосека, клюв алкоголика и растрепанные перья. Скорее олицетворенное вырождение, нежели фантастическая фигура спасителя.
Кстати, пара слов об этих дрожащих перепонках, изборожденных розоватыми прожилками, по которым можно было судить о мощи пробивающегося наружу гормонального извержения. Подкрепляясь перед наступлением сумерек, Клоков поглядывал на них с легким отвращением. Они так и сяк помаргивали вокруг него, норовя вскружить ему голову в рамках акции по обаянию, в которой не было ни обаяния, ни ума, ни стыда. В филиграни крошечных веночек в этой кожице и в самом ее лице для него сквозило нечто первичное, нечто пронырливо животное, и теперь, когда он вновь очутился рядом с Наташей, эта ветеринарная интуиция лишь подтверждалась.