Мацуока Сэйго

Япония глазами японца. Все о культуре страны восходящего солнца

Seigou Matsuoka

Nihonbunka no Kakushin ‘Japan Style’ wo Yomitoku

© 2020 Seigou Matsuoka. All rights reserved. Publication rights for this Russian edition arranged through Kodansha Ltd., Tokyo.

Перевод К. Скопиной под редакцией Т. Наумовой

В оформлении обложки использована иллюстрация: LanaDzi / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: paseven / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Наумова Т.А. и Скопина К.А., перевод на русский язык, 2025

© Мартыщенко Ю. А., макет, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Введение

«Японские фильтры» – ключ к пониманию культуры Японии

Кажется, это случилось в конце 1970 года: я впервые попробовал блюдо под названием «Тарако-спагетти» в небольшом ресторанчике «Кабэ-но ана» в Сибуя[1]. Оно произвело на меня неизгладимое впечатление.

Паста была пропитана соусом из сливочного масла и тресковой икры тарако, а поверх неё, словно живые существа, «плясали» тончайшие полоски водорослей нори. Я ел её палочками, а не вилкой. Помню, что самым вкусным были как раз эти измельчённые водоросли.

Я пребывал в отличном настроении и был убеждён, что будущее Японии в полном порядке. Спустя некоторое время ресторанчики рамена по всей стране, вслед за «Кабэ-но ана», стали один за другим придумывать свои оригинальные рецепты блюд.

Вскоре после этого Comme des Garçons, Миякэ Иссэй и Ямамото Ёдзи выпустили поразившие мир впечатляющие модные коллекции, а Иноуэ Ёсуи, Имавано Киёсиро и Кувата Кэйсукэ исполнили ряд сенсационно успешных хитов, смело экспериментируя с языком и музыкальными стилями. Большой фурор произвёл также выход сериала на основе полнометражного аниме «Акира» Отомо Кацухиро.

«Прекрасно! Япония на подъёме», – казалось мне тогда. Недавно, закончив работу над третьим номером журнала об искусстве «Ю» в издательстве «Косакуся», я занимался выпуском восемнадцатитомной энциклопедии «Арт Джапанеск» для издательства «Коданся». По моей просьбе Ёкосука Нориаки и Дзюмондзи Бисин совершенно по-новому отсняли шедевры из списка национальных сокровищ Японии, и мы планировали сделать их полную фотоколлекцию.

Десять лет спустя я внезапно осознал, что Япония погружается в кризис. У всех на устах была приватизация и глобальные корпорации, менеджеры устремились получать MBA[2], популярные артисты-комики, покорив телевидение, принялись баллотироваться на государственные должности, и всё вокруг вдруг стало слишком каваи[3] на вид и на ощупь. Мой друг, писатель Сиба Рётаро, выпускавший в то время исторический альманах «Коно куни-но катати» («Облик нашей страны») в издательстве «Бунгэй сюндзю», печально вздыхал, приговаривая, что Японии пришёл конец.

Прошло ещё десять лет. Рухнула Берлинская стена, и разразилась война в Персидском заливе, которая породила новые проблемы. Тем временем Япония, переживая последствия краха экономики «мыльного пузыря», продолжала пребывать во власти эстетики «каваи».

Затем появился интернет, и я начал надеяться, что мы, наконец, снова сможем задействовать силу своей уникальной «техники редактирования»[4]. Однако Япония электронной эпохи слишком охотно бросилась в объятия американских технологий, что вдобавок привело к повсеместному засилью поверхностного псевдо-японского стиля.

Это, впрочем, не означало, что спагетти с икрой тарако и оригинальные рецепты рамена куда-то исчезли. Напротив, японская кухня стала ещё более изобретательной, аниме продолжало исправно изображать на экране печали и радости подрастающего поколения, в Японии появился свой рэп, а Ивица Осим[5] призвал национальную сборную по футболу привнести в игру больше «японского духа». Но о чём бы ни свидетельствовали эти явления, неолиберальный «политический театр» Коидзуми-Такэнака[6] и бум монетаризма, охвативший мировую экономику, с лёгкостью положили им конец.

Самобытная японская философия продолжала оставаться в тени. Серьёзных попыток объяснить, что стоит за такими явлениями, как Джей-поп (J-pop), аниме или современное японское искусство с точки зрения основ культуры, практически не предпринималось. Тогда я подумал, что стоит вновь перечитать «Записки дурака», «Книгу пяти колец», «Книгу чая», «Перед рассветом» и подобную им классику, и в результате сам начал писать и говорить о разных вещах. Эта книга, призванная помочь устранить мои собственные сожаления и угрызения совести от отсутствия таких объяснений, представляет собой попытку прояснить истинную сущность японской культуры, пролить свет на её подлинную природу и фундаментальные ценности.

«Культ риса», «культура столпов», «боги-гости», роль каны, секреты синто-буддийского синкретизма, тактовый размер мабёси и японские музыкальные инструменты, значение понятий сусаби и ики, связь между ритуалом о-хараи и платежом сихараи, обучение в духе манэби и японское образование, особенности взаимоотношений между аристократическими и военными родами, а также дуалистическое мышление, практика двойных стандартов и многое другое – в этой книге я кратко рассматриваю внушительный ряд тем, предлагая свой взгляд на отношения между ними. Получился в своём роде уникальный путеводитель по японской культуре, вобравший в себя множество различных аспектов.

Японскую культуру многие считают сложной, при этом сводя все попытки разобраться к рассуждениям о ваби-саби. Меня часто просят рассказать о ней простыми словами, но я не хотел бы этого делать. По моему глубокому убеждёнию, ценность японской культуры состоит в том, что она высококонтекстна. Её подлинная сущность кроется в неочевидных и не столь простых для восприятия при первом знакомстве элементах и способах коммуникации, которые отнюдь не всегда стоит делать максимально доступными.

Если у вас вызывает отклик каллиграфия Кукай, поэзия Тэйка, дзен-буддизм Догэн, театр Но Дзэами, чайные чаши Тёдзиро, хайку Басё, кукольный театре Бунраку Тикамацу, живопись Окё, исследования Норинага, романы Огай или женские портреты Рюсэй, то не надо стремиться их упрощать. Попытайтесь понять всё это через такие концепции их создателей как канка-кэкко[7], усин[8], тинтё-мимоэ[9], дзибун-но хана[10], омокагэ[11], саби[12], модоки[13], инисиэ-гокоро[14], кандзё[15], битай[16] и подобные им комплексные суждения.

И если при этом вы скажете, что всё это слишком сложно, то позвольте спросить: можете ли вы утверждать, что понимаете идеи Платона, живопись Рафаэля, этику Спинозы, «Критику чистого разума» Канта, «Великого инквизитора» Достоевского, «В поисках утраченного времени» Пруста, «коэффициент искусства» Дюшана, экзистенциализм Сартра, джаз Колтрейна и поп-арт Уорхола? Думаю, коль скоро вы смогли уяснить всё это, то вполне сможете понять также японскую философию и эстетику.

Поскольку такой подход требует определённых усилий, я хочу предложить в помощь некоторые полезные инструменты. Назовём их «японские фильтры».

Среди них фильтр «приходящих богов», «рисовой культуры», синто-буддийского синкретизма, азбуки кана, семейного дома иэ, театра Кабуки, утончённого индивидуального вкуса суки, образов прошлого омокагэ, принципов обучения манэби, фильтр «управления государством и заботы о народе» кэйсэй-саймин и другие. Прочитав эту книгу, вы поймёте, что они означают.

Истинная природа японской культуры состоит в непрерывной изменчивости. Её выражают не боги ками или будды, не поэзия вака или национальная философия кокугаку. Она раскрывается в том, что всё это, так же как музыка баллад токивадзу и искусство театра Кабуки, живопись нихонга и эстрадные песни эпохи Сёва, костюмы с матроской и аниме, постоянно меняется. Эти изменения обычно происходят посредством образов прошлого омокагэ и благодаря обострённому восприятию непостоянства мира уцурои. Они и составляют суть «японского стиля».

Чтобы по-настоящему проникнуться этой мыслью, необходимо сначала поближе познакомиться с японской мифологией, эстрадой эпохи Сёва, комиксами 60-х годов и многими другими явлениями, чтобы, в достаточной мере погрузившись в них, почувствовать подлинные границы «переломных моментов» японской истории и культуры.

Такие события, как битва на реке Пэккан, смута годов Дзёкю и Китайско-японская война, в числе многих прочих, красноречиво указывают на эти «линии переломов». Стоит уделить им должное внимание.

Не сделать этого – всё равно что пытаться понять пуританство, не зная историю войны королевы Анны, или изучать барокко, упуская из виду войну за испанское наследство.

Между тем, прежде чем мы успели опомниться, японскую культуру стали сводить к разговорам о ваби-саби, Фудзияме, манге «Звезда Кёдзин»[17] и игре «Супер-Марио».

Не имею ничего против, но чтобы не ограничиваться только этим, настоятельно советую прочитать «Письмо сердца» Мурата Дзюко, «Комплекс понятия ики» Куки Сюдзо, «Теорию ремёсел» Янаги Мунэёси и «Десять историй весенних ночей» Ока Киёси. Или хотя бы «Спросите Рикю» Ямамото Кэнъити, «Теорию гейш» Ивасита Наофуми и «Философию ракуго» Накамура Нобору.

Япония создала цельную, но многообразную культуру, и нам следует хорошенько разобраться, что представляет собой это многообразие.

Многие японцы ошибочно думают, что знают свою культуру, не стремясь к пониманию её глубинных основ, но без такого стремления, это невозможно. Упрощённые теории о Японии приводят ко множеству заблуждений. Надеюсь, эта книга поможет положить им конец.

Лекция I

Возведение столпов

Поговорим о культуре «сотворения столпов», из которой берёт своё начало общество древней Японии

«Чёрные корабли» под названием «рис», «железо», «иероглифика»

Во-первых, я хотел бы сказать, что для более широкого взгляда на историю Японии имеет смысл рассматривать её как страну, куда неоднократно прибывали «чёрные корабли». Такой взгляд поможет лучше понять её особенности, и, напротив, без него правильно оценить многое в ней будет трудно. В этой книге я придерживаюсь такого подхода.

Помимо «Чёрных кораблей» Перри,[18] до берегов Японии добирались британские корабли, русские фрегаты Путятина и не только они. Именно «чёрные корабли» привезли сюда первое огнестрельное оружие, на них неоднократно приплывали христианские миссионеры.

Само собой разумеется, монгольское вторжение времён династии Юань, а кроме него дзен-буддизм, чай, неоконфуцианство и китайский справочник по естествознанию «Хондзо комоку»[19] тоже были «чёрными кораблями», поразившими сознание японцев. Здесь под «чёрными кораблями» я имею в виду все то, что знакомило Японию с культурами других стран.

Ещё раньше Японию преобразил приход буддизма, строительных технологий и конфуцианства. Но что стало для неё самым первым потрясением?

Первыми «чёрными кораблями», прибывшими сюда в древности, без сомнения, были «рис», «железо» и «китайская иероглифика». Всё это попало в Японию практически друг за другом. Примерно через десять тысяч лет замкнутой жизни периода Дзёмон, рис, железо и иероглифика кандзи были завезены из Китая, полностью преобразив Японию. Это было важнейшим событием, произошедшим в период Яёй, который охватывает приблизительно двести-триста лет до и после начала новой эры.

Чтобы понять, почему рис, железо и китайская иероглифика были «чёрными кораблями», нужно немного узнать об обществе и культуре предшествующего их прибытию периода Дзёмон.

Японский архипелаг отделился от Азиатского континента около двадцати миллионов лет назад, а свою нынешнюю форму приобрёл, как считается, около трёх миллионов лет назад. В геологии такие структуры называют «островными цепями» или «островными дугами», поскольку они представляют собой дугообразную гряду островов, напоминающих маленькие цветы на ветке дерева. Я образно называю Японский архипелаг «архипелаг-дверная ручка», потому что по форме он действительно похож на «ручку», прикреплеёную к огромной «двери» Азиатского континента.

Сто пятьдесят тысяч лет назад по территории Японии бродили мамонты, слоны Наумана и тигры, но примерно к началу десятого тысячелетия до н. э. все они полностью вымерли. В промежутке между этими временными отрезками Японские острова начали заселять люди. Вероятно, их привлекли и побудили остаться благоприятные природные условия: мягкий климат, богатая флора и чистые источники питьевой воды. Скорее всего, около тридцати тысяч лет назад здесь появились первые постоянные поселения людей, которых позже стали назвать «люди Дзёмон».

Около двенадцати тысяч лет назад «люди Дзёмон» начали создавать особую керамику. Самый древний её тип относится к Начальному Дзёмон. Благодаря характерному тонкому линейному орнаменту он получил название рюсэнмон доки. Развитие керамических изделий продолжилось в периоды Раннего, Среднего, Позднего и Заключительного Дзёмон.

В период Раннего Дзёмон появляются гладкие изделия цилиндрической формы с плоским дном. Тогда же люди Дзёмон начали изготавливать разнообразные серьги и практиковать погребения в согнутом положении. В период Среднего Дзёмон появляются крупные поселения с большими домами, возникают керамика «змеиного» орнамента дзямон и культы поклонения богам мужского и женского начала. Продолжает распространяться анимизм. Именно к этому периоду также относится найденная на территории современных префектур Нагано и Ниигата керамика стиля каэн доки (букв. «керамика с пламенеобразным орнаментом»), которая так поразила когда-то художника-авангардиста Окамото Таро.

У людей Позднего Дзёмон отмечается зарождение кооперации и разделения труда. Появляются общинные кладбища и каменные гончарные круги, начинают повсеместно изготавливаться ритуальные атрибуты. В период Заключительного Дзёмон начали практиковаться украшение тела и лица татуировками бунсин. Слово бунсин также можно прочитать как ирэдзуми, а иероглиф бун, кроме того, имеет чтение ая, как в выражении ая-о цукэру («наносить узор»). Древние японцы тех времён переходят к выращиванию мелких злаковых растений (пока ещё не риса). Для употребления в пищу злаки варили либо толкли.

В обществе Дзёмон развивалась система устной коммуникации дзёмонго или «язык Дзёмон», который соответствует бесписьменному протояпонскому языку. Его использовали до появления идеографической письменности, но стоит отметить, что японцы издревле полагались в большей степени именно на ханаси котоба, то есть на устную речь, и именно поэтому верёвочный орнамент на керамике Дзёмон и узоры ая имели столь большое значение.

Наконец, в обществе Дзёмон появились рис, железо и немного позже иероглифика. Само собой разумеется, для японцев того времени это были явления невероятного масштаба и значимости. Они стали теми самыми первыми «чёрными кораблями», прибывшими на Японские острова в роли «глобализаторов» развития. Именно здесь находится отправная точка превращения Японии в страну с целостной и многогранной культурой.

Что привезли в Японию три «чёрных корабля»

Рис произвёл настоящую революцию в питании древних японцев. Заливное рисоводство выработало у людей не только определённые пищевые привычки, но и сформировало сельскохозяйственный цикл года, который определялся ритуалами, связанными с урожаем. Многие праздники и обряды Японии произошли от этой ежегодной череды «молитв и благодарений», центральным объектом которых было рисовое зерно и рисовой колос. О том, как именно сельскохозяйственный цикл повлиял на жизнь японцев, я подробно расскажу в третьей лекции «Ежегодный цикл инори и минори».

Стоит отметить, что заливное рисоводство значительно облагородило ландшафт страны. Красоту деревенских пейзажей Японии отмечала ещё Изабелла Бёрд в своей книге «Нехоженые тропы Японии» (изд. «Коданся гакудзюцу бунко»), посвящённой её путешествию по стране в 1890-х годах.

Культура железа, сменившая культуру выплавки бронзовых изделий, позволила японцам создавать более прочные, эффективные и долговечные орудия труда и оружие. Если бронзовые изделия использовались, как правило, в ритуальных целях, например, для изготовления обрядовых колоколов и копей, то выплавка железа имела исключительно практическую значимость. Кстати, в Китае при императорском дворе времён эпохи Хань существовал трактат «Рассуждения о соли и железе», в котором два этих природных элемента рассматривались основополагающими для жизнедеятельности государства. В Японии вплоть до послевоенного времени периода Сёва, когда компании «Железо и сталь Явата» (Yawata Iron & Steel) и «Железо и сталь Фудзи» (Fuji Iron & Steel) объединились в корпорацию «Сталь Японии» (Nippon Steel Corporation (сейчас Nippon Steel & Sumitomo Metal), воспевалась идея «Железом куётся государство». После объединения компания «Сталь Японии» быстро превратилась в лидера японского рынка по объёму продаж, обогнав компанию «Хитати», и сумела сохранить свои позиции до 1980-х годов, когда её опередила автомобилестроительная корпорация «Тойота».

В древности железо выплавляли в печах татара. Это осуществлялось следующим образом: железосодержащий песок или железная руда помещались в плавильную печь, сложенную из глиняных кирпичей, затем за счёт тепла от сжигания древесного угля расплавленное железо соединялось с углеродом, и в результате получалась сталь. Для поддержания тепловой энергии кислород последовательно подавался в печь с помощью мехов фуйго. Работать с фуйго было непросто – это делали крепкие мужчины, раздувая их ногами и прилагая при этом большие усилия. Искры пламени, вздымающегося от расплавленной стали, разлетались вокруг, и рябь причудливых огненных вспышек напоминала силуэт восьмиглавого и восьмихвостого змея Ямата-но ороти из японских мифов. В окрестностях провинций Идзумо и Ясуги (современная префектура Симанэ) в старину существовали «кланы татара» (татара-но итидзоку), что нашло своё отражение в полнометражном анимационном фильме Миядзаки Хаяо «Принцесса Мононокэ». Необычного вида мужчины в странных одеждах, охраняющие печи, как раз являются выходцами из такого клана.

Что же привёз в Японию третий «чёрный корабль» под названием «иероглифика»? В первую очередь он дал возможность древним японцам обрести систему письменности и вырваться из длительного периода безграмотности.

Но вот что важно отметить: освоив китайскую письменность, японцы не перешли на китайский язык. Они внедрили её в структуру собственного языка и стали использовать по-своему, что позволило в итоге создать оригинальную слоговую азбуку кана. Подробно я расскажу об этом во второй лекции.

Строительство «страны столпов»

Знакомство с рисом, железом и иероглификой в корне преобразило японское общество периода Яёй, за которым последовал период Кофун. К этому моменту на территории страны образовались крупные племенные союзы, из которых выделялся могущественный клан Ямато, чьи правители впоследствии сосредоточили в руках политическую власть, положив начало древнему государству Ямато и японской императорской династии. Предводители клана Ямато стремились установить своё господство над всей территорией Японских островов.

Под властью двора Ямато сложилось централизованное государство, была основана столица, установлены сборы налогов и податей, сформировалась правовая система Рицурё, проводились разнообразные ритуалы, а в систему государственного управления был интегрирован буддизм. В целом этот процесс можно описать как создание «страны столпов» хасира-но куни.

Хаясия Тацусабуро (1914–1998), историк и исследователь средневековой Японии, в своей работе «Древняя культура Японии» (изд. «Иванами гэндай бунко», 1971 г.), высказывает такую мысль: «В древней Японии доминировала «культура столпов» хасира-но бунка, а в средневековой – «культура пустого пространства» ма-но бунка». Хаясия видит в этом различии развитие и смену фундаментальной парадигмы истории культуры Японии.

Что же представляет собой «культура столпов»? Вероятно, первое, что приходит на ум при слове «столп» – это колонны в древнегреческих храмах или колоннады Древнего Рима, однако японская «культура столпов» представляет нечто большее, чем просто символ или метафору «опорных сооружений» страны. Японцы вложили в понятие хасира гораздо более глубокий смысл.

Для наглядности приведу следующий пример: одно из слов, обозначающих синтоистских божеств ками звучит как онбасира, где (御) означает «досточтимый, священный», а басира – «столп». Кстати сказать, для счёта богов ками используется счётный суффикс[20] хасира. Иными словами, божества-ками считались столпами, а сами столпы – божествами, что существенно отличает японские колонны от колонн в храмах Аполлона. Древнегреческие и древнеримские храмы имели прекрасные каменные колонны, но их точно не воспринимали как богов. Статуи Зевса и Аполлона устанавливали в задней части храма или наосе.

Между тем, божествами в японских синтоистских святилищах считаются сами колонны. В Исэ-дзингу, Идзумо-тайся и других крупных храмах центральная опорная колонна симбасира почитается как божество. Деревянный столп храма является олицетворением божества. В центре платформ даси и ямабоко, которые участвуют в религиозных шествиях дзюнко на многих фестивалях, также установлен подобный столп. Праздники начала года Дондояки-мацури и Бонтэн-са́ма-мацури включают в себя украшение высокими колоннами. Более того, центральной частью японских жилищ древности, особенно крестьянских домов, являлась опорная колонна дайкоку-басира. И когда, начиная с середины средневековья, в гостиных японских домов появилась ниша токонома, её неотъемлемым элементом также стал опорный столб токо-басира. Отталкиваясь от всех этих фактов, Хаясия Тацусабуро и назвал древность Японии «культурой столпов».

Истоки культуры «установления столпов»

Почему столпы были так важны? Столп – это то, что возводят, и японцы всегда придавали большое значение процессу возведения.

Когда закладывалось новое поселение, первопроходцы сначала устанавливали один вертикальный столб в его центре. Иногда роль такого столба выполняло дерево, которое выбирали по принципу наличия у него каких-то особых признаков, отличающих его от остальных. Это называлось мурататэ («основание», «возведение поселения»). Страна состоит из множества поселений. Поэтому, если есть слово мурататэ, то понятно и появление слова кунитатэ («основание страны»).

Позже, в период Бакумацу (1853–1869) и Мэйдзи (1868–1912) выражение ми-о татэру («повышать социальный статус») дополнилось словом риссин («достижение успеха»), куни-о татэру («основание страны») – риккоку («построение государства»), а кокородзаси-о татэру («наполнить сердце решимостью») – рисси («стремление к успеху»). Все они содержали иероглиф 立 (рицу, татэру) и в широком смысле были связаны с умением «возводить или воздвигать столпы».

Корни почитания столпов уходят глубоко в прошлое и находят своё отражение в именах японских богов, которые фигурируют в первых японских хрониках «Кодзики» и «Нихон сёки». В этой книге я не планирую подробно останавливаться на японской мифологии, но по мере необходимости буду к ней обращаться.

Сейчас я хотел бы напомнить о богах, которые стояли у истоков создания мира. В первых строках «Кодзики» говорится: «Когда были положены начала Неба и Земли, на Равнину Высокого Неба Такамагахара, явились божества: Амэ-но минакануси, Верховный владыка середины Неба, Таками-мусуби, Глубокочтимый мировой дух творения на высоком Небе и Каму-мусуби, Божество – мировой дух творения. Эти три Бога были богами-одиночками, которые явились, не открывая своих ликов».

После сотворения Неба и Земли эти три Божества скрылись. Появление и исчезновение Амэ-но минакануси, Таками-мусуби и Каму-мусуби было внезапным. Их называют дзока-сандзин («Три бога высокого творения») или тагаки-сандзин («Три бога высоких деревьев»). Они возникли ещё до появления «мириад богов ками»[21]. В «Нихон сёки» их имена указаны немного иначе, но сейчас это неважно.

Сначала в самом центре высокого Неба возник Бог Амэ-но минакануси, опираясь на которого Бог Таками-мусуби сотворил множество различных уз мусуби, а затем, опираясь на эти узы, Бог Ками-мусуби соединил последующих богов священными узами с Землёй. Кстати, Таками-мусуби также известен как «Бог высоких деревьев».

Вслед за тремя Богами-творцами появились боги по имени Умаси-асикаби-хикодзи, Бог-юноша прекрасных побегов тростника, и Амэ-но-токотати, Бог навечно утвердившийся в небесах. Это было до того, как Боги-творцы создали земную твердь.

Итак, Умаси-асикаби-хикодзи приготовился создать земную твердь, используя лёгкий материал, похожий на асикаби («ростки тростника»), плавающие на поверхности воды. И, как говорится, именно посреди этих приготовлений явился бог Куни-но токотати-но ками, Бог навечно утвердившийся на земле. Таким образом, считается, что Куни-но токотати-но ками явился от чего-то похожего на тростниковый росток, растущий между Небом и Землёй.

Из этих примеров можно понять, что в именах первых японских божеств используются слова мусуби («узел», «узы») и тацу («возводить», «строить»), о которых я сейчас расскажу подробнее.

Японская мифология описывает этих трех Богов-творцов и последовавших за ними двух других богов, как появившихся самыми первыми, за которыми явился Куни-но токотати-но ками, создавший земную твердь. «Нихон сёки» уделяет особое внимание его появлению, и история гласит, что Куни-но токотати-но ками появился сразу после сотворения мира и заложил основы страны.

Священные узы мусуби и Боги священного творения

Сотворение Япо нии началось с того, что земля стала постепенно обретать твёрдость и форму, готовясь к появлению пяти первых небесных божеств амацугами, вслед за которыми явился Куни-но-токотати, Бог Навечно Утвердившийся на Земле. После Куни-но-токотати родилось Семь Поколений богов. Последние два божества этого поколения были супругами, и звали их Идзанаги и Идзанами. Они спустились с небес на остров Оногородзима («Сам собой сгустившийся остров»), воздвигли небесный столб амэ-но михасира и возвели брачные покои, где вступили в магуай, то есть супружескую связь.

Так начинается невероятно символичный миф о сотворении Японии, который объясняет обстоятельства создания Японских островов исключительно через понятия мусуби и тацу. Но почему в ранних мифах уделяется такое большое внимание процессу установления связей мусуби? Что вообще такое мусуби?

В древней Японии слово мусуби записывалось знаками 産霊. Иероглифы 産 (мусу) и 霊 (хи) вместе читались как мусуби. Слово мусу, означающее «создавать», «порождать», «взращивать», и по сей день используется в таких выражениях, как кокэ-но мусу мадэ («пока не вырастет мох») или гохан-о мусу («приготовить рис на пару»). Что касается иероглифа 霊 (хи), то он означает «душа» или «дух». Мусуби, таким образом, можно трактовать, как «связь, которая несёт в себе духовную энергию» или «узы, через которые передаётся духовная энергия». Таким образом, мусуби – это связь, узы, которые содержат в себе силу.

Мусуби выражает особенно важную для множества японских понятий идею «духовно связанных между собой творений, берущих начало от первоистока».

По этой причине в большинстве символических и религиозных обрядов Японии почти всегда используются различные узлы. Наиболее очевидными примерами этого являются узлы священной верёвки симэнава и «узлы счастья» из бумажных шнуров мидзухики. Сюда же можно отнести завязывание волос узлом магэ, завязывание узлов на химо – шелковых шнурах для кимоно и пояса оби, а также завязывание бумажных лент на ритуальном синтоистском жезле нуса. Даже в словах мусуко («сын») и мусумэ («дочь») скрывается мусуби. Если учесть, что в древней Японии мальчиков называли хико, а девочек – химэ, то получается, что слово мусуко образовано из двух частей, мусу и хико, так же, как и мусумэ состоит из мусу и химэ.

Другие примеры употребления слова мусуби встречаются в борьбе сумо, где существует выражения мусуби-но итибан («финальный поединок») и ёкодзуна («высший ранг борца сумо»). Его можно также заметить в составе таких сочетаний, как юино («подарки при помолвке») и кэккон («брак», «женитьба»). В прошлом неотъемлемой частью любого путешествия были «рисовые колобки» о-мусуби, которые поддерживали силы в пути. Сама Япония также была известна как «Страна Мусуби» (мусуби-но куни).

Обряд «закладки фундамента» и «земля рождения»

Понятия мусуби и тацу занимали важное значение в процессе формировании Японии как страны, что нашло своё символическое отражение в именах первых пяти богов.

По сей день самым ярким и понятным символом значимости этих двух элементов остаётся церемония закладки первого камня дзитинсай, которая проводится в виде обряда с молитвой о благополучном строительстве.

Во время проведения этой церемонии на месте будущего здания устанавливают четыре бамбуковых столба, между которыми натягивают верёвку симэнава, очерчивая таким образом границы ритуального пространства. В центр ограждённого участка помещают алтарь, украшенный зелёными ветками священного дерева сакаки. Затем синтоистский жрец перед алтарём, обращаясь к местному божеству, совершает молитву о его покровительстве во время предстоящих строительных работ. В ритуале дзитинсай также переплетаются между собой элементы мусуби и тацу, а значит, эта традиция в определённой степени воспроизводит сюжет «зарождения» Японии из первых мифов.

Архитекторы Наито Хироси и Кума Кэнго, с которыми я близко знаком, придают большое значение церемонии закладки первого камня, а историк архитектуры Судзуки Хироюки утверждал, что жилое строительство в Японии началось вместе с поклонением божеству-хранителю местности тирэй.

В церемонии дзитинсай земля, отведённая под фундамент здания, рассматривается как «земля рождения» убусуна. Именно поэтому убусуна является ещё одним значимым японским понятием.

Убусуна – это земля, на которой родился человек[22]. Японцы с древних времён верили, что она охраняется божествами местности убусуна-гами или убусуна-са́ма. Кроме того, поскольку человеку даётся имя в той местности, где он родился, убусуна-гами одновременно являются и родовыми божествами удзигами.

Убусуна-но ками и удзигами не принимают человеческий облик. Они являются частью силы земли, и поэтому время от времени их необходимо умилостивлять и высказывать им своё почтение.

Человеку тоже необходимо периодически оживлять чувства, связывающие его со священной землёй своего рождения. Это действие носит название тамафури (букв. «встряхивание души»). Сегодня оно осуществляется от лица желающих синтоистскими жрецами в виде обряда, цель которого обновление связи с родной землей, и состоит из молитвы норито, обращенной к конкретному месту рождения.

Существовало также понятие родильного домика убуя – места непосредственного появления на свет новой жизни. Для проведения родов в древности строились временные хижины. Считалось, что с рождением новой жизни на свет появлялась новая душа тама и её духовная сила рэйрёку. Возведение родильного домика убуя являлось формой создания защитного пространства, где женщина производила на свет новую жизнь, сопровождаемую духом мусуби.

Родина и «Страна Вечности» Токоё

Если посмотреть на все эти явления шире, то можно заметить, что и убусуна, и убуя – это модель Родины. Когда я думаю о Японии, то всегда задаюсь вопросом, как мы, японцы, воспринимаем свою Родину[23]. И прихожу к выводу, что Родина для нас – это, прежде всего, «мать» бококу (Родина-мать). Иными словами, Родина для японцев имеет образ матери. При этом интересно, что слова сококу (букв. «страна предков», «отечество», «отчизна») и бококу в Японии можно услышать крайне редко. Не знаю, связано ли это с тем, что японцев смущает их сильная эмоциональная окраска, или с тем, что мы в целом осторожны в выборе слов, но японец скорее назовёт свою родину вага куни и ватаситати-но куни («наша страна») или просто «Нихон» (Япония). Даже в речах императора слова «Отчизна» и «Родина-мать» почти не встречаются. Я считаю, что следовало бы употреблять их чаще.

Однажды, ещё в самом начале своих исследований японской древности, этнограф Оригути Синобу[24] назвал образ Родины, которая живёт в сердце японцев хаха-га куни («Страна матерей») или хаха-нару куни («Страна покойных матерей»). В фольклоре хаха-га куни часто определяется как токоё (常世, «вечность», «страна вечности»), «священная Страна родной земли, которая всегда нас ждёт». У этнографа Танигава Кэньити есть замечательная работа под названием «Теория Токоё» (изд. «Коданся гакудзюцу бунко») в которой «Страна Вечности» Токоё рассматривается, как прародина всех японцев. Я рекомендую прочитать это произведение.

Ками как «боги-гости»

Полагаю, теперь стало понятно, что «культура столпов» подразумевает собой принцип возведения опор на важных участках пространства.

Для древних японцев возведение опор являлось неотъемлемой частью процесса освоения новой территории и создания на ней чего-либо: от основания поселения до строительства первого государства Ямато. До наших дней связанные с ней обряды дошли в виде церемонии дзитинсай.

Обряд обозначения границ нового места также носит название кэккай («разграничение миров»). Проходит он следующим образом: сначала в необходимой точке устанавливается один столб или в качестве ориентира выбирается особенное дерево (например, камфорное дерево, каштанник, бук, дзельква, дерево гинкго). Затем вокруг него возводятся четыре столба, и между ними натягивается верёвка симэнава, очерчивающая границу пространства. Суть в том, чтобы привлечь, пригласить божество в обозначенное таким образом пространство. Это напоминает проведение церемонии дзитинсай.

В Японии столбы воздвигались в том числе для обозначения четырёх сторон света и ориентации в пространстве. То же самое относится к сцене театра Но[25], посреди которой возводятся столбы ситэ-басира и мэцукэ-басира. Их главная функция – разграничить пространство. Кроме границ, обозначенных этими столбами, на сцене ничего нет, именно поэтому туда спускаются божества в образе актёров амплуа ситэ и ваки[26].

В этом находит своё отражение очень важный момент: японские божества всегда проявляют себя как «боги-гости» (кякусин или мародогами).

Слово кякусин буквально означает «божество-гость». В авраамических религиях единый Бог воплощает в себе Бога-господина, хозяина всего сущего, поэтому ему молятся как Господу-вседержителю. Японцы никогда не воспринимали своих богов ками подобным образом. Причина состоит в убеждении, что японские божества приходят в мир людей из мира Страны Вечности Токоё лишь на время, в силу чего их называют, «боги, становящиеся гостями» (кяку-нару ками) или «боги-гости», где кяку означает «гость».

Если вдуматься, именно это убеждёние лежит в основе мистического восприятия мира, который находит своё отражение в обычае разграничения миров кэккай, предшествующего началу важного дела, во время которого происходит установление столпа и поклонение ему как божеству.

Так поступают потому, что издревле верят: местонахождение японских богов непостоянно, поэтому их надлежит встречать и провожать.

Я ещё не раз буду обращаться к этой теме, а пока остановлюсь на сказанном, добавив лишь, что Оригути Синобу называл приходящих божеств марэбито – «редкий гость».

Столпы современной Японии

Реставрация Мэйдзи стала тем рубежом, на котором Япония вновь остро осознала необходимость «возведения столпов», о которых я писал выше.

Слово «реставрация» здесь указывает на то, что изначально с её помощью подразумевалось осуществить восстановление императорского правления со всей полнотой политической власти, как это было в древности. В то же время её участники и идейные вдохновители задавались вопросом: какие именно черты правления древних эпох следует возродить в новое время? Вначале реформаторы обращались к философии школы национальной науки кокугагу, но со временем стало ясно, что одни лишь древние столпы страну не удержат. Они пришли к выводу, что опорами стремившегося к модернизации государства должны стать соответствующие своему времени ценности, такие как колониальная империя, конституция и парламент, а также предпринимательство и нуклеарная семья. Именно в ходе этого процесса появились такие слова, как риссин («достижение успеха»), риккоку («построение государства»), рисси («стремление к успеху»), а также риккэн («конституционализм»).

Фукудзава Юкити в своём знаменитом сочинении «Призыв к ученью» («Гакумон-но сусумэ») писал о необходимости «обеспечить собственную независимость и независимость своей страны». Он считал, что именно в такой последовательности должны быть выстроены приоритеты: людям следует сначала самим научиться твёрдо стоять на ногах. Однако находились и те, кто видел в этой идее только «слепое следование Западу». Раздавались призывы вернуться к раннему синтоизму, к восстановлению системы правления богов, описанной в «Кодзики». Хотя возрождение «исконного» синто в качестве идеологии Японии нового времени было очевидным анахронизмом, в ходе реставрации Мэйдзи предпринимались попытки установить и такой «столп».

Таким образом, в то время никто не смог определить, в какой форме следует реставрировать монархию, и какой должна быть программа преобразований. Среди серьёзных попыток сделать это можно назвать, пожалуй, лишь два сочинения, написанных в конце периода Эдо: «Записи о небесном столпе» («Тэнтюки») Сато Нобухиро и «Истинный священный столп духа» («Тама-но михасира») Хирата Ацутанэ. Их авторы призывали обратиться к «сердцу» Трёх богов высокого творения дзока-сандзин, трёх первых богов японской мифологии. Однако такая абстрактная и туманная концепция была не способна лечь в основу современного государства. К тому же, согласно сюжету мифа, первые боги сразу же после своего явления скрылись из вида, оставив все дела на богов последующих поколений.

Вместе с тем преподобный Танака Тигаку[27] из школы Нитирэн в эпоху Тайсё преобразовал созданный им ранее в 1884 году (17-ый год Мэйдзи) «Национальный совет процветания и мира» (риссё анкоку-кай) в «Общество столпа государственности» (кокутю-кай). Он предложил объединить синтоистских божеств, почитающихся в разных уголках страны, под эгидой богов-покровителей императорского дома. То есть, укрепление столпа государственности он предлагал начать с внесения изменений в принципы устройства институтов синто.

План Танака явно преследовал цель возрождения и укрепления древней идеи «столпов государства». Однако вскоре его взгляды приобрели правый уклон и, соединившись с идеей «очищения» идеологии «государственного организма» кокутай, стали частью доктрины Исивары Кандзи[28], обосновывающей создание марионеточного государства Маньчжоу-го.

Хочу заметить, что в молодые годы Миядзава Кэндзи[29] также разделял ценности «Общества столпа государственности» и даже делал попытки примкнуть к его членам. Поэтом-певцом Асуры и детским писателем он стал уже после того, как общество отказалось принять его в свои ряды.

Таким образом, в Новое время концепция «установления столпов» стала питательной средой для появления идей ультраправого национализма и печально известного политического лозунга «Восемь углов мира под одной крышей» (хакко итиу).

Лекция II

Япония и Китай: преодолевая границу

Подъём японской культуры на основе «ремикса»[30] китайского языка

Учась у Китая, отделяться от Китая

В этой лекции я хотел бы поговорить о том, как некоторые феномены японской культуры возникли вследствие «преодоления границы между Японией и Китаем».

Под «преодолением границы» я имею в виду процессы «слияния» заимствованных китайских и собственно своих японских элементов культуры, что постепенно сформировало в Японии самобытные стороны самовыражения и познания, а также уникальную для Средних веков и Нового времени систему ценностей.

Здесь имеется в виду следующее: долгое время страны Азии принимали достижения китайской цивилизации в качестве образцов для подражания. Однако Япония, усвоив их, неожиданно стала использовать на свой манер, что проявилось уже при создании таких памятников истории и литературы, как «Кодзики» и «Манъёсю» в период Нара, а с появлением слоговой азбуки кана породило совершенно новый «глокальный[31]» или «креольский»[32] тип культуры.

Более того, все заимствования из Китая продолжали постоянно усовершенствоваться. Как именно это происходило? Путём постепенного «размывания границы между китайским и японским».

Покажу это на трёх примерах.

Учение дзен-буддизма проникло в Японию из Китая. В период Камакура монахи Эйсай и Догэн специально отправились в Китай для его изучения. Когда по всей Японии стали строиться дзен-буддийские храмы, на их территории начали создаваться сады карэсансуй – сухие сады из камней и белого песка, которыми так славится храм Рёан-дзи и Дайтоку-дзи. В Китае сады такого типа не встречаются. Китайские сады, именуемые энрин изобилуют пышной растительностью и множеством камней. Японские сады в стиле дзен стали создавать с минимальным количеством камней и растений. В сухих ландшафтных садах типа карэсансуй вода вообще отсутствует. Для её изображения используются только разного вида камни. Иными словами, количество составляющих элементов сада сознательно уменьшалось.

Чай также был завезён в Японию из Китая. Эйсай[33] писал о его происхождении в своей книге «Записки о питии чая и поддержании жизни» («Кисса ёдзики»). При этом, хотя Япония изначально подражала китайским чайным традициям, со временем они эволюционировали во вкус и манеру японской чайной церемонии ваби-тя, или соан-но тя («чай в соломенной хижине»). Чайные павильоны тясицу, которые создавались для этой цели, тоже обладали уникальной атмосферой. Нидзири-гути — вход в тясицу – был очень маленьким, пройти внутрь можно было только на коленях и по одному. Внутри чайной комнаты устраивалась ниша токонома. Постепенно изменился и размер помещения: из небольшого зала тясицу превратилась в тесную комнатку всего в четыре с половиной татами. Затем площадь уменьшилась до трёх и, в конце концов, всего двух татами. Здесь тоже происходил процесс «уменьшения».

Один из основателей чайной церемонии в духе ваби-тя, Мурата Дзюко, в своём коротком, но важном послании «Письмо сердца» («Кокоро-но фуми»), назвал такой образ мышления «размыванием границ между японским и китайским». Это был очень новаторский тезис.

С древних времён в Японию из Китая импортировались различные предметы интерьера, в том числе ширмы и деревянные перегородки. Хотя большинство из них изначально изготавливалось из прочного дерева, в Японии на их основе стали делать лёгкие раздвижные перегородки фусума и сёдзи. Деревянный каркас при этом оставили без изменений, но деревянное полотно заменили японской бумагой васи. Кстати, тот же самый принцип лежит в основе дизайна в стиле кэйхакутансё («лёгкий, тонкий, короткий и компактный»), который стал популярным промышленным трендом в Японии 1970-х годов.

Таким образом, переняв опыт китайской культуры, Япония смогла отделиться от неё и начала развивать собственную культуру, возникшую на стыке границы двух стран.

Первый в истории культурный прецедент

Чтобы понять Японию, необходимо осознать, что это архипелаг, подверженный землетрясениям и извержениям вулканов. Мы никогда не знаем, когда и какое стихийное бедствие здесь произойдёт. Именно поэтому первый выдающийся учёный-физик Японии Нового времени Тэрада Торахико, прежде всего, уделял внимание развитию сейсмологии.

Япония – хрупкий и уязвимый остров. Японские дома, сделанные из дерева и бумаги, легко подвержены пожарам. Если они воспламеняются, то мгновенно превращаются в пепел.

Всё это способствовало зарождению в Японии концепции «бренного мира» кари-но ё, и именно отсюда возникла идея необходимости постоянного обновления. Восстановление разрушенного и реставрация стали важной частью строительного процесса в Японии. Повреждения замка Кумамото[34] и пожар в замке Сюри[35] опечалили многие сердца, но стремление их восстановить также объединило очень многих. Эти обстоятельства в итоге привели к зарождению эстетики «возобновляемых копий» уцуси.

Двадцать миллионов лет назад Японский архипелаг был частью Евразийского континента. Геологи считают, что под влиянием движения тектонических плит и другой сейсмической активности восточный край Азиатского материка отделился от него, и в результате разрыва земной коры в этой области образовалась впадина, куда стала проникать вода. Так образовалось Японское море, ставшее естественной границей между континентом и сформировавшимися со временем островами Японского архипелага.

Учитывая эту историю, тот факт, что Японский архипелаг оставался изолированным от континента так долго, вплоть до конца периода Дзёмон, чрезвычайно важен. Расстояние между Японией и континентом, определяющееся границами Японского моря, сыграло важную роль в формировании в Японии, как страны, смешанной с китайской культуры.

В первой лекции я упоминал, что рисоводство было заимствовано на отделившиеся от материка Японские острова в конце периода Дзёмон (то есть не позднее 3000 лет назад), железо попало сюда в IV–III веке до нашей эры, а китайская письменность – во второй половине IV века н. э. Все эти «чёрные корабли» прибыли с континента через Японское море. Особенно значительным было влияние последнего «чёрного корабля» – китайской иероглифики.

Одним из первых случаев знакомства японцев с китайской письменностью являются иероглифы, нанесённые на золотую печать «Царя На»[36], найденную при раскопках на острове Сиканосима в провинции Тикудзэн (северо-западная часть современной префектуры Фукуока). К ним также относятся похожие на заклинания идеограммы, выгравированные на бронзовых зеркалах примерно того же периода. Древние японцы, которых китайцы именовали тогда народом Ва, впервые увидев их, должно быть, понятия не имели, что они означают.

Однако, поскольку в то время Китай был движущей силой мирового порядка, известного под названием каитицудзё (букв. «китайцы и варвары»), японцы с готовностью приняли этот неизвестный им ранее вид передачи информации.

Какое-то время японцы учили и использовали китайские иероглифы в том виде, в каком они пришли из Поднебесной. Так, на их основе сформировалось «китайское письмо» камбун, которым были написаны первые японские литературные памятники. Однако затем они не только освоили около 10–20 тысяч иероглифов, подражая оригинальному китайскому произношению, но и адаптировали их к особенностям собственного языка, на котором разговаривали с эпохи Дзёмон.

На мой взгляд, создание японской письменности на основе китайской иероглифики стало величайшим культурным событием в истории Японии. С точки зрения цивилизационных процессов, пожалуй, самым значительным. Японцы не просто заимствовали китайскую письменность, а кардинальным образом «отредактировали» её на свой лад.

Движение за изучение китайского языка

Первыми, кто официально привёз в Японию, которую Китай именовал Страной Ва, некоторое количество идеографических знаков, были посланцы из древнекорейского королевства Пэкче. Случилось это во времена правления императора Одзин, то есть в конце IV – начале V века, когда Япония углубила дружбу с Пэкче и заключила с ним союз. Знатный чиновник Атики тогда отправился в Японию, куда привёз несколько священных буддийских текстов, написанных знаками китайской письменности.

Сын императора, наследный принц Удзи-но ваки-ирацуко, очень заинтересовался диковинными письменами, и Атики стал учить его читать и писать иероглифы. Наблюдая за сыном, император Одзин счёл, что эти знаки очень пригодились бы в будущем для записи японских слов и использования их для письменного общения при дворе. Он спросил Атики: «Есть ли учёный лучше тебя?», на что получил такой ответ: «Есть прекрасный учёный по имени Ван Ин». Тогда Одзин немедленно отправил посланника в Пэкче с требованием пригласить Ван Ин в Японию. Учёный прибыл в Страну Ва вместе с послом Синсон-о. Вместе они привезли в общей сложности одиннадцать томов конфуцианских канонических текстов, и в частности сборник высказываний Конфуция «Луньюй» и сборник «Сэндзимон» («Тысячесловие») – классический китайский мнемонический текст, используемый для заучивания иероглифов. Я также многому научился по нему, обучаясь каллиграфии под руководством своего отца.

Ван Ин стал прародителем главного клана придворных писцов фуми-но обито. Впоследствии в Японию приехали несколько его преемников: на 7-м году правления императора Кэйтай в Японию прибыл конфуцианский учёный и знаток «Пятикнижия» Дан Ёни, следом за ним, на 10-м году – Ая-но Коанмо, а на 15-м году правления императора Киммэй – учёный О Рюки.

Незнакомые японцам иероглифы кандзи попали в страну одновременно с китайскими конфуцианскими текстами, что совпало с появлением при императорском дворе всё большего числа талантливых учёных, которые умели читать и писать по-китайски.

Таким образом, движение за изучение китайского языка неуклонно росло, и, подобно тому, как сегодня многие упражняются в разговорном английском, число японцев, практикующих китайский язык, постепенно стало увеличиваться. Появление кандзи должно было естественным образом привести к распространению китайской грамотности среди аристократии и духовенства, вследствие чего многие японцы должны были бы овладеть китайским языком так же, как современные японцы владеют разговорным английским. Однако этого не произошло.

Вместо того чтобы использовать китайский язык в его исходной форме, японцы адаптировали китайские иероглифы и создали собственную, «японскую версию» китайской письменности, что стало событием поистине цивилизационного масштаба.

«Ремикс» китайского языка

Согласно «Нихон Сёки», на 28-м году правления императрицы Суйко (620 г.) принц Сётоку и его помощник, министр Сога-но Умако приступили к работе над составлением первых японских летописей «Тэнно-ки» («Записи об императорах») и «Куницуфуми» («Записи о стране»).

Доподлинно неизвестно, кто именно записал и составил эти труды. Зато известно, что должно было быть сделано и роздано главам придворных аристократических семей оми, главам знатных провинциальных родов мурадзи, а также главам уездов и провинций 180 экземпляров записей.

Вероятно, именно так и начал формироваться своего рода смешанный китайско-японский язык. Однако копии летописей сгорели во время инцидента Исси в середине VII века вместе с домом Сога-но Эмиси, поэтому остаётся только догадываться, что они представляли собой на самом деле.

К счастью, в эпоху правления императора Тэмму (681 г.) принц Кавасима и принц Осакабэ по его распоряжению составили два других документа: «Сумэроки-но Хицуги» («Тэйки») и «Фурукото» («Кюдзи»). Это были генеалогические записи императорской родословной, которые дополнял реестр имён с краткими сведениями о жителях всей страны, основанный на месте рождения убусуна.

Само собой разумеется, оба документа были написаны китайскими иероглифами, но в то же время нельзя сказать, что написаны они были по-китайски. Скорее, это было что-то вроде китайско-японского наречия, содержащего элементы обоих языков. Более того, в это же время будущая составительница «Кодзики» Хиэда-но Арэ, прочитав «Тэйки» и «Кюдзи», заучила наизусть большую часть их содержимого. До сих пор о личности Хиэда-но Арэ известно очень мало, некоторые исследователи даже предполагают, что это был не один человек, а группа людей. Как бы то ни было, Арэ просто не смогла бы запомнить объёмные тексты, написанные китайскими иероглифами со всеми оригинальными чтениями, поэтому она читала и учила их «по-японски».

На 4-м году периода Вадо (711 г.) императрица Гэммэй велела придворному историографу О-но Ясумаро записать со слов Хиэда-но Арэ текст «Кодзики». Основной целью этого было желание составить описание «вертикальных и горизонтальных ветвей семьи императорской семьи Кунимикадо, закрепляющих её генеалогию». Именно в этот момент в японском языке произошёл эпохальный переворот.

Полный текст «Кодзики» содержит 46 027 кандзи и отличается удивительной изобретательностью формулировок. Составители свободно использовали китайские иероглифы, как в версии онъёми[37], так и кунъёми[38]. Кроме того, они использовали чтение онъёми таким образом, что это напоминало возникшую позднее манъёгану – форму японской письменности, в которой японские слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами.

Это был революционный прорыв и с точки зрения развития письменности, и с точки зрения оформления произношения японского языка, которое начало формироваться ещё в эпоху Дзёмон. Именно поэтому сегодня, смотря на китайский иероглиф, мы можем прочитать его по-японски.

Например, иероглиф 大 («большой») имеет китайское чтение онъёми («дай»), поскольку в китайском языке он произносится примерно похожим образом. Чтобы применить этот иероглиф к собственным словам, совпадающими с ним по значению, таким как, например, оо («большой»), ооси («много») и ооки («крупный»), японцы стали добавлять к нему дополнительное чтение – кунъёми. Более того, чтение по китайскому и японскому произношению стало использоваться взаимозаменяемо. Например, иероглиф 生 имеет два китайских чтения: сё, как в слове иссё (букв, «целая жизнь») или сэй, как в слове сэйкацу (букв. «повседневная жизнь»), и одновременно несколько японских чтений: ки (как в названии гречневой лапши кисоба), икиру («жить»), умарэру («рождаться»), нама (как в выражении «разливное пиво», намабиру).

Такое изобретательное использование кандзи поистине поразительно. Вряд ли сами китайцы могли предположить, что придуманная ими письменность будет использоваться подобным образом. Эти удивительные «ремиксы» японцы начали создавать вскоре после того, как познакомились с китайской иероглификой. Позже на её основе в Японии возникла уникальная слоговая азбука кана.

Манъёгана[39] постепенно развилась в такие формы письменности, как макана, мана-кана и ото-кагана, которыми пользовались преимущественно женщины, поскольку освоить их было легче, чем иероглифическое письмо. Так оформилась система письма онна модзи, в котором использовались упрощённые производные от иероглифов символы. Визуально они были более округлыми, поскольку выводили их более плавно. Таким образом, знак あ был образован от иероглифа 安, знак は – от 波, а ろстал производным от 呂.

Любопытно, что эти символы не наделялись значениями: あ не переводился как «дешёвый» (安い, ясуй) а は не ассоциируется с «волной», как иероглиф 波 (нами, «волна»). Используя иероглифику, японцы разработали собственную систему слоговой записи кана, и в итоге ввели в практику кандзи-кана мадзири-бун – комбинированное письмо из иероглифов и знаков слоговой азбуки. В конце концов, на его основе и сформировался современный японский язык, который сегодня состоит из кандзи и каны, местами к тому же смешанных с буквами латиницы.

На примере истории японской письменности я показал, как работают «японские фильтры» на практике. Японовед Дональд Кин, который в последние годы жизни получил японское гражданство, говорил, что «появление каны было величайшим событием в становлении японской культуры». С этим сложно не согласиться.

Дуалистические стандарты

Присущая Японии форма восприятия и заимствования зарубежных моделей, которая характеризуется подражанием китайским образцам и созданием из них «ремиксов», особенно ярко проявилась в VII–IX вв. во время японских дипломатических миссий в Танский Китай (618–907). Японцы отправлялись туда для изучения буддизма, государственного управления, медицины и искусств.

Организуя посольства в империю Тан, Япония стремилась привозить домой передовые знания об устройстве системы государственных институтов Китая и различных достижениях китайской цивилизации. Благодаря многочисленным контактам такого рода Япония освоила строительные ремёсла, технологию изготовления буддийских статуй, кораблестроение и другие производственные навыки. Вскоре на их основе японцы начали разрабатывать собственные декоративно-прикладные техники, в том числе кумико[40] и ёсэги-дзукури[41], которые применялись при изготовлении столярных изделий, буддийских статуй и т. д. Без них все японские дома, вероятно, напоминали бы китайские рестораны. Однако дело не только в видах прикладных техник. Японским мастерам удалось отойти от китайского канона в изображении Будды, что нашло своё отражение в изящной статуе Будды Мироку храма Корюдзи района Удзумаса в Киото. «Японские фильтры» сработали и в сфере искусства.

Конечно, довольно часто китайские каноны применялись в своём оригинальном виде. Такие примеры мы находим в архитектуре многих дзен-буддийских храмов или, облике павильона Дайкокудэн императорского дворца Дайдаири древней столицы Хэйан. Крыша павильона Дайгокудэн, который служил для проведения официальных государственных церемоний, была покрыта как глиняной черепицей кавара, так и сланцевой черепицей из природного камня, колонны выкрашены яркими оттенками киновари, а проход во внутренние покои не требовал снятия уличной обуви. Но построенные там же, одновременно с ним и Утренним залом Тёдо-ин, дворцы Пурпурной звезды (Сисиндэн) и Чистой прохлады (Сэйрёдэн) были уже в японском стиле. Они располагались по соседству, представляя собой простые деревянные конструкции с крышей из кипарисовой коры и приподнятым над поверхностью земли полом, внутрь которых заходили, уже разуваясь.

Иными словами, даже на территории императорского дворца здания в китайском и японском стиле соседствовали, что можно было бы назвать примером двойных стандартов, однако, на мой взгляд, гораздо точнее этот феномен описывает термин «дуалистичные стандарты». «Дуалистичный» означает «двойственный», а также «способный наилучшим образом выражать свойства двух сторон». Японцы придавали дуалистичности большое значение на протяжение всей своей истории, позже я расскажу об этом подробнее.

Так или иначе, сосуществование и трансформация сходства между японской и китайской культурами в конечном счёте сформировали яркий контраст между двумя основанными на них стилями.

Революция Ки-но Цураюки

Одним из примеров выхода за «пределы китайских культурных границ» стал опыт исследований поэта Ки-но Цураюки, который также проявил прекрасную способность к навыку «редактирования». Е