автордың кітабынан сөз тіркестері Пространственное воплощение культуры: этнография пространства и места
Как утверждает Эдвард Саид, пересекающиеся территории памяти и географии и «в особенности изучение человеческого пространства» (Said 2000: 175 / Саид 2021) фактически создали новое исследовательское поле, которое затрагивает значимые вопросы идентичности, национализма, власти и авторитета.
Этнографические описания оспаривания и конфликтов вокруг пространства дают методологическую рамку для обнаружения способов конструирования (зачастую — в целях гегемонии) пространства и места. Однако те, кто сопротивляется контролю над пространством и его изменениями, точно так же имеют доступ к аналогичным процессам социального конструирования. В этом смысле оспариваемые пространства представляют собой материальную сцену для формирования и продвижения господствующих культурных тем и политических практик, противостояния им и отрицания их — и выступают в таковом качестве. Пространство оспаривается именно потому, что оно конкретизирует фундаментальные и воспроизводящиеся (в ином случае они останутся непознанными) идеологические и социальные структуры, которые оформляют социальную жизнь (Low and Lawrence-Zuñiga 2003).
Публичное пространство города регулярно предоставляет возможности для борьбы за территорию, поскольку сложные структуры и дифференцированные социальные институты зачастую сталкиваются и конфликтуют за материальные и символические ресурсы.
Кэролайн Хамфри в своем исследовании архитектуры и воображения в Советском Союзе (Humphrey 2005) приходит к схожему выводу о напряженных отношениях между идеологией и инфраструктурой. Марксистская материалистическая доктрина, отмечает она, подразумевала, что задача советского строительства заключается в возведении материальных оснований, на которых будет создано социалистическое общество, однако на практике эти отношения были куда менее прямолинейными. В действительности советская архитектура выступала не в качестве шаблона, а как «призма», преломлявшая идеи, встроенные в ее замысел (Humphrey 2005: 39). Утверждение Хамфри, что архитектура «собирала смыслы, а затем их рассеивала» (Humphrey 2005: 55), созвучно с утверждением Ларкина о крайней нестабильности инфраструктурных форм, уязвимых к любым видам практического и идеологического вмешательства, которые подрывают их предполагаемые использования и смыслы.
Майлз Ричардсон (Richardson 1982) использует иной теоретический каркас для того, чтобы продемонстрировать, как осуществляется социальное конструирование пространства, опираясь на более индивидуалистическую и феноменологическую точку зрения, принимающую в расчет то, как люди трансформируют опыт в символы, включая артефакты, жесты и слова. Именно эти символические трансформации, утверждает Ричардсон, наделяют пространство его смыслом, а сформированные пространственные реалии транслируют базовую динамику культуры. Ричардсон предполагает, что конструирование социальной реальности происходит посредством символических процессов, благодаря которым человеческий опыт и чувства прикрепляются (anchored) к элементам материальной среды. Этот процесс прикрепления в большей степени относится к опыту, нежели к языку, в нем акцентируется то, каким образом человеческое восприятие и чувства играют роль в конструировании пространства как значимого в культурном смысле, выступающего моделью социального конструирования, основанной на мире, в центре которого находится личность (Richardson 1984a и b). К аналогичным феноменологическим и сенсорным подходам к пространству и месту мы еще вернемся в главе 5.
К ранним образцам этнографических работ, где пространство рассматривается в качестве социально сконструированного феномена, относятся исследования Хильды Купер (Kuper 1972) и Майлза Ричардсона (Richardson 1982). С точки зрения Купер, власть пространства заключается в его способности транслировать значения, выражаемые посредством сложной системы социальных и умозрительных ассоциаций. Купер разрабатывает пространственный анализ взаимодействия территориальных единиц и воображаемых элементов, используя понятие «социальное конструирование пространства» для определения конкретных локаций как «особой части социального пространства, как места, которое социально и идеологически отграничено и отделено от других мест» (Kuper 1972: 420). Одни локации обладают бóльшими влиянием и значимостью, чем другие, но у этих качеств нет устойчивого соотнесения с материальным окружением, они активируются лишь в рамках таких событий, как оспаривание политической иерархии. Этнографический подход Купер предполагает, что локации формируют гибкий пространственный и символический язык, активируемый человеческим вмешательством. Этот подход, восприняв идеи структурной семиотики, применяет их к пространственному анализу, где умозрительным (ideational) и классификационным аспектам придается больше значимости, чем материальному контексту.
Маргарет Родмен (Rodman 1992) разделяет позицию Мур о том, что пространства обладают уникальными реалиями для каждого их обитателя, и даже при наличии общих смыслов с другими людьми представления других людей зачастую оказываются конкурирующими и оспариваемыми. Для указания на эти территории личного и культурного смысла Родмен использует понятие места, а не пространства, предполагая, что антропологам следует наращивать потенциал именно категории места, возвращая контроль над его смыслами тем, кто действительно его формирует, а многоголосие обитателей конкретного места должно вдохновлять антропологические исследования этого места (Rodman 1992). Для реализации этих задач Родмен предлагает понятие мультилокальности, описывающее различные аспекты места (мест), затронутые воздействием модерна, имперской истории и современных контекстов. Помимо согласования полисемичных смыслов, концепция мультилокальности предназначена для понимания множественных незападных и неевропоцентричных точек зрения на конструирование места, что позволяет проводить более децентрализованный анализ. Кроме того, мультилокальность полезна для понимания сети взаимосвязей между отдельными местами, а также рефлексивных качеств формирования идентичности и конструирования места в условиях, когда люди все больше перемещаются по земному шару (Rodman 1992).
индивидами) при помощи пространственной «канализации» повседневной жизни. Задачей подобной технологии является создание «покорного тела» [12] (Foucault 1977: 136 / Фуко 1999: 188) посредством отграничения и организации индивидов в пространстве. Фуко теоретически осмысляет способы, при помощи которых пространственные отношения и архитектура вносят свою лепту в сохранение власти одних групп над другими на уровне, включающем как контроль над перемещениями, так и надзор за телом в пространстве. В главе 3 мы обратимся к работам Фуко о социальном контроле и пространственной гувернаментальности.
Мишель Фуко в новаторской работе «Рождение тюрьмы» (Foucault 1977 [1975] / Фуко 1999) и в ряде интервью и лекций о пространстве (Foucault and Rabinow 1984) использует исторический подход, анализируя человеческое тело, пространственные отношения и архитектуру. Фуко рассматривает отношения власти и пространства, обращаясь к архитектуре как политической технологии, предназначенной для реализации интересов государства (то есть контроля и осуществления власти над инди
Джеффри Уайт (White 2006, 2000), опираясь на свои ранние работы по эмоциональному дискурсу, схеме и значению, применяет эти идеи к военным мемориалам наподобие памятников Перл-Харбора [102]