Существует ли готический квартал?

Готический квартал – это подлог. Прямо сейчас в списке сайта TripAdvisor «Вещи, которые обязательно надо увидеть в Барселоне», Готический квартал находится на третьем месте, сразу после Саграда Фамилии и дома Бальо. Ежедневно в маленьком квадрате четыреста на четыреста метров гуляют сотни тысяч людей – смотрят на кафедральный собор, на площадь Святого Филиппа Нери, на римские колонны и барельефы Святого Жорди. Туристов так много, что они стали уже частью ежедневной панорамы Готики (так местные сокращенно называют этот квартал), а иногда даже не умещаются все сразу на узких улочках.

До десяти утра в Готическом квартале все тихо: мало какие туристические группы собираются на прогулку так рано. С десяти до часу – бум: в переулках вокруг собора одновременно пытаются послушать легенду о святой Евлалии тридцать туристов из Японии, двадцать пожилых немцев, обгоревшие американцы на велосипедах (тоже человек двадцать, вместе с велосипедами, вот это настоящий хаос). К обеду все немного утихает, чтобы к вечеру вернуться на круги своя. Туристические брождения по Готическому кварталу летом не прекращаются почти всю ночь, что вызывает ярость местных и порой приводит к столкновениям между барселонцами и гостями города.

Когда я только приехала в Барселону, первые пару месяцев я жила в Готическом квартале. Это было лето, и поспать удавалось редко: почти каждую ночь в 3–4 часа утра под окнами проходили туристы, плохо и громко поющие песню Wonderwall группы Oasis. Я понятия не имею почему, но выбор барселонских туристов был единогласен: лучшая песня для пьяного хорового исполнения в четыре часа утра – это Wonderwall. И вот как-то очередной ночью я в очередной раз была разбужена исполнением хита Oasis за окном. Я лежала и фантазировала о том, как я сейчас выйду на кухню, возьму яйца и… как за окном раздался всплеск воды, туристы вскрикнули и перестали петь. «Fuck you!» – крикнули они молодыми голосами с акцентом. «Fuck YOU! И» – незамедлительно ответил им старый, трескучий голос барселонской старухи, которая только что облила их водой.

В последующие годы жизни в Барселоне я много раз обсуждала тот анекдотический случай, и жители Готики рассказали, что вода – это признак еще очень доброй жительницы. Некоторые подмешивают в воду краски, а одна знакомая поделилась слухом о том, что кто-то особенно яростный выливал на туристов отбеливатель. За достоверность этих историй я ручаться не могу, но одна вещь остается фактом: туристов в Готическом квартале так много, что они становятся проблемой для местных жителей. Каждый, кто приезжает в Барселону впервые, хочет посмотреть на каменный лабиринт средневековых улиц и представить, как здесь жили люди тысячу лет назад. И тем более иронично в свете его безумной популярности, что Готический квартал – это конструкт XIX века.

Нет, безусловно, основа современного Готического квартала подлинная – это старинные дома, королевский дворец XIII века, сделанные средневековыми мастерами барельефы и развалины римского гарнизона Барцино (Barcino). Но подлог выдает себя уже в названии: было бы странно, если бы жители готической Барселоны называли себя готическими; все подобные категоризации появились сильно позже, и поэтому очевидно, что «готическим» квартал могли окрестить только люди, жившие сильно позже и XIV и XVI веков. Современное имя, El Barri Gotic, квартал получил только в конце XIX века, когда Барселона готовилась к Всемирной технологической выставке-1888. Раньше эта часть Старого города называлась «квартал при Соборе»[3], по имени Кафедрального собора Святой Евлалии и Креста.

Название было не единственной новинкой. Несмотря на то что барселонский исторический центр имел (и до сих пор имеет) самую обширную коллекцию зданий XIII–XIV веков в мире, градоуправленцы девятнадцатого века решили обновить и украсить имеющуюся основу. Причины тому имелись: во-первых, оригинальные здания Старого города выполнены в стиле, сегодня известном как «каталонская готика». Каталонская готика сильно отличается от более известных французской и английской: она практически полностью лишена декоративных элементов, ее признаки – простые геометрические формы, чистые линии, широкие своды и крепкие стены[4]. Оригинальные каталонские соборы прямолинейны и в какой-то степени даже благородны, но в XIX веке привлечь этой минималистичной готикой посетителей и туристов было близко к невозможному. А привлечь их – и это во-вторых – было необходимо.

К 1888 году, в который должна была пройти выставка, Испания потеряла почти все свои золотоносные американские колонии, кроме Кубы и Пуэрто-Рико, да и в тех ситуация была далека от стабильной[5]. Эти потери существенно сказались на экономике Каталонии, одного из двух, наряду со Страной Басков, индустриальных котлов страны, бизнес которой во многом зависел от поставок дешевого сырья (в первую очередь хлопка и какао-бобов) из испанских колоний. Регион охватил дух упадка и обреченности, и для борьбы с ним мэр Барселоны Франсеск Риус и Таулет задумал грандиозный проект – гигантскую технологическую выставку. Планировалось, что Каталония заявит о себе, о своей мощной индустрии, о своем прекрасном укладе жизни, о своей утонченности и рафинированности. Гости со всего мира приедут, будут впечатлены – и, возможно, принесут богатым каталонским indianos, как называли в те годы богатых мануфактурщиков и импортеров из Америки[6], новые выгодные контракты.

Подготовка города к этой выставке была самым настоящим tour-de-force: решение о ее проведении было принято только в 1886 году, и на подготовку всего города к приезду тысяч людей, бизнесменов и праздношатающихся туристов, у Барселоны было всего лишь полтора года. Переносить проект на позднее было невозможно: на 1889 год уже была намечена Всемирная технологическая выставка в Париже.

Подготовить павильоны, отели и достопримечательности за полтора года было задачей совершенно безумной, но, как ни странно, Барселона справилась. Основным наследием выставки-1888 стали Триумфальная арка из красного кирпича, открывающая проспект Льюиса Компаныиа, и монумент Христофору Колумбу в конце Рамблы, но некоторые весьма существенные изменения затронули и Готический квартал.

Самой мощной доработкой в Готическом квартале стал новый фасад для Кафедрального собора Святой Евлалии и Креста. Оригинальное здание Кафедрального собора Барселоны было построено в самый расцвет империи Каталонии и Арагона: строительство началось в конце XIII века и было завершено в начале XV. Собор был сооружен по всем канонам каталонской готики: никаких рекордов по высоте сводов, никаких контрфорсных арок. Оригинальный фасад собора Святой Евлалии выглядел не слишком впечатляюще для неискушенного зрителя: это был простой, прямоугольный фасад из песчаника, с шестью витражными окнами (только три из них внушительного размера) и практически без внешнего декора. Да, это был аутентичный собор из самых настоящих Средних веков, но в конце XIX века удивить гостей из Европы архитектурой из Средних веков, как таковой, было сложно, а уж тем более французов.

Фасад было решено менять. На объявленном среди архитекторов конкурсе победил Жозеп Ориоль Местрас, и без того занимавший должность главного архитектора Кафедрального собора с 1855 года.

В работе над новым сверхпрестижным проектом господин Ориоль Местрас вдохновлялся чертежами французского архитектора Шарля Гальтэ де Руана начала XV века. Это эффектный поворот истории: Гальтэ де Руан в 1408 году специально приезжал в Барселону, чтобы создать фасад для собора Святой Евлалии, но что-то не сложилось. Именно этими чертежами спустя почти пять столетий и воспользовался Жозеп Ориоль Местрас, доводя барселонский Кафедральный собор до его сегодняшнего облика. История эта достаточно драматичная, с эффектным элементом судьбоносности, и могла бы послужить основой для романтического фильма, если бы романтические фильмы снимали про католические соборы.

Первый вариант нового фасада Кафедрального собора был готов в 1890-м – к выставке все-таки не успели. На главном входе, вокруг витражей (которых стало восемь) и по карнизу крыши, появились декоративные украшения в стиле французской готики, с множеством ангелов и святых. Впрочем, этот вариант тоже показался властям Барселоны не слишком впечатляющим, и строительство продолжилось. Около 1900 года над новым фасадом появились две боковые колокольни, вновь по проекту Жозепа Ориоля Местраса, который скончался в 1895 году, так и не увидев башен в законченном виде. Центральную башню поручили спроектировать уже другому архитектору – Аугусту Фонт-и-Каррересу.

В Кафедральном соборе в его готической версии башни, как таковой, над центральным входом не было. Имелась небольшая надстройка восьмиугольной формы с окнами и черепичной крышей, но над основным зданием собора она не высилась внушительно. Аугуст Фонт-и-Карререс с таким положением вещей решительно расправился: он спроектировал центральную башню высотой 80 метров, венчающуюся скульптурой гигантской святой Елены с поднятым в небо крестом. Эта надстройка была закончена в 1913 году; в совокупности башня и статуя достигли высоты 90 метров, сделав Кафедральный собор самым высоким зданием в Барселоне на следующие двадцать лет[7].

Благодаря всем этим изменениям главное место религиозного поклонения в Барселоне стало выглядеть внушительно, а политика «улучшения» новосозданного Готического квартала продолжилась. Руку к «неоготизации» исторического центра Барселоны приложил не кто иной, как отец каталонского модернизма, выдающийся архитектор Льюис Доменек-и-Монтанер. В 1922 году он сделал мощную реставрацию здания на улице Paradfs, 10, в котором прячется самая впечатляющая из дошедших до нас архитектурных реликвий римского периода – три колонны храма, посвященного, по основной версии археологов, императору Августу. В современной Барселоне заметить это сложно, но там, где сегодня лежит улица Paradfs, в первом веке достигал своей вершины холм Табер (16,9 метра). Римляне всегда строили храмы на возвышениях, и в Барцино впечатляющей религиозной постройкой увенчался Табер. В годы Римской империи монументальное здание демонстрировало миру 34 колонны, утверждает в своей оценке другой великий каталонский архитектор Жозеп Пуч-и-Кадафалк. Однако Римская империя пала, Барселону многократно завоевывали и отвоевывали, храм Августу пал и был вновь обнаружен лишь в конце XIX века. Вокруг колонн барселонцы построили жилые дома, и на чердаках этих домов поэтичные художники делали карандашные наброски, облокотившись на колонну возрастом почти 2000 лет.

Именно обнаружение колон привело к покупке здания на улице Paradfs, 10 и его переработке Доменек-и-Монтанером. Жилые пространства, окружавшие колонны непосредственно, были снесены таким образом, что остатки античного храма оказались экспонатом в центре своеобразного атриума из зданий разных эпох. Доменек-и-Монтанер решил, что обрамление подлинных античных колонн должно быть поистине роскошным, а также что наверняка на этом месте раньше, в какой-либо момент на протяжении последних двух тысяч лет, находился богатый дворец (как утверждают современные критики, такое предположение не имело под собой достаточной фактической основы), и отделал окружающее пространство в стиле господских дворцов прошлых веков. Старые окна были заменены на новые, пристроены изящные полуарки, разделенные колоннами. Внутренний двор был отделан под дворцы XVI века. И вскоре в эти покои въехал Экскурсионный центр Барселоны[8]. Процесс «нотификации» было не остановить.

Следующим образчиком неоготики бывшего квартала при церкви стал навесной мост на улице Obispo. Его строительство сопровождалось скандалами и непрекращающимися шутками, а сегодня этот вычурный, «под Францию», мост стал практически эмблемой туристической Барселоны и фигурирует на подарочных открытках и в каждом втором любительском фоторепортаже из каталонской столицы. Мост был создан в 1928 году архитектором Жоаном Рубьо-и-Бельвером, учеником Гауди. Рубьо-и-Бельвер был большим поклонником идеи готификации «квартала при церкви» и даже разработал масштабный проект реновации холма Табер: он предлагал снести вообще все здания, выглядящие недостаточно «готически», и наполнить район новыми, более впечатляющими строениями «под старину». Проект этот, слава всем богам и императору Августу, зарезали на корню, но дали Рубьо-и-Бельверу построить неоготический мост, соединивший здание Женералитата[9] с Каса-де-лос-Канонигос (Casa de los Canonigos). Мост, к слову, был нужен не просто «для красоты»: до XX века в Каса-де-лос-Канонигос жили священники Кафедрального собора[10], но с приходом в начале XX века Автономных Сообществ и распространением социалистических идей первый глава правительства Каталонии Франсеск Масья принял решение выселить священников из дома на улице Бизбе[11] и сделать это здание резиденцией главы Женералита (то есть в данном случае своей собственной).

Таким образом, дом главы правительства и само правительство теперь находились на расстоянии одной – и весьма узкой – улицы друг от друга. Несмотря на это, попасть из одного здания в другое было не настолько просто: главе правительства для этого надо было выйти на улицу, обогнуть Женералитат и зайти в новую резиденцию через парадный вход. Разумеется, намного удобнее было бы соединить два здания напрямую, и переходить из одного в другое, даже не спускаясь на улицу. Так что причины появления неоготического моста на улице Бизбе были максимально практичными – сделать для президента Каталонии процесс дохода на работу максимально удобным.

Работа Рубьо-и-Бельверы не осталась без внимания: злополучному мосту были посвящены множество колких шуток и эпитетов. В основном карикатуристы[12]предлагали использовать неоготическую новинку для постановки пьес Шекспира на свежем воздухе (на случай дождя, по их мнению, она тоже была вполне к месту). Негодовали, впрочем, и интеллектуальные элиты – от соблазна пнуть обильно декорированный неоготический мост не удержался даже находившийся в Барселоне проездом великий французский архитектор Ле Корбюзье.

«Мост! Сейчас нам придется пройти под готическим мостом. Наши лица залило волной стыда. Ле Корбюзье взглянул на строение и промолчал. Мы, благодарные ему за такую невероятную любезность, ускорили шаг, чтобы побыстрее дойти до площади Дель Рей», – описывает визит урбаниста в Барселону газета El Mirador. Тем не менее избавиться от образа моста с улицы Бизбе Ле Корбюзье так и не смог – на следующий день, пишет журналист, при встрече со своими проводниками француз не удержался и спросил: «Как это возможно, что прямо посереди вашей прелестной готики появился этот мост, такой цветистый, новый и пошлый?» Неудивительно, что вкусу пионера функционализма в архитектуре больше угодила подлинная каталонская готика: простая, прочная, сделанная на века и почти начисто лишенная вычурных и непрактичных декоративных элементов.

За этими двумя, самыми заметными и известными вторжениями неоготики в исторический центр Барселоны – новым фасадом Кафедрального собора и «романтичным» мостом на улице Бизбе – последовали многие другие, менее значимые перемены и обновления. На площадь Дель Рей перенесли дом Падельяс конца XV – начала XVI веков. Здание переносили фундаментально, камень за камнем, а дома, находившиеся на этом месте раньше, полностью снесли ввиду «малого архитектурного интереса».

Сегодня в доме Падельяс находится Музей истории Барселоны (MUHBA), сочетающий в себе не особо впечатляющие плакаты о жизни иберийских племен до прихода римлян и возможность посвятить невероятно интересную выборку исторически значимых для Барселоны зданий. Во-первых, это сам дом Падельяс, один из наиболее богатых дворцов Барселоны XVI века. Во-вторых, пройдя мимо пары невпечатляющих плакатов об иберийских племенах, посетители упираются в лифт, назначенный в этом музее машиной времени. Лифт спускается на пять метров под землю и выпускает гостей в древнеримскую Барселону.

Легенд об основании Барселоны существует великое множество, включая одну с участием Геракла, но на самом деле каталонскую столицу, как и половину Европы, основали древние римляне. Примерно в 15 году до н. э. империи потребовался дополнительный гарнизон для защиты ее главного торгового пути – Виа Аугуста, – пролегавшего из Испании Ближней в Испанию Дальнюю. Гарнизон этот получил по-римски длинное и торжественное имя Юлия Августа Патерна Фавентия Барцино.

Римский город был совсем небольшим, 825 в длину и 550 метров в ширину, и лежал в обрамлении двух речек, Говнянки (Cagalell) и Вонючки (Merdan$a). Названия рек говорят об их мощи и полноводности лучше тысячи объяснений. В Юлии Августе Патерне Фавентии Барцино жили рядовые подданные Римской империи и занимались в целом довольно рутинными и невыдающимися делами: делали вино[13], молились богам, обсуждали городские новости на форуме, а также делали рыбный соус гарум, которым в основном и славилась Барселона начала нашей эры. Соус делался путем вымачивания и соления внутренностей тунцов или осетров; иногда в гарум добавляли морепродукты – устриц, креветок, мидии. Гарум считался одним из главных деликатесов Древнего мира, и амфоры с темной соленой жидкостью отправлялись из Барцино зачастую напрямую в Рим.

Проект «Еда и напитки Помпеи»[14], основанный и поддерживаемый впечатляющей командой из докторов наук – археологов, исследователей античной культуры, историков и искусствоведов, – опубликовал у себя на сайте рецепт подлинного, аутентичного гарума.

«Двухтысячелетний гарум

Используйте жирную рыбу, например сардины. Вам также потребуется хорошо закрывающаяся (в идеале запечатанная смолой) тара емкостью 25–35 литров. Добавьте высушенные ароматные травы с сильным вкусом – например, укроп, кинзу, фенхель, сельдерей, мяту, ореган и другие, – формируя слой на дне тары. Затем выложите слой рыбы (если рыбки маленькие, используйте их целиком; если большие, порубите их на куски), а сверху на рыбу выложите слой соли высотой в два пальца. Повторяйте эти слои до тех пор, пока тара не будет заполнена доверху. Выложите тару на семь дней на солнце. Затем в течение двадцати дней каждый день размешивайте соус. После этого он станет жидким. Это гарум.

Квинт Гаргилий Марциал,

De medicina et de virtute herbarum».

Исследователи предлагают также два рецепта осовремененного гарума, менее технически сложного в исполнении и менее отвратительного по описанию. Один из них похож на соус для салата Цезарь, включает в себя желток, анчоусы, горчицу и с десяток трав; приготовление занимает около часа. Второй рецепт современного гарума чрезвычайно прост: кипятите виноградный сок, пока он не выпарится до десятой части от изначального количества, а затем добавляете в концентрат несколько ложек анчоусной пасты и щепотку орегана.

Музей MUHBA переносит в мир Древнего Рима, гарума, императора Августа и пантеона своенравных богов так же резко и неожиданно, как это сделала только что я рассказами о жизни в древнем Барцино и рецептами гарума. Вот только что вы стояли возле лифта во вполне современной Барселоне, полной света и шума, а вышли на глубине пяти метров в полумрак и римские развалины. Так как небольшой римский гарнизон Барцино находился непосредственно под зданием современного Музея истории Барселоны, под MUHBA раскинулся полноценный «город» в руинах[15]; аудиогид и сопроводительные материалы в подробностях объясняют, как географически соотносятся почивший Барцино и современный Готический квартал, как жили римляне и где они производили вино.

После римского зала есть зал вестготов – это V–VIII века, ранний готический период; до сегодняшнего дня дошли руины кафедрального собора и дворца епископа вестготов. Эта часть музея относительно новая – до 2015 года руины Барселоны вестготов были закрыты от посетителей и доступны только исследователям. Теперь же путешествие во времени по Барселоне получается более плавным – из римского периода посетители переходят к вестготам, и уже от них – к каталонским королям.

А наследие каталонских королей – это то, ради чего и стоит покупать билет в MUHBA. В конце концов, крошечный гарнизон никогда не сможет тягаться с Римом, и на античные ванные, храмы и винодельни стоит ездить смотреть все-таки в Италию. Подлинное сокровище Барселоны – это Большой Королевский дворец[16], резиденция графов барселонских и позднее монархов Арагонской короны, строившийся шаг за шагом с XIV по XVI век. Он состоит по сути из трех разных зданий, и в рамках визита в MUHBA можно посетить два, салон дель Тинель[17]и часовню Святой Агаты.

Этого не знает почти никто из посещающих Барселону, но у Каталонии в Средние века были свои короли. Факт, который сторонники независимости региона до сих пор используют как аргумент в пользу отделения. До XII века Каталония была всего лишь графством[18], пусть и не зависимым от других королевств и политических сил – этого в IX веке добился великий каталонский прародитель со смешным именем Гифре Мохнатый[19]. К XII веку графство Барселонское было богато всем – связями, деньгами, значимостью и территорией, – но не имело короны. Эта проблема была решена брачным союзом между 23-летним Рамоном Беренгером IV, графом Барселонским, и годовалой Петронилой, принцессой Арагонской. У Арагона была корона, и после династического брака с младенцем Рамон Беренгер IV стал первым правителем объединенной территории Каталонии и Арагона.

Объединенная корона Арагона и Каталонии оказалась проектом чрезвычайно успешным – по крайней мере, на несколько веков. Потомки Рамона Бе-ренгера IV и Петронилы Арагонской завоевали Майорку и Валенсию, оккупировали Сицилию, Мурсию и Менорку, установили прочное политическое влияние в Афинах, торговали с Тунисом, Алжиром, Константинополем, Кипром, Дамаском и Александрией. Сегодня каталонцы любят упоминать, что именно у них была первая полноценная империя в Европе, и говорили в этой империи на каталанском языке. Торговый успех и территориальная экспансия сделали корону Каталонии и Арагона властной морской державой, а Барселону – богатым и блистательным городом. Именно поэтому современная каталонская столица так богата готической архитектурой XIII–XIV веков – это был период расцвета и расширения, когда имперская столица Барселона буквально купалась в деньгах.

Салон дель Тинель был заказан королем Каталонии и Арагона (и еще ряда территорий) Педро IV Церемонным и строился тринадцать лет. Работы завершились в 1362 году. Каталонское слово «тинель» крайне специфично и означает очень конкретную вещь – элитный предмет мебели, созданный специально для демонстрации представителями аристократических семейств чрезвычайно дорогих столовых приборов в своих салонах и приемных залах. Соответственно, салон дель Тинель Музея истории Барселоны – это парадная гостиная каталонских королей, где те устраивали балы и торжественные приемы. Согласно общепринятой версии, именно в барселонском салоне дель Тинель состоялась помпезная церемония встречи вернувшегося из Америки Христофора Колумба католическими королями Изабеллой и Фердинандом.

Сегодня салон дель Тинель совершенно пуст – в нем не сохранилось ни единого оригинального предмета мебели или декора, даже того самого тинеля, по которому он назван. Но даже абсолютно оголенное, это пространство впечатляет: массивная каменная структура поддерживается шестью полукруглыми арками, изгибающимися от одной стены до другой, как странные каменные радуги. Эти арки – вершина архитектуры каталонской готики: каждая из них изгибается почти на 17 метров, и такой ширины в Европе в Средние века сумели добиться только каталонские каменщики. Когда французы и англичане в готический период строили ввысь, каталонцы работали над инженерными решениями, позволяющими расширять пространства и арки каменных сводов. Благодаря этому у салона дель Тинель есть особое благородство; зал кажется больше, чем он есть, выглядит неким расширением природы, сделанным человеческими руками. Австралийский искусствовед Роберт Хьюз, автор влиятельнейшей книги о городе «Барселона», постоянно сравнивает каталонскую готику с пещерами: «Каталонские архитекторы не хотели имитировать изобилие деталей, характерное для северной готики. Им нравились стены. (…) Даже башни колоколен у них венчаются плоской крышей, а не шпилем. Неважно, насколько безопасной была жизнь в Барселоне, неважно, насколько неприступным был город, барселонские архитекторы на подкорке своего сознания яростно хранили образ крепости. Вне зависимости от того, насколько высокими, длинными и широкими были их новые здания, они всегда сохраняли призрачный отпечаток пещеры, каменных церквей-убежищ на Пиренеях, похожих на логово троглодитов; воспоминание о Старой Каталонии»[20].

Часовня Святой Агаты, также входящая в коллекцию Музея истории Барселоны, была построена на полвека раньше салона дель Тинель. Самое интересное здесь – это витражи, запечатлевшие гербы обширных территорий ныне почившей каталонской империи. Остальные два здания, составляющие комплекс Большого Королевского дворца – Дворец вице-короля и обзорная башня короля Марти, – не находятся в ведомости MUHBA, а потому посетить их в рамках визита в музей нельзя.

Во Дворце вице-короля располагается исторический Архив Арагонской короны[21], в будние дни можно заглянуть в его внутренний двор, увитый виноградной лозой. Долгое время именно здесь сохранялся последний подлинно европейский сорт винограда – в XIX веке вредная мошка виноградная филлоксера уничтожила абсолютное большинство виноградников Европы. Бедствие, обанкротившее половину Франции и Испании, вошло в историю как «великая французская виноградная чума»; виноград пришлось завозить в Европу заново из Америки – у этого сорта обнаружился иммунитет к филлоксере. Европейская лоза внутри Дворца вице-короля, тем не менее, продолжала спокойно расти и обвивать колонны – долгое время прочные каменные стены оберегали ее от насекомых, уничтоживших виноградники полуострова. Последний образец старого европейского винограда умер в 1996 году. Для сохранения привычного вида патио, увитого лозой, администрация Архива высадила новые виноградные побеги, столь же живописные, но уже не аутентичные.

Завершающий элемент королевского комплекса, обзорная башня короля Марти высотой в пять этажей, с зияющими черными проемами окон, сегодня выглядит нелепой и смешной. Это подлинная каталонская готика, а значит, дизайн у башни крайне минималистичный: каменный прямоугольник без украшений с симметрично расположенными горгульями. Стекол в совершенно одинаковых по размеру оконных разъемах нет, их там и не планировалось. Вместо стекол по нижнему краю каждого окна торчат в разные стороны тонкие металлические шипы – современная защита от вечно норовящих куда-нибудь присесть и нагадить голубей. Эти нелепые оконные проемы заставляют всю башню выглядеть то ли заброшенной и разграбленной вандалами, то ли оставленной на середине строительства. Такому впечатлению способствует удивительная симметричность и лаконичность здания, из-за которых оно выглядит не дошедшим до нас образчиком архитектуры Средних веков, а заброшенной стройкой. Тем не менее обзорная башня короля Марти действительно старинная – она была возведена в 1555 году. Нелепо даже название монумента: король Марти, именем которого названа башня, умер в 1410 году и никогда ее в глаза не видел. Просто раньше на этом месте находилась другая башня – эта да, заказанная королем Марти Гуманным. Несмотря на сегодняшнюю нелепость, в середине XVI века эта обзорная башня считалась одним из самых высоких зданий в мире, так что это, если изволите, своего рода готический небоскреб.

Дом Падельяс – если вы помните, с него я начала рассказывать про площадь дель Рей – вписался в королевский двор идеально, дополнив своими крепкими готическими стенами общий образ идеальной средневековой площади, с каменными арками и каменной же лестницей полукругом. Летом в этом дворике работает терраса кафе и часто играют уличные музыканты, можно присесть здесь в сумерках вечера и выпить бокальчик игристой каталонской кавы под гитару, представляя себе жизнь каталонских королей.

Сам перенос дома Падельяс, впрочем, был частью важного архитектурного процесса – в Старый город врезался двадцатый век, раскроив прошлое надвое. Через хитросплетение средневековых улиц в XX веке проложили большой проспект для автомобилей – домысел или, как предпочитают называть этот процесс сами барселонцы, фальсификация Готического квартала продолжалась.

Великий готический снос: Виа Лайетана

Выставка-1888 года отшумела, Испания лишилась всех своих американских колоний, в Каталонии родился, прогремел и отцвел каталонский модернизм, Гауди построил все свои знаменитые дома и погиб под колесами трамвая, и в Барселоне настало время для новой всемирной технологической выставки 1929 года. Благодаря этому событию в городе появилась площадь Испании, а гора Монжуик начала обретать свой сегодняшний очеловеченный облик.

Старый город выставка-1929 изменила навеки, зацементировав придуманный к предыдущему международному событию Готический квартал в его современных границах. Сегодня Готический квартал имеет форму практически идеальной трапеции, расширяющейся к морю. С запада он ограничен проспектом Лас Рамблас, а с востока – пятиполосным автомобильным проспектом Виа Лайетана (Via Laietana).

Этот широкий и прямой проспект был монументальным урбанистическим решением, которое принесла выставка-1929. Проект был поистине колоссальным: работы над Виа Лайетана начались в 1908 году, а закончились только в 1926-м. Новый проспект наконец-то напрямую соединил городской порт и новую часть города Эшампле – до этого добраться из Эшампле к морю напрямую можно было только пешком, наземному транспорту приходилось объезжать Старый город целиком или же спускаться по Рамбле. Это было неудобно, и необходимость проспекта, подобного Виа Лайетана, предвидел уже инженер Ильдефонс Серда, проектировавший расширение Барселоны в середине XIX века.

Тем не менее Серда проспект не проложил, и Виа Лайетана стала изолированным проектом, не совпав ни с какими периодами бурного строительства и расширения в Барселоне. Поэтому дома на этом проспекте мало похожи на другую архитектуру каталонской столицы – эти подчеркнуто дорогие и помпезные восьмиэтажные здания в стиле неоклассицизма, своими каменными балконами, колоннами и ротондами на крышах напоминают скорее Мадрид. Выглядят они, безусловно, очень красиво, и на крыше расположенного здесь отеля Grand Central прячется лучший обзорный бар в городе, но Виа Лайетана при этом остается одной из самых неприятных улиц Барселоны.

Ультраправые и фашистские правительства XX века боготворили автомобиль; автобан, то есть современная трасса, была изобретена в фашистской Германии. Строительство Виа Лайетана было закончено при военном диктаторе Мигеле Примо де Ривера, и это заметно: для пешеходов на этом величественном проспекте оставлены совсем узкие тротуары, почти даже бордюры. Когда идешь по ним, проносящиеся мимо автомобили так и норовят вжать тебя в стенку; воздух постоянно загазован, много шума и дыма, нет тени и террас; идти по Виа Лайетана из Эшампле к морю, может, и быстро, но очень неприятно. Этот проспект в самом центре города по-прежнему остается резервацией для автомобиля – в Барселоне-2019 на Виа Лайетана не было даже велодорожки, несмотря на ставку социалистических городских властей на велосипед и экологический транспорт.

Тем не менее в 1926 году появление Виа Лайетана было для Барселоны вехой. Для Старого города это означало две вещи. Во-первых, впредь он оказался расколот надвое – на кварталы Готический и Эль Борн. Во-вторых, продолжились махинации с историческим наследием. Чтобы проложить через самую гущу каменного леса магистраль длиной 900 метров и шириной 80, пришлось уничтожить 2199 разнообразных зданий, многие из которых насчитывали пару столетий. Десяти тысячам барселонцев пришлось искать новое жилье, многие здания были уничтожены навсегда, но некоторые из них сохранились и были перенесены камень за камнем, как дом Падельяс, в выглядящий с каждым днем все более готично Готический квартал.

Готический квартал сегодня

Впервые о феномене готификации исторического центра Барселоны заговорил докторант университета Барселоны Агусти Кбкола Гант в 2010 году. В своей исследовательской работе он рассматривал связь туризма и урбанистики и впервые употребил фразу «тематический парк» по отношению к Готическому кварталу. Кбкола подробно рассматривал все манипуляции с архитектурным наследием, случившиеся в XX веке: куда и какие здания переносили по камню, где появились новые площади, какого года на самом деле этот красивый фонтан.

Дальше случилось невообразимое – PhD-исследование простого студента-урбаниста взорвало все СМИ города. О работе Агусти Кбколы писали все, неизменно употребляя его термины «готификация» и «тематический парк». Защита PhD при этом в Испании, как и в большинстве других стран, мероприятие совершенно непубличное и, можно даже сказать, камерное. На финальном чтении никогда не присутствует больше десяти человек, а саму работу читают не больше семи, при наличии у исследователя хороших и верных друзей. И вот внезапно исследовательская работа появилась во всех городских и региональных новостях – Агусти Кбкола Гант явно нащупал оголенный общественный нерв[22].

Сегодня[23] практически любой молодой барселонец, показывающий вам город, с грустью и болью в голосе скажет: «Да Готический квартал – это тематический парк!» Это сравнение сегодня используют все, от журналистов до продавцов сувениров, даже и не зная, что придумал его студент-урбанист.

Популярность проекта «Готический квартал» превзошла все ожидания людей, впервые запланировавших его в конце XIX века, и для местных жителей превратилась из благословения в проклятие. В конце 2010-х Барселону потрясал новый феномен, окрещенный журналистами как «туризмофобия»: местные жители жаловались на слишком большие туристические потоки, протестовали против Airbnb и требовали от городских властей ограничить туризм.

Массовый туризм необратимо поменял Готический квартал. Исторически это был район рабочего класса, людей небогатых, но веселых; в Барселоне, всю жизнь находящейся у моря, обеспеченные слои населения никогда не стремились жить как можно ближе к пляжу. Как только кишащий людьми Старый город начал расширение в середине XIX века, судьи, законодатели, юристы и богатые предприниматели поднялись и уехали в новые, полные света дома Эшампле. В Готическом квартале остались ремесленники и держатели небольших баров и лавочек, которые и жили там дружной коммуной до прихода массового туризма.

О том, что новый уклад жизни значил для коренных жителей Готики, я в августе 2017 года написала для журнала «Афиша»: «В Барселоне дети по закону должны ходить в ближайшую к дому школу (если они выбирают бесплатное образование), так что коренные барселонцы растут и дружат с соседями. Все родители в школах знают друг друга, и так складывается сообщество района, или, по-каталански, el barri. (…) И „классическая“ Барселона – это Барселона, в которой Хосе и Мария спускаются утром вниз и пьют кофе в баре, который держит их подруга. Затем едут на работу на автобусе вместе с еще одним школьным другом. Хлеб они покупают у Мерсе, ключи делают у Жоана, а вечером в баре Пепе за кружкой пива или бокалом вина сидят в компании своих друзей со школы, Нурии, Жозепа и Монсеррат. Они знают всех местных жителей, и их собак тоже. Они каждый день едят один и тот же бутерброд с хамоном на завтрак, а работник паба знает, что и сколько им наливать. (…)

И вот район становится популярным; цены начинают расти. К Пепе, бар которого декорирован хамоньей ногой и фотографиями смешных тетушек и племянников, модно подстриженные норвежцы не заходят. За углом у Пепе открывается веганский паб с крафтовым пивом. Цены растут; у Пепе заканчивается контракт на аренду. Хозяин помещения поднимает его стоимость на 50 % – скромный доход, за который Пепе спокойно мыл стаканы, разговаривая с друзьями о том о сем, теперь весь уйдет на аренду. Пепе закрывает бар. Следом за Пепе Жоан уступает подвальчик, где он изготавливал копии ключей, магазину модной одежды. Вскоре эта жизнь становится лишь воспоминанием, а кофе ты теперь пьешь в кафе-булочной, которую держат аргентинка и поляк, и каждый день рядом с тобой за столиками сидят совершенно новые люди. Молодые, красивые, ни капельки тебе не знакомые. Не говорящие на твоем языке».

В 2019 году Готический квартал – это гремучая смесь туристической ярмарки (все, что севернее Кафедрального собора, наполнено людьми всегда, с января по декабрь), старинной архитектуры, обаятельных площадей (Sant Felip Neri или Pla?a del Rei), магазинчиков авторской одежды (улица Avinyo), уличных музыкантов и пьяных северных европейцев. Из-за роста популярности здесь неоднократно выросли цены: в прошлом остался ценник в 2000–2500€ за м², сегодня девелоперские компании с удовольствием выкупают недвижимость в Готике и переделывают старые полуразрушенные квартиры в лофты стоимостью от миллиона евро.

Это один из самых сложных для понимания иностранцем районов: сегодня здесь накладываются друг на друга несколько слоев реальности одновременно, жители которых совершенно не пересекаются. Сотни туристов каждый день спускаются по склону Святой Евлалии, фотографируют «цветистый и пошлый» мост и пьют свежевыжатые соки в коммерческих лавочках, где мешают эти соки с сахаром для долгого хранения. «Старожилы» – простые работящие барселонцы, живущие здесь еще с середины XX века, – ходят на работу, пьют пиво в одном из последних «своих» баров района (туристы в него почти не заходят – слишком негламурно он выглядит) и каждый день раздумывают над переездом в другой район. Постепенно, впрочем, в Готике появляется и новая прослойка – богатых приезжих, которые заплатили за лофт в здании XV века и наслаждаются атмосферой; по ушедшим временам их сердце не болит, а туристы их совершенно не смущают, и эти люди постепенно создают Готическому кварталу новое лицо, с каждым годом все более международное.

Глава 2
Старый город: остальное

Эль Борн (Сан Пере, Санта Катерина и Ла Рибера)

Эль Борн[24] – это то, как сегодня жители Барселоны называют часть Старого города, отсеченную от Готического квартала проспектом Лайетана. С другой стороны черта района обозначена проспектом Льюис Компаньш, вдоль все той же видимой на карте линии разрушенной средневековой стены.

Борн, так же как и Готический квартал, принадлежит к подлинно старинной части Барселоны – когда король Каталонии и Арагона Пере Великий[25] в XIII веке оградил город стеной, Борн в его сегодняшних очертаниях полностью вошел в состав новой, по-имперски укрепленной Барселоны.

Тем не менее район Борн подпал под влияние «великого готического сноса» и строительства Виа Лайетаны ничуть не меньше, чем сам Готический квартал. Некогда даже не близнецы-братья, а единое существо, туго переплетенный комок средневековых улиц, дворцов, арок и тупиков, Борн и Готический квартал в 1926 году оказались разъединены навсегда и с этого момента развивались отдельно друг от друга. Так, например, несмотря на единый возраст, единую историю и схожую архитектуру каталонской готики, Борн до сих пор сильно уступает Готическому кварталу в популярности у туристов. Тысячи человек ежегодно приезжают в Барселону, смотрят на собор Святой Евлалии, фотографируют неоготический мост и слушают истории об изгнании евреев из Готического квартала, но так и не пересекают проспект Лайетана, чтобы познакомиться с братом знаменитого (и, чего греха таить, широко разрекламированного) Готического квартала.

Разделение повлияло даже на название: «Борн» – это новое, разговорное имя, которое вошло в употребление и стабилизировалось всего лишь за какие-то последние пять – десять лет. Формально у отрезка Старого города между проспектами Лайетана и Льюис Компаньш единого названия нет до сих пор. В официальных документах Борн обозначается громоздкой компиляцией Sant Pere, Santa Caterina i la Ribera. Сан Пере – это верхняя, северная часть квартала, примыкающая к Эшампле, Санта Катерина – средняя, Ла Рибера – нижняя, граничащая с Барселонетой. Тем не менее с девяностых Барселона неизбежно становилась все более интернациональной, и новые жители, приезжавшие в город, не имели никакого желания каждый раз выговаривать «Сан Пере, Санта Катерина и Ла Рибера» и уж тем более разбираться, где проходят границы между этими тремя старинными кварталами. Так родился современный Борн – короткое, удобное имя, обозначающее сразу все пространство между невидимой восточной крепостной стеной и Виа Лайетана.

Сам термин «Эль Борн», кстати, очень древний и весьма специфический – «борном» в Средние века каталонцы называли площадку для игровых турниров между конными и пешими воинами. Места под названием elborn – улицы, площади и короткие проспекты – имеются во многих местах, где в Средние века говорили на каталанском – например, на Майорке и в некоторых городах Валенсии. Но нигде «Борн» не стал настолько знаменитым, как в Барселоне.

Сегодняшний Борн – один из наиболее популярных у экспатов районов Барселоны. В 2015 году, по статистике мэрии, уже 40 % жителей Борна были иностранцами[26]. Феномен привлекательности Борна для новых горожан прост: он сохраняет средневековое обаяние Готического квартала, но при этом летом здесь гуляют не такие невероятные толпы туристов, как вокруг Кафедрального собора. Впрочем, каталонцы, а уж тем более коренные жители Борна, с этим ни за что не согласятся – по их мнению, Борн в последние годы стал слишком востребованным, цены выросли чрезмерно, а от лавочек с крафтовым пивом стало просто деваться некуда. И доля истины в их словах есть: в Борне действительно невероятное количество маленьких дизайнерских магазинов одежды, украшений, очков и кейсов для ноутбуков.

А в расположенное на солнечной площади Сан Кугат Alsur Cafe с десятью видами кофе, разнообразными тортами, салатами и англоговорящим персоналом уже давно не ходит никто, кроме туристов.

Тем не менее не случайно 90 % экспатов в Барселоне с придыханием в голосе говорят «Боооорн, обожаю Борн!». Это очень обаятельный район, по которому приятно гулять солнечным днем, в котором приятно сидеть на террасах кафе и в котором очень ярко ощущается та особенная атмосфера Барселоны, которая влюбляет навеки. Чувство расслабленности и спокойствия, теплые солнечные лучи на коже, вкуснейшая еда, холодное белое вино или пиво – никуда не хочется бежать, хочется смеяться с друзьями, танцевать и улыбаться. Жизнь в такие моменты, которые Барселона дарит очень щедро, не просто кажется прекрасной – она и есть прекрасна. И Борн предоставляет для этих мгновений абсолютного счастья великолепные декорации.

Это район почти полностью пешеходный, за что стоит благодарить Сальвадора Руэду, урбаниста и ныне главу Экологического агентства Барселоны. Большой сторонник пешего города, доступного людям, в 1993 году Руэда добился создания в Барселоне первого «суперквартала» – им стал Борн. Узкие улицы закрыли для всех машин, кроме «скорой», автомобилей жильцов и поставщиков товаров в местные магазины и рестораны. По словам самого Руэды, воплощать этот замысел в жизнь было сущим кошмаром – в девяностые автомобили были на пике моды, и в Борне проходили шумные забастовки жителей с требованием зарезать проект. Тем не менее проект Руэды не свернули, и квартал Борн стал пешеходным.

Малый бизнес в районе, вопреки предсказаниям противников Руэды, из-за этого не погиб – наоборот, сегодня Борн может похвастаться созвездиями кафе, дизайнерских магазинов, школ и студий красоты, рассыпанных по уютным скверам и улицам, свободным от шума и выхлопных газов.

Например, очаровательная треугольная площадь в верхнем Борне, возле монастыря десятого века Сан-Пере-де-лас-Пуэльяс, одного из последних примеров романской архитектуры в Барселоне. Деревья скрывают часть фасада Сан Пере, благодаря чему монастырь кажется маленьким, несколько даже домашним, и каменные ступени, ведущие к главному входу, дают ощущение странного спокойствия, философского всеприятия. На Сан-Пере есть несколько кафе с террасами, и летом здесь можно выпить кофе в тени и дзене. Правда, работают эти кафе в неуловимые часы работы, а заполучить террасу непросто – летом террасы в тени и на красивых площадях на вес золота.

Спускаемся ниже; вечерами в пятницу и субботу импровизированные вечеринки собираются в районе улицы les Basses de Sant Pere и площади Marquilles. Здесь сконцентрировались несколько отличных баров. Крафтовый Ale&Hop с вегетарианской едой и рисунками на стенах. Крохотный затемненный Paspartu с коктейлями. На соседней улице можно заглянуть в не фигурирующий ни в каких путеводителях, но любимый местными бар Can Lluis (Ob Rem) – крохотный, с саркастичным хозяином, дешевыми напитками и импровизированным караоке.

Можно заглянуть и на I'Allada-Vermell – эта изгибающаяся улица формирует красивую аллею с деревьями и столь желанной летом тенью. Здесь можно сесть в пиццерии EI Расо или же в любом из соседних странных мест, продающих мохито и спринг-роллы. На I’Allada-Vermell часто выступают одни из самых колоритных уличных музыкантов Барселоны – одетые с головы до ног в черное панки Came de Satan («мясо Сатаны»). Их лидирующий вокалист – общительный венесуэльский парень с подведенными глазами и длинными окрашенными в черное ногтями. Он продает слушателям CD-диски альбомов Carne de Satan, а заодно рассказывает историю своей жизни, не обращая особого внимания на то, понимают ли собеседники по-испански.

В среднем Борне находится место силы, определявшее старое название района – рынок Санта Катерина. Не настолько красивый, как Бокерия, но тем не менее один из известнейших в городе – здесь можно купить свиное копыто, хамон или овощи, а также закусить под говор обсуждающих последние новости каталонцев. За углом от рынка расположено еще одно любимое экспатами местечко – пиццерия NAP (расшифровывается Napoles Autentica Pizza), где подают, как и обещает название, аутентичную неапольскую пиццу. Работают в заведении исключительно итальянцы, говорят они с клиентами тоже в основном по-итальянски, бизнес-ланч стоит 8€, все столики всегда забиты.

Наконец, нижний, ближайший к морю Борн – районы, собственно, Эль Борн и Ла Рибера – это насыщенное сочетание культуры и вновь баров, ресторанов, клубов и оживленных компаний. Первая остановка здесь – это, безусловно, гигантский Центр культуры и памяти Эль Борн (El Born Centre de Cultura i Memoria). В прошлом тоже рынок не хуже Бокерии, культурный центр может похвастаться впечатляющим зданием из металла с разноцветной крышей – в конце XIX века, когда оно строилось, в модернистской Барселоне было принято создавать для рынков именно такие пространства. У центра памяти запутанная, смешная и очень каталонская история: рынок закрылся в 1970-х, и вернулись к нему только в девяностые. Реставрационные работы начались в 1997-м и продолжались почти десятилетие, то останавливаясь, то возобновляясь. За это время в Барселоне сменилось несколько составов мэрии, и у каждого кабинета были свои планы на это гигантское[27] пространство. В какой-то момент речь даже шла о сдаче рынка в аренду коммерческим компаниям – например, большому испанскому ритейлеру электроники FNAC.

Наконец решение было принято, бывший рынок назначили центральной библиотекой Барселоны. Но когда в 2002 году начались работы по перепрофилированию и под зданием рынка обнаружили богатую коллекцию руин средневековой Барселоны, работы резко остановили и дебаты открылись вновь. Библиотекой бывшему рынку Эль Борн было стать не суждено. Обнаруженные руины решили сохранить и сделать их доступными к посещению; эти развалины для каталонцев очень символичны – когда в 1714 году Война за испанское наследие закончилась вооруженным захватом Барселоны королями династии Бурбонов, пришедший к власти Фелипе V установил жесткий контроль над Каталонией и снес половину старого района Ла Рибера, чтобы возвести гигантскую надзорную цитадель. Стены и площади, обнаруженные под рынком, напоминают барселонцам о тех временах, когда Каталония имела автономию и не принадлежала безоговорочно Испании.

В 2013 году (и 90 миллионов евро спустя) рынок наконец вновь открыл свои двери – в качестве Культурного центра Эль Борн (El Born Centre Cultural), сочетавшего в себе открытые к посещению руины уничтоженной Риберы, несколько выставочных залов и ресторан. Так как город готовился отмечать 300-летие со дня падения Барселоны, в новом культурном центре собрали воедино тематическую выставку о битве 1714 года, «Fins a aconseguir-ho! El setge del 1714» («Пока не добьемся! Осада 1714-го года»). И это был, безусловно, случай, когда кураторы дали чувствам взять вверх над вкусом и здравым смыслом: по уровню пропаганды эта выставка давала фору любому советскому плакату. При помощи актеров, дыма, видео и музыки экспозиция объясняла, что подлинно демократическая и свободная нация каталонцев была жестоко повергнута в подчинение и с тех самых пор подвергалась унижением и дискриминации. Такое описание было справедливым для описания действий Фелипе Пятого и вполне подходило для Франко, но материалы выставки простирали этот «черный, как ночь» (дословная цитата) период и на современность, то есть 2013–2014 годы. Тем не менее никакой «черной ночи» в 2014 году в Барселоне не наблюдалось: вокруг здания культурного центра шла жизнь, висели флаги за независимость Каталонии, люди пили вермут и разговаривали на каталанском.

Задуманная как временная выставка к открытию центра, экспозиция о покорении и дискриминации каталонской нации просуществовала два полных года и закончилась вмешательством мэрии и большими изменениями в структуре самого музея. В 2016 году мэр Барселоны Ада Колау потребовала прекратить существование «мавзолея 1714 года» в центре города – «временную» выставку продолжительностью в два года наконец-то ликвидировали, а сам музей переименовали, он стал Центром культуры и памяти.

В марте 2018 года у музея появилась новая директриса, Монсеррат Иньеста, которая заверила, что продолжит заданное мэром Колау направление. «Это не монумент, а городское пространство в 8000 квадратных метров, где воедино собраны следы более семи столетий барселонцев. Монумент 1714 году расположен снаружи», – прокомментировала Иньеста в интервью газете El Pais. Новая директриса центра, говоря о «монументе», ссылается на вечный огонь в память о защитниках города-1714, расположенный в трех минутах ходьбы от музея, на Шелковичном погосте (El Fossarde les Moreres).

Сегодня перед Иньеста стоит непростая задача: ярый национализм музея после открытия скорее отпугнул, чем привлек посетителей. Из 1,5 миллиона человек, что зашли внутрь центра в 2017 году, только 79 000 сходили на экскурсию по руинам или же посетили выставки. Меньше 10 %! Тем не менее смысл посетить музей имеется – почти каждый день сотрудники проводят увлекательные экскурсии о жизни и быте в средневековой Барселоне с демонстрацией самих зданий и объяснением технологий, мифов и привычек. А Монсеррат Инвеста хочет пойти еще дальше – она обещает сделать музей «удобным и доступным пространством, в которое хочется приходить» и где можно узнать об истории города. Так, летом 2018 года Центр культуры и памяти провел выставку о том, как жилось детям в Барселоне времен Гражданской войны, когда город бомбардировали самолеты Муссолини.

Наконец, еще одно место в Борне, которое обязательно стоит посетить, даже если вы приехали в Барселону на один день, – это собор Санта Мария-дель-Мар. В переводе название означает «Святая Мария Морская» – когда храм строился, море подходило практически к его подножью. Один из трех больших готических соборов Барселоны, Санта Мария-дель-Мар достоен внимания прежде остальных двух и даже прежде Кафедрального собора. Возведенная за пять десятилетий в XIV веке, эта базилика уже не подвергалась поздним изменениям и «улучшениям» (если не принимать во внимание последствия нескольких пожаров, полыхавших внутри). Санта Мария-дель-Мар стоит сегодня в полном величии аскетичной каталонской готики, со сдержанной декорацией фасада и фантастическим балансом пространства и света внутри. Из-за того, что центральный и боковые нефы по высоте практически равны, внутри собор выглядит единым и неделимым целым, очень широким и светлым, полным простора для каждого прихожанина. Мы настолько привыкли к традиционному для французской и английской готики стремлению вверх, что Мария-дель-Мар внутри кажется больше, чем снаружи; но это, конечно, лишь иллюзия.

Святая Мария Морская необычна не только шириной – этот собор строился всеобщим усилием жителей рабочей Ла Риберы. В Средние века в этой части города жили ремесленники и моряки; им было неприятно ходить на службу в Кафедральный собор – там им доставались худшие места, после всех представителей аристократии и духовенства. Было решено построить свой собственный собор, собор Святой Марии – защитницы рабочего класса. Все гильдии Риберы пожертвовали средства на строительство, а те, кто не мог позволить себе жертвовать деньги, дарили свое время: сильные мужчины ходили пешком из Риберы на гору Монжуик и на своих плечах приносили к собору гигантские камни весом с них самих. В память о подвиге e/s bastaixos (так на каталонском называли этих рабочих-волонтеров) на западных дверях собора прикреплены металлические фигурки двух мужчин, сгорбленных под уничтожающим весом камней, которые они несут на своих плечах. Жители Риберы для Богородицы.

Санта Мария-дель-Мар имеет такое значение, что ей посвящен целый роман – «Собор Святой Марии»[28]барселонца Ильдефонсо Фальконеса. Книга вышла в 2006 году, получила несколько наград в Испании и была переведена на десяток языков, включая русский. По образованию сеньор Фальконес – юрист, но для своего романа он провел обширные исторические исследования. Тем не менее читать эту книгу я рекомендовала бы только очень большим поклонникам собора – Фальконес страдает всеми грехами начинающего писателя и испанского литератора. Занимательные исторические детали часто отдаются в жертву перипетиям личной жизни главных героев, а сами эти герои малоинтересны – протагонист не обладает негативными качествами характера и по уровню святости превосходит Иисуса, а персонажи-злодеи находятся на уровне мультфильмов студии «Дисней». Они злые, потому что они злые по природе, и делают гадости, потому что так поступают злодеи. Тем не менее из книги Фальконеса можно немного-узнать о средневековых законах и традициях Барселоны и Каталонии[29].

Но едва ли не полезнее и познавательнее будет после визита в сам собор пройтись по бесчисленным барчикам Ла Риберы (она же нижний Борн). Пассеч-дель-Борн, соединяющий храм Святой Марии Морской и Центр культуры и памяти, одно из самых веселых мест ночной Барселоны. Живую музыку можно послушать в барах Guzzo, Little Italy и Diobar, а если время у вас есть только на один напиток, то это, без вариантов, легендарное кафе La Xampanyeria. Расположенное, как и подобает отличному бару в католической стране, за углом от собора, LaXampanyeria настолько популярно, что после семи вечера здесь не протолкнуться ни летом, ни зимой. Раньше бар был известен своей «раззудись плечо, размахнись рука!» атмосферой, классическими тапас и низкими ценами – бутылку отличной кавы здесь можно было получить за 4 евро. Слава не заставила себя ждать, о «Шампанерии» написали все путеводители мира, и сегодня британцы здесь преобладают над завсегдатаями-каталонцами. Но, несмотря на все изменения, La Xampanyeria – это по-прежнему место силы и обязательная остановка для любителей Барселоны, особенно если вы только что вышли из Санта Мария-дель-Мар.

Барселонета

История Барселонеты неразрывно связана с историей Борна – этот харизматичный и безмерно популярный сегодня район у самого моря появился, когда испанский король из новой династии Бурбонов разрушил половину Ла Риберы.

В 1700 году умер, не оставив наследника, последний испанский Габсбург, Карл II. Его смерть стала катализатором долгой и кровавой Войны за испанское наследство. Она продлилась 14 лет и вовлекла в себя всю Европу – в сражении приняли участие несколько дюжин государств и королевств. Я, тем не менее, не буду даже пытаться изложить подробную, достоверную и беспристрастную версию событий, а вместо этого расскажу, как эта война повлияла на Барселону и как о ней говорят в Каталонии.

Перед смертью последний испанский Габсбург завещал корону французу Филиппу Анжуйскому из династии Бурбонов. Центральная Испания – Мадрид и Кастилия – уважили последнюю волю Карла II и признали Филиппа как нового монарха. Тем не менее Королевство Арагон, в состав которого в начале XVIII века входила Каталония, отказалось поддержать французского кандидата. Вместо этого Арагонская корона выступила на стороне претендента из Австрии, эрцгерцога Карла Шестого из династии Габсбургов. Объективные причины поддерживать того или иного кандидата, таким образом, были у обеих сторон – Мадрид защищал Фелипе Анжуйского как выбранного самим испанским монархом, а Арагон выступал за продолжение династии Габсбургов в Испании легитимным представителем этой королевской семьи.

Несколько раз Филипп Анжуйский пытался завоевать расположение каталонцев и переманить их на свою сторону мирным путем. В 1702 году он лично приехал в Барселону. По такому поводу город созвал свой престижный протопарламент Corts Catalanes (Каталонские советы) – впервые за тридцать лет. По плану на заседании советов Барселона и ее жители должны были присягнуть на верность новому монарху-французу. Филипп Анжуйский выступил с речью, в которой обещал даровать Каталонии по факту автономию, а также вернуть ей каталонские графства на территории Франции – Серданью и Руссильон. Он описал Каталонию как «свободную и независимую», признал существование «каталонской нации», скрепленной старинным каталанским языком, и провозгласил Барселону свободным портом, имеющим право торговать – впервые в истории! – с испанскими колониями в Карибском бассейне.

Тем не менее этих грандиозных обещаний не хватило, чтобы завоевать расположение каталонцев. «Глубинное народное презрение к Франции [к началу XVIII века] распространилось и на каталонских достопочтенных жителей[30](…) – поясняет Роберт Хьюз. – С ослиным упрямством каталонцы не поверили ни слову произнесенной Филиппом речи».

Отказ оскорбил французского претендента. А дальше события сложились для Каталонии крайне неудачно: умер император Священной Римской империи, король Чехии и Венгрии, а по совместительству – не имеющий сыновей старший брат избранного каталонцами эрцгерцога Карла Шестого Габсбурга[31]. Будучи следующим в очереди на престол, эрцгерцог отказался от притязаний на Испанию и стал новым императором Священной Римской империи. Незамедлительно после этого из войны вышли все страны, поддерживавшие Габсбурга: Австрия, Великобритания и Нидерланды в том числе. А вот Каталония выйти из войны не могла, ведь сражение велось непосредственно на ее территории.

Для большинства стран Европы война закончилась Утрехтским мирным договором, подписанным в 1713 году. Для Каталонии концом были длительная, в 13 месяцев, осада и неизбежное падение Барселоны И сентября 1714 года. Будто в сказке о заколдованной нации, каталонцы сражались за уже отказавшегося от них короля против армии, превосходящей их силы в десятки раз. «В городе было не больше десяти тысяч солдат, да и эти ряды были вскоре сокращены пушечной стрельбой, голодом и болезнями. Но каждый горожанин, способный поднести воды к крепостным стенам или бросить камень, присоединился к армии с отчаянием агонии», – пишет об осаде Барселоны Роберт Хьюз.

У Барселоны не было шансов против могущественной франко-испанской армии короля, к тому моменту уже признанного всей Европой и официально взошедшего на испанский престол под именем Фелипе V Бурбонской династии. Город пал. И Фелипе не забыл оскорбления, нанесенного ему упрямыми каталонцами, когда он, придя с миром и обещаниями независимости и процветания, был отвергнут.

Автономные политические институты Каталонии были упразднены (включая пресловутые Каталонские советы, где выступал Фелипе). Управление принципатом переходило напрямую Мадриду. Использование каталанского языка на публике порицалось. И, что самое главное для этой главы, Фелипе V поставил своей целью ликвидировать даже тень бунта. Для этого горожан обложили новыми, сокрушительными налогами, а деньги пустили на гигантскую цитадель прямо на границе города, полную кастильских солдат с инструкцией жестко подавлять любые попытки бунта.

Найти на современной карте города место, где стояла мрачная и презираемая барселонцами цитадель, очень просто – достославный район Борн на востоке граничит с большим парком под названием Ciutadella, то есть «цитадель». Именно там и находилось похожее на звезду военное «посольство» Центральной Испании. Генералы Фелипе V принципиально хотели построить контролирующую цитадель максимально близко к городу – и в итоге получили желаемое, практически полностью сровняв с землей прибрежный рыбацкий квартал Рибера[32]. Около 8000 людей потеряли свои дома, и этих людей необходимо было куда-то селить.

Так родилась Барселонета. До завоевания города Фелипе V территория современной Барселонеты лежала за пределами крепостных стен и была нежилой – спокойный мыс с небольшим пляжем, лишь изредка навещаемый барселонскими моряками. Именно там было решено устроить новый квартал для «беженцев» из разрушенной Риберы.

Проектировка нового района заняла тридцать лет. Финальный проектировщик, инженер Хуан Мартин Серменьо, был назначен Мадридом, и он создал первый образчик «военной» городской планировки, доселе невиданной в Барселоне. Военный разум любит прямые линии – на прямой, легко просматриваемой улице гораздо проще навести порядок: легко стрелять, легко пустить отряд солдат или танк. Барселонета стала первым упорядоченным районом города, с ее совершенно прямыми и пересекающимися под углом в 90° улицами, – признак одновременно и военной власти в Барселоне, и смены более важных философских парадигм: время средневекового хаоса прошло. Клубки улиц, переплетенные по велению прихоти, то сужающиеся, то расширяющиеся, с тупиками, арками и странными переходами, больше похожие на клубок кишок, на самостоятельно выросшую из земли органику, чем на запланированное создание разума, больше не соответствовали требованиям времени. В Европу приходило Просвещение – человеческая мысль, и само существование homosapiens требовало систематизации, упорядочивания, научного подхода. В градостроительстве таким «научным подходом» стали планировка городов и прямые улицы.

Весьма забавно, что пионерами жизни «по-новому», в домах одинакового размера на прямых, урегулированных улицах, в Барселоне стали не образованные средние классы, а одно из самых бедных городских сословий – рыбаки. Приоритет при заселении в новый район отдавался семьям, чья жизнь и доход были связаны с морем. В этом имелся смысл, ведь снесенный район Ла Рибера заселяли в основном рыбаки. Второе поколение коренных жителей Барселонеты было более индустриальным, так как заселение нового района совпало с экономическим взлетом Барселоны. Ведь, как я уже упоминала ранее, Фелипе V не только взял Барселону штурмом, наказав за неповиновение, но и выдал бывшему королевству доселе невиданные экономические полномочия: Каталония наконец-то получила право торговать с американскими колониями Испании. И она торговала; в городе появились хлопок и шоколад, мануфактуры и состояния их владельцев росли, а вместе с ними разрастался и городской порт, с каждым днем давая все больше и больше работы беднякам. Именно они и стали вторым поколением жителей Барселонеты – грузчики, сезонные моряки, юнги, перекупщики и другие обитатели полного жизни и товаров порта.

Жилье для них строилось не роскошное – одинакового размера домики в два этажа высотой. Стандартная квартира на семью в таком домике располагалась на двух этажах и имела отдельный вход прямо с улицы; места внутри было немного – не больше 50 квадратных метров. Но Барселона всегда была городом, где жизнь происходила в основном на улицах и площадях, тем более жизнь бедняков. В Барселонете быстро сложилась своя собственная атмосфера, крепкое сообщество людей, живущих у моря и благодаря морю.

Долгое время здесь ничего не менялось – в Барселонете жили моряки, люди небогатые и неизысканные, но с огромным чувством принадлежности к своему сообществу, чувством единства с такими же, как они. Когда в город пришла железная дорога и «отрезала» Барселонету от остального города, эта обособленность только усилилась. Редкий посторонний забредал к рыбакам на их по линейке расчерченный мыс, и в городе постепенно появилась расхожая фраза: «Барселонета – это остров».

В 1990-х у района даже появился свой собственный флаг. Чтобы у места, которое никогда не было отдельным городом, была своя символика – дело неслыханное даже в Каталонии! Флаг стал, по сути, символом капитуляции и гибели старой Барсе-лонеты-«острова»: Барселона начала подготовку к Олимпиаде, и власти перенесли старые железнодорожные пути, столь долго отделявшие мыс от остального города. «Каждый день в Барселонете что-то сносили подчистую и возводили новострой, уничтожая все очарование старого рыбацкого квартала, – рассказал в интервью El Periodico создатель флага Франсиско Лопес Тей. – И я подумал, что пройдет время – и никто даже не будет знать, что это был квартал рыбаков. И тогда я решил придумать для Барселонеты флаг».

Придуманный сеньором Тей флаг выглядит так: верхняя его половина ярко-синяя, как море и небо летней Барселоны, а нижняя – желтая, как песок. В центре – обрамленный золотом и короной круг, поделенный на четыре части. Наполовину это официальный флаг Барселоны, с четырьмя алыми полосками сеньеры в левом верхнем углу и крестом святого Георгия в нижнем правом. В двух других разместились рисунки с милыми сердцу коренных жителей квартала видами: старинного маяка XVIII века, помогавшего найти берег морякам, и небольшой лодки на волнах Средиземного моря. Рисунки, призванные напомнить будущим поколениям, что Барселонета когда-то была кварталом рыбаков.

Сегодня эти яркие флаги висят на каждом третьем балконе Барселонеты – в знак протеста против массового туризма. Предчувствие Франсиско Лопеса Рея о том, что несла городу Олимпиада, оказалось верным: Барселона превратилась в один из самых посещаемых городов Европы, а Барселонета с ее пляжами и морепродуктами – в один из самых популярных у туристов районов. На практике это означало не только приток финансов, но и серьезное нарушение обособленной атмосферы «острова».

Во-первых, цены на аренду и жилье выросли настолько, что многие коренные жители Барселонеты больше не могут позволить себе это жилье. Во-вторых, туристы в Барселонете не всегда ведут себя прилично: именно здесь абсолютно голый итальянец явился одним солнечным летним утром в местное кафе просить кофе. Песни и пьяные выкрики не прекращаются всю ночь; утром на углах домов можно найти следы мочи и рвоты. А летом 2017 года вся Барселона обсуждала вот такой случай, о котором я писала в своем тексте для журнала «Афиша»: каталонка Монтее отремонтировала квартиру в Барселонете, доставшуюся ей от матери, и за €950 в месяц сдала ее мужчине двадцати шести лет по имени Тимур. У Тимура было два паспорта, чилийский и российский. Он рассказал Монтее, что работает в британской компании, офис которой перенесли из Лондона в Барселону, и показал справку о доходах в £3000 в месяц. Монтее со спокойной душой подписала с ним контракт на год с возможностью автоматического продления на три года.

Через четыре дня супруг Монтее написал Тимуру сообщение в WhatsApp с просьбой встретиться для переоформления контрактов на свет, газ и воду. «Я не в городе по работе, когда вернусь, не знаю», – написал в ответ Тимур и перестал читать WhatsApp. Встревоженные хозяева отправились смотреть на квартиру и обнаружили, что в ней живут туристы. Соседи рассказали, что новые люди заезжали уже несколько раз. Монтее нашла объявление о сдаче собственной квартиры на Airbnb: некто Сергей сдавал ее по дням, от 200€ до 250€ за ночь. Владелица жилья незамедлительно связалась с Airbnb: в контракте, который она подписала с Тимуром, отдельно четко оговаривалось, что права на субаренду у мужчины нет. Из Airbnb Монтее пришел такой ответ: «Если вы хотите, мы можем выступить посредниками и попробовать связать вас с принимающей стороной, но, помимо этого, мы ничего не можем сделать». Задавшись справедливым вопросом: «Почему эта платформа позволяет сдавать квартиры людям, которые ими не владеют?», Монтее забронировала на Airbnb свою собственную квартиру и отказалась оттуда выезжать.

А вот автор флага Барселонеты Франсиско Лопес Рей, по грустной иронии судьбы, оказался куда менее боевым, чем наверняка лично знакомая ему Монтее. Он не выдержал захвата любимого района туристамии переехал жить в Раваль на улицу Робадорс. Узнать его квартиру просто: единственная в Равале, она украшена радостным флагом Барселонеты, с его песком, небом и рыбацкими лодками.

Означает ли это, что в сегодняшней Барселонете совершенно нечего делать? Разумеется, нет. Ностальгировать о прошлом утерянного квартала рыбаков могут только те, кто там жил, а сегодня, на взгляд приезжих, Барселонета выглядит вполне привлекательно и атмосферно. Во-первых, ее пляжи, летом там действительно слишком много людей, но в волейбол начинают играть порой уже в феврале, а с мая открывается летний кинотеатр на пляже (субтитры на каталанском или испанском).

В Барселонете по-прежнему отлично готовят рыбу и морских гадов. Можно даже поесть достойную паэлью – для этого, правда, надо избегать проспекта Жоана Борбо, полностью оккупированного туристическими ресторанами с фотоменю и уличными зазывалами. А вот вдоль пляжа еще сохранились рестораны, куда по воскресеньям каталонцы приходят всей семьей есть паэлью и пить местный сладкий вермут. Найти эти места можно, заглянув внутрь: стены ресторанов, работающих уже не первое десятилетие, украшены бесчисленными снимками довольных гостей; вот хозяин и футболисты Барселоны, а вот хозяин и Педро Альмодовар, еще молодой и черноволосый, в Барселоне в 1987 году.

Экспаты любят кафе Surf House; достоин внимания и главный рынок Барселонеты – это первый из череды классических барселонских рынков с крышами из яркой металлической черепицы, которыми славится город сегодня. Проектировал его уважаемый каталонцами архитектор Антони Ровира-и-Триас в 1873 году.

Возле площади поэта Боска[33] сконцентрировался десяток отличных, всегда шумных баров; лидирует среди них ВагКе – местечко с бесконечным полумраком внутри и армией плакатов с золотой коллекцией интернет-шуток про алкоголь. Например, такая – «Относитесь к воде экономно! Пейте пиво». По выходным в баре Не не протолкнуться, и веселье продолжается, даже если в туалете сорван кран и вода медленно подбирается к щиколоткам.

За культурой можно заглянуть в Музей истории Каталонии, расположенный в Морском дворце[34] на площади Пау Виа[35]. Внимания достойно уже само здание из красного кирпича, выполненное в индустриальном стиле; оно немного отличается от других индустриальных построек каталонской столицы, напоминая больше кирпичные заводы Манчестера. Когда старый порт еще служил для коммерции и индустрии, мощное здание из кирпича – Морской дворец – было складом для товаров, поставленных в Барселону из разных концов мира. Находящийся сегодня внутри музей рассказывает историю региона с доисторических времен и включает себя деревянную модель лошади в полный размер, украшенную попоной с Георгиевским крестом. На лошадь можно залезть и сфотографироваться. Если настроения читать про вандалов, лайетан и мавров нет, в музей зайти все равно стоит – чтобы подняться на крышу и выпить бокальчик кавы с видом на всю Барселону.

Раваль

Последний из четырех районов Старого Города, Раваль лежит к западу от Лас Рамблас и имеет своеобразную репутацию в городе и за его пределами. Рассказывать про Раваль, пожалуй, сложнее всего – это место, которое оказалось внутри крепостной стены в последнюю очередь, по прихоти желающего славы короля. Обжитым этот район стал далеко не сразу – настоящий город еще долго оставался по другую сторону Рамблы.

Сначала в Равале были лишь монастырь, монахи и крестьяне. Затем сюда из порта начали стекаться все, кого не впускали в основную Барселону: воры, люди с видимыми стадиями заразных болезней, преступники, проституированные женщины и беженцы всех мастей. Раваль стал пристанищем униженных и оскорбленных; если бы Достоевский был барселонским писателем, все его герои жили бы в Равале.

Эта особенность района сохранилась до самого конца XX века – в восьмидесятых он назывался не Раваль, а Эль Барри Чино («китайский квартал») и был известен своими точками наркосбыта и борделями. До сих пор многие барселонские гиды рассказывают туристам про «вампиршу Раваля»[36], жившую здесь в девятнадцатом веке, и какие-то другие вымышленные преступления и убийства, которые, по их словам, происходят здесь чуть ли не каждый день.

Мне такая оценка и подача современного Раваля кажутся совершенно несправедливыми и откровенно скучными. В конце 2010-х здесь нет никаких убийц, вампирш и маньяков. Район мощно реформировали к Олимпиаде-1992, речь о которой пойдет в следующей части книги, и теперь это вполне цивилизованное место с легкой эстетикой андеграунда. По большей части именно что эстетикой: например, в Равале городские власти не смывают граффити со стен и не закрашивают их, что делают моментально в любом другом центральном районе города. Граффити поддерживают желаемый образ – места немного неотесанного, с богатой и печальной историей, но в общем и целом вполне обитаемого.

Кое-где, конечно, суровое прошлое Раваля проглядывает: здесь, например, до сих пор есть улица (Robadors), где круглые сутки стоят девушки-иммигрантки в коротких леопардовых юбках и курят сигареты, ожидая клиентов. Проституция в Барселоне не регулируется никак, она не легальна и не нелегальна; когда в мэрское кресло села социалистка Ада Колау, она выдала указания никак не затруднять жизнь женщинам, вынужденным зарабатывать таким способом. Их нельзя штрафовать и уж тем более арестовывать, поэтому на улице Робадорс часто можно увидеть медленно проезжающие машины полицейских, не обращающих на женщин никакого внимания. Клиенты, покупающие проституток, в испанском и барселонском законодательстве тоже не криминализированы, поэтому реалии улицы Робадорс просто существуют, никем не прерываемые.

Из-за исторической невостребованности в Равале практически нет интересной архитектуры – большая часть района застроена совсем не выдающимися жилыми зданиями с тонкими стенами и без декоративных элементов. Это самый дешевый с точки зрения недвижимости район Старого города; квадратный метр в Равале в среднем стоит на 1000€ дешевле, чем в Барселонете, Борне или Готическом квартале. Пять – десять лет назад недвижимость была еще дешевле; дешевизна привела к тому, что сегодня Раваль- самый интернациональный район Барселоны. Более 50 % его жителей родились за пределами Испании. И если в хипстерском Борне большинство иностранцев – итальянцы, то в Равале лидируют пакистанцы и китайцы. Здесь есть мощное исламское коммьюинити, и практически на каждой улице имеется мясная халяльная лавка.

Что же я хочу всем этим сказать? Стоит ли вообще посещать Раваль или это ошибка городской эволюции, которую стоит обходить стороной? Ответ простой: Раваль прекрасен. Со всеми его несмытыми граффити, некрасивыми домами, неприглядным прошлым это дико интересный и живой район Барселоны, в котором, несмотря на все изменения, с удовольствием до сих пор селятся и сами каталонцы.

Да, это не Эшампле, где каждый второй дом выглядит как музей. И это не Готический квартал с его средневековой архитектурой. По Равалю не погуляешь, с наслаждением рассматривая рельефы фасадов, но Раваль и не этим ценен. Раваль очень любят художники и фотографы – за его дух свободы и абсолютное сумасшествие. В Равале нужно смотреть не на дома, а на людей: здесь гуляют самые авангардные и смелые персонажи Барселоны. А еще в Равале надо веселиться – ни один другой район не может похвастаться таким количеством интересных, концептуальных и порой откровенно безумных баров.

Поэтому я решила, что о Равале не стоит рассказывать так же, как о других районах Барселоны – через призму истории и живших здесь ранее известных людей; о Равале стоит говорить исключительно в настоящем времени. Это самый живой район Барселоны, и я хотела попытаться поймать его пульс.

Для этого я встретилась с моей знакомой Меричель – все друзья зовут ее Мери, – фотографом, которая вместе с мужем и двумя детьми уже очень много лет живет в Равале. Мери знает этот район на собственном опыте, а не из страшных баек прошлых веков, и я попросила ее погулять со мной по Равалю, рассказать о своих любимых местах и о жизни.

Мери живет неподалеку от важной достопримечательности – магазина русских продуктов Troika Delicatessen. Самый первый русский магазин в Барселоне, открывшийся здесь чуть ли не до развала СССР, «Тройка» громко заявляет о себе вывеской с тремя конями, скачущими вперед на фоне красной хохломы. Здесь можно купить все, что нужно русскоязычному человеку: от бородинского хлеба до наклеек с кириллицей на клавиатуру и детектива Дарьи Донцовой.

Но сегодняшний вечер не об этом. Уже темно и достаточно поздно, понедельник; последний понедельник перед Рождеством. Мери очень устала, декабрь – сумасшедшее время для кого угодно, особенно для родителей. Тем не менее она выглядит отлично в своем асимметричном сером пальто; Меричель всегда одета очень стильно, визуальное – это ее профессия.

«Я всегда была жительницей Раваля в своем сердце!» – суммирует она свои отношения с этим районом. Она говорит на испанском, так что вместо словосочетания «жительница района» употребляет красивое слово ravalera – как «москвичка», только про баррио, а не город. Родилась Мери не здесь – она жила в считающемся приличным спальном районе со своими родителями, у них был собственный сад, собака и тишина вокруг, и подростком Мери ездила в Барселону на электричках. Ее семья и сейчас не до конца понимает, почему Меричель решила жить в таком странном месте. «Мою маму этот район не интересует совсем, она приезжает к нам в гости пару раз в неделю – увидеть внуков. И все! Гулять по Равалю ей совершенно не интересно», – говорит моя подруга.

Мери, тем не менее, всегда здесь нравилось. Нравились странные люди Раваля, его улицы, полные жизни, и в особенности запахи. «Этот район пахнет! Здесь всегда есть запахи. Магазинов, улиц, лавок с кебабами», – говорит она, и это совсем не критика. Мери в восторге от того, что в Равале можно почувствовать биение жизни на таком уровне. «Здесь очень космополитично. Мне очень нравятся наши пакистанцы[37], у нас с ними отличные отношения. Один из наших продавцов даже приглашал нас к себе в гости! Пакистанцы – чистая любовь; они обожают детей. Когда я сыновьями захожу в один из двух наших районных пакистанских магазинчиков, продавцы всегда им что-то дарят, какие-то конфетки, леденцы. Они очень нежные! И это то, что мне нравится здесь. Космополитичность, возможность устанавливать новые неожиданные контакты. В доме напротив нас живет пара из Лондона. Аптеку под окнами держит коренная каталанка из Эшампле. Наш сосед по лестничной клетке – бывший банкир из Швейцарии. Квартира в Барселоне – это его второй дом, он приезжает раз в месяц. И каждый раз привозит нам шоколадные конфеты. Так что у тебя в одном районе есть бывший швейцарский банкир, пакистанцы, ребята из Лондона. И в школе у детей тоже очень много разных культур! Живи я в другом месте, нет уверенности, что в моей жизни были бы эти цвета и оттенки. Такие встречи обогащают. И жить здесь, это все равно что жить в Лондоне, но без серого неба над головой», – объясняет Меричель свою симпатию к Равалю.

Первое любимое место в районе, о котором мне говорит Мери, – это ресторан при Museu Mantim. Музей этот расположен в здании готических верфей Драссанес, и во внутреннем дворике музея есть милый ресторанчик. Огороженные от улиц и машин, столики расставлены вокруг фонтана и мини-пруда, в котором плавают карпы. Ресторан при музее очень любят родители – здесь можно расслабиться и поболтать с друзьями, пока дети играют с карпами в пруду. Детям весело, и при этом они на виду – не выбегут внезапно на дорогу под машины.

Но мы с Меричель идем не туда, а в легендарное место ее юности – абсент-бар Marsella. Я много раз видела это имя в списке баров Барселоны, в которых любили проводить время знаменитости прошлого – Джордж Оруэлл, Пикассо и другие. Но я никогда там не была. С улицы бар «Марселья» не выглядит особенно привлекательным; его окна занавешены и не позволяют увидеть, что происходит внутри. Мы открываем дверь – и я замираю, пораженная. Мы будто шагнули назад во времени, в Барселону если не времен Оруэлла, то точно предолимпийскую. В «Марселье» гигантские потолки, метров пять или шесть; наверху подвешены серьезные деревянные вентиляторы. Сегодня они замерли бездвижно – декабрь, посетителям не нужны холодные потоки воздуха. Но легко можно себе представить, как эти вентиляторы крутятся в летней жаре и за столами сидят люди в костюмах-тройках и громко разговаривают-ся друг с другом… Мое воображение перенесло меня в какое-то кино о Барселоне начала XX века. Впечатление дополняется тем, что бар выглядит так, будто за последние сто лет его никто не трогал: на потолке не хватает половины штукатурки, барная стойка слегка облупилась, на стенах тут и там стерлась краска.

Мери между тем рассказывает историю этого бара – это классный бар, любимый местными, в какой-то момент он перестал зарабатывать деньги, и его решили закрыть. И вроде бы он даже простоял закрытый пару месяцев, но затем что-то случилось, и его открыли заново в том же виде, как и всегда. «Я, честно говоря, не понимаю, на какие деньги он сейчас существует», – говорит она. Замечание справедливое: во всем этом большом помещении человек на пятьдесят, кроме нас с ней, никого нет. Мери просит два абсента и показывает мне, как его надо пить, параллельно рассказывая о себе, о Равале и о жизни. Абсент в баре «Марселья» подают с кубиком рафинированного сахара, чайной ложкой с дыркой посередине и стаканом воды. Дырявую ложку нужно положить поперек бокала с абсентом, возложить на нее кубик сахара и поливать его водой из стакана. Сахар постепенно растворяется и падает в абсент. Жидкость меняет цвет с ярко-зеленого на приглушенный желтый.

После абсента мы отправляемся гулять и исследовать другие любимые места Мери. Наша первая остановка – главная и практически единственная историческая достопримечательность Раваля, средневековый госпиталь Санта-Креу[38], построенный в XV веке и служивший по назначению вплоть до 1920-х годов. Именно в этом госпитале лежал раненный под трамваем Антони Гауди, пока его не узнали и не перевезли в более богатые больничные палаты. Санта-Креу, безусловно, самое красивое архитектурное сооружение Раваля. Внутренний двор здания стал красивым парком (его очень любят бездомные и почти всегда сидят здесь на лавочках), здесь появилось кафе El Jardi («Сад»), а в самом здании бывшего госпиталя разместилась Национальная библиотека Каталонии.

«Там невероятно красиво! Ты была внутри, в библиотеке? Если нет, обязательно сходи. Туда, правда, нужно сделать членскую карточку. По идее, карточки Национальной библиотеки положены только людям, которые занимаются исследованиями или пишут статьи. У тебя должен быть повод туда ходить. Я не веду никаких исследований, но мне захотелось туда записаться. И вот я пришла, и меня спрашивают: „Зачем вам членская карточка?“ Я говорю: „Я работаю над исследованием…“ И они такие: „Да, хорошо, покажите удостоверение личности, и сделаем вам карту“.

У меня была целая легенда готова об исследовании! Но ее так и не удалось рассказать. В любом случае, карточку делают прямо сразу, так что обязательно сходи внутрь!» – оживленно рассказывает Мери.

Мы продолжаем нашу прогулку. Меричел рассказывает мне о многих событиях и легендах прошлого. Сейчас у них с мужем есть фотостудия в Побленоу, но раньше они работали здесь, в Равале, на улице Хоакин Коста. Их студия была в большом доме с красивым подъездом и множеством квартир. Раньше, как рассказывает Мери, в этом доме продавали элитные изделия из кожи – чуть ли не лучшие во всей Испании; покупатели приезжали со всей Европы. Меричель и ее муж, впрочем, этого не застали и узнали вообще случайно: «Как-то раз мы выходим из студии, и к нам подходит пожилой сеньор. Он был вместе со своей семьей, они, кажется, были басками. И он спрашивает: „Можно подняться наверх?“ Мы отвечаем: „Ну, сеньор, в нашу студию мы вас, конечно, не пустим, но зайти посмотреть на подъезд – заходите ради бога“. И тут он нам рассказал, что, будучи совсем юношей, он работал в этом здании в кожаной мастерской. Что здесь было много производителей первоклассных изделий и так далее и тому подобное». От былой кожаной империи сегодня, по словам Мери, остался лишь один магазин, который работает только два дня в неделю.

«Что обязательно надо сделать в Равале, чтобы почувствовать дух района?» – спрашиваю я. Мери задумывается лишь на секунду, а затем выдает полноценный список мест и развлечений, полный искусства и еды. «Необходимо напитать и душу, и тело», – тоном эксперта говорит она.

Питать душу стоит в культурных центрах, созданных на Равале к Олимпиаде с целью облагородить район: Музее современного искусства МАСВА, прилагающемся к нему лектории СССВ и, наконец, знаменитой среди барселонцев фильмотеке (она так и называется, Filmoteca). Особенно Мери рекомендует музей МАСВА в ночь музеев (проходит примерно в середине мая): «Посетить МАСВА ночью – это нечто особенное. Особенно в первые несколько лет ночи музеев это было здорово. Сидеть ночью на террасе музея, наслаждаясь каким-нибудь напитком, это было бесценно». После визита в галерею можно зайти в типичную каталонскую grangeta – бар второй половины дня, где пить надо не алкоголь, а горячий шоколад. Затем – в соседний магазин сыров и купить кружок выдержанного овечьего, сделанного в каталонских горах. Побродить по книжному магазину La Central, зайти в магазин красок и изобразительных искусств…» А после обязательно насладиться едой и вином – Испания не была бы Испанией без умения ее жителей хорошо выпить и красиво закусить после визита в картинную галерею.

Мест, где поесть, у Меричель есть целый список. Первое, что нужно сделать, говорит она, это подкопить немного и сходить в дорогой, но блистательный тапас-бар El Canete. «Еда там просто невероятная. Отличная атмосфера. Ты ешь за барной стойкой и видишь, как готовят еду. Это полноценный кулинарный спектакль», – поясняет Мери. По ее словам, отличных мест много также на Carter de Carretes; особенное внимание стоит обратить на ресторан Las Fernandes – тапас-бар и галерею, которые держат сестры по фамилии Фернандес. Отличное место, чтобы напитать и душу и тело одновременно.

Внезапно, посреди перечисления ресторанов, имен и смешных историй о друзьях, Меричель восклицает: «О! И конечно же! Театр Лисеу!»

Театр Лисеу – это оперный дом Барселоны, каталонский аналог Большого театра; девятнадцатый век, оперы Вагнера, кареты и модернизм. Технически Лисеу находится на самом проспекте Лас Рамблас, но на стороне Раваля, а не Готики, так что, наверное, его можно причислить к достопримечательностям Раваля[39]. «Я обожаю Лисеу! И особенно дарить билеты в Лисеу детям, – говорит Мери, – сама я первый раз попала в Лисеу, потому что меня туда пригласила одна сеньора… Я училась в школе в районе Ла Сагрера. Моя мама была школьной учительницей в этом очень простом районе, где жили рабочие. Мое воспитание было очень странным – жили мы в престижном месте, в большом доме, а училась я в школе для детей рабочих. И мы с мамой перед школой ходили завтракать на рынок в этом рабочем районе, сейчас этого рынка уже нет, но он там был на площади Массадас. Я знала там все киоски и всех продавцов. И в киоске, где продавали потроха – мозги, кишки, легкие, – работала сеньора Дора. Я ее обожала! Кстати, потроха – это очень вкусно, мы совсем растеряли навык их готовить. В Латинской Америке потроха до сих пор активно используют в готовке, а мы совсем перестали. И очень жаль, потому что это очень вкусно! Так вот у этой сеньоры Доры, которая продавала потроха на рынке в районе Сагрера, был абонемент в Лисеу. Жизнь – непредсказуемая штука. И сеньора Дора как-то спросила у моей мамы, можно ли ей взять меня с собой в Лисеу на балет. А я была совсем маленькая, мне было лет семь-восемь. Так что в оперный дом я впервые попала именно с ней. И это было феноменально! Теперь я сама люблю дарить детям билеты в Лисеу».

Меричель улыбается, вспоминая сеньору Дору. А мы в нашей прогулке переходим к последней и очень важной грани Раваля – ночной жизни. Здесь двух мнений быть не может: если вы любите ночное веселье, то в Барселоне вам в Раваль. Сначала мы проходим по Рамбле-дель-Раваль с ее гигантским котом Ботеро и бесчисленными ресторанами. Меричель спрашивает меня, знаю ли я Монику, Королеву Раваля[40], – известную городскую персоналию, женщину с большой грудью, белоснежными волосами, всегда начесанными высоко над головой, и с гигантскими разводами голубых теней вокруг глаз. Моника действительно знаменита; испанские СМИ порой называют ее «самой популярной экс-проституткой». Колоритная женщина держит на Рамбла-дель-Раваль бар Madame Jasmine – буквально последний осколок буйных испанских восьмидесятых, когда после смерти диктатора молодежь с головой кинулась во все запрещенное, включая секс, наркотики и рок-н-ролл. «Мадам Жасмин» выдержана в красных и черных тонах, на стенах висят плакаты сексуальных див, туалеты размечены безголовыми Кеном и Барби, а бармены, обычно обаятельные сладкоголосые мальчики, могут выдать тебе стенд с лаками для ногтей или полоски декоративных стразов. Раскрась себя!

По случайному совпадению вечер накануне прогулки с Мери я как раз проводила в баре «Жасмин». В этот раз за баром раздавали стразы, а также продавали календарь с Моникой-дель-Раваль на 2019 год. Самой Моники за стойкой не было, я спросила у бармена, где она. Он ответил, что болеет, лежит в госпитале, «и, возможно, мы больше ее не увидим». Через неделю после моей встречи с Меричель по всей Барселоне прогремела новость, что Моники, Королевы Раваля, не стало. Тысячи поклонников наводнили ее страницу в Фэйсбуке соболезнованиями, а затем друзья Моники официально объявили, что слухи о ее смерти сильно преувеличены. За три дня тревоги Королева Раваля вышла в самые популярные хэштеги всей Испании; я очень надеюсь, что она успешно переживет зиму 2019-го и еще не раз порадует город своим неповторимым стилем.

А мы с Меричель приближаемся к главной улице ночной Барселоны – проспекту Хоакин Коста. Длиной метров в 500, эта улица кишит самыми разнообразными барами, едальнями и развлекательными углами. Туда-сюда ходят веселые молодые люди, празднуя жизнь и свободу. С лица Мери совсем исчезла усталость, теперь она тоже улыбается, вспоминая истории из своей жизни. Вот здесь была раньше их с мужем студия; вот в тот бар они ходили с подругами из института… В моей голове тоже всплывают воспоминания из моих двадцати лет и первой Барселоны, а также из первого городского лета в роли местной жительницы. У меня был друг из Парижа Мариус, тонкий и нежный. По субботам мы с Мариусом садились на электричку и ехали к морю, а вечером шли на Хоакин Коста. Мариус, юноша почти прозрачный, любил самую простую испанскую харчевню La Parra, где спокойно съедал два бифштекса и килограмм картофеля. А затем мы шли в бар «Библиотека», где работал влюбленный в Мариуса сосед по квартире, и пили коктейли и о чем-то сплетничали. После лета в Барселоне Мариус уехал в Париж, затем в Бельгию и пропал совсем.

Но я тоже, как и все люди на Хоакин Коста, начала улыбаться. Раваль, конечно, проблемный район. И Меричель подтверждает, что абсолютно все слухи про Раваль правда: здесь есть наркоквартиры, и они опасны; здесь слишком много туристов и очень шумно. Но все-таки Раваль – не про опасность и не маргинальность, он про жизнь.

Раваль – это рыночная торговка с абонементом в лучший оперный театр города.

Глава 3
Эшампле, модернизм и Антони Гауди

Когда внутри города есть Старый город, это автоматически означает, что есть и новый. В Барселоне это разделение очень важно; даже сегодня старожилы порой употребляют фразу «новая Барселона», имея в виду Эшампле (Eixample), гигантский, благородный, красивый дистрикт, захватывающий так много земли и определяющий современную Барселону не меньше Готического квартала.

Сегодня, конечно, Эшампле уже не считывается как новый, это вполне себе ретро, буржуазное, красивое, немного парижское. В красивых домах конца XIX – начала XX веков еще сохранились романтичные и своенравные старые лифты – с двойными затворками и деревянными дверцами, которые обязательно нужно аккуратно закрыть, иначе лифт никуда не поедет. В домах классического Эшампле потолки по 3–4 метра, элегантные балконы с решетками из кованого железа и лепнина с природными мотивами. Здесь очень приятно жить, но что важнее – без Эшампле не было бы той Барселоны, что сегодня так влюбляет в себя.

Период планировки и строительства Эшампле, середина XIX – начало XX века, это одновременно и период расцвета Барселоны и Каталонии, период бурления политических и творческих идей и время, сформировавшее город, в котором мы сегодня с таким удовольствием попиваем винишко на солнышке. В истории Барселоны было три времени бурного развития, расцвета и строительства. Первый XIV веке, когда столица Арагонской короны Барселона была центром средиземноморской торговли и купалась в деньгах, именно тогда был построен практически весь исторический центр, все три великих готических собора Барселоны и крепостная стена. Второй – бум индустрии, экономический рост и строительство Эшампле. Наконец, третий – это конец XX – начало нашего века, Олимпиада-92 и модернизация Барселоны; впрочем, о нем речь позднее.

Сейчас – черед Эшампле и Барселоны XIX века, богатейшего города Испании с процветающей индустрией, где живут лучшие художники страны, жители сходят с ума по горячему шоколаду и красиво уложенным усам, а архитекторы сражаются между собой за право определять культурное будущее нации.

Великое индустриальное расширение

Как я уже упоминала ранее, если посмотреть на спутниковую карту Барселоны, очертания старой крепостной стены на ней до сих пор видны очень четко. И вдруг вокруг этого насыщенного средневекового переплетения улиц образуется система – улицы становятся шире и, будто начерченные по линейке, пересекаются под прямым углом, формируя идеальные квадраты. Внутри каждого квадрата – дом, тоже идеально выверенный по размеру, не меньше и не больше своих соседей. Этот идеальный порядок и есть «новая» Барселона XIX века.

Само слово Eixample на каталонском означает «расширение»; название иностранному уху кажется странным и смешным – ну что это, право, такое? «В каком районе ты живешь?» – «Я живу в Расширении!» Кажется, что название сохранилось исключительно из безалаберности, что барселонцы просто поленились придумать имя более звучное. Тем не менее мало что для жителей Барселоны XIX века звучало бы более значимо, чем «расширение»; к тому моменту, когда оно началось, жители города внутри средневековых крепостных стен ждали и жаждали расширения, как второго пришествия.

Когда Фелипе V в 1714 году взял Барселону штурмом и построил в ней гигантскую цитадель, право на крепостные стены и на строительство вне их пределов перешло Мадриду. Только военное ведомство Центральной Испании имело право решать, что и где будет строиться вокруг Барселоны. Тем не менее первый испанский король из династии Бурбонов Фелипе V также впервые в истории разрешил Каталонии торговать с американскими колониями империи. До 1714 года и бесповоротного падения Барселоны торговать с Америкой могли только кастильцы[41].

Представители Центральной Испании, впрочем, не были заинтересованы в строительстве успешных предприятий и дальнейших инвестициях «американского» богатства: аристократия в Мадриде, Севилье и Кадисе вывозила из колоний сумасшедшие денежные суммы, которые незамедлительно спускала на мраморные дворцы, роскошных лошадей, художников, любовниц, празднества и сады. Эта политика подарила Испании и миру Веласкеса, Эль Греко и Франсиско Гойю, музей Прадо, весь Мадрид целиком, его парк Ретиро и монументальный Севильский кафедральный собор, но деньги при этом в Испании исчезали мгновенно, как вода сквозь песок. Никаких практических плодов – таких, как развитие технологий, науки или процветающий бизнес, – они после себя не оставили.

Каталонцы выбрали совсем другой подход. Их собственная аристократия переехала в Кастилию еще в пятнадцатом веке, после династического брака между принцем Арагонским Фердинандом и принцессой Кастилии Изабеллой. После завоевания Барселоны первым королем Бурбоном аристократии в Каталонии почти не осталось (по крайней мере, своей аристократии – изредка здесь строили резиденции представители мадридского двора). Поэтому из Каталонии в Америку, получив на то монаршее разрешение, поехали крепкие ремесленники.

Так совпало, что XVIII и XIX века были временем индустриальной революции в Европе; крепкие каталонские ремесленники запрыгнули на этот поезд. Из уезжавших в Америку барселонцев возвращались, да и просто выживали далеко не все, но те, кто возвращался, заработанные на хлопке, сахаре, кофе и шоколаде деньги вкладывали заново. Медленно, поколение за поколением, состояние «новых каталонцев» росло. К середине XIX века Каталония стала индустриальной столицей всей Испании – ни один из других регионов королевства, за исключением Страны Басков, не присоединился к мировому тренду на мануфактуры и производство. В Барселоне появилась целая прослойка ультрабогатых людей, сделавших состояние на торговле с колониями и индустриальном производстве; в обиходе их называли indianos, «индейцы», потому что состояние их происходило из Латинской Америки, тогда известной как Западная Индия.

Los indianos чаще всего торговали хлопком и текстильными изделиями. Особенно крепкие связи у каталонских магнатов XIX века были с Кубой – например, знаменитый бренд рома Bacardi был основан каталонцем Факундо Бакарди Массб, уроженцем красивого приморского городка Ситжес. И ударение в этой сегодня всемирно известной фамилии изначально ставилось по-каталански, на последний слог: Бакарди.

Благодаря связям Каталонии с Кубой текстиль не был пределом, шоколад, табак, сахар, ром текли в Барселону беспрерывной рекой. Кроме того, в духе времени каталонские indianos стремились быть «людьми Возрождения»: в городе появился культ работы, постоянного духовного развития. Богатые барселонские владельцы мануфактур спонсировали науки и искусство, инвестировали в новые изобретения и пристально следили за поворотами мысли в Великобритании, Германии и Франции. Иными словами, в Барселоне за 130 лет с момента возведения Цитадели появилась прослойка новых элит, бесконечно богатых и амбициозных.

Тем не менее все это время контроль над крепостными стенами держал Мадрид, а над городом нависала ненавистная для горожан Цитадель. Барселона стремительно росла, для новых мануфактур требовались рабочие, сельское хозяйство постепенно умирало, и в столицу стекались семьи бывших крестьян со всей Каталонии. В 1818 году в Барселоне жило 83 000 человек. К 1850 году число горожан выросло до 187 000 – всего за каких-то тридцать лет. Новым жителям надо было где-то жить, а расти вширь город не мог, так что Барселона росла вверх. К зданиям пристраивали новые этажи, а затем расширяли их хотя бы на полметра, так в городе возник феномен «исчезающих фасадов», когда верхние этажи подходили друг к другу на несколько метров ближе, чем нижние, оставляя для воздуха лишь зазор не больше полуметра. Улицы застраивались, сужаясь порой ровно до размеров одного взрослого человека. Вентиляции просто не было, и в городе правила антисанитария. Средняя продолжительность жизни для человека из низших социальных классов составляла всего 23 года. И «новые каталонцы», несмотря на все свое состояние, шоколад и ром, были вынуждены жить в той же клоаке, что и рабочие их фабрик. Холера, дифтерия и тиф не обращали особенного внимания на качество одежды, и высшие слои Барселоны могли рассчитывать в среднем на 36 лет жизни.

Неудивительно, что горожане яро жаждали снести стены, а вместе с ними и треклятую Цитадель, которая символизировала поражение, смерть, репрессии и подчинение. Когда в 1841 году мэрия Барселоны решила провести конкурс на лучший рассказ о пользе, которую принес бы городу снос стен, победила работа медика Пере Фелипа Монлау под заголовком «Долой стены!!!». Именно так, с тремя восклицательными знаками – выстраданный крик нескольких поколений барселонцев. Все интеллектуалы города неустанно писали статьи о необходимости разрушения Цитадели и старых укреплений, а богатые мануфактурщики использовали все свои связи, пытаясь продавить это решение, в буквальном смысле жизненно для них необходимое.

Долгожданное событие, тем не менее, случилось только полтора десятилетия спустя, в 1854 году, когда Королевским указом правительства Мадрида Барселоне было разрешено разрушить старые крепостные стены и начать расширение.

Соревнование урбанистов

Сам по себе снос[42] стен был только первым шагом. Перед Барселоной стояла более важная задача – расшириться, создать новый город для жизни. И тут важно понимать, что речь не шла о банальном строительстве новых коробок для проживания людей, горожане, а особенно los indianos, возлагали на новый район большие идеологические надежды. Новая Барселона должна была доказать всей Европе, что Каталония – не периферия Испании, а современный центр западной мысли, полный жизни, идей и красоты.

Поручить такую гигантскую и важную задачу абы кому было недопустимо. Планы расширения – pla d’Eixample на каталанском – были главным предметом разговоров интеллектуальных и экономических элит Барселоны. Куда расширять, как именно расширять, какой город взять за модель, а главное, кому доверить проектировку нового города. После пяти лет мучительных дебатов и неоднократной перемены общественного мнения мэрия Барселоны сдалась и в 1859 объявила конкурс на лучший проект для Расширения – он же район Эшампле, он же «новый город». В финал конкурса вышли двое: Ильдефонс Серда[43], скрупулезный инженер с прогрессивными политическими взглядами и роскошными усами, и Антони Ровира-и-Триас, коренной барселонец, интеллектуал, пламенный каталанист и друг всех важных людей своего времени.

Победителем, согласно голосованию всех заинтересованных лиц в городе (и по совместительству в основном представителей элит), стал Антони Ровира-и-Триас. Родители будущего архитектора переехали в столицу в конце XVIII века, а Антони родился в мае 1816 года. Его отец, Антони Ровира-и-Риера, был плотником и мастером-прорабом, достойным представителем семейной традиции мастеров прикладных искусств. Народная слава приписывает Ровире-отцу множество построек в Барселоне и окрестностях, но достоверно известно авторство лишь одной – деревянного моста, построенного рядом с королевским дворцом, в то время лежавшим к северо-западу от Барселоны[44]. Если отцу Антони Ровира-и-Триас, скорее всего, был обязан своим талантом и мастерством, то интеграция в барселонское общество была обеспечена архитектору матерью, Гертрудой Триас. Гертруда была дочерью богатого indiano Нарсиса Триаса, владельца нескольких фабрик в Барселоне. Прекрасно образованная и обеспеченная, Гертруда Триас общалась с самыми влиятельными людьми города и тем самым обеспечила сыну «правильные» знакомства и клиентскую базу практически с рождения.

Эти добрые отношения со значимыми людьми пришлись как нельзя кстати, когда состоялось голосование за план Эшампле. Абсолютное большинство каталонских элит, /os indianos, адвокаты и судьи, выбрали работу господина Ровиры-и-Триаса. Архитектор при создании плана Эшампле вдохновлялся Парижем и даже дал своей работе французское имя – Le trace d’une ville est oeuvre du temps plutot que d’architecte, «План города – это плод трудов времени, а не архитектора».

Тем не менее узнать, какой была бы эта Барселона «в парижском стиле», на какие районы она бы разделилась и как именно ее застроили бы девелоперы XX века, было не суждено ни современникам господина Ровиры-и-Триаса, ни нам.

Когда решение о победе в конкурсе работы «План города – это плод трудов времени, а не архитектора» было передано в Мадрид, столичные испанские чиновники наложили на решение каталонцев решительное вето. Почему так произошло, неизвестно до сих пор. Возможно, в Мадриде просто хотели насолить каталонцам, выбрав любого кандидата, кроме того, за которого проголосовали местные. Возможно, кому-то из столичных чиновников был неприятен лично Антони Ровира-и-Триас. Может быть, центральные власти просто предпочли один план другому с чисто профессиональной, инженерной точки зрения. Тем не менее факт остается фактом: в Мадриде завернули «французский» план Ровиры-и-Триаса и постановили проводить расширение по проекту его конкурента, инженера Ильдефонса Серды. И если Ровира-и-Триас был представителем своего времени и своего сословия, богатым и великолепно образованным интеллектуалом, creme de la creme каталонского общества, то господин Серда для своего времени был человеком несколько странным и в чем-то даже радикальным.

Ильдефонс Серда, в отличие от Ровиры-и-Триаса, родился не в Барселоне и образование получил тоже не в ней. Родной город инженера – крохотное местечко Сентельяс[45] к северу от столицы. В Сентельяс в 2018 году жило семь с половиной тысяч человек, а во времена Серды эта цифра была в два раза меньше. Тем не менее, хоть и вне сомнений провинциальная, семья Серда в своем регионе были людьми более чем заметными и значимыми.

Во-первых, они жили в одном и том же фамильном доме с XIV века – этому есть многочисленные документальные подтверждения, да и само поместье в Сентельяс так и называлось: Mas Cerda,«дом Серда». Тут стоит пояснить, что проживание в одном и том же доме на протяжении пяти столетий, хоть и впечатляюще само по себе, не передает полное значение таких «фамильных домов» для каталонцев. Мас Серда представляет собой классическую каталонскую мазию (masia): крепкий фермерский дом, возведенный из камня, с толстыми стенами, маленькими окнами и крышей под тупым углом. Такие мазии каталонцы начали строить в X–XI веках, после того как лишившуюся защиты имперского Рима каталонскую землю поочередно завоевывали вандалы, мусульмане и визиготы. Уставшие от пришельцев крестьяне формировали независимые семейные единицы, строили себе дома-крепости и налаживали обособленное хозяйство с фермой и огородами. И во второй половине XIX века, когда обеспеченные и образованные элиты каталонского общества отчаянно искали новую идеологию, которая объединила бы регион и позволила бы культуре, искусствам и наукам развиваться дальше, мазия попала в центр внимания.

Главной национальной идей стал каталанизм, легший в основу так называемого каталонского Ренессанса. Задача перед барселонцами стояла одновременно простая и необъятная – создать новый национальный миф, выделиться среди европейцев и продемонстрировать без возможности обжалования, что каталонцы – особенный, талантливый и самобытный народ. Из праха поднимались народные традиции, обычаи и легенды, молодые интеллектуалы начали путешествовать по Каталонии и даже организовали Экскурсионный клуб, целью которого было изучить и описать Каталонию. Огромное значение обрел каталанский язык, что неудивительно, ведь само его наличие указывало на то, что каталонцы – не совсем испанцы и уж тем более не французы. Что у них есть свое, обособленное и объединяющее их прошлое, что у них есть свой пласт культуры и свой взгляд на этот мир, ведь язык определяет сознание. Каталонские поэты XIII–XIV веков тщательно перечитывались и обсуждались, новые интеллектуалы создавали словари родного языка и призывали патриотов переходить с кастильского на каталанский. Философ с Майорки Рамон Льюль получил новое прочтение, а главное, было возрождено поэтическое соревнование Средних веков, Joes Florals, «Цветочные игры». В рамках этого поэтического состязания молодые мастера слова соревновались за звание лучшего поэта этого года, и высшим призом на этом празднике, восстановленном напрямую из XIV века, была одна живая алая роза (серебряный призер получал розу из чистого серебра, что лично мне кажется все-таки немного несправедливым).

Новые каталонские традиции были чрезмерными, бьющими через край, подчеркнуто средневековыми и вычурными до эпатажности, но свою задачу они выполнили – регион расцвел. Каталонский Ренессанс породил целую плеяду мощных поэтов, музыкантов, художников и архитекторов – на смене столетий именно в Каталонии жили самые выдающиеся таланты Испании; равных Гауди, Пикассо, Пау Казальсу в Мадриде просто не было. И мазия, этот суровый крестьянский дом из камня, стала одним из важнейших символов каталонского Возрождения. Средневековые каталонские семьи были консервативны и патриархальны; главой семьи был старший мужчина, именно он в каменных мазиях сидел во главе стола, получая лучшую порцию еды. Взяв за основу реальные исторические данные, каталонские интеллектуалы создали вокруг них красивую легенду о чудесной «естественной» жизни прошлого, где не было проблем и сложностей, а было солнце, счастье, любовь и каталанский язык. В рамках этой легенды мазия перестала быть просто крестьянским домом из камня, а превратилась в casa pairal – «отцовский дом», где всегда царят справедливость и порядок и где можно жить независимо, полагаясь только на себя и свое хозяйство. Речь, словом, шла об автономии – состоянии, желанном и недостижимом для каталонцев на протяжении нескольких столетий.

Крестьяне строили на века, и многие из мазий дошли до наших дней, почти не тронутые временем, сегодня в них проводятся свадьбы, вечеринки и фотосессии. В каком-то смысле современные инстаграм-фантазии и винные дегустации продолжают распространять романтическую легенду о мазии, родившуюся в XIX веке.

 
Замки Сабассоны, Ориса и Сентельяс,
гиганты минувших столетий, смотрите ли вы гордо вдаль, как и прежде?
Смогу ли я вернуться и вновь увидеть вас, мазии и часовни,
где любовь к Отчизне и вера родятся, как источник в горах?[46]
 

Это строфы главного каталонского поэта рубежа XIX–XX веков, Жасинта Вердагера (1845–1902), из поэмы «Равнины Вика»[47]. Вердагер был поэтом, в котором отчаянно нуждалась Барселона второй половины XIX века – заявить о себе как о самобытной нации было невозможно без полноценного восстановления каталанского языка как языка современного, богатого и живого. Талантливый поэт явился в лице Жасинта Вердагера, молодого священника с тонко чувствующей душой. Вердагер много писал о Каталонии, вере, патриотизме и ностальгии – enyoranqa, сердечной боли человека, разлученного с родной каталонской землей. И мазня, как можно видеть, в строках Вердагера стоит бок о бок с часовней; верующий человек и священник, Вердагер пишет о часовнях не просто как о красивых строениях, для него это именно религиозные сооружения, единение человека и Бога. А мазия в этом ряду – символ семьи, порядка и Родины, ведь cases pairales всегда строились из материалов самой каталонской земли, из каталонских горных пород, песка и глины.

Поэтому в каком-то смысле инженер Ильдефонс Серда, выросший в деревне, в аутентичной каталонской мазии, был идеологически даже более подходящим создателем новой Барселоны, Барселоны каталонского Ренессанса и романтизма. Отец Серды, серьезный деревенский патриарх, готовил сына к церковной карьере – учеба, катехизис, посвящение, ряса, собственный приход. Учился Серда в горном городе Вик – том самом, которому посвятил свою поэму Жасинт Вердагер (в поэме даже упоминается родная деревня Серды, Сентельяс). В семинарии мальчик получил стандартное для тех времен гимназическое образование, включавшее в себя уроки латыни и философии. В 17 лет Ильдефонс понял, что священником быть не желает; отца непокорность сына взъярила, и в 1932 году юный Ильдефонс Серда уехал из родных гор в Барселону. В столице будущий инженер поступил в школу Ла Лотча[48], на то время лучшую школу дизайна и архитектуры в Каталонии. А три года спустя уехал продолжать образование в Мадрид, в Школу инженеров дорог, каналов и портов[49]. Некоторые исследовали считают, что именно это решение о переезде сыграло в пользу Серды: когда уже утвержденный каталонцами план Ровиры-и-Триаса был направлен в Мадрид, столичные чиновники предпочли инженера, который учился в Центральной Испании. Диплом инженера каталонец получил в 1841 году, невзирая на экономические трудности – отец не выдал непокорному сыну ни копейки на учебу. В день выпуска ему было 27 лет.

А восемнадцать лет спустя инженер спроектировал новую Барселону. План Ильдефонса Серды был намного более практичным, чем работа его конкурента с романтичным французским названием, но, как я уже упоминала выше, пожалуй, слишком радикальным для своего времени.

План Серды

Инженер Серда не стремился к поэзии и свою работу назвал просто и прямолинейно: «План расширения», Pla d’Eixample. В рамках подготовки плана расширения Барселоны Ильдефонс Серда провел много месяцев, изучая жизнь простых горожан в Старом городе. Он исследовал систему канализации, водосточных труб, вентиляции, городского сообщения. Серда наблюдал, какие улицы и площади пользовались у жителей популярностью, а какие – нет. Он также отдельно изучал взаимосвязь между городской архитектурой и здоровьем.

«Всей это статистикой Серда хотел сказать нам то, что впоследствии выразил самим Эшампле, – что люди умирали по вине плохо спроектированного города, – объяснил спустя полтора столетия архитектор и основатель Института прогрессивной архитектуры Каталонии Висенте Галларт в интервью La Vanguardia. -Города, в котором практически не было общественных пространств и остро не хватало света и воздуха в многоэтажных домах, населенных бедняками».

В финальный «План Эшампле» инженера из мазии легли несколько принципиальных требований. Во-первых, Серда хотел, чтобы спроектированный им город был гигиеничным; в домах должны были быть натуральный свет и отличная вентиляция, дополненная большим количеством парков и зеленых зон в городе. Во-вторых, Ильдефонс Серда выступал за радикальную для XIX века эгалитарность. Он хотел, чтобы в новой Барселоне его дизайна не было деления на богатые и бедные районы, а люди жили в равенстве, гармонии и любви. В XIX веке такие идеи разделял мало кто, но тем не менее Ильдефонс Серда был предвестником будущего – через каких-то пятьдесят лет Барселона стала одним из важнейших центров рабочего движения в Европе и разделяет идеи социализма и равенства до сих пор. В 2015 году горожане выбрали мэром Аду Колау, убежденную социалистку и феминистку, а в 2017 вышли на протест, требуя принять больше беженцев из Сирии.

Впрочем, из двух поставленных целей Ильдефонс Серда добился лишь одной, и несложно догадаться какой – высокое качество жилья, гигиена, натуральный свет, вентиляция. Он запланировал город с параллельно-перпендикулярными прямыми улицами, как в Америке и Санкт-Петербурге. Пересечения улиц «новой Барселоны» Серды формировали «сетку» с квадратами стороной 130 метров, внутри этих квадратов должны были разместиться жилые дома. Согласно изначальному плану здания не должны были превышать четыре этажа в высоту: этот лимит позволял бы солнцу свободно проникать в улицы между домами, обеспечивая натуральным освещением каждую квартиру. Но и это еще не все: чтобы гарантировать естественный свет в домах, Ильдефонс Серда прибег к инженерному решению, которое с годами стало настоящим символом Барселоны – он «срезал» углы домов. Если смотреть на Эшампле сверху, то обнаруживается, что дома в этом районе не идеально квадратные: у них, как у пончиков, закругленные углы. Это заметно и при прогулке по Барселоне – для того чтобы перейти дорогу в Эшампле, нужно слегка завернуть в сторону и затем повторить, чтобы вернуться на прямой участок. Когда куда-то идешь и спешишь, это невероятно раздражает, но благодаря срезанным углам перекрестки в Эшампле прекратились в просторные площади, пропускающие свет в улицы между домами.

А главная особенность плана Серда заключалась в том, что инженер планировал город-сад. Все запланированные им 7,5 квадратных километра должны были утопать в зелени. При этом Барселона-2019 – это один из наименее зеленых городов в Европе. Что пошло не так? Куда делись запланированные урбанистом сады и парки?

Дома Эшампле я сравнила выше с пончиками не случайно – сходство жилым объектам с булочками придают не только сглаженные углы перекрестков, но и полые пространства в центре квадратов. В каждом участке 130 на 130 метров дома построены только по периметру, вдоль дорог, а в центре каждый такой блок полый. Сегодня это центральное пространство занято черти чем: гаражами, складами, пристройками, сараями и просто грудами стройматериалов. Крайне редко, в особенно ухоженных внутренних дворах, имеются обустроенные патио и бассейны. И эта городская коллекция нелепых построек представляет собой не что иное, как кладбище города-сада Ильдефонса Серды.

По его изначальному плану дома не должны были превышать четыре этажа в высоту, а «квадраты» блоков жилых домов не должны были смыкаться. У каждого «пончика» должно было быть по два входа во внутреннюю часть, где, по замыслу Ильдефонса Серды, должен был находиться сад – доступный каждому, проходимый насквозь, освещаемый солнцем хотя бы дважды в день. В оригинальном варианте Барселона должна была быть нескончаемым парком, утопающим в зелени и комфортным для жизни. Его можно было бы пройти по вертикали, горизонтали и диагонали, при желании все это время не выходя из зеленой зоны. Что же пошло не так?

То, что Ильдефонс Серда был для своего времени, пожалуй, слишком идеалистичным и от того наивным. Как я уже упоминала выше, он создавал свой город свободным от классового конфликта, равным для богатых и бедных. Все жители «новой Барселоны» должны были дышать одним воздухом, жить в домах одинакового размера, иметь парки в равной дистанции от дома – и постепенно и сами становиться более равными, близкими и понимающими. Тем не менее мир не работает настолько идеалистично, и тем более мир второй половины XIX века. Богатые барселонцы хотели выделяться – в конце концов, именно это желание обеспеченных элит выделиться, определить себя как отдельную от Испании единицу и стало главным двигателем Каталонского Ренессанса. Утилитарный социализм Ильдефонса Серды противоречил всем популярным идеям своего времени. Трансформация его изначального плана началась одновременно с воплощением этого плана в реальность.

В Барселоне того времени редко какое жилье принадлежало государству и строилось государством. Абсолютное большинство домов Эшампле возводились по индивидуальному заказу и на частные деньги. Как правило, землю в «новой Барселоне» выкупали мануфактурщики-/лс//алоз или же богатые адвокаты и судьи, в большинстве своем отпрыски все тех же мануфактурщиков-/лс//алоз. После того как дом появлялся на запланированном месте, было два варианта развития событий: семья заказчика занимала все здание целиком или же семья заказчика занимала один из этажей, а остальные сдавала в аренду. Первое время установленный Ильдефонсом Серда лимит этажности – не больше четырех – действительно соблюдался, и городская мэрия установила соответствующие законы. Занять четыре этажа одной семье было сложно, даже если учесть, что семьи богатых барселонских мануфактурщиков обычно включали в себя не только родителей и детей, но и человек пять прислуги; поэтому многоэтажные дома часто отдавались внаем. И тут есть удивительная для 2020 года особенность: если в XXI веке наиболее престижными считаются пентхаусы, из которых открываются захватывающие дух виды, то в веке XIX все было ровно наоборот.

Престижным считался первый жилой этаж, отделенный от улицы одним пролетом ступеней. В российской нумерации этажей этот считается обычно первым или вторым. Но дело в том, что в традиционных домах Эшампле тот уровень, на который можно попасть прямо с улицы, не поднимаясь по ступеням, никогда не использовался для жилья. Помещения на уровне улицы отдавались, как правило, под магазины, кафе и другие коммерческие предприятия – недаром Барселона XIX века была промышленной столицей Испании. Прямо над этим «коммерческим» уровнем располагался господский этаж, где обитали владельцы всего здания. Остальные этажи сдавались, причем чем выше, тем дешевле. В atic, получердачном помещении, обычно жили вечно бедные студенты. Потому что до самого конца XIX века в Барселоне не было лифтов, а подниматься пять пролетов вверх пешком каждый день – это дело не барское, да и простому представителю крепкого среднего класса не пристало.

Из-за этой особенности в современной Барселоне действует необычная для россиян нумерация этажей: первый уровень, находящийся на уровне улицы, обычно называется Basic («базовый») и в лифте обозначается буквой «В». Следующий этаж, который в России был бы вторым или первым, в Барселоне называется Principal – «главный», «хозяйский». Principal в лифтах обозначается, соответственно, буквой Р. А уже после «главного» этажа начинается привычная для нас нумерация – первый, второй, третий, четвертый, чердак (atic). Эта особенность классового распределения этажей сказалась на архитектуре Барселоны: если вы, гуляя по городу, обратите пристальное внимание на здания, то обнаружите, что первый этаж выше тротуара частенько выглядит роскошнее, вычурнее и элегантнее всех остальных уровней здания.

И это распределение – владельцы на первом этаже – сыграло первую злую шутку с изначальным планом Ильдефонса Серды. Инженер-социалист планировал, что внутренние сады будут доступны абсолютно для всех. У богатых же барселонцев была своя точка зрения на распределение садовых ресурсов. Вместе с главным этажом они зачастую забирали себе и часть внутреннего сада, ведь и домом, и участком земли, на котором он стоял, владели именно они, и запретить им приватизацию части «зеленой зоны» было сложно. Так что «город-сад» был покалечен с самого начала – вместо общедоступного городского парка внутри каждого блока на практике изначально получились общедоступные зеленые коридоры. И дальше все пошло по наклонной: в какой-то момент мэрия перестала настаивать на жестком соблюдении высотности, 95 % зданий сомкнулись в непроницаемые «пончики», сделав редкие еще существующие сады доступными исключительно для жителей.

А затем наступил XX век, век машин, девелоперов и отсутствия какого бы то ни было контроля над развитием городской недвижимости. Девелоперы растоптали «город-сад» Серды окончательно: высотность зданий Эшампле была повышена до того максимума, который позволяли фундаменты. Сегодня большинство домов в центре Эшампле высятся на семь-восемь этажей. Со стороны это выглядит порой весьма нелепо: вот первые четыре этажа, изящные, как Париж, явно построены во второй половине XIX века в рамках расширения Барселоны. А вот следующие три этажа – неотвратимые и уродливые, как правая диктатура. Бетон, железо, потрепанные зеленые занавески – как будто на здание каталонского модернизма взял и приземлился космический корабль из научной фантастики 1970-х.

Правая диктатура упомянута не случайно: именно во время правления Франсиско Франко «внутренние сады» Эшампле исчезли окончательно, как класс. Каудильо недолюбливал Каталонию и обожал автомобиль; при нем Барселона стала городом автострад, парковок, магистралей и ничем не ограниченного строительства. Те парки внутри «пончиков», которые еще как-то дошли до XX столетия, постепенно превращались в гаражи, склады давно никому не нужных вещей, пристройки, мастерские и прочие важные в хозяйстве, но не приносящие пользы и красоты обществу в целом объекты. Сегодня доступа к этим частям домов Эшампле нет практически ни у кого. Редкий отель сохранил за собой эту территорию и разместил там бассейн или лаунж. Примерно на каждые двенадцать блоков обнаруживается один дом, сохранивший все-таки парк; 90 % этих зеленых зон принадлежат правительству Барселоны и размещают в себе библиотеки, культурные центры, спортивные площадки при школах или просто общественные парки, как и было задумано[50].

Современные урбанисты Ильдефонса Серду обожают и утверждают, что именно его жесткая геометрическая структура улиц позволила Барселоне не скатиться в окончательный хаос и сохранить определенный порядок, широкие улицы и ряды деревьев вдоль дорог. По оценкам специалистов, план его конкурента Ровиры-и-Триаса не смог бы противостоять железной ноге прогресса XX века с той же эффективностью и с большой долей вероятности превратился бы в достаточно неприятные трущобы. Отдают дань проекту Серды и автомобилисты – несмотря на то что проект города он разрабатывал еще до изобретения персонального автомобиля, его появление инженер уже предвидел и ширину улиц запланировал соответственно.

Так что сегодня Ильдефонс Серда в Каталонии считается одним из первых европейских урбанистов и талантливейшим человеком своего времени. В честь инженера названы улицы в Барселоне, Вике, Сентельясе и десятке других каталонских городов, стоят несколько памятников и даже посвящена станция на восьмой линии барселонского метро.