автордың кітабын онлайн тегін оқу  Больше Трёх

Сергей Иванов

Оглавление

Краткий терминологический список

Сознание — структура взаимосвязанных элементов, которые в определенных условиях представляют собой непостижимую общность.

Облако — статичный идеализированный объект, хранящийся в воображении человека.

Урожденный — человек, который пришел в этот мир, но еще не испытал на себе его воздействие.

Пирамида — образное олицетворение человека и его жизненного пути, выраженное в виде конусообразной конструкции.

Тело — материально-биологическая оболочка человека. В некоторых местах этот термин намеренно написан с прописной буквы.

Разум — составная часть Сознания, представляемая и используемая его владельцем в полной мере.

Вектор — квинтэссенция действий и желаний, определяющих направление жизненного пути.

Веретено — центр человека и его психики.

Введение

Здравствуй, дорогой читатель!

Рад приветствовать тебя на страницах этой книги. Сегодня я наконец-то сел за ее написание. И должен предупредить: то, что сейчас является законченным произведением, на момент написания этих строк было продумано мной где-то на одну треть. Поэтому я еще не знаю, что произойдет с героем, то есть со мной, в середине книги, и могу лишь с предполагать к какой кульминации приведет нас с тобой моя история.

Примечательно, но именно это стало первым аргументом в пользу написания… скорее, дневника, нежели книги в привычном смысле этого слова. Если эти строки все-таки будут написаны и изданы, то ты прочтешь историю моей жизни, которая на данный момент длится уже почти тридцать лет.

Так же, как в любой истории, описывающей события из жизни, в этой книге будет и хорошее, и плохое, а также неоднозначное, порой спорное и даже мне самому показавшееся выдумкой при повторном прочтении. Однако все описанное действительно произошло в реальной жизни. Стараясь изложить все досконально и полностью принимая и осознавая описанные здесь события, я готов предположить, что сделанные мной выводы, а также советы, которые я привожу на страницах дневника, помогут людям, оказавшимся в непростых жизненных ситуациях. Или хотя бы покажут им, что они не одиноки.

Дорогой читатель, я приглашаю тебя в путешествие по моей вполне обыденной, но местами невероятной жизни. На момент написания этих строк мне уже исполнилось двадцать девять лет, а когда выйдет печатный вариант этой книги я, скорее всего, уже перешагну тридцатилетний рубеж. Но сколько бы мне ни было лет, где бы я ни находился и какое бы время года ни стояло на дворе, описанные здесь события и ситуации помогут тебе прочувствовать мою жизнь, узнать меня и понять, почему я действовал тем или иным образом, что стало первопричиной моих поступков, а что явилось их логическим следствием.

Структура дневника выстроена в порядке, в котором я воспринимал и переживал эмоции. Следовательно, начнем мы с той поры, когда я был еще ребенком, а закончим, когда всем нам станет ясно почему эта книга носит название «Больше трех».

Формат дневника позволит мне наиболее полно зафиксировать собственные ощущения и запротоколировать окружающую действительность в том виде, в котором я воспринимал ее на момент написания. А тебе — понаблюдать и сделать выводы с опорой на собственную жизнь.

Возможно, написанное покажется далеким от привычных приемов и методов повествования, которые встречаются в художественной и нон-фикшн литературе. Вполне вероятно, в некоторых записях будет нарушена последовательность изложения и присутствовать некоторая сумбурность. Но это допустимо, ведь моя цель — рассказать тебе, как все было без художественного вымысла и в точности передать то, что находится в моей голове, в том виде, в котором оно было воспринято, усвоено и выражено вовне.

Пусть вышесказанное станет особенностью дневника, который тебе, вероятно, придется перечитать не один раз, прежде чем ты найдешь в нем себя, а найдя, сравнишь описанное с собственным опытом, испытанным тобой примерно в том же возрасте. Здорово, если, читая про детские воспоминания, ты на мгновение остановишься и подумаешь про себя или вслух: «А ведь у меня было нечто подобное! Только в моем случае…» При этом ты можешь делать пометки на полях, загибать страницы, подчеркивать цитаты, да и в целом делать все, что заблагорассудится, чтобы постепенно, бережно и неторопливо вспомнить собственные чувства и действия в похожей ситуации.

Первые главы, повествующие про детство и юность, позволят не только понять, в каких условиях находился олицетворяющий меня Ребенок, но и дадут читателю возможность комфортно погрузиться в свои собственные мысли. Затем, предварительно очертив грани повествования, мы перейдем к наблюдению и расшифровке внутренних чувств и состояний. От главы к главе повествование будет становиться все ярче, а описываемые события приобретать неожиданный характер, напоминая разгорающийся свет, падающий прямо на лицо автора и высвечивающий его умозаключения и выводы. И, конечно же, я буду с нетерпением ждать твоей реакции на прочитанное, даже находясь за много тысяч километров.

И все же в первую очередь этот дневник посвящен становлению человека, пережившего травмирующий и опасный опыт, как с точки зрения физического здоровья, так и психики. Социум называет это жестоким обращением или насилием в семье, но я отойду от этих формулировок, дабы избежать маркировки собственных чувств и представлений словами, априори носящими негативную окраску. Не пытаясь оценивать, что правильно, а что нет, я лишь приложу максимально возможные усилия, чтобы изложить все как есть, оставив право судить тебе, дорогой читатель.

Читая, смело делай вывод — является ли описанное насилием или это попросту часть воспитания. Пусть в примерах, которые придут тебе на ум, так же произойдет разделение на допустимое воздействие и насилие, на то, что приемлемо и даже необходимо, и на то, что не может быть совершено никогда, какой бы ни была ситуация. Прошу тебя быть честным с самим собой, в чем тебе сильно помогут пометки на полях и записи внизу страницы. В одной из глав я дам пояснение, почему осознанно абстрагируюсь от термина «насилие». Однако далее этот термин будет рассматриваться через призму Ребенка в рамках его воспоминаний. Дать же более развернутое пояснение этой формулировке я могу прямо сейчас.

Дело в том, что, когда обобщаешь множество элементов, разрозненных в пространстве и времени, граница восприятия либо сильно растягивается, либо непозволительно сужается. В итоге категориями насилия оперируют в основном те, кто наделяет их смыслом по собственному усмотрению. Скажем, закон определит насилие иначе, нежели врач, осуществляющий прием в больнице. Однако и закон, и врач будут правы, объединив разрозненные представления о насилии, дабы объять множество норм и применить их к большинству людей, проживающих на большой территории, тем самым задав им некие первоначальные рамки, выходя за которые, они получат либо лечение, либо наказание. Предусмотреть все композиционные составляющие в каждом отдельном случае невозможно, так как это не только сделает отношения между людьми чересчур стандартизированными и осторожными, но и вовсе может свести их на нет, так как один человек будет бояться другого, уже предвидя собственное наказание. Следовательно, нам предстоит самостоятельно разобраться, что же такое насилие, понять, в чем состоит его суть и, выйдя за рамки установленного законом и социальными нормами термина, прислушаться к себе, не имея заранее определенных предположений, ограничивающих мышление.

После некоторых глав идут советы, в которых я, исходя из собственного опыта, рассказываю как избежать или минимизировать влияние негативного опыта, описанного в конкретной главе. Советы содержат определенные варианты поведения, которые поначалу могут показаться наивными и простыми, однако по мере прочтения мы еще не раз вернемся к ним, чтобы раскрыть их подробнее или поговорить о том, как тот или иной совет можно применить в той или иной ситуации. Поначалу советы будут больше похожи на рассуждения, а не на призыв к действию. Большинство из них нацелены на то, чтобы помочь читателю преодолеть страхи, оставшиеся с детских лет, почувствовать жизнь по-новому и проявить себя вовне в том образе, в котором он пришел в этот мир.

Удивительно, но говоря об этом, я будто издалека смотрю на собственное детство и эмоции, полученные задолго до того, как они соотнеслись с моей реализацией в настоящем. Однако смею уверить, что изменения, которые происходят в нас во время работы с давно испытанными и, вероятно, забытыми эмоциями, качественно влияют на все сферы нашей жизни. Как нынешней, так и дальнейшей.

И в главах, и в советах рассказывается о событиях, которые вызовут у тебя эмоции, и твоя задача называть эти эмоции по мере их появления. Полагаю, с моей стороны разумно будет описывать те эмоции, которые испытывал Ребенок в момент, когда с ним происходили приведенные здесь события. Поэтому знай, дорогой читатель, что все, что ты прочтешь здесь, я прожил вновь, словно все описанное происходило со мной в настоящем времени.

Надеюсь, что мысли, изложенные в этом дневнике, пригодятся самым разным людям вне зависимости от того, где они живут, на каком языке говорят, какого они пола, вероисповедания или возраста. Если ты еще несовершеннолетний или тебе свойственно детское поведение, то первые главы могут натолкнуть тебя на новые мысли и рассказать о нескольких вариантах выхода из сложившейся ситуации. Дочитав же книгу до конца, ты можешь почувствовать желание бороться за жизнь во всех ее проявлениях. Взрослым же или тем, кто планирует стать родителем либо уже им является, книга расскажет о не слишком радужном пути обычного человека, начиная с первых годов его жизни и заканчивая осознанной зрелостью, в которой произойдут ключевые события, как в калейдоскопе сложившиеся в затейливые фигуры и выстроившиеся в определенную жизненную систему с ее идеалами и ценностями.

Впрочем, не будем забегать вперед, ведь изложение мыслей в хронологическом порядке имеет здесь немаловажное значение. Однако работа с воспоминаниями не просто делает их реальными, а практически оживляет. От их леденящего холода кровь замедляет течение по венам, а сбивчивое дыхание, за которое организм цепляется как рыба за рыболовный крючок, — становится единственным, что связывает человека с окружающей действительностью. Определенно, описанные здесь воспоминания были эмоционально тяжелыми как для Ребенка и подростка, так и для взрослого человека, который все это пережил, то есть меня самого. Но именно благодаря им мы сможем проследить, как формировалось мое мироощущение и как я его изменил.

Следовательно, эта книга подойдет читателям, которые хоть раз сталкивались с несправедливым или необоснованным отношением со стороны взрослых.

Содержащая воспоминания и советы по улучшению жизни данная книга-дневник в первую очередь предоставляет читателям право выбора, набор так называемых заготовок, показывающих, что можно жить с тем что имеешь, минуя тупики и неразрешимые ситуации в собственной голове. Ты, дорогой читатель, конечно, можешь остановиться и отложить книгу, чтобы подумать о прочитанном, а потом вернуться к ней в любое удобное время. А то и вовсе приостановить чтение до того момента, пока твои собственные мысли не придут к определенному порядку. Однако я остановиться не могу и пойду дальше. Считай меня тем, кто прочтет эту книгу за один вечер. Но ты, пожалуйста, делай так, как тебе комфортно, и обрати внимание на разный шрифт. Если увидишь курсив, значит, выделенное им предложение выражает мысль того, кто проживает эмоции в описанный момент. Тут необходимо обратить внимание на контекст, в котором мысль находится. Возможно, это объяснение не совсем понятно тебе в начале повествования, однако в нем содержится ключ к пониманию названия книги, а порой эти вставки помогут тебе полнее понять общую тенденцию произведения.

Моя цель — детально показать путь, который автор этой книги прошел менее, чем за три месяца, предав огню прошлые двадцать девять лет своей жизни, чтобы ты, читатель, имел возможность хоть немного сократить срок собственного осмысления и преодоления, почувствовав жизнь во всех ее аспектах. И, пожалуйста, анализируй все, что здесь описано, исключительно через призму собственного восприятия, и пусть выводы, которые ты сделаешь, будут независимыми и честными.

Дорогой читатель! Будет чудесно, если однажды, открыв эту книгу, ты прочтешь ее до самого конца, а на страницах появятся твои пометки, замечания или неожиданные выводы. Определенно, повествование строится вокруг главной темы, которая складывается из, казалось бы, разрозненных частей, и понять ее будет непросто, если начать читать книгу с конца или выбрать лишь отдельные главы. Только читая последовательно, ты увидишь, как именно раскрывается заданная тема и на чем базируются ее конструктивные особенности. А это, в свою очередь, поможет тебе полнее прочувствовать происходящее, а значит — более точно сформулировать свои выводы или мысли.

К сожалению, события, которые будут описаны и вновь прожиты мной, носят безрадостный характер, и я надеюсь, что они никогда не произойдут с тобой, а если уже произошли, то были более щадящими. В любом случае береги себя уже сейчас, с этой самой минуты (это мой первый совет тебе).

Приятного чтения, дорогой читатель! Обязательно дочитай до конца, ведь результат от прочтения может превзойти все мыслимые и немыслимые ожидания, как превзошел мои. Мне же интересно, как много читателей посчитают такой результат желанным или хотя бы приемлемым.

Глава 1. Вместо вступления

Почему я это пишу?

Возможно, чтобы трезво оценить обстановку, которая превращает мою жизнь в нечто невообразимое, пугающее и отталкивающее. Отталкивающее, как незнакомых людей, так и меня нынешнего, прошедшего через перемены. А возможно, я пишу, чтобы посмотреть со стороны на путь, пройденный мной за двадцать девять лет, и зафиксировать его на бумаге, дабы воспоминания, что подобно кипящему супу, который пытаются донести от плиты до стола, не обжигали тело горячими каплями. И конечно же, абсолютно точно я пишу для того, чтобы те, кто прочтет эту книгу, составили полное представление о том, что испытывает ребенок в разных возрастах и как это отражается на его взрослой жизни.

Следовательно, это не просто книга, написанная человеком, видящим в этом единственное избавление от тяжелых воспоминаний детства, а личная тетрадь, хранящая потаенные секреты, копившиеся чуть меньше тридцати лет. Тетрадь эта исписана мелким неровным почерком, все записи в которой сделаны небольшой детской ладошкой, немного вспотевшей от усилия, но все же старательно выводящей неаккуратные буквы на бумаге. Для читателей же эта тетрадь не что иное, как первоисточник, из которого можно как почерпнуть какие-то модели поведения, так и увидеть мир глазами маленького испуганного мальчика. Кроме того, я постараюсь описать не только сами воспоминания, но и способы, которыми удается бороться с их последствиями. Надеюсь, приведенные упражнения и примеры окажутся полезны и найдут практическое применение в твоей повседневной жизни.

***

Расскажу немного о себе. Меня зовут Сергей, и я живу в крупном российском городе федерального значения. Пожалуй, это самый большой город нашей страны, по крайней мере, на мой взгляд.

В этом городе я родился, вырос и живу по сей день. Он достаточно комфортен для проживания, а природа, которая окружает его, просто великолепна.

На написание этой книги меня сподвигли эмоции и переживания, которые я испытал в детстве и юношестве, но осознал только сейчас (буквально несколько недель назад). Признаюсь, эмоции эти не слишком веселые. А начну я свой рассказ, отталкиваясь от самых ранних воспоминаний, которые только помню и которые по мере взросления будут приобретать различные свойства и окрашивать мою жизнь и жизнь окружающих меня людей в разные оттенки.

Эти воспоминания, словно хрустальные шпили башен, неустанно блестят над возведенными объектами труда, созданными и мной, и другими людьми, с которыми мне посчастливилось встретиться на жизненном пути. Однако, чем выше растет то, что создается упорным трудом, тем выше поднимается шпиль, привлекая к себе внимание и тем самым полностью меняя представление о том, что он, собственно, венчает. Эти шпили всю мою сознательную жизнь нависают над результатами моей деятельности, словно проектор подсвечивая негативные или сомнительные стороны моих решений. Я возьму на себя смелость провести тебя, мой дорогой читатель, по самым потаенным и самым страшным своим воспоминаниям, которые, как строительные балки, формируют каркас блестящих шпилей, зачастую просто заливая меня негативными эмоциями и переживаниями.

Признаюсь откровенно, что за двадцать девять лет беспрестанной борьбы за свое существование в этом мире, я отчетливо увидел предел, за который, как бы сильно ни старался, я выйти не смогу.

К сожалению или к счастью, все имеет свойство заканчиваться. И если негативные эмоции столь сильны, что не покидают меня ни при каких условиях, то, возможно, я сам смогу отделиться от них? Эти мысли все чаще появляются у меня в голове, как придорожные столбы, незаметно зажигаясь под вечер и воспринимаясь уже как нечто обыденное. Эта книга — моя последняя попытка обратиться к тому положительному, что есть в этом мире и во мне самом. И тебя, дорогой читатель, я попрошу сделать то же самое. Возможно, я беру на себя слишком много, но уже с первых страниц я прошу тебя впустить в себя хотя бы несколько строк из прочитанного, отложив оценку на потом. Почему так? Все очень просто и одновременно запутанно. Есть вероятность, что читающий это так же, как и я в свое время, чувствует грань, предопределяющую его существование. И тут я вновь обращаюсь с просьбой сохранить то, что есть у каждого из нас без исключения, — свою жизнь. Вероятно, тебе, дорогой читатель, пришлось куда хуже, чем мне, и твоя черта находится на расстоянии вытянутой руки, но прошу тебя: не спеши, прочти эту книгу и постарайся сделать то, что в ней написано. В ней я попробую показать, что ты не одинок, расскажу о том, что помогло мне, а также о том, что повредило, пошагово опишу этапы работы над различными эмоциональными состояниями и правдиво расскажу о результате. Но для этого нужно дочитать книгу до конца.

Если бы меня попросили описать свою жизнь одним словом, то моим ответом стало бы слово «страх». Даже не так — Страх, с большой буквы. Страх, в моем представлении, это чувства неопределенности и опасности, объемы которых я при всем желании не могу осознать, даже когда ощущаю явные признаки страха как в теле, так и в Сознании. К одним вещам, рождающим страх, мы привыкаем, и они напоминают о себе лишь в определенных обстоятельствах. Скажем, боязнь пауков не проявится, если человек не будет с ними сталкиваться. Однако Страх, про который пойдет речь в этой книге, порождался людьми, которые по идее должны поддерживать и заботиться о ребенке, быть единственными, кому доверены детские секреты и мысли (как потом оказалось в моем случае — зря). Сейчас, когда я смотрю на это объективно и здраво, понимаю, что не давал поводов обращаться с собой подобным образом. Я родился и рос обыкновенным любознательным ребенком без каких-либо отклонений и патологий, которые могли бы повлиять на мое восприятие или действия. Как и все дети интересовался новым, имел адекватные реакции на происходящее и хотел, чтобы его любили. Любили и берегли. Однако, оглядываясь назад, я словно проваливаюсь в черную дыру из липкого холодящего Страха, держащего меня невероятно сильными и отвратительными руками.

По сути, сегодняшний я — лишь оболочка или тень, которой удалось временно вырваться из захватов Страха и пересечь значительный отрезок жизни, сев за написание книги. Не удивлюсь, если прямо сейчас меня захватит какое-то воспоминание и заставит проживать себя вновь и вновь, будто все произошедшее со мной в детстве снова стучится в двери, которые вот уже много лет заперты на замки. Я отнюдь не стремлюсь к переживаниям и не жалею себя, однако эти воспоминания настолько всеобъемлющи, что я чувствую себя так, словно мне на голову надели шлем от скафандра, который в считанные секунды растворяет Сознание в проблемах, а сам я при этом будто смотрю на мир сквозь мутное цилиндрическое стекло. Эти ощущения сродни заплыву в смердящем болоте, у которого не видно берегов, и у тебя есть только миг на то, чтобы вынырнуть и вдохнуть не очень чистый воздух, разлитый над поверхностью, и сразу же погрузиться обратно. В привычную черноту.

Самое первое воспоминание неустанно напоминает, как ко мне относились наедине и как меняли свое отношение, стоило посторонним оказаться рядом. Это воспоминание очень точно иллюстрирует наши отношения с матерью, которые строились на самой простой и, пожалуй, самой обидной модели — попытке казаться хорошей для всех, кроме собственного сына. По моему мнению, именно это воспоминание, пусть даже неполное и обрывчатое, словно фотовспышками вспыхивающее в Сознании, задает вектор дальнейшему повествованию. Помню, как захожу в ванную комнату, в которой стояли большая чугунная ванна с высокими бортами и рукомойник и как мама снимает на камеру мои утренние процедуры. Кажется, шел 1997 год, и в ходу были большие камеры с пленочными кассетами VHS. Снимая меня, мать наверняка хотела оставить хорошее воспоминание. Отчетливо помню, как мягко она просила меня умываться двумя руками, чтобы хорошо звучать на записи.

Мое детство почти ничем не отличалось от детства других детей того времени, когда самое большее, чем мог похвастаться ребенок, — это немного карманных денег, которых, если поднакопить, хватало на что-то съедобное из магазина рядом с домом. Родился я в 1994 году, в достаточно непростой период как для моей семьи, так и для страны и города в целом. Размышляя над тем, с чего лучше начать: с семьи или с описания города, думается мне, что стоит все-таки начать с семьи, так как именно с ней связаны все самые насыщенные и объемные воспоминания. По моему мнению, именно семья породила первоначальный слом, в ещё формирующейся психике Ребёнка.

Самые первые эмоции, легшие в основу пугающих воспоминаний, связаны с матерью. Моя мать довольно простой человек. Родившаяся в деревне, в школьные годы дравшаяся с мальчишками, а после школы уехавшая поступать в город на престижную в то время профессию, сейчас она работает по своей специальности, в той же должности, на которую училась. Ее любят на работе, высоко ценит руководство и в целом никаких нареканий у нее нет, по крайней мере, я не могу припомнить, чтобы ее профессиональные качества осуждали при мне. Ее профессия носит социально-ориентированный характер, направленный на непосредственную помощь другим людям. При ее поддержке и под ее наблюдением выросло не одно поколение людей, которые так же, как и их родители, ведут своих повзрослевших детей именно к ней.

Я хорошо помню, как люди приходили к нам домой и спрашивали, здесь ли живет «такая-то, такая-то», называя ее по имени-отчеству, и я, отвечая утвердительно, без опаски открывал дверь. Стоя на пороге, пришедшие просили о незамедлительной, безотлагательной помощи, приводя весомые аргументы в пользу ее оказания. Моя мать всегда откликалась на просьбы других людей, даже если они приходили посреди ночи и просили пройти с ними несколько кварталов. Она всегда была готова помочь и этим отличалась от остальных, которые, в свою очередь, не отвечали ей такой же сердобольностью. Потому что, когда она шла за какой-либо помощью к ним, то, как правило, не получала ее, слушая лишь обещания или сбивчивые оправдания. Тем не менее свою помощь она продолжала оказывать.

Когда просители уходили, она говорила, что не хочет, чтобы они приходили еще. Неожиданные визиты отвлекали ее от домашних дел, и она не хотела понапрасну отрываться и выслушивать чужие проблемы. Но по непонятным для меня причинам делала это вновь и вновь. Она говорила об этом как бы мне, потому что в тот момент никого кроме нас в квартире больше не было, но слова произносила, глядя не на меня, а в пустоту, в промежуток, который был, между нами, в тот момент. Когда она говорила это, я всегда соглашался с ней, но люди от нее этих слов никогда не слышали. Ни того, что она не хочет их видеть, ни того, что занята, поэтому через некоторое время они, как правило, возвращались вновь. А вернувшись, стучали в дверь и вежливо, но настойчиво просили о помощи еще раз. Некоторые приносили с собой конфеты или подарочный чай в жестяной банке. Мне хорошо запомнился нарисованный слон и какой-то индийский мотив, который мне очень нравился, а коробка, возможно, еще где-то есть.

Когда я открывал дверь, мать прислушивалась к просьбам и потом спрашивала меня:

— Зачем же ты открыл дверь, если я не хотела говорить с этими людьми?

Мой отвел был таков:

— Ты и не запрещала мне их впускать. Ты ведь говорила о вчерашних посетителях, а сегодня пришли совсем другие и спрашивали об ином.

Тогда она просила в следующий раз никому не открывать и, разумеется, я обещал, что не буду. В дальнейшем, когда, непрошенные гости стучали в дверь, я уже был готов отвечать как нужно, однако они приходили, заранее зная, что мать дома. Я об этом не думал и говорил, что матери нет, дверь заперта на ключ, и открыть ее нет абсолютно никакой возможности. Собеседники реагировали спокойно и, принимая сказанное за шутку или детский розыгрыш, говорили, что видели, как она вошла в подъезд, и не нужно придумывать невероятные истории. В этот момент я сильно терялся, втягивал голову в плечи и даже, помнится, приседал, стараясь изо всех сил придумать более внятную или хотя бы удобоваримую отговорку, замолкал и надеялся, что люди сами уйдут, не дождавшись ответа. Однако посетители не уходили. Они начинали выражать недовольство, стучали в дверь и звали мать по имени-отчеству. Чтобы не слышать этого, я закрывал вторую дверь и стоял, пытаясь удержать ее плечом, словно пришедшие могли снести ее с петель и ворваться в квартиру. Разумеется, этого никогда не происходило, но я всегда дожидался окончания стуков в такой вот замысловатой позе.

Некоторые визитеры, не попавшие к матери через дверь, стали периодически звонить и предварительно уточнять, когда она будет дома. Телефонные звонки разливались по квартире громкой трелью, и мне нравилось на них отвечать, сообщая, когда мать будет дома. Но если на некоторые вопросы у меня уже был заготовлен ответ, то на другие, нетипичные для ребенка моего возраста, у меня ответов не было. Когда звонили сослуживцы матери, а это всегда были женщины, то помимо вопроса о том, когда она будет дома, они сперва могли спросить про мои дела или про другие, отвлеченные вещи, приберегая главный вопрос на конец разговора, чтобы ответить на него мне было не очень сложно. Когда я давал ответ на предыдущий вопрос, они, немного не дослушивая, торопливо спрашивали: «А кто твоя мама?», а дальше называли по имени и мать, и тетку, проживающую с нами. После чего замолкали и ожидали ответа. Меня, ребенка, это крайне веселило и, настроившись на игривый лад, я обычно отвечал по настроению. Иногда честно, иногда нет. А после того, как вышел фильм о роботе, прилетевшем в наше время, то, копируя его, я грустным голосом отвечал: «Никто». И сразу после этого вешал трубку.

Пока мы не перешли к подробному описанию моей семьи, поясню, что понятие «родители» в данной книге носит образно-собирательное значение, не имеющее отношения к привычному представлению о родительстве. Я использую его лишь для удобства изложения и, надеюсь, на понимание.

Раз мы оказались в квартире у запертой двери и смолкшего телефона, предлагаю рассмотреть условия, в которых моя семья проживала в тот момент. Квартира была однокомнатной, с обоями мягкого, серо-металлического цвета и текстурным рисунком, напоминающим большие сферы, охватывающие пространство от пола до потолка. Единственную комнату с утра до вечера заливал солнечный свет, время от времени привлекая внимание к поднимающимся от дивана тонким струйкам бельевой пыли, а пузатый телевизор с изогнутым экраном и накренившейся вбок антенной, разогревшись к вечеру от полуденных солнечных лучей, возмущенно щелкал не желающей остывать черной глянцевой крышкой. Несколько изношенный и загибающийся линолеум аккуратно прикрывали два шерстяных ковра с диковинным восточным узором и бахромой. Даже спустя десятилетия они не потускнели и радовали маленького меня яркостью красок, напоминая небольшую домашнюю радугу. А к вечеру, когда солнце уходило в закат, тени от поднявшихся шерстяных ворсинок образовывали на полу холмистые узоры, складываясь в диковинный рельеф непознанной планеты. Если небо было безоблачным, то шторы с золотистыми вставками разгорались от падающих лучей, а серая ткань, в которой вставки были вышиты, неспешно колыхалась от ветра, периодически залетающего в открытую форточку.

Все это в совокупности создавало некий чарующий эффект, казавшийся мне настоящим волшебством. Дом, в котором находилась наша квартира, располагался на окраине города, так что, пройдя всего десять минут, можно было дойти до конца населенного пункта и попасть в область. Район в целом был неплохим, с обустроенными дорогами. Люди, жившие там, были добрыми. Даже те, у кого имелись порицаемые социумом зависимости, никогда не обижали детей (по крайней мере, публично), даже если те звонили в дверь и убегали или, скажем, поджигали высохшую траву под балконом кого-то из жителей района. Думаю, этот район отлично подходил как для жизни с детьми, так взрослым. Прожив в нем достаточно долго, я полюбил это место и стал воспринимать его как нечто свое, родное. Даже сейчас я иногда бываю там, временами навещая мать, и, думаю, приеду туда еще не раз. Естественно, за эти годы район несколько изменился. Что приятно — в лучшую сторону. Появились хорошие спортплощадки, тротуары, парковочные места; около песочниц уже почти не распивают алкоголь да и в целом инфраструктура заметно шагнула вперед, словно с моего детства прошло не двадцать пять, а целых сто лет.

Из ближайших родственников у меня была только мать. Отца своего я никогда не знал. Думаю, биологически он все-таки был, однако мать никогда не упоминала при мне ни его имя, ни о нем в принципе. Другие люди, приходившие к нам в гости, так же не давали никакой информации. Зато в вышеописанной квартире, которая хоть и была однокомнатной, но при этом имела раздельный санузел, проживало сразу три человека — непосредственно автор этой книги, тогда еще ребенок, моя мать и совершенно чужая женщина, не приходящаяся нам родственницей. На этом моменте давайте остановимся подробнее.

Как я уже упомянул ранее, биологический отец у меня где-то был, но говорить про него было не принято. В раннем детстве мне удалось найти одну фотографию, которая, судя по всему, была сделана на паспорт (по крайней мере, она была подходящего формата), и на ней был изображен очень похожий на меня мужчина, одетый в военную форму. Время от времени я подходил к этой фотографии, пристально всматриваясь в неулыбчивого мужчину. В его глаза, лоб, волосы и так далее. В тот момент мне еще показывали фотографии деда в молодости, и он был отдаленно похож на этого мужчину, однако качество снимка оставляло желать лучшего и понять точно, кто изображен на снимке не удавалось. Взгляд у мужчины был достаточно добрый и открытый, он смотрел на меня из-под густых бровей с сожалением и легкой грустью, не принуждая уйти, но и не прося остаться подольше. Поскольку я подходил к фотографии слишком часто или поглядывал в угол, в котором лежал снимок, мать вскоре убрала его и, к сожалению, так больше и не достала.

Из воспоминаний о бабушке по материнской линии в памяти отчетливо сохранились несколько слов, которые она сказала на эмоциях, не придавав им особого значения. Если вкратце, они сводились к тому, что бабушка, узнав о беременности мамы, уговаривала ее родить и предлагала всяческую помощь, однако мать сомневалась стоит ли, так как не планировала ребенка, который получился случайно. После слова бабушки подтвердила и моя мать, которая, как-то разговорившись с моей подругой, призналась, что действительно не планировала ребенка в тот момент и просто хотела, как раньше, жить для себя.

К слову, мама родила меня, когда ей исполнилось сорок, а сегодня, когда я пишу эти сроки, ей уже практически семьдесят лет. В 90-е сорокалетних женщин считали старородящими, и всё окружение мамы было удивлено ее смелым решением оставить ребенка и воспитывать его без отца. Однако решение это было принято ввиду нескольких жизненных обстоятельств. Неизвестно точно, было ли это решение продиктовано авторитетом бабушки (здесь вероятность весьма велика), или свою роль сыграли другие обстоятельства. Однако можно с уверенностью сказать, что моя мать определенно недолюбливала бабушку, и я понял почему, когда та переехала из деревни к нам в квартиру после смерти дедушки, так как не могла жить без централизованного отопления и водоотведения. В тот момент бабушка еще без труда ходила и даже могла нести собственный чемодан, однако мы еще дойдем до этого, так как на момент ее переезда мне только исполнилось четырнадцать лет.

Возвращаясь в зиму за несколько месяцев до моего рождения, необходимо упомянуть, что на тот момент мать и посторонняя женщина, которая впоследствии станет мне тетей, уже проживали вместе в одной квартире. Термин «посторонняя женщина» является условным обозначением, которое не имеет к родству ни малейшего отношения. Как только я начал достаточно соображать, то первым делом спросил, что это за женщина, на что мама ответила, что это моя тетя. Следовательно, вопрос, как тетя стала жить с нами, всегда занимал меня больше, нежели попытки выяснить что-то об отце. И до недавнего времени ответ казался довольно простым.

В то время люди маминой профессии могли получить квартиру, вступив в кооператив и предварительно заплатив денежный взнос. Человек платил определенную сумму, и его ставили в очередь на получение квартиры. Если же одного взноса не хватало на то, чтобы покрыть всю стоимость квартиры, люди кооперировались и вставали в очередь по двое, чтобы в дальнейшем не потребовалось доплаты.

У матери, как и у тети, человека, с которым можно было бы встать в очередь, не было. Следовательно, чтобы получить квартиру, каждой из них нужна была полная сумма, равная стоимости квартиры.

Моя мать родилась и выросла в далекой деревне на юге страны, в семье, в которой строго чтили традиции и блюли национальный уклад. Бабушка работала закройщицей на предприятии, а дедушка обслуживал грузовые автомобили. Я мало что помню об этих людях, но все воспоминания о них без исключения приятны. Даже те, что сформировались во время их тяжелой болезни, к концу которой они уже не осознавали, что делают. Пораженные тяжелым заболеванием, одурманенные наркотическими препаратами, призванными заглушить невероятную боль, бабушка с дедушкой даже в тот период никогда не говорили обо мне плохо и не причиняли мне вред или неудобства. Поразительно, но эти люди не желали никому зла, даже когда перестали узнавать ближайших родственников. Эти же люди дали моей матери денег на взнос за квартиру, но с условием, что она найдет еще кого-то с большей или хотя бы не меньшей суммой. Думаю, родители тети посчитали так же.

Отец тети был военным с непростым, но справедливым и логически стройным, предсказуемым характером, а ее мать была женщиной очень доброй, покладистой и безмерно любящей как своего мужа, так и всех своих детей. Воспоминаний о них у меня сохранилось еще меньше, чем о родных бабушке с дедушкой, но, оглядываясь назад, могу сделать вывод, что имеющаяся у меня информация характеризовала всех бабушек и дедушек, как людей добрых, справедливых и ответственных, нежели гневливых и непоследовательных. Именно эти люди дали взнос на квартиру тете.

Когда мне маленькому рассказывали эту историю, конец ее всегда смазывался, не давая конкретного ответа на вопрос — почему именно тетя с мамой начали жить вместе? Материнская версия гласила, что они с тетей располагались на соседних строчках в таблице получателей и одновременно застали свою очередь. И версия могла бы быть правдивой, если бы не одно «но». Фамилия тети располагается в самом начале алфавита, а материнская — практически в конце. Не могу утверждать точно, возможно, мама и не лгала, но в детской голове это вызывало множество вопросов, так как к доске учительница вызывала нас строго по алфавиту, и расположение букв я узнал достаточно рано.

Тут необходимо сделать ремарку и сказать, что знакомые мамы с тетей, вдохновившись их примером, тоже решили объединиться и жить в одной квартире, купленной на общие деньги. Они и пой сей день живут вместе, однако ни детей, ни мужей у этих женщин нет. Женщины, о которых идет речь, приходятся маме с тетей близкими подругами, и, насколько я знаю, они тесно общаются до сих пор.

Определенно, совместное времяпрепровождение не могло не повлиять на решение жить вместе в общей квартире. И мать, и тетя учились в разных институтах, но по окончании были распределены в один город и поселены в одно общежитие, где и произошло их знакомство. Ловя обрывки их рассказов и воспоминаний, которыми они делились со мной маленьким, я узнал, что они вместе ходили в походы, вместе работали на приусадебном участке, вместе ездили отдыхать, и в целом их быт был неразрывно связан друг с другом. Все это оставило у них положительные впечатления и надолго сохранилось в памяти.

19 мая 1994 года, в солнечный весенний день тетя, сидя за рулем зеленого «Москвича», везла новорожденного меня и мою мать из роддома в недавно полученную квартиру. В тот момент они уже проживали совместно, строили далекоидущие планы и готовились к воспитанию нового человека (по крайней мере, хочется в это верить). Зайдя в квартиру и положив меня на небольшой стол, они, если верить их рассказам, смотрели на меня и рассуждали, какой я крошечный и беззащитный. При этом интонации, которые сквозили в их словах, отдавали удивлением и даже беспомощностью. Моей матери было психологически непросто держать меня на руках. Замечу, однако, что она сохранила родовые бирки, которые повязывали в роддоме, а также первый локон моих волос и множество ранних детских фотографий. Даже по истечении времени всем приходящим гостям она показывала эти фото и умилялась, рассматривая и комментируя их. Полагаю, ей просто был мил сам образ маленького ребенка, беззащитного человечка, говорящего односложными фразами. И ей нравилось, когда на прогулке люди подходили и говорили, что у меня ее глаза, а она могла с улыбкой ответить:

— Конечно! Это же мой сын.

Жаль только, что на этом хорошее отношение ко мне заканчивалось.

Резкий переход от более-менее стабильного существования к кошмару произошел, когда пришло время идти в детский сад, то есть примерно в три года. С этого момента все мои воспоминания становятся подробными и многоаспектными. Например, заходя в воспоминание, я без труда вспоминаю, что говорил человек, какие запахи при этом витали в воздухе, какие эмоции мы испытывали, как светило солнце, кто и во что был одет и так далее, вплоть до желания пойти в туалет.

Все эмоции воспринимались без какой-либо критической оценки, мгновенно становясь аксиомой и непреложным правилом. Именно в тот момент я четко отследил изменение в отношении ко мне со стороны матери и тети. Далее для удобства я буду называть себя Ребенком, что применимо и к описываемому состоянию, и ко мне нынешнему, как к органической форме жизни. Чтобы понять мои сбивчивые объяснения о раннем детстве и их колоссальную важность для всей моей дальнейшей жизни, представим волну, которая зарождается глубоко в море и движется к берегу. Засчёт большой глубины рябь на поверхности едва ощущается, но, когда волна доходит до берега, это может привести к разрушительным последствиям.

Так и здесь общение со мной стало суше, формальнее и критичнее. Изменения чувствовались во всем, начиная с того, как я здоровался с людьми, и заканчивая вечерними гигиеническими процедурами. Парадокс заключался в том, что, когда Ребенок совершал все те же действия в то же самое время раньше, его никто не ругал, а теперь начали порицать и даже наказывать. Скажем, раньше я любил компот и передо мной всегда ставили целую банку, из которой я пил столько, сколько хотел, и ее объема было вполне достаточно, чтобы утолить мою жажду. Теперь же вместо банки мне давали неполный стакан со словами «Смотри не разлей». Выпивая стакан, я никогда не просил добавки, поскольку просить было не у кого: мать отходила от кастрюли с компотом, а сама кастрюля стояла высоко. Также мне стали запрещать некоторые вещи, такие как просмотр телепередач, например. Отчетливо помню холодящее чувство диссонанса, которое растекалось под кожей, когда привычное становилось недопустимым или еще хуже — обруганным и высмеянным, а других альтернатив не предлагалось. В эти моменты Ребенок застывал как насекомое в янтаре, не зная, а можно ли вообще закончить то, что он начал и что ему делать потом? Ведь реакция на его действия стала непредсказуемой и очень резкой.

При этом в детском саду разительного изменения в отношении ко мне не наблюдалось. Игры, в которые мы играли, остались прежними, воспитатели относились к нам одинаково — как к детям, и я не понимал, что же такого произошло дома, что враз перевернуло мое существование. Позднее (спустя почти двадцать лет) мать обмолвилась, что просто не знала, как меня воспитывать. Поэтому они с тетей пришли к соглашению. Она своей строгостью должна была заменить мне отца, а мать — олицетворять женское начало, по их мнению так у нас получилась бы нормальная семья. Чуть выше я говорил о том, что отец тети был военным с громким голосом, но логически стройной речью и справедливыми суждениями, однако характер его дочери, ее истинный эмоциональный облик с этого момента был скрыт для меня.

Представь, дорогой читатель, что ты ехал по ровной дороге, не замечая, как хорошо и быстро она преодолевается без кочек и выбоин, а потом съехал на грунтовую, менее качественную дорогу. И вот уже все твое внимание сконцентрировано на том, чтобы объехать ямы и банально не остаться без колес. Так и я в раннем детстве воспринимал тетю как нормального человека и не наделял ее какими-либо свойствами, просто сосуществуя рядом и видя в ней обычного взрослого человека.

Все изменилось в тот самый момент, когда произошло, так называемое, разделение воспитания. Теперь все свои слова тетя произносила преувеличенно громким грудным голосом, вытягивая вперед небольшую шею, выпучивая карие глаза и размахивая толстыми руками, как бы подгоняя адресата своих слов. Все это говорилось быстро, резко и, как правило, неожиданно для меня. То есть в момент, когда я еще не успевал закончить порицаемое действие. Зачастую тетя попросту дублировала слова матери оглушительным криком, думая, что я не услышал с первого раза. Когда она вопила, я смотрел на ее большой рот и крупные желтые зубы, ставшие такими по неизвестным мне причинам, и чувствовал, как леденящий душу страх затапливает меня изнутри. Чувствовал вполне осязаемо, в буквальном смысле замерзая.

Мать в этот момент обычно продолжала заниматься своими делами, воспринимая крики как должное и не обращая внимания на происходящее. Правда, если крики длились больше пяти минут, ей становилось неприятно слушать нескончаемые упреки, издевки и насмешки тети, и она подходила и говорила ей что «все, хватит, он уже все понял». Я же в тот момент чувствовал, как разлившийся по всему телу холод превращается под кожей в лед. Хотя внутри была еще ледяная вода, не замерзшая окончательно, согреть ее не помогало даже палящее летнее солнце, по телу бежали мурашки, а я, окоченев, не в силах был пошевелить даже пальцем.

Когда представление заканчивалось, я быстро бежал в кровать — греться. Но, когда лед оттаивал, я с удивлением и неприязнью констатировал, что где-то в районе желудка или позвоночного столба все еще оставалось холодящее чувство страха. Согревшись физически, изнутри я всегда оставался холодным; словно какая-то часть меня теряла или, точнее сказать, изменяла свою структуру, ответственную за проживание эмоций, как бы стирая перехлестнувший через меня шквал. Постепенно я перестал воспринимать часть эмоций, чтобы гигантская волна криков не унесла меня за собой. Однажды в одной телепередаче про животных сказали, что в случае опасности те замирают на месте, пытаясь определить, откуда исходит угроза и кто их противник. Я воспринял эти слова буквально и с того момента, как дикое животное, пытался найти истину или обоснованную критику в том крике, который обрушивался на меня по нескольку раз в день, без перерывов на выходные и праздничные дни. Я изо всех сил старался понять, почему меня ругают и с какой стороны в следующий раз ждать нападения, учитывая, что я не делал ничего дурного, как по своему, так и по общественному мнению. Но сколько бы усилий ни прикладывал трех-четырехлетний мальчик, коим я тогда являлся, он так и не нашел веских доводов в пользу такого отношения (да и двадцать семь лет спустя я все еще не нашел объективных причин).

Глава 2. Раннее детство

Думаю, стоит перейти к воспоминаниям о раннем детстве, которые связаны с первой дошкольной социализацией. Начнем с момента, когда Ребенок стал посещать детский сад.

Мне было три или четыре года, когда ранним утром вместе с матерью, мы сели на неспешно едущий троллейбус и проехали несколько остановок, чтобы успеть в сад к восьми утра на завтрак.

Происходящие дома инциденты с тетей к тому моменту несколько померкли перед новыми ощущениями, обещающими невиданные до того эмоции и впечатления. На небольшой улице, по которой мы шли к саду, справа, около забора, цвели яблоня и черемуха, а осенью пахло прелой листвой и остывающей землей. Я до сих пор отчетливо помню эти запахи. Спускаясь по лестнице ко входу в здание, мы встречали других ребят, идущих за руку со своими родителями. Они улыбались, немного смущались или были озадачены незаданным вслух вопросом: «Что же придется делать в этом детском саду?» Что за великолепное и наполняющее это было чувство! Бесконечно далекое от эмоций, которые Ребенок испытывал дома. Детская память старательно собирала воспоминания о всех годах, проведенных в саду, и по сей день я вижу их перед собой так отчетливо, будто пережил все это только вчера.

Окна нашей группы были огромными, практически до пола, поэтому дети без проблем могли смотреть в них, так как подоконник был им по пояс. Часть окон выходила на игровую площадку с песочницей, яблонями и спортивными снарядами, а часть была закрыта деревьями и, когда окна открывали, особенно в летнее время, ветви распрямлялись и мягко проскальзывали в помещение, принося с собой неповторимый сладковатый аромат.

Сад определенно был хорошо оснащен: все в нем было чистым и рабочим, игрушки новыми. Само помещение было отремонтировано, столы не качались, постельное белье не хранило запахов предыдущих владельцев. Ходило в группу примерно человек двадцать, за которыми присматривала воспитательница, всегда облаченная в белоснежный передник и большие очки в роговой оправе. Всех детей в то время одевали примерно одинаково, за тем лишь исключением, что у одних вещи были новые, а у других явно поношенные и не по размеру. Я в тот период носил одежду, которая досталась матери от соседки, чей сын к тому моменту вырос. Клетчатая тускло-оливковая рубашка с короткими серыми рукавами, напоминающими приспущенные паруса одноместной лодки, брюки джинсового цвета из очень плотной ткани, соединял которую броский белый шов, и коричнево-белые сандалии с двумя продольными разрезами по бокам.

Матери эти вещи отдали еще давно, и они пролежали всю зиму, поэтому я и предположить не мог, что это мой будущий гардероб. Во время примерки стало понятно, что рубашка велика в плечах, а рукава слишком длинные. А брюки, хоть и подошли по размеру, но выглядели застиранными или просто были затерты до такой степени, что временами ткань даже просвечивала на солнце, демонстрируя в некоторых местах плетение нитей. Что до сандалий, то они, конечно, выглядели неплохо, благодаря материалу, из которого были сделаны, но в повседневной носке были жутко неудобными и жаркими. Они практически не гнулись, чрезмерно нагревались на солнце, а по весу напоминали ботинки водолаза с медной подошвой для удержания ныряльщика на дне.

Помню, как сказал, что не хочу носить эти вещи и попросил другие, но мать отвечала, что купить новые мы просто не можем и до следующего года мне точно придется ходить в них (а на следующий год я попросту вырос, и вещи стали мне впору). Все сказанное матерью я воспринимал как данность, так как в семье денег было совсем немного, а те, что появлялись, уходили на предметы первой необходимости. Удивительно, но я не чувствовал себя обделенным или обиженным, просто в тот момент мне хотелось другого, но это было мимолетное детское желание, которое достаточно быстро прошло. Никто из ребят в детском саду не делал замечаний моему несуразному виду. Но были в группе и дети, чьи принты на идеально сидящих футболках были такими сочными и привлекательными, что выглядели лучше, чем картинка на нашем стареньком телевизоре. Само собой, эти ребята притягивали взгляды и многие хотели с ними дружить.

Всех детей, сразу после того, как они приходили в детский сад, усаживали за стол и кормили завтраком. У нас были небольшие, раскрашенные под хохлому столики, рассчитанные на четырех человек.

На завтрак, как правило, была запеканка, которую няня приносила в группу на большом жестяном противне и, неспешно разрезая, раскладывала по тарелкам. Помню, что кусок такой запеканки был толщиной с мизинец и безымянный палец, соединенные вместе. Тут важно сказать, что соответствие верно, если рука, которая измеряет запеканку, совсем небольшая, даже женская. Длина запеканки составляла примерно шесть сантиметров. Когда нам ее подавали, на столе также стоял хлеб, а после еды нам наливали какао с молоком или компот. Помню, как съедал этот небольшой кусок менее, чем за минуту, а остальное время жадно смотрел на тех, кто еще только приступал к своей порции. Ее, определенно, не хватало, чтобы Ребенок чувствовал себя сытым и до обеда не испытывал голода.

Однажды один бойкий, разговорчивый мальчик во всеуслышанье заявил воспитательнице, что не наелся и, указав на наполовину полный противень, попросил еще одну порцию. На него тогда мало кто обратил внимание: все ели, разговаривали или смотрели в окно на занявшийся рассвет. А он сидел прямо за моей спиной, поэтому я стал невольным свидетелем их диалога с воспитательницей. Она аккуратно подошла к нему и, наклонившись, сказала, что если он сейчас съест еще, то в обед ничего не захочет, а это совершенно недопустимо, так как на обед будут очень вкусные котлеты и картофельное пюре. На это мальчик, нисколько не смутившись, ответил с улыбкой, что уже несколько месяцев съедает такие же порции, как и папа, за что его очень хвалит бабушка. Услышав эти слова, воспитательница погладила его по плечу и шепнула, что эта запеканка нужна ребятам из другой группы, а сейчас ему лучше пойти поиграть.

В тот раз я впервые столкнулся с ситуацией, в которой взрослый осознанно ограничивал ребенка в еде, когда эта самая еда имелась и находилась в быстром доступе. Обнадеженный обещанием воспитательницы, в обед я очень ждал котлету и картофельное пюре, но вместо этого получил овощной суп с кусочком курицы и нарезанный белый хлеб. Мальчик, попросивший добавки за завтраком, к тому моменту уже забыл про обещанное и с удовольствием уплетал суп, но я четко зафиксировал ложь и запомнил последовательность, на которой эта ложь базировалась. Я не мог найти объективных причин такого поведения воспитателя, как и не мог оправдать ее ложь в своих глазах.

Когда мама забирала меня, я все время был грустный, и чувство голода, преследующее меня с завтрака, только усилилось из-за недоедания в обед и ужин. Мать все спрашивала меня, что случилось, как я поиграл с ребятами, во что мы играли, но так и не добралась до истинных причин моей грусти. Но, когда после ужина дома мое настроение повышалось, со временем она поняла, что в детском саду кормят недостаточно и, приходя за мной с того момента, обязательно спрашивала, как мы провели время и буду ли я есть дома. Помню, что всегда отвечал утвердительно и с радостью ждал домашний ужин.

Я до сих пор не знаю, почему этот вопрос не был поднят среди родителей и воспитателей и по какой причине моя мать не интересовалась — отчего четырехлетние дети не доедают и постоянно приходят домой голодные? Но, думаю, что проблемы на работе и жизненные неурядицы просто занимали ее куда больше, нежели недостаточное питание Ребенка, и она просто не предавала этому значения. С другой стороны, я тоже никогда не жаловался на это, а маме хватило всего одного упоминания о голоде, чтобы впредь просто усаживать меня за стол. Эта система функционировала вплоть до начальной школы. А сейчас самое время перейти ко второму воспоминанию, которое так же связано с детским садом и расскажет о моем первом друге.

Глава 3. Мой первый друг

Думаю, с уверенностью можно утверждать, что дружба, описанная в этой главе, была такой, какая длится много-много лет, несмотря на внешние факторы и обстоятельства. А зародилась она в том самом детском саду, про который я рассказывал ранее.

Моего первого друга, с которым нас соединили близкие чувства, звали Степан. Он пришел к нам в группу под конец октября, когда пошел первый снег и на улице стало промозгло.

Помню, как сейчас, что в первый день с ним пришли и мама, и папа. Они сразу бросились мне в глаза. Мама — высокая, с очень правильной осанкой, каштановым каре и темными выразительными глазами. Она держала Степана за руку, а его отец — человек с громким низким голосом, невысокого роста, но очень развитой мускулатурой, нес набитый игрушками портфель.

Отец запомнился мне особенно ярко, так как он словно занял собой все пространство, когда зашел в помещение. Во время разговора он сдержанно улыбался, смотрел в глаза воспитательнице и неторопливо кивал в такт ее словам. Я как раз любил фильмы про мифологию, где атлетически развитые мужчины побеждали чудовищ. Так вот, отец Степана был очень похож на одного такого героя, особенно выразительное сходство с ними ему придавали пшеничные волосы до плеч и рубашка синего цвета, обтягивающая силуэт.

Выслушав воспитательницу, он не стал дожидаться, пока его сын переоденется, а взял его за руку и, пройдя вместе с ним в группу, громко и с улыбкой представил его:

— Ребята, это Степан, теперь он будет играть и гулять с вами. У него есть раскраски, которые вы можете раскрасить вместе, поэтому не стесняйтесь, он парень общительный!

Мама Степана в это время стояла на пороге и, скромно улыбаясь и немного наклонив голову в бок, смотрела темными выразительными глазами на подбежавшего попрощаться сына. Появление Степана всколыхнуло всю группу: девочки улыбались, мальчики потянулись за карандашами, и все норовили заговорить с ним.

Даже Ребенку было очевидно насколько отличаются наши семьи. Начиная с того,