Оглавление

У каждого человека существуют душевные раны, и годы уходят на то, чтобы их зализать. Шрамы от них остаются, к сожалению, на всю жизнь…

Глава 1. Маша

Мне было пятнадцать, когда я осознала весь тот ужас как страшный сон и поняла, что пробуждение наступит не скоро.

Это был обычный день, как все дни в это время года. Почему-то я не любила лето, то есть не воспринимала его как все.

Девчата радовались всему, что происходило: свежескошенной траве и ее запаху, аромату полевых цветов и вкусу лесной ягоды. Только что прошедшему дождю с грозами, купанию в реке, сбору яблок и заготовке их к зиме. Даже празднование Ивана Купалы, с целью осенью выйти замуж, приносило всем радость.

Наверное, именно все это я не любила, а больше всего палящее солнце, насекомых. Я ненавидела шмелей, ос, комаров и мух. Ненавидела период сбора урожая и все эти припасы на зиму. Не понимала, почему ягоду свежую нельзя было есть сразу, зачем ее сушить? Трехразовая дойка коров меня утомляла, когда помощники родителей не справлялись с большим объемом работ, то привлекались мы сами, с матушкой. Вечная пыль от сухой земли прилипала к телу, а мыться могла только в реке, вечером перед сном, где мылись все! Баню каждый день не топили.

То ли дело зимой, это время года я любила и ценила, как ничто другое.

Вести хозяйство зимой никто не отменял, но это было намного легче: коровы в отёле, уток рубили, куры закрыты, только яйца собрать, воды натаскать, пирогов напечь. И в полное удовольствие париться в бане, а не в речке, как все.

В тот день стояла невыносимая жара — я просто с ног валилась, еще маленький Колька капризничал весь день! Мать с отцом уехали на рынок в город с самого раннего утра.

Сама же я мечтала уехать поскорее в город навсегда. Пойти учиться на курсы. Жить и работать там, где другие люди. Не такие, которые меня окружали.

Мне все время не давали покоя открытки с этими красивыми дамами, изображенными на них. Их шляпки, платья, твидовые юбки. Туфли на шнурках с оттянутым мыском и средней высоты каблук, лакированные, с перламутровыми пряжками, о них я грезила каждый день. Именно новую коллекцию английских открыток я просила у мамы, а не новую шаль с изображенными на ней огромными цветами и птицами.

Сестра отца все время матери твердила: «Машка ваша не в то направление смотрит, глаз да глаз за ней нужен, от греха подальше!»

«Старая жирная дура, — говорила я про себя. — Сколько в ней бочек воды помещалось только! Жалуется на свои больные ноги, а как она их вообще передвигает, сядет пить этот чай и все нахлебаться не может, все ей двух чашек мало. Вся вспотеет, как мужик на кузнице, кусок пирога с пасленом макнет в свежие сливки и глотает за считаные секунды. Поднесет чашку к носу самовара, добавляя кипяток, а с собственного носа капает очередная капля пота».

— А ты почему так мало ешь, вон смотри какая костлявая, кто же замуж-то тебя возьмет? — с полным ртом одну и ту же фразу строчила тетка Тоня.

— Да не больно-то и хотелось! За кого тут замуж выходить?! Один дурней другого!

«Пусть лучше о своем Степке заботится, — говорила я матери, — вот ему в свои девятнадцать лет с габаритами словно телега точно будущей жене не позавидуешь, такого борова прокормить. С таким ляжешь — он все бока помять может или, того хуже, придавит».

Уже скоро закат, все домашние дела переделаны, а родителей не было до сих пор.

Я вновь наткнулась на стопку газет с пестрящими заголовками, от которых в дрожь бросало:

«Контрреволюционная вылазка кулаков»; «Суд приговорил кулаков: Сергея Монанкина, Василия Чурикова, Олега Кутепова, Петра Медовского, Василия Кутикова… к высшей мере наказания… к высшей социальной защите — расстрелу». Что происходило, мне до конца было не понятно, но с февраля того года все чаще стал приезжать дядька наш из соседнего районного центра, постоянно повторяя одну и ту же фразу: «Скоро и наши фамилии в газете появятся, с припиской — приговор был встречен овацией по адресу суда и советской власти».

Мы жили недалеко от железнодорожной станции, до большого города 300 км, а рядом в 120 км прекрасное озеро и не менее прекрасные на нем закаты.

У нас было большое хозяйство, собственная маслобойня, конюшня, бахчи, скот, птица, шкуры. Хорошо жили.

В те годы проходил процесс раскулачивания, шла организация колхозов, велась политика массового преследования крестьян по признаку имущественного положения, проводившиеся большевиками. Проведение политики совпало с принудительной заготовкой хлеба и коллективизацией, что привело к массовому недовольству крестьян, групповому выселению кулаков и их семей в спецпоселения, конфискациям их собственности, расстрелам…

Экспроприация запасов зерна у кулаков и середняков именовалась «временными чрезвычайными мерами». Однако насильственное изъятие хлеба и иных запасов отбивало у зажиточных крестьян всяческую охоту к расширению посевов, что позже мешало трудоустройству батраков и бедняков. Тем самым запущенный механизм раскулачивания остановил развитие индивидуальных хозяйств и ставил под вопрос саму перспективу их существования.

Дверь распахнулась, и в слабых лучах уходящего солнца я рассмотрела силуэт знакомой фигуры…

В дверях стояла мама. В руках она держала платок, который сняла с головы, его концы едва касались пола. На ней лица не было, точнее, это было лицо от долгих пролитых слез и легкая дрожь, как после сильного удара.

— Собирай вещи, Маруся, все только необходимое и то, что разрешено в предписании…

— Какое еще предписание? О чем ты говоришь? Где отец?

— Отца взяли под арест. С Ленькой Голиковым он дела имел, того уж как 6 месяцев ищут, все его имущество давно забрали. Нас на Урал отправляют, два дня на сборы. Нас много таких, от станции астраханским товарняком до Саратова, а там дороги все в Сибирь… В Сибирь — на новую землю. Что нас ждет, не ведаю. Собирай вещи, дочка…

В полночь того дня я услышала скрип калитки, но лая собаки не было. «Свои, — подумала я, — отец вернулся, может». Мама сидела за столом, не ложилась спать, жгла лампу, ничего не делая.

На пороге стояла Тамара Морозова, ее зажиточного мужа еще неделю тому назад забрали, в дом к ним подселили семью крестьян из хутора Гончаров, разобрали амбары, увели лошадей. Ее сыновей с семьями тоже отправили, а она сама ввиду своего преклонного возраста осталась на своей земле. Правда, тогда уже возникал вопрос: чья земля стала, кто в доме хозяин, кто работать будет?

Не до конца я понимала все происходящее, но точно знала, что в ссылку отправляют всех, кто ни свет ни заря поднимался и хлеб выращивал, хозяйство вел, тех, кто семьи кормил и запасы умел делать. А теперь все равны, батраки и крестьяне, купцы и помещики. Девиз тех дней так звучал: «Отобрать и сделать общим!»

— Нельзя Машке ехать, нельзя, ты разве не знаешь, что девку молодую ждет в дороге? В долгой, неизвестной дороге смерти. На какую погибель ты ее подвергаешь?!

Тамара слыла умной женщиной, говорили, что она из дворянских, но тому доказательств не было. Они приехали осваивать земли из Самарской губернии, лошади были у них рабочие, выносливые. Лучшая рабочая сила считалась в наших краях. Хорошего мерина и в аренду сдавали, и на казахских землях в скачках на участие отправляли.

— Что ты такое говоришь? Куда я ее? На кого оставлю?

— Молодой учитель приехал в Гончары, жить ему со всеми на квартирах как одинокому или с молодой женой в доме, который совхоз выделит. Марию надо узами брака сочетать с ним.

— Креста на тебе нет, какой брак? Девчонке пятнадцать только! Прошлой весной девицей стала, как замуж без отцовского благословения? Сватов никто не присылал.

— Времени мало! Завтра все решу. Достанешь икону — и все твое благословение будет, а то, что схоронила в узелках с каменьями перстень и монеты, дочери отдашь в приданое. А сейчас помоги-ка мне зерна припрятать на кладбище, про запас молодым будет.

Ком в горле, слезы то ли от страха, то ли от неизвестности. Так до утра и не уснула. На рассвете мать велела с вещами идти к тетке Тамаре и ждать у нее дальнейших указаний.

Я не видела, как все выносили из дома, только слышала от людей, что приехала бригада в составе шести человек, считали весь день, сбивались, но пересчитывали вновь все наше имущество. С вопросами к матери: «Есть что не дано нам? Какие места тайные? Все ценности выданы?»

Как тетка Тамара договорилась о скорой «свадьбе», я до сих пор не знаю, в тот день я ее видела последний раз. Перед тем как отправить меня к будущему мужу, привела на станцию, где были все наши, этот не стихающий стон сквозь слезы надолго осел в моей голове. Колька не переставал рыдать, все не отпускал мою шею из своих ручонок. Мама не плакала, она молча сидела вся серая, так я и запомнила ее в клетчатом платке на поверх легкой белой косынки, льняной рубахе с велюровым жакетом, плотно застегнутым, несмотря на жаркий июль, и в юбке с этой расцветкой из множества разнообразных стеблей цветов красного и зеленого цвета.

Глава 2. Алексей

Всю дорогу в село Красный Кут я пребывала в воспоминаниях.

Теплые и счастливые дни беззаботного детства. Мне хотелось вспомнить что-то особенное, но в голове была каша, и собрать мысли в кучу не получалось.

Уже смеркалось, когда повозка наконец-то завернула во двор, вышла женщина средних лет, представилась Алевтиной и проводила в избу.

В небольшом помещении сидела семья за столом, во главе совсем пожилой мужчина, рядом двое малышей возраста как наш Колька, не поняла только, мальчики это были или девочки. Еще в дальнем углу сидела молодая девушка с младенцем.

Алевтина усадила меня за край стола, налила мне молока, дала две картофелины и кусок хлеба. Аппетита не было совсем, но я постаралась хоть что-то проглотить, а люди продолжали на меня смотреть. Тамара перед отъездом вручила мне сверток, сказала отдать той, которая встретит.

Что там было, я не знала, может, деньги или мыло, а может, еще что.

Уложили меня поодаль от печи на солому, застеленную каким-то отрезом из грубой ткани. Не спав накануне, я ушла в глубокий сон.

Утром меня разбудила все та же женщина, вручила мне мои узлы с вещами и указала на дверь:

— Иди, тебя ждут.

Я вышла, поблагодарив, сама не зная за что, и направилась к выходу. Шла вдоль забора, лучи солнца так ослепляли, что я ничего не видела. Чуть ниже холма, где располагалась изба, стоял мужчина с повозкой. Среднего роста, темные волосы, карие глаза, свежевыбритый, в сером костюме и в застиранной сорочке. Обувь его была вся стоптанная и в пыли, а шнурки похожи на распустившуюся веревку.

— Вы Мария?

— Да.

— А я Алексей…

Я протянула ему то, что положено было отдать по настоянию тетки, хорошо замотанный в носовой платок узелок.

— Не надо, потом.

Я взгромоздилась на телегу со своими пожитками, и мы поехали. Всю дорогу сопровождал скрип плохо смазанных колес и наше молчание.

Одна мысль все вертелась в голове, как же нам брак зарегистрировали, ведь шестнадцать мне исполнится осенью…

Мы приехали затемно в Гончары. За всю дорогу Алексей так и не проронил ни слова, да и я особо не была расположена к диалогу, одни мысли о родных. Как там мама, Колька, что с отцом? Увижу ли я их? Когда?

На крыльце стояли два ведра с водой. В углу от них коромысло и метла. Дверной проем был такой низкий, что при входе я немного опустила голову. Изба оказалась совсем крошечной, с огромной печью и одной комнатой, в сенях при входе стоял удушливый запах сырости, напоминающий гниющий картофель. Я пыталась в темноте нащупать выключатель на стене, как вдруг Алексей произнес:

— Электричества нет, это временно. В печи теплая вода, можешь умыться с дороги, там за печкой есть место, а завтра разберемся.

После чего он что-то снял со стены, прошел к столу, показал мне взглядом, что это, наверное, был ужин, и вышел на улицу.

Я огляделась вокруг, сквозь тусклый свет керосиновой лампы, вид был омрачающий. Горница имела три маленьких окна, потолок был низкий, с огромными, выпирающими бревнами, пол покрыт досками странного цвета, и половицы имели разный размер, с щелями. Одна кровать, с минимальным набором постельных принадлежностей, стол, три табурета, один сундук, две полки, на одной — книги, на другой — посуда. За печью оказалось совсем крохотное пространство с самодельной ширмой, на веревке свисала какая-то простыня, больше похожая на тряпку. Здесь же на бочке стояла чаша, рядом кусок, похожий на мыло, на вбитом в стену гвозде висело подобие полотенца, рядом с ним маленькое зеркальце, предположительно для бритья.

Я вышла на крыльцо за водой. Алексея нигде не было видно. Я обмылась как могла, стало легче, огляделась еще раз вокруг, есть совсем не хотелось, только стакан молока и выпила, да и еды не было особо, кусок хлеба лишь лежал.

Я прилегла на кровать, и сон не заставил себя долго ждать.

Утром проснулась от лучей солнца, пробивавшихся через окно, которые заставили меня зажмуриться. Лежала и смотрела уже на дневную картину своего местонахождения, вчерашняя серость покрывалась золотистым цветом с пылью. Мне казалось, грязь, которая меня окружает, просто утяжеляет мое собственное присутствие в ней. «Кто здесь жил, интересно, — подумала я тогда. — Какие же бывают люди, если свое жилище запускают до состояния как в хлеву? В родительских сараях скотина чувствовала себя куда более комфортно. Еще бы, каждую осень не только родительский дом, но и все подворье готовилось к зиме».

Дом родителей был из цельного бревна, высокий, с металлической крышей, двумя спальнями, одной большой светлой горницей. В наших сенях всегда пахло яблоками и сушеными дубовыми вениками, а осенью запах стоял бочковых помидоров, который доносился еще со двора. Мне нравилось расписывать наши ставни на окнах и крыльцо. Каждый раз мне хотелось изобразить что-то новое, но старый рисунок этого не позволял, и я могла лишь немного добавить своей фантазии. В избе, в которой я оказалась, не было даже намека на то, что было в моей прошлой жизни.

Я еще раз осмотрела свое скудное помещение с минимальным набором нужных вещей, вздохнула и поднялась. До ужаса хотелось в туалет, надо было осмотреться во дворе, чтобы его найти. Я вышла на улицу, солнце уже вовсю палило. Меня окликнул голос, и я обернулась.

— Уже встала. Хорошо. Мне пора, а ты осмотрись, располагайся, вечером буду, — произнес Алексей и удалился.

«Хорошенькое дельце, — подумала я, — а что же делать мне?» Я умылась и стала разбирать вещи. Разложив все на кровати, взяла фотокарточку своих близких, потекли слезы. Почему мы, за что? О каких событиях все время говорили взрослые? Я совсем одна в чужом месте, как мне не хватает маминых рук, поцелуя отца в макушку. Я скучала по его грубым крупным рукам, когда он поглаживал мои волосы и приговаривал: «Все будет хорошо, дочка, все будет хорошо».

От тоски совсем руки опускались. Не заметив, как время приблизилось к полудню, решила провести уборку. Взяла ведра с коромыслом и пошла вдоль дороги по направлению реки.

На улице было как-то тихо, только и слышно лай собачий да насекомых в траве. По дороге навстречу шла женщина с маленьким ребенком, лицо круглое и отчего-то красное, походка как у утки, приблизившись ко мне, уже более детально ее рассмотрела. Она была тучная, с крохотными круглыми глазками, словно горошины, с широким носом, тонкими губами. Улыбаясь во весь рот, отчего ее вид с оттопыренными ушами меня еще больше забавлял, она немного прихрюкивала. Остановившись около меня, звонко произнесла:

— Доброго дня! Жена учителя нашего? Вчера приехали? Как разместились? Нравится у нас?

Какой-то поток вопросов лился из нее. Так и хотелось спросить: «Ты вообще кто?» Она все несла какую-то чушь, не давая возможности мне ответить хотя бы на один вопрос. Я только наблюдала, как ее мальчонка, босой, уселся на тропинку и играл с перевернутым на спину жуком. Он сначала его переворачивал соломинкой, а потом обратно кидал в положение мотылявшихся лапок. Я вздрогнула, когда звонкий голос этой бабы меня пронзил по всему телу:

— Марфа я, живу тут рядом, рады всегда будем, а тебя звать как?

— Мария, — ответила я и хотела уже попрощаться, как вдруг ее пухлая ладонь опустилась на мое плечо с громким хохотом!

— Машка, что ли? Ой не могу, Мария. Ну ладно, свидимся еще.

И она, подобрав своего сына с земли, пошла дальше, проговаривая мое имя. «Чертовы хуторяне», — подумала я. Отчего-то она мне была противна.

На реке набрав воды, собрав небольшой букет луговых цветов, я вернулась домой. Подогрела чан с водой, настругала туда немного мыла и приступила к уборке. За водой я еще два раза ходила, но больше никого не встретила, чему бесконечно была рада.

Достала из своего скромного приданого небольшой кусок ситцевой ткани, расписанный крупными разноцветными цветами, платье из такого пестрящего ужаса я точно носить не стала бы, а вот занавески на окна самое то! Моя любимая шкатулка хранила все самое сокровенное, полный набор портнихи и бижутерию. В печь поставила пшено томиться и принялась дальше приводить избу в порядок.

Вечером валилась с ног, но была собой до ужаса довольна. Из старых простыней, снятых с кровати, я сделала новый «занавес» за печкой, предварительно постирав их. Сделала дополнительные полки из двух досок, протянув веревки сквозь, и подвесила их на гвозди, тем самым отделив библиотеку Алексея от кухонной утвари. Перестирала вещи, просушила и уложила в сундук. После чего села за стол, покрытый белой скатертью, рассматривая свой незамысловатый букетик, стала ждать Алексея.

— Добрый вечер.

Я оглянулась через правое плечо.

— Уютно как… и пахнет приятно.

В его глазах невозможно было скрыть и радость, и удивление. «Значит, угодила», — улыбаясь, подумала я.

— Вот посмотри, здесь кое-какие продукты, разбери и давай будем ужинать, — произнес он и приступил к умыванию лица и рук.

Я посмотрела на продуктовый набор. Немного соли, крупа, мука, сало, маленький шарик топленого масла. За столом мы сидели тихо. Молчание прервал Алексей.

— Ты вот что… — вздохнув, произнес он и продолжил: — Не бойся, не переживай, я к тебе не прикоснусь, пока ты не готова будешь. Да и возрастом еще, сама понимаешь. Я пока во дворе под навесом ночевать буду, как захолодает, здесь на полу или вон на лавке. А завтра со мной пойдешь, насчет работы надо договориться.

Алексей немного привстал, а потом снова сел на место и добавил:

— Тебе надо работать, так теперь положено, Мария. Я в церкви расположился, детишек обучаю, там выделили нам место, остальное под зернохранилище.

Он встал из-за стола и направился на выход. Не смотря в мою сторону, произнес последнюю фразу:

— А вечером их родителей грамоте приучаю.

До боли было обидно смотреть на эту несправедливость. А поделать люди ничего не могли. Молчали и терпели. Получается, тот, кто работал, он злой кулак, а нищие ленивые — с ними делиться надо. Еще прошлой весной я наблюдала с отцом, как его знакомого ростовщика раскулачили на глазах всей деревни. Разрешали взять с собой кое-что из посуды, немного теплых вещей, а потом все складывали в одну телегу, туда же сажали детей и увозили куда-то. За что? Почему у них все забирали? Зачем их увозили? Тогда я не все понимала…

Скотину, которую вырастили, ухаживая и заботясь о ней, весь инвентарь, который смастерили или купили, годами собирали капитал. Все наживали своим трудом, нелегким трудом! И все во все горло кричали: «Кулаки эксплуататоры!»

Бедных в деревне было больше, я думаю, они были либо ленивые, либо за что ни возьмутся, все наперекосяк. В активистах в основном были именно бедные, они же и становились бригадирами. Вскрывали амбары и кладовые у всех зажиточных односельчан. Забрали и у нас все: инвентарь, скот, картофель, зерно, даже жмых от подсолнухов и тот унесли.

Глава 3. Жена

Как было обговорено накануне, утром я собралась и пошла с Алексеем насчет работы. Мы пришли к избе приличного строения, с хорошо покрытой крышей, с многочисленными большими окнами. Видно было, что жила здесь зажиточная семья, во дворе конюшни и другие постройки, баня, хозблок. Сейчас же здесь расположился председатель колхоза, о чем гласила вывеска на крыльце.

Это был мужчина средних лет, со взглядом исподлобья, со странным выражением лица, будто его перекосило. Пожав руку Алексею, произнес:

— Мария Никифоровна Сивко, значит.

— Да, жена моя, — немного откашливаясь, произнес Алексей, как будто ему было неудобно это говорить.

Председатель окинул взглядом нас по очереди и продолжил:

— И какому ремеслу обучены? Что делать умеете?

— Я окончила семилетку, хотела осенью на курсы в город поехать, а так родителям по хозяйству всегда помогала.

Алексей взял меня под руку и произнес:

— Читать, писать и цифрами владеть умеет, хорошо знакомо ведение хозяйства, может дояркой.

— Вот и славно! — воскликнул председатель.

Я чуть было не закричала: «Что? Дояркой? Я счет вела, за всем следила, матери помогала с бухгалтерией. Почему дояркой? Как же так, коров доить? Изучать науку не требовалось для этого».

Нет, я умею и могу, мне не зазорно, но я так мечтала уехать, я так хотела городской жизни, гулять по аллеям, в порту наблюдать за приходящими и уходящими кораблями, есть мороженое, ходить в театр, стать модельером и создавать красивые наряды для женщин.

Я все юбки и рубахи перешивала, создавала платья под себя, и они были не такие, как все, растопыренные в разные стороны, пестрые и тяжелые. Я хотела легкости и минимализма в расцветке с аккуратными воротничками и манжетами, шла всю дорогу и кричала про себя, сопя под нос.

— Пока будет так, придется потерпеть, прости, мне пора, тебя я провожу, — как всегда, сухо, не произнося моего имени, сказал Алексей.

На ферме был какой-то беспорядок. Сама же ферма находилась в существующем дворе, когда-то так же кому-то принадлежащем из кулаков. Скот распределяли по возрасту и полу. Весь пронумеровали и держали в отдельных отстойниках. Мне была знакома эта порода коров, я любила именно этих, с коричневым окрасом.

Здесь я встретила вчерашнюю знакомую, отчего скривилась при виде нее. Она с той же тупой улыбкой вразвалочку подгребла ко мне. Вытирая руки об уже и так замусоленный передник, стала нести свои скороговорки…

— К нам, что ли, определили? Вот молодцы, рук-то не хватает. Все не допросишься, всех в поле гонят, а то еще куда дальше, работать вообще некому. Ну да ничего, справимся!

И она произнесла это свое слово — «теперешне». А потом начался нездоровый хохот и глотание соплей, с сопровождающим хрюканьем.

От нее несло прокисшим молоком и навозом, думаю, это все ее передник, бессменно служивший каждый день, который никогда не видел мыльной воды.

Я после ее трепа, тяжело вздохнув, приступила к исследованию «смотрин» рабочего места и знакомства с коллегами.

— Вот здесь вот тара, потом расскажу куда да чего, — точнее, она говорила «куды» да «чаво», ну это я старалась пропустить мимо ушей. — Тут у нас каждый со своим кузовком, кто что принес, вместе настилаем и обедаем, молока норму дают, хочешь — здесь, а хож — домой забирай, только норму смотри.

Нас было пять женщин, один пастух и бригадир. Мы делали все от дойки до уборки. На ферме быть не позднее шести утра, домой отлучиться только по спросу, тем более у кого маленькие груднички дома были, покормить и обратно. Вечерняя дойка заканчивалась в восемь, тогда все и расходились.

Так и начались мои ужасные дни в колхозе под названием «Заря». Что ждало меня дальше, оставалось только ждать и надеяться на лучшее.

Денег практически не платили, но никто не возмущался. Все боялись чего-то. Четкого разделения мужского и женского труда не было. Тяжело давили налоги. Против власти с речами не выступали, Сталина не обсуждали и не осуждали. «Уважаемые люди» были, к примеру, председатель колхоза, жил он лучше, да и дети его в город уехали на обучение, чего были лишены многие другие, те же из кулацкой семьи к примеру.

Вкалывали мы от зари до зари. В конце рабочего дня бригадир отмечал трудодень.

Дома мне было поговорить не с кем, Алексей был не разговорчив, видимо, за весь день наговорится — вот и молчал. Я, если силы были, читала книги, хотя бы они меня спасали вечерами, литература была исключительно обучающая, та, что под запрет не попала, но мне и этого было достаточно. Стала изучать более углубленно немецкий и французский языки, работать над произношением. Решать задачи из учебника по арифметике. Рисовала.

Пролетели последние дни лета, и наступила осень. Продуктов практически не хватало, но мы справлялись, Алексею выдавали иногда и дополнительный набор, как учителю положено было.

Осень выдалась дождливой, все дороги размыло, до фермы пока доберешься, вся мокрая насквозь.

Но у меня было правило: одежда должна быть сменная, не важно, какая она, но главное, чистая и комфортная. Раз в неделю я брала на стирку. Не то что эти бабы, в чем пляшем, в том и пашем, запах их сопровождал везде.

Настал мой день рождения, понимая, что как в детстве уже не будет, не могла скрыть улыбки, надела бусы, подаренные мамой, для настроения.

К тому времени Алексей уже ночевал в доме, правда, спал на полу, на зимнем тулупе. А к утру его уже не было.

Так и в тот день. Его уже не было. Я немного огорчилась, но собралась быстро на работу, по дороге сняла бусы и положила их в карман, хорошо укутав платком. Не хотела говорить о своих именинах.

День прошел как обычно, с орущими бабами и постоянным набором их незамысловатых песен. Фольклор народного творчества, так сказать. Громче всех, конечно, вопила Марфа, да, именно так, вопила, как старая, не смазанная телега. Вот если тебе не дано, зачем надрываться, но, видимо, у нее было другое мнение на свой счет.

Вечером похолодало, не удивительно, конец октября. Приближаясь к дому, увидела горящий свет в окне. «Алексей, значит, дома», — про себя подумала я.

— Добрый вечер, Мария, как день прошел?

Мария? Серьезно? Мое имя практически не произносилось, за все время пару раз… да и то… в разговорной форме с кем-либо. И с каких пор дела мои интересовать стали? Даже я перестала спрашивать о его делах.

— Добрый. Все хорошо. Спасибо, — ответила я и сообщила, что сейчас умоюсь и будем ужинать.

Я зашла за занавеску, умылась с мылом, пригладила волосы, уложенные под косынкой, достала из кармана бусы и надела на свою и без того, как мне казалось, длинную шею. Посмотрела на свои руки, провела ими по талии и вышла к мужу.

Он стоял поодаль от стола, практически в углу, немного ссутулившись, держа в руках небольшую коробочку. После чего протянул руку ко мне и сказал:

— Это тебе, с днем рождения, Мария.

Я взяла в руки то, что мне презентовалось. Это был чай. Настоящий чай! После того дня, как я покинула родительский дом, я уже и вкус его забыла. Сидеть на одном молоке, от которого меня уже тошнило, всю жизнь не проживешь, спасалась водой или отваром из сушеных ягод.

Алексей немного улыбнулся, я впервые увидела его улыбку, как же она меняет человека. Немного покраснев, он достал еще что-то из кармана, положил на стол и сказал:

— Подарки скромные, но, думаю, ты будешь и этому рада.

Это были мыло и сахар, о таком я уже только мечтать могла. Я схватила кусок мыла, быстро чмокнув Алексея в щеку, ощутив легкую щетину и запах, схожий с запахом жженой листвы, так пахнет от человека, который весь день пробыл на свежем воздухе, улыбнулась ему в ответ и тихо произнесла: «Спасибо», после чего удалилась. Хотелось быстрее намылить руки и лицо этим душистым кусочком. Запах роз, приятный запах свежести, что может быть лучше, ощущать себя чистой и легкой. Как только я удовлетворила свое желание, вернулась к мужу и озвучила:

— Давай ужинать и пить чай!

— У меня тут… вот… угостили, семья председателя, вот… настойка, совсем чуть-чуть, за здоровье можно, — как-то извиняясь, произнес Алексей и протянул мне стакан.

Я сделала глоток, почувствовала сначала жжение, потом тепло, а проглотив немного, сморщилась. И мы засмеялись. А потом просто смотрели друг на друга. То ли от вкусной наливки или от пахучего байхового чая меня расслабило и накрыло каким-то облегчением, которого уже так давно не было.

Время шло ко сну. Я встала и повернулась лицом к кровати, перебирая пальцами бусы на шее.

От неизвестности все мое тело покрылось мурашками, и лишь легкий озноб ощущался по коже. Я стояла с приоткрытым ртом, так как через нос было сложно дышать. Дыхание участилось сильнее, и я думала, будто теряю сознание.

— Я буду очень аккуратен, — шепотом произнес Алексей, чуть касаясь губами моего уха, и посмотрел мне в глаза. Сквозь темноту я видела только блеск его карих глаз, будто они сверкали, переливались, слов для описания не подобрать. Ноги перестали меня держать, и я немного подкосилась, не чувствуя ничего за своей спиной, боялась потерять равновесие и упасть.

Сердце билось все быстрее и быстрее, будто хотело выскочить наружу. Я попыталась произнести его имя, но почувствовала, как мое тело обдало жаром, а потом легкой прохладой, это повторилось вновь и вновь. Из меня вырвался стон, но вызван он был вовсе не болью…

Утром я проснулась, как никогда, с облегчением и легкой ленью. Сквозь маленькие занавески пробивались чуть приглушенным серым цветом солнечные октябрьские лучи. Я встала и босыми ногами вышла на крыльцо, из ведра напилась воды, потянулась, вдохнула воздуха с запахом собранной осенней листвы и широко улыбнулась. Еще пару минут наслаждалась непередаваемой красотой, после чего решила приступить к домашним делам.

Алексея не было, воскресная школа. Я пошла неторопливым шагом за водой. Туман на реке постепенно рассеялся, а трава покрылась водяными каплями. Роса. Она сверкала в лучах солнца. Кругом стояла тишина, лишь только небольшой ветерок создавал звуки в камышах.

К вечеру вернулся муж. Он не скрывал своей улыбки на лице, а я, улыбаясь, смущалась, но от чего-то хотелось его обнять и поцеловать.

Так началась наша семейная жизнь. Я продолжала работать на ферме, вести домашнее хозяйство, читать книги, изучать языки, с какой-то легкостью мне все это давалось. Алексей уходил рано утром, а возвращался поздно. Мы, конечно же, стали общаться, не часто, но более открыто, как мне тогда казалось.

Алексей был из семьи бондаря, ремесло хорошо развивалось, производство бочек распространялось повсеместно. Параллельно ввели коньячное производство, товар пользовался спросом, росла прибыль. Благодаря накоплениям, родители могли позволить всем детям получить хорошее образование и дать возможность реализоваться в будущем.

Не осуществилось, как и у многих других, ввиду сложившейся ситуации в стране. Алексей не особо любил говорить о семье, и, если честно, я и не знала, что с его родителями и братьями стало. Понимала только, что его знания могли пригодиться совершенно в другой сфере и в другом месте, но об этом говорить было нельзя, как, собственно, и о многих других вещах тоже.

Мои новые документы были готовы спустя два месяца, так я стала Сивко Мария Никифоровна, жена сельского учителя Сивко Алексея Юрьевича. Вместе с паспортом Алексей мне протянул газету, где была очередная заметка: «…приговорены к расстрелу».

Мои глаза бегали по строкам, в надежде не увидеть самое страшное, но мои предположения подтвердились. Тринадцатая по счету фамилия в списке, Ковалев Никифор Андреевич…

Я почувствовала жар в груди и сильнейшую пульсирующую боль в висках, подбородок не слушался, тряслись руки, и просто градом потекли слезы. Так я узнала о смерти отца.

Глава 4. Визит к председателю

Зима выдалась холодная, многие из жителей жаловались на нехватку дров. Меня все время сопровождала какая-то тревога, беспокойство о чем-то, мысли о маме и брате, от которых долго не было известий. Я как будто одна была, далеко от всех, от всех тех, кто мне дорог. Да, у меня был Алексей, муж и друг, если можно так сказать, но его молчаливость меня порой раздражала, ведь мне совершенно не с кем было поговорить, именно общения до жути не хватало. Люди, которые меня окружали, совершенно мне были не интересны, как в принципе не интересно даже их присутствие.

Как только стал сходить снег, возобновилась работа на полях. Я продолжала работать с огромным пренебрежением и нежеланием видеть всех, кто меня раздражал.

«Для чего они живут, — думала я, — а главное, как? Ведь их существование совершенно не приносит никакой пользы, ну да, кто-то со мной поспорит, а как же их труд? Вот именно, просто рабочий класс и не более того. Даже эта горстка людей, совершенно не имеющая желания получить образование, поставить цель и двигаться к ней, без мечты, без умения восхищаться чем-либо и быть творцом в собственной судьбе».

— Эй, Манька, — окликнула меня Марфа. Эту бабу никакой голод не сморит, все в том же теле и с той же глупой улыбкой на лице. «Интересно, она знает, что похожа на пряник?» — подумала я и опять услышала: — Манька, ты идешь аль нет?

— Как же вы меня достали, Манька, Нюрка, Шурка, как прозвища у коров. Будто нельзя имя правильно произносить? — вскипела я.

— Правильно? Эт какое же? Мария Никифоровна, что ль? — и эта жирная корова разразилась смехом, ее же подхватили другие, такие же замусоленные, провонявшие кислым молоком, с нестираными передниками.

Неужели так сложно следить за собой, быть хотя бы немного похожей на женщину? Вот в чем отличие было у нас. Не грамотные, не чистоплотные, ленивые!

И тут меня понесло!

— Послушай, — я обратилась к этой бесящей меня бабе. — Я вполне и без твоих напоминаний справляюсь, не слыша твоего поросячьего визга. Я прекрасно распределяю свое время в работе и норму даю больше твоей. В отличие от тебя соблюдаю дисциплину, не треплюсь часами напролет с тебе же подобными курами. Которые до сих пор не могут высчитать количество литров, сданных в неделю.

— А нам оно надо считать? Бригадир на это дело есть! К чему нам занятие это? — вдруг выступила одна.

И тут же, ее перебив, решила вставить речь другая.

— А ты, Манька, как я погляжу, шибко умная! Все-то ты знаешь да умеешь. Вот только дояркой стоишь, — обернувшись в сторону «подруг», положив руки на грудь, залилась громким смехом говорящая гора.

— Да, я умная! А вы и беситесь от этого, что я такая. Кроме как сливки лакать да собственное вымя бригадиру дать помять, ничего более не интересует в этой жизни. Помыться раз в неделю — целый подвиг для вас, а то, что ходите и смердите целыми днями с нестираными тряпками кровавыми, все юбки в пятнах, у всех на виду, не смущает ни капли!

— Если тебя Бог не наградил сиськами, это уже не наша забота! А капли — это мать-природа, ничего не поделаешь.

— Да больно мне надо пятилитровые бидоны на пузе таскать! Вечно вспотевшие и липкие. Какая польза от них? Молоко даешь? Ах, ну да, ты это можешь, я уже и не помню, сколько детей-то у тебя, шмыгают туда-сюда, каждый год на сносях, себе подобных рожаешь!

Наш ор прекратил бригадир, пригрозив, что не засчитает трудодни. Я еле дождалась вечера, чтобы поскорее уйти домой.

Просто трясло от злости и ненависти, даже не к ним, а скорее к себе. За что мне все это. Не о такой я жизни мечтала…

Дома немного успокоилась, правда, есть совсем не хотелось, сидела и смотрела в окно, в полную темноту. Алексей пришел позже обычного и со вздохом, не смотря в мою сторону, снял шапку, тут же с порога спросил:

— Что произошло сегодня? С бригадиром я говорил.

— Раз говорил, значит, доложили, зачем спрашиваешь? — злобно, будто палец прищемила, ответила я.

— Что же дальше будет? Ведь так нельзя, Маша, понимаешь?

— Нельзя правду говорить? Ты меня еще пытаешься обвинить в чем-то? Думаешь, раз я молчу, все это терплю, значит, меня устраивает жизнь такая? Да ты хотя бы знаешь, что я хотела? Хочу? О чем мечтаю? Думаешь, твои нравоучения меня вразумят и я смирюсь с тем, что имею? Нет, дорогой мой супруг, не для того мою жизнь матушка спасала, чтобы я в этом дерьме себя топила! Однажды я выберусь из этого навоза и буду носить туфли!

С Алексеем мы неделю не разговаривали, а я твердо решила — надо действовать. Сказав бригадиру, что неважно себя чувствую, отпросилась до вечерней дойки домой, а сама направилась в сельсовет.

Председатель был на месте и один.

— А-а-а, Маруся, проходи, присаживайся.

Я опустила голову, с дрожащим подбородком, но, пытаясь держать себя в руках, произнесла:

— Михаил Иванович, вы же знаете, как я работаю, какие показатели даю, бригадиру помогаю с точными цифрами, так как не всегда получается у него, да он этого и не скрывает. Я не просто жена учителя, я человек с образованием и хорошей хваткой, быстро обучаема и дисциплинированна, учет и дома грамотно веду, поэтому экономия хорошая получается.

— Да, ты права. Голова у тебя светлая, соображаешь, хватка есть.

— Так вот, — аккуратно перебив председателя, продолжила я свой заготовленный сценарий. — Мне правда неудобно просить вас об этом, знаю, как все не удержать в голове и как на всех положиться, я действительно с лучших побуждений. Не могли бы вы меня принять в контору счетоводом, ведь требуется? Зачем просить прислать кого-то из города? Опять же, жилплощадь потребуется. Я справлюсь без проблем, да и тяжело мне в коровнике, в положении я… Непривычно организму моему…

Чуть тише произнесла последнюю фразу и посмотрела немного в сторону, пожалев о сказанном, но стала ждать реакции собеседника.

— Вот так радость какая у Алексея Юрьевича! Значит, прибавление в семье ожидается? И когда же, Маруся?

Председатель будто вообще забыл о начале нашего разговора, искренняя радость появилась в его глазах. Хотя так вспоминая, он ко мне всегда хорошо относился, не так как к другим, ко мне более по-отцовски что ли.

— Предполагаю осенью, возможно в сентябре, — про себя я вспомнила как определила дату. В январе все произошло, а спустя пару месяцев точно поняла, что беременна.

— Ну что Маруся, будь по-твоему, занимай место счетовода. Действительно чего ждать, когда уже пора пришла, период посевных начался. А организм не справляется, кушать надо, смотри какая, худенькая! Ешь за двоих давай!

Моей радости просто не было границ, наконец-то я расстанусь с этим запахом вечно меня преследующего коровника. Сколько мыла да воды перевела на себя, чтобы отмыться.

Домой вернулась с огромной радостью и удовлетворенная.

Приближался вечер.

Алексей стоял в дверях с женским платком, в котором лежали яблоки и тыквенные семечки, кто-то угостил его.

Тыквенные семечки, ах! Помню как в детстве на окошке они лежали сушились на солнышке, а я их все и сгрызла, вкусные были. Матушка меня тогда хорошо наказала, весь день практически на горохе простояла.

— Маша, мне сказали, тебя в контору берут? И ты? У нас…?

Алексей произносил как-то запинаясь с широко открытыми глазами последние фразы, пытаясь задать мне вопрос. И я решила не мучить его.

— Да, дорогой. У нас будет ребенок, — улыбнулась я ему в ответ и приблизилась на шаг.

Он меня обнял, рассыпав все дары у ног, а я, не видя его лица, чувствовала радость, исходящую по всему телу. Мне было так особенно тепло, но больше всего меня сопровождала собственная удовлетворенность того, что я получила новое место работы.

Глава 5. Сын

Юра родился в тех самых числах, что я и ожидала. Погода стояла по-осеннему теплая и сухая. Шли дни заготовок и уборки последнего урожая. Дома у нас появился картофель, зерно, мука, тыквы. Благодаря моим стараниям меня хорошо поощряли, а я в свою очередь делала все возможное, чтобы улучшить показатели. В помощь мне были и методические книги, которые я заказывала из города. Позже договорилась, что колхоз отправит меня на курсы для повышения квалификации. С Юрой сидела всеми известная у местных баба Римма, она была из бывших служивых в доме помещика. Власть она не любила, но и не боялась говорить об этом вслух. А те, кто слышал ее болтовню, говорили, что она давно лишилась рассудка и всерьез не воспринимали.

Так и жили, с переворотами в стране, в ожидании вечной неизвестности. Обсуждать действия властей, было под запретом. Одно неверное слово и за тобой уже приехали. Судьба человека решалась двумя способами: ссылка либо расстрел.

Спустя только два года, появились известия от мамы. Вышла замуж, родила сына. После смерти отца мне как-то не по себе было, все время переживала за маму и маленького Кольку, а оказывается, вот как все сложилось. Я не стала осуждать мать, успокоилась, зная, что у нее все хорошо.

Юра рос крепким мальчуганом, развивался быстро, не по возрасту. Его большие карие глаза все время светились от неведомого счастья. Он радовался всему, что видел вокруг себя. Я хотела именно сына и чтобы был похож на меня, светлые волосы и черты лица, они действительно были мои, а цвет глаз передался от Алексея, не мои голубые. Но я его любила безумно, ведь, по сути, сын — это все, что у меня было, да, был и муж, но, к сожалению, я не испытывала чувств сильной любви к нему. К тому же Алексей все время отдалялся от меня, как мне казалось, будто в другом месте находится, хотя и рядом со мной. Мы виделись только поздним вечером и обсуждали только бытовые вопросы.

Это был третий год со дня рождения Юры, когда я стала замечать особенные таланты сына. А его смех и озорство не переставали меня радовать. Умение быстро все схватывать на лету, читать мне стихи и петь песни умиляли меня больше всего.

Казалось бы, жить да радоваться, но однажды поздним вечером к нам наведались гости без стука, люди в форме. Я знала, кто они. Такие гости просто так не приходили. Я подвела сына за руку к себе и прижала его голову к своему телу, страх меня одолевал, но я держала себя в руках.

— Алексей Юрьевич Сивко?

Один из незваных гостей обратился к мужу. Алексей встал из-за стола. Взял пиджак в руки, приблизился к комиссару и произнес:

— Да!

Этот взгляд мужа я не забуду никогда, его глаза были темными, с расширенными зрачками. Губы немного натянуты. Мне казалось, что я даже чувствовала его сердцебиение, возможно, так и было. Сама же я не могла сдвинуться с места, только стояла и сильно прижимала сына к себе.

Через несколько дней пришла бумага. Расстрел — как гром среди ясного неба прогремело у меня в голове. Все рухнуло в одночасье. Семья, работа, дом, просто жизнь. В конторе я работать не могла, клеймом поставлена на мне была фраза: «Жена врага!»

Все вокруг только и судачили, наводя указательный палец на меня: «Заговор, предатель, враг», что я только не слышала. А ведь я даже правды всей не знала. Измучили меня допросами, на вопросы ответов не было, о каких собраниях речь шла, я действительно не знала. Среди озвученных фамилий только одна знакомая была, это был друг Алексея. Всего раз его видела, когда мы ездили в город с семьей, останавливались у Федора.

Все наше имущество конфисковали, опись шла недолго, да и брать особо нечего было. Нажитое добро никакой ценности не имело, вот только продукты жалко было, чем мне было сына кормить? Но и об этом, как оказалось, я могла не переживать. На мое имя в контору пришла очередная телеграмма. Прибыть с вещами в город. Я знала, что это значит, как жена изменника Родины, я буду отправлена в ссылку.

Просить помощи мне было не у кого. От меня все отвернулись и общение поддерживать не стали. Лишь только тетка Римма согласилась присмотреть за сыном, когда я уехала на очередной допрос. Убедившись, что я действительно не участвовала в пропаганде или агитации, содержащей призывы к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, меня отпустили.

Вернувшись домой, измученная и истощенная, я не знала, что делать. Но мне надо было думать о нашем будущем с сыном. Жить в доме я могла еще пару месяцев, а потом предстояло вносить плату колхозу за жилую площадь.

Ровно месяц прошел с того дня, как не стало Алексея. Так тяжело мне еще никогда не было. Еды не осталось совсем никакой, остатки, что не попали под изъятие, все закончились. Председатель и односельчане даже близко к порогу не подпускали. «Как же быть, как прокормить себя и сына, — так и крутилось в голове, — тем более в зиму?» Помирать с голоду я не собиралась.

В один из дней, дождавшись темноты, уложив Юру спать, решила во что бы то ни стало, а еду раздобуду нам.

Я, как бывший работник конторы, знала, где что хранится и чем можно разжиться. В амбарах набрала зерна для помола, немного прихватила картофеля и лук.

«Ничего, — думала я, — нам бы пережить какое-то время, а потом продумать грамотно план, как нам с Юрой до города добраться, мамино колечко, которое она мне в приданое вручила, припрятано было, по договоренности еще тогда с Алексеем: „Пусть будет, пригодится“, — говорил он. Вот выручу за него деньги, а там дальше видно будет», — рассуждала я.

Если бы я знала, что произойдет, если бы только могла предположить, но и сделать бы, наверное, все равно ничего не смогла бы…

Выследили меня во второй раз, как краду я государственные заготовки, за зерно на дне мешка судили меня…

Глава 6. Арест

«…Сивко Мария Никифоровна, суд приговорил к пяти годам лишения свободы за хищение социалистической собственности СССР… С полной конфискацией имущества и без права воспитания сына. Мальчик будет определен на полное обеспечение государством…»

Ехала я в вагоне поезда, и все время эта фраза вертелась у меня в голове. Я не понимала ничего, что в тот день происходило, только боль, сильная, докучающая головная боль от слез. Мать с ребенком разлучили, что может быть больнее. Вдова, враг народа и преступница.

Во время пути были небольшие остановки, все станции выглядели однотипно. Нас под конвоем выводили по очереди на свежий воздух, особенно кому было плохо и кто терял сознание. В вагоне действительно дышать было нечем, запах пота, мочи, отсыревшей соломы, до ужаса хотелось помыться, но еще больше увидеть сына.

Главное управление лагерей и мест заключения определило меня в спецпоселение, на все виды работ. В нашем отряде участвовали исключительно женщины, каждая из которых, как и я, прибыла по статье на отбывание срока. В первый день распределения всех прибывших отправили в баню, по раздельности, по половым признакам, как и всех подростков старше одиннадцати лет. Какие совершили преступления эти дети, я не знала, но наказание и им определено было. Уже когда я находилась в лагере, про детей много чего рассказывали, как они беспризорниками воровали, а порой и убивали. Детей-инвалидов еще по дороге в вагонах морили, но об этом простым людям не доводилось знать, точнее, о подробностях.

Комендант и охранники нашего лагеря были мужчины. У нас было несколько отрядов, и каждый имел свое направление на выполнение работ. Больше всего я боялась попасть на тяжелые, уличные работы. Крепких женщин могли поставить даже на шпалы. Иногда я была на замене больной или умершей, тогда меня отправляли в лес. Там трудились мужчины на лесоповале, а мы собирали мелкий сруб на дрова.

В отдельных бараках располагались каторжницы, которые были совсем немощные, в основном старше шестидесяти лет. Их труд использовался на швейном производстве, или шли кладовщицами и упаковщицами. К ним иногда присоединялись только что родившие молодые женщины, но спустя три месяца их вновь переводили на тяжелый труд. Грудничков с матерями разлучали, когда уже не было нужды в частом кормлении, и малышей определяли в ясли, которые располагались на территории лагеря.

В бараке, где мне было отведено место, нас было сорок человек. Я до сих пор не могу описать то чувство, которое просто накрыло меня, то ли от непонимания происходящего или от мыслей, что на все наплевать, только бы вернуться к сыну, не знаю. Все то, что окружало меня, не поддавалось какому-то единому описанию. Жалость и ненависть, брезгливость, отчаяние, боязнь — все вместе и в то же время неоднозначность чувств и сострадание к окружающим.

Бесконечно пахло сыростью и было холодно, отчего по ночам раздавались удушливый кашель и звон чиханий.

Я не про всех знала, по чьей воле оказались здесь, но некоторые обстоятельства столкнули меня познакомиться кое с кем поближе.

Глава 7. Раиса

Она была не просто лидером и главной по нескольким отрядам, она была умная, расчетливая, интересная, с чувством юмора и справедливая.

Раиса — так звали нашего главного авторитета. Все знали о ее происхождении, но молчали, так как Раиса была не просто из бывшего высшего общества, она вертелась в криминальных кругах.

С начала октябрьской революции 1917 года графы, князья и прочие господа, посмотрев на зачистки в своих стройных рядах, отправились в эмиграцию за границу. Раиса, как и многие другие, схожие по ее ремеслу, также пыталась скрыться в Европе, как она потом рассказывала, поселиться где-нибудь в Париже и наслаждаться жизнью буржуазной.

Но все случилось совершенно иначе. При попытке пересечь границу она была схвачена «рыжими собаками», при обыске были обнаружены драгоценности, подаренные когда-то одним из поклонников, и он же любовник.

Срок она тогда свой отсидела, но, оказавшись на свободе, спустя пару лет вновь была приговорена судом за связь с одним, как стало известно, очередным предателем, из тех, что пошел против власти. Вообще сесть можно было за что угодно, даже за собственное мнение, которое нельзя было иметь. Все время складывалось впечатление, что из народа пытаются сделать некий строй со своими устоями и правилами, жить по режиму, на определенно-разрешенные дотации.

Я восхищалась Раисой, она была идеальна во всем, приятная внешность, чуть прищуренные, раскосые зеленые глаза, тонкий нос, красивая форма губ, подбородок, ее аристократическое поведение, манера говорить и тонко рассуждать. Таких женщин ведьмами зовут. Не зря ведь в свое время православная церковь придумала себе врагов, женщины с зелеными глазами подвергались сожжению. Слишком красивые или с врожденными уродствами считались проявлением дьявола, и от них избавлялись. Раиса была именно такой, из всей массы она выделялась, словно занимая трон, восседала над всеми сверху.

Мне до безумия нравились ее огненные волосы, аккуратная стрижка, что легкой волной облегала ее голову. Раиса умела кокетливо их уложить, в таких-то условиях это давалось нелегко, быть красавицей, да еще и какой! Ведь Рая по возрасту была уже немолодой, но кто смел ей об этом сказать.

Она не трудилась все дни напролет. У нее были другие обязанности. Следить за женщинами своего отряда и порядком внутри своего барака. В банные дни выдавать кусок мыла, вести учет, выявлять хворых и отбирать красивых для чекистов. Сама же Раиса была центром внимания мужчин, а она и не возражала против этого. Кто знает, сколько их было у нее, но одно я знала точно: новое белье, кусок ткани, мыло не хозяйственное, а с запахом лаванды или роз, пастила, один раз даже зефир, крем для рук и другие женские слабости не просто так появлялись на ее полочке. За воровство ее атрибутики она же или ее подручные строго наказывали. Я сама не раз наблюдала картину порки или окунание головы в ведро с экскрементами.

Ни на шаг не отходила от Раисы одна из самых верных ее «подруг» Валентина, грубая, бестактная, мужеподобная особа, любительница прижиматься в блоке для мытья своей наготой, откуда она и за что попала в лагерь, мне было неизвестно, да и никто об этом не говорил.

Я помню наше знакомство. В первый же день после отработанных часов, вернувшись в барак, обнаружила, что мои вещи вывернуты. Беречь мне особо было нечего, посуда для приема пищи, гребень, набор ниток с лентами, сменное белье с нарезанными тряпками для критических дней, одна сорочка, кое-что из теплой одежды, юбка, единственная фотография сына. Все то, что разрешили взять с собой.

Сорочка и юбка исчезли, все остальное лежало в разбросанном виде на моем спальнике.

— Зачем тебе это? — противным тоном, подсовывая мне под нос коробку с нитками, прошипела Валентина.

Она повторила еще раз свой вопрос, не дав возможности мне и звука произнести. Тут же подошла Раиса.

— Ну чего ты на девку накинулась? Ты посмотри на нее, стоит как березка, вся тонюсенькая, не колыхнется даже, напугала только, — с приятной ухмылкой произнесла Раиса, заправляя мне мой локон выпавших волос за ухо.

Еще раз окинув взглядом, Раиса спросила:

— Как звать?

— Маша, — с осторожностью я произнесла свое имя, не пытаясь сказать полностью Мария.

— Мария, — словно мысли мои читая, вслух произнесла Раиса. — Красивое имя, главное — полностью произносить.

Я, не затягивая паузы, заговорила.

— Я шью, точнее, любила шить на свой вкус и вышивать, нравилось создавать платья и комплекты одежды по моде, которую не все принимают и понимают.

— Ну почему не все? — вдруг воскликнула Раиса. — Я вот люблю что-то новое и красивое, чтобы не как у всех.

Наступила пауза.

— Верни ей вещи, — не оборачиваясь, продолжала смотреть на меня Раиса, уже обращаясь к Валентине.

Та молча протянула мне смятый узел.

— Если я дам тебе отрез ткани, сошьешь мне? — уже более смягченно стала разговаривать со мной Раиса, будто по-родному.

— Да, конечно, вот только быстро не получится, работа ведь, — ответила я.

— С работой разберемся, за это не переживай. Может, еще какие таланты имеются? Поделись сразу.

Я рассказала, чем занималась до лагеря. Рассказала все, чем жила до этого дня. И про чтение книг, про изучение языков, рисование. Про работу счетоводом. За время общения я и не заметила, как наступила глубокая ночь, а через несколько часов уже объявят подъем. Суета в моих глазах меня выдала, это заметила собеседница и сказала:

— Не переживай, ложись, как проснешься, примешься за дело, а дальше видно будет, какая польза от тебя.

Так и началась моя дружба с женщиной намного старше меня, но при этом самым главным учителем в моей жизни.

Я то и дело что кроила новые модели, сначала не понимала, куда их в лагере носить, да и погодные условия не позволяли, а потом стало все известно. Раиса изготовленные мною вещи, броши, воротнички отправляла посылкой кому-то, а взамен получала чай, сахар, конфеты, сдобу, мыло, пудру, помаду, духи, алкоголь, иногда деньги. Однажды прислали граммофон и пару пластинок, в каптерке устроили вечер с танцами. Конвоирам выделили две бутылки самогона, и Раиса убедила нас всех, что можно спокойно расслабиться. Я знала, что она иногда проводит ночи с начальником, но об этом говорить было не принято.

Вообще, тема про мужчин из уст Раисы лилась с какой-то легкостью и непринужденностью. Она без труда могла составить любой психологический портрет мужчины, зная хотя бы пару привычек его. Она была разборчива и просто так, как обычная монета, не разменивалась на ухаживания среди местного окружения и слоев, как она считала, на свой взгляд, низшего общества.

Искать выгоду и удобное положение — это был ее конек. Этому она и учила других: «С мужчинами надо быть разборчивой, все подряд на себя класть не стоит, если уж и позволила, то будь уверена, что должна быть отдача, и ты не пожалеешь об этой связи в дальнейшем».

Многие из женщин в бараке смеялись, кто-то говорил про мужей, что один и на всю жизнь, по-другому быть не может.

«А любовь? Что такое любовь, вы любили, страсть, желания были?» — часто повторяла Раиса.

Всех женщин, кто был приближен к Раисе, эти фразы только вводили в краску и вызывали хихиканье.

А правда, есть ли она, эта любовь? Любила ли я своего Алексея? Потеря его малыми слезами обошлась. Но была ли это любовь или просто чувство привычки, вынужденный брак, удобство? Тогда, меня спасая, мама дала благословение, а что в итоге вышло, попала в ссылку, от чего так пытались спасти, да и от другого, понятное дело.

«Мужчина любит ласку, — продолжала Раиса, — когда его приласкать как малое дитя, он разум теряет, и тогда все в твоих руках, пользуйся!»

Бывает, наверное, что в союзе оба несчастны, вот сложилась у людей какая-никакая семейная жизнь, родились дети, но внутренне человек, это не принимая, подавлял свою любовь к кому-то другому.

«А тиранов сколько, им же все равно, кто жертва, главное, чтобы всегда рядом была жена, самое лучшее в деле. Он ее оскорбляет, унижает, бьет, а она терпит, ради чего — спрашивается. Ради детей, ради себя, ради мнения окружающих? В родительский дом не вернешься с позором, а больше идти некуда. Вот только сам мужик не задумывается над тем, что, называя свою бабу сукой и тварью, ложится с ней в постель и занимается любовью-похотью. Кто же он после этого? Если позволяет себя унижать перед той самой, что не заслуживает его!»

Раиса закурила еще одну папиросу, втянулась посильнее, выпустила дым и продолжила: «Запомни, Мария. У тебя все инструменты в руках по привлечению мужчин, вот только по типу солянки, всех без разбора не принимай. Ты достаточно хороша собой, немного поработать, но задатки есть. Твои большие выразительные глаза с ума сведут любого, точеная фигура, ухоженная кожа и волосы, твоя начитанность, твой нежный голос, ты и есть главное оружие, умей правильно пользоваться им! Здесь не бойся, ты у меня под крылом. Пусть вон другие отдуваются на обслуге, а тебя даже рублевой не назовешь, ох и хороша же ты!»

Мне еще никогда и никто не говорил таких комплиментов. Я действительно следила за собой, где бы ни находилась, в каком состоянии ни была бы, одно для себя знала точно, волосы и тело должны быть в полном порядке, ведь чистота дает легкость, настроение, прилив сил. Мне не было лень натаскать и нагреть воды, чтобы умыться перед сном. Я знаю, меня многие женщины за это просто ненавидели и презирали. Особенно когда я работала в конторе. Ведь их мужья свежую, собранную землянику мне везли и ждали лишь одного — мою улыбку в благодарность и общение.

Лишнего я себе никогда не позволяла, это не было флиртом или заигрыванием. Нет, так я просто питалась положительными эмоциями и заряжалась от мужчин. И каждый раз убеждалась, что мало тех, кто скажет, что внешность не играет особой роли. Еще как играет!

Глава 8. Волчица

Шло время, каждый день я не переставала думать о сыне, все надеялась увидеть его, но было бесполезно. Мои запросы в комендатуру уходили в никуда, информацию, в какой интернат был определен мой Юра, я не могла получить.

Это была моя первая зима вдали от дома, и она была намного суровее, чем те, к которым я привыкла.

Однажды ночью я проснулась от криков, как и все мои соседки по бараку.

— Что случилось? Что за крик?

Я лишь успела надеть на себя телогрейку, валенки, как вдруг двери открылись. Передо мной с ужасом в глазах стояла одна из заключенных, пытаясь что-то произнести. Но истерика переходила то в крики, то в рыдания, и понять было невозможно.

— Что? Что случилось? — трясла ее Валентина.

— Там, Господи, туда… — указывая пальцем в темноту, проговаривала она сквозь слезы.

Я вышла на улицу, за мной еще несколько женщин, и Раиса в их числе.

— Валя, Надя, посмотрите, что там, — обратилась Раиса к своим подопечным.

— Я уже оделась, пойду посмотрю, — произнесла я. — Кажется, кто-то бежит к нам, я свет вижу.

Это был Григорий, старший охранник с помощниками:

— Все целы? Пострадавших нет?

— Да, все целы. Что случилось, в самом деле, весь барак на ушах, как и остальные, наверное, — немного взвинченно произнесла Раиса.

— Волки, — произнес один из мужчин. — Совсем уже одолели. Живем впроголодь сами, что уже о звере диком говорить, местные мужики всех кабанов вблизи извели, да и зайчатину, вот те, наверное, с голодухи на деревню пошли.

— Напали на барак, где молодые мамаши с грудничками, — продолжал Григорий. — Многих женщин отправляют в ссылку, не обращая внимания на деликатное положение. В дороге рожают, младенцы погибают. А те, кто выжил, все равно немногие до года доживают. Вот и сейчас двоих волки разодрали и по кускам унесли, пострадала одна женщина, с сильнейшими укусами перевели в санчасть. Кто-то из наших мужиков снова заприметил ту самую волчицу.

Действительно, все было похоже на правду. Морозы стояли невыносимые. Когда до Раисы не доходили посылки, она понимала, что и другое продовольствие застряло где-то, значит, снова подъедать нам картофельные очистки. Но то мы, люди, выживали как могли. А вот волк стал смотреть в сторону деревни, в которой кроме как людей жрать больше было нечего.

Каждую ночь был слышен волчий вой, подходили они и ближе к баракам. Утром по следам это было видно. И вот стая перешла к действию.

Рассказывали, что когда-то из деревни убегал сторожевой пес, разгрызал ошейник и бежал в лес, а спустя время возвращался. Ничем его удержать не могли, ямы рыл, злился, еду не принимал, на волю рвался, но всегда возвращался. В лесу его ждала молодая волчица. Вот такая любовь у животных случилась. И принесла тогда волчица детенышей от этой странной связи. В тот же период бежали двое уголовников. На что эти бедолаги рассчитывали, дорог не зная, непонятно. Кругом тайга, весна пришла, лед отошел, без еды, подались в бега. Наткнулись они на волчье логово. Мать-волчица охотилась, а волчата ее ждали, совсем еще крохи были. Вот из всего помета двух волчат беглецы и сожрали. В тот момент прибежал навестить своих тот самый пес-отец, на лай и возню вернулась и волчица-мать.

Все закончилось печально, пса забил один из беглецов, так как тот, разъяренный, напал. Мать-волчица бросилась в защиту и перегрызла горло нападавшему.

Спустя время в лесу обнаружили два трупа беглецов и тело бездыханного пса. Волчица же ушла с оставшимися волчатами дальше в лес.

С тех пор небольшая стая волков и стала навещать деревню. Точнее, как только волчата подросли, вместе с матерью наведывались. Местные говорили, что мстит волчица за детенышей своих и их отца, всем людям мстит.

Сон уже не шел, я лежала и думала, каково это. Потерять своего новорожденного ребенка. Какие чувства испытывает мать. Но и волчицу мне почему-то по-своему было жаль.

После случившегося я не могла долго отбросить мысли о своем маленьком Юрке, постоянно думала о нем и не находила себе места из-за этого. На мое поведение с переменным настроением обратила тогда внимание Раиса и поинтересовалась, что меня беспокоит вот уже долгое время. Я, конечно, всю душу излила, то ли от радости, что кто-то захотел меня выслушать, то ли от бессилия все это держать в себе.

Выслушав меня, Раиса обещала помочь, раздобыть хоть какую-то информацию и сдержала слово. Спустя девять месяцев она вручила мне письмо от некой Прасковьи.

«Кто это? — подумала я. — У меня и знакомых-то нет с этого края, откуда пришло письмо». Повертев в руках конверт, я отошла в сторону и, разместившись, стала читать:

«Здравствуй, Маша! Мы не знакомы, поэтому представлюсь сразу, чтобы не было недопонимания в моем рассказе. Зовут меня Прасковья Григорьева, для близких просто тетя Паша. Сама я грамоте обучена, да со зрением беда, пишет за меня письмо соседская девочка-школьница. Замужем не была, детей своих не нарожала. Но так распорядилась судьба, что брат мой овдовел и остались у него двое сыновей. Старший Коля супруги покойной от первого брака и Толя совместный ребенок, совсем еще кроха. Дети после смерти матери остались без присмотра, отца их отправили на Дальний Север работать. Вот и приютила я ребятишек у себя, чтобы не раскидали их по приемникам. Сколько смогу прожить на этом свете, все дни отдам, чтобы поднять на ноги детвору. Когда про тебя весточку донесли, Коля очень радовался. Все не утихал, проговаривая: „Сестренка моя, Манюня, заберет к себе обязательно“. Говорить я ему не стала, где ты сейчас и по какой причине. Знай, ждем тебя. Адрес на конверте».

Значит, мамы больше нет… У меня остались братья. Я опустила письмо из рук на пол. Слез не было, только образ мамы перед глазами и пару воспоминаний из детства.

Я вспоминала, как она меня провожала. Наш последний разговор, как она плакала. Я беззвучно скорбела. Молча погоревав, решила, что во что бы то ни стало, но своих родных всех соберу и будем жить вместе обязательно.

Спустя лишь еще полтора года после письма от Прасковьи Раиса мне вручила вдвое сложенный листок.

«Это адрес, где сын твой находится, — погладив меня по голове, добавила: — Немного тебе осталось, да и мне вот уже скоро уходить. Ты, как только выйдешь, для начала меня найди, через кого связь держать, я тебе напишу. Вот адрес на всякий случай. Кто его знает, буду ли я в Одессе родной или куда в другое место занесет. А уже дальше будем решать, как твоих мальчишек собрать в кучу и где обосноваться, опять же работу найти».

После этих слов как-то легче на душе стало, спокойнее, что ли.

В день выхода Раисы все собрались у барака, каждый раз провожая кого-то, за годы прикипевшие друг к другу, как родные, прощались с объятиями и поцелуями. Слезы от радости за кого-то или вечное расставание преследовали всегда в этот момент. Обняв меня крепко, Раиса еще раз проговорила фразу, чтобы я ее нашла. Я только кивала и отвечала: «Да, конечно, обязательно». Ее напутствия я уже наизусть знала.

Глава 9. Дорога домой

Шли дни, за ними месяцы, приближался март 1941 года. Я находилась в ожидании документов. Были задержки, говорили, в столице какие-то перемены. Хотя они из года в год происходили.

— Куда направишься, Мария? — задал мне вопрос бригадир, выдавая документы в день выхода.

— К своим, — чуть спокойнее, чем мое сердце билось, произнесла я.

— А то, может, здесь, в деревню?

— Нет, Савелий Тарасович, сын у меня там, соскучилась я.

Спустя пару дней дорог добралась до большого города. Приехав на вокзал, разместилась на свободной лавочке и стала смотреть на часы. «Поезд только завтра утром, но ничего, я подожду».

Волнение шло какое-то, беспокойство, была вся в предвкушении. Еще одна мысль меня не покидала, тогда еще перед арестом я спрятала мамино колечко в чугунном котелке, который глубоко зарыла на кладбище. Как только появится возможность, обязательно вернусь за ним.

Мой долгий путь лежал к Раисе, как и обещала, я сначала должна приехать к ней. В вагоне поезда я все время смотрела в окно. Перед глазами стояла нереально красивая природа, как же она впечатляла, мелькающие сосны, реки, холмы, и все утопало в зелени. Спустя три дня дороги виды сменились на березки, поля, города.

Дом по адресу, который мне дала Раиса, располагался на одной из узких городских улочек, с красивым названием Цветочная. Я быстро нашла нужный двор. Вообще, у меня это с детства было, быстро ориентировалась на новом месте. Мне и компас не нужен был. А стоило один раз где-то побывать, так навсегда в памяти отложится.

Улица была усыпана деревьями акации, запах стоял головокружительный. Вот она весна в самом разгаре. Дом был из двух этажей, по строению догадалась, ранее принадлежал какому-то купцу. Спустя время он был отдан для проживания нескольких семей. В глаза вдоль длинного коридора бросилась кухня, где женщины что-то готовили, одна из них стирала, другая купала мелкого мальчишку. Я улыбнулась и прошла к нужной двери, немного подождав, постучала. Дверь открылась сразу, на пороге стояла она, моя дорогая и за все годы, проведенные вместе, горячо любимая подруга.

Раису было не узнать! Прическа, макияж, платье, мною сшитое кстати, — все так гармонично смотрелось. Радость в глазах, не сдерживая слезы, мы не могли поверить своему счастью, что встретились, что на свободе, что есть чем дорожить в этой жизни.

Раиса ввиду своей творческой натуры устроилась очень даже неплохо, учитывая связи. При местном Доме культуры подруга смогла заняться развитием самодеятельности среди населения, иногда давала сольные концерты к приуроченным датам. Свои актерские таланты она всегда умела применять.

— Ну вот что, дорогая моя, мне надо отлучиться на пару часов, постараюсь не задерживаться, а ты давай-ка располагайся, умойся с дороги. Я все тебе приготовила. Да картошки нам свари, мешок под кроватью, а где кухня, ты видела, хозяйничай.

Комната была очень чистой и по-своему уютной. Афиши со времен буржуазии с изображением Раисы красовались на стене над кроватью. На самой кровати восседали подушки, покрытые кружевной накидкой. На комоде стояла фигурка балерины и статуэтка незнакомого мне творчества. Там же расположилась красивая, из белого картона с изображением роз, круглая упаковка пудры, а рядом лежали веер и перчатки. И конечно же, духи.

Стол стоял посреди комнаты, круглый, покрытый бархатной скатертью, зеленого цвета с желтой бахромой. Как и, собственно говоря, абажур, свисающий над столом, был точно такого же цвета. В комнате еще вместились шкаф и софа.

Как и договаривались, вечером после восьми Раиса была дома, да не с пустыми руками. Накрыла стол, о котором я все последние годы мечтала, не могла скрыть, в каком предвкушении была. Подруга, увидев мои горящие глаза, засмеялась и поторопилась к столу. С огромным удовольствием я пила да закусывала, что чуть щеки себе не прикусила.

— Знаю, о чем ты думаешь и куда сердце рвется, но без денег далеко не уедешь. Ты вот что, наберись терпения, заработать я тебе помогу, все-таки билеты, дорога, сама понимаешь. Да и в порядок привести тебя как следует надо, — в разговоре между делом упомянула Раиса.

— Понимаю… Поэтому первым делом к тебе и приехала.

Прошло почти два месяца с моего приезда к Раисе. За это время мне удалось немного скопить денег, из остатков ткани заказчиков сшила себе костюм, а из старых вещей, которые кто-то отдавал Раисе, смогла скроить себе целое пальто, покрасив его в темный цвет. И получилась из меня вполне приличная дама. А золотые руки Раисы поколдовали над моими волосами, и я стала настоящей блондинкой.

Собрав свои вещи, держа в руках новые документы и заветный билет, я стояла на перроне в ожидании поезда. Привлекая внимание окружающих, в том числе и мимо проходящий патруль. Конечно, это не самое приятное ощущение, осознавать, что за плечами годы заключения, и не было бы так обидно, если бы не тот факт, за что пришлось отбывать срок. Пережить смерть мужа и разлуку с сыном плюсом ко всему.

Проверив мой билет и как-то оценивающе меня осмотрев, человек в форме произнес фразу:

— Временная была? Учились где? Трудоустроитесь, зарегистрируйтесь по месту жительства.

— Да, вот еду по направлению.

Благо он больше ничего у меня не спросил и последовал дальше по перрону.

Я нашла свободное место в вагоне и расположилась. Огляделась вокруг, в основном молодежь, распевали песни на тему патриотизма, бурно обсуждали что-то. Как я поняла, среди пассажиров оказались рабоче-крестьянские бригады.

Меня морило в сон, совсем ничего не хотелось, даже думать. Время тянулось так долго, было много остановок на небольших полустанках, люди выходили, а им на смену заходили другие.

Я периодически прижимала к себе свой узелок, проверяя ногами чемодан под лавкой. Думала о сыне, представляла много раз нашу встречу. Подарок, который я ему подготовила, должен был особенно ему понравиться. Это был самолет из дерева, а к нему краски, чтобы Юра смог сам разукрасить. Он любил рисовать, когда был маленький. Братьям тоже подарки были заготовлены, о них я думала не меньше.

От летней июньской духоты после захода солнца я наконец-то смогла немного вздремнуть. А проснулась от легкого толчка, даже не поняв, что произошло, меня кто-то взял под руки и с широко открытыми глазами произносил одну и ту же фразу: «Вставай, вставай, уходить надо, слышишь?» Это была женщина, сидящая рядом со мной. Я схватила вещи и направилась к выходу из вагона, не совсем понимая, что происходит вокруг, только оставалось наблюдать.

Поезд остановился не на станции, и даже не виднелся населенный пункт, только лес с одной стороны и поле с другой. Люди выпрыгивали из вагонов и бежали в сторону едва видневшихся деревьев, сквозь колосья пшеницы. Я остановилась и прислушалась, рассвет сопровождал какой-то гул.

— Ты чего встала? В укрытие надо! Слышишь? Давай! — кто-то кричал мне прямо в лицо.

— Что происходит? — уже на бегу спрашивала я.

— Война!

— Что?

И тут над головой я увидела самолеты, кажется, это были бомбардировщики. На их крыльях были изображены черные кресты. Я даже губу себе закусила. Кто-то в толпе прокричал, что это немецкие бомбардировщики Ю-88, о них писали в газетах, заголовки тогда так и пестрили о войне в Западной Европе.

Кто-то вдали стал тыкать пальцем в небо и кричать:

— Парашютисты, парашютисты!

Произошел взрыв, от которого все легли на землю и прикрыли головы руками. Сквозь дым и гул в ушах доносились голоса и плач.

Это были сброшенные бомбы, горела пшеница местами, взорваны вагоны поезда. Я и те, кто был рядом, продолжали двигаться в сторону леса. Гул приближался вновь.

— Они возвращаются, — произнес тот же самый мужской голос. — Надо торопиться, осталось совсем немного.

Я останавливалась, чтобы немного перевести дух, но тут же была подхвачена за руки.

— Не останавливайся, еще немного, ну, давай!

Не оборачиваясь, я услышала звуки выпускающих пуль, сопровождавшиеся кратковременными взрывами.

Мы успели добежать до леса, немного отдышавшись, надо было следовать дальше. Позади остались люди, и слышно было, как кто-то звал на помощь.

— Мы должны помочь, — обратилась я ко всем, кто оказался в одной группе людей, успевших скрыться в лесу.

— Поможем, слышишь, поможем, надо только немного переждать, слышишь? Если и нас расстреляют, то погибнут все! — взяв меня за плечи, произнес тот самый мужчина в военной форме, после чего он обратился к остальным: — Слышите, надо для начала успокоиться, переждать, а после будем действовать. Нам необходимо сейчас собраться и сосредоточиться, чтобы принять правильное решение о дальнейших действиях.

— Это война? — выкрикнул кто-то из толпы уцелевших.

— Думаю, да… — ответил военный.

— Думаешь? По-твоему, просто так решили пули пустить по людям? — снова голоса из толпы стали раздаваться, на этот раз взволнованной женщины.

— Не совсем по людям. Аэропорт рядом, цель он. А мы тут просто проезжали мимо, вот и зацепило.

— Мимо проезжали? Мирные люди на минуточку! — не успокаивался голос из толпы.

Началась паника, посыпались вопросы, плач детей и женщин. Мне было невыносимо это слышать, но люди не владели ситуацией, поэтому не могли контролировать эмоции.

— Что это?

Кто-то в небе разглядел белые пятна.

— А вот это уже десант, — чуть громче, чем вполголоса, произнес военный и продолжил: — Надо немедленно найти укрытие в глубине леса.

— А как же те, кто остался в поле? Им же нужна наша помощь! — возмущенно крикнул один из толпы, пытаясь призвать всех и проявить милосердие. Но его слова были заглушены пролетевшей пулей.

— Добивают раненых, — произнес наш «командир», — быстрее, надо уходить.

Мы колонной стали двигаться в глушь леса. Череда взрывов продолжалась, и тут уже точно не было сомнений, на Советский Союз напали, началась война.

Глава 10. Война

Я не знаю, сколько часов мы бродили по лесу, лишь благодаря одному человеку среди нас, который оказался местным, мы вышли к какой-то деревне.

— Где мы? — осторожно спросила я.

— Не знаю, — ответил человек в форме.

Мы подошли чуть ближе. Это была то ли деревня, то ли небольшой хутор, в котором, судя по всему, еще с утра жизнь была. Пока я размышляла о происходящем, перед нами вдруг появился человек. Подошел пожилой мужчина, немного прихрамывая и щурясь на солнце, и вдруг запричитал:

— Ах, як жа, вы, адкуль? Жывыя? — старик говорил на своем родном, привычном, но разобрать можно было, о чем суть: — Так тут грукатала, у рассыпную усе побегчы!

Он задавал вопрос за вопросом, что-то сам пытался объяснить. Его старое, с множеством морщин лицо практически было неизменно, только одно напряжение и выпрашивающий взгляд.

— Батя, с поезда мы, не доехали, бомбить стали еще на рассвете.

После чего наш командир стал вслушиваться в речь старика и нам дословно переводить.

— Верно говоришь, почти на рассвете… Наших-то и стали бомбить, а говорили, не будут нас, а оно вон как! Бабье с детворой вывезли вот, как только объявили. Мужики за ружья взялись. Кто куда… А мы вот, старые, тут…

— Что объявили, отец?

— Да вот к обеду и объявили… А мы и не туда… Ну вот думали, не у нас, может. Там у крайних земель, у границ, понимаешь, сынок, а он у нас, тут прямо, понимаешь ты это или нет?

Я посмотрела на старика, он нес какой-то без определения поток словесный, что объявили, где все, о чем он вообще говорит, из всего я понимала только отрывками некоторые слова: «разумеешь, сынок».

— По радио, говорю, объявили, что на Советский Союз напали германские войска, атаковали они. Мы же одни из первых пострадали, получается. Прямо сюда черт зашел, по границе. Райцентр нам и передал всю новость об этом: «Важное правительственное сообщение», но конкретно ничего не говорили. А после глава наш уже распорядился, что делать, хотя сам не понимал ничего.

«Значит, и правда война», — про себя произнесла я. Стараясь не слышать рыдания вокруг, пытаясь сосредоточиться, подошла к командиру нашему.

— Как вас зовут? — обратилась я к нему.

— Захар, — немного откашливаясь, произнес он свое имя.

Захар был высокий, достаточно крепкого телосложения, волосы темно-русые, глаза, а точнее, всего один, правый, серого цвета. Судя по всему, из-за травмы второй был прищурен. И скорее всего, он не был на службе, несмотря на то что на нем была военная форма, которая не имела какие-либо отличительные знаки. Его сосредоточенный, я бы даже сказала, слишком серьезный взгляд и все его выражение лица выдавало легкое недовольство. Возможно, он провел немало времени в боях, поэтому был достаточно грамотным в данной обстановке.

Нас осталось пятнадцать человек, все, кто смог выжить. Точнее, кто побежал за человеком в форме. Люди, которые меня окружали, были напуганы и растерянны. Семья из пяти человек: муж, жена, трое детей. Двое молодых парней и с ними девушка, как позже выяснилось, эти направлялись на новое место жительства по распределению, где их ждала не только новая работа, но и новая жизнь. Женщина, примерно моих лет, может, чуть постарше, по имени Екатерина, судя по оказанию первой помощи пострадавшим, что, собственно, и подтвердилось, была врачом по специальности. С нами оказалась супружеская пара, отгуляв свадьбу на родине мужа, следовали в чужие края на трудоустройство и постоянное место жительства, Андрей был зоотехником по образованию, а его молодая супруга должна была устроиться вместе с мужем. Мать и дочь лет двенадцати держали путь к отцу, который нес службу на границе.

— Мне в город надо, — обратилась я к Захару.

— Какой город? Посмотри, что творится, даже я сам еще не понимаю, что происходит. Нельзя в город, пока нельзя, слышишь, — прямо в лицо он прошипел последнюю фразу.

Наверное, он был прав, но как быть мне, когда так долго этого ждала. Я еще раз огляделась вокруг.

Девушка-студентка плакала, чуть всхлипывая, у нее погибли друзья. У семьи стали капризничать дети. Остальные просто сидели и молчали.

Спустя какое-то время старик, который нас встретил, обратился к Захару.

— Тут оставаться нельзя, небезопасно это, уходить вам надо.

— А ты чего со своими не ушел? — перебил Захар.

— Я уже свое отжил, сынок, идти мне некуда, да и ноги уже не носят, я в свое время лесником был, а потом, как здоровьем ослаб, дети на хутор забрали. Пока власть свои законы вносила, нового лесника так и не поставили, где я поживал. По мне вон могила плачет, а вот молодежь и детей уберечь надо. Ты вот что, — продолжил старик, — есть охотничье ружье, винтовка старая трофейная, немного патронов, все в лесу припрятано, дорогу к домику укажу, давно пустует, добираться до него придется по болотам, необходимую обувь, одежду дам, схоронил нужное я, продукты, какие есть, на первое время хватит. У меня уговор был со своими, если через трое суток никто сюда не вернется, значит, назад ходу не дали. А если все хорошо будет, пришлю за вами из деревенских, кто вернется.

— Никуда мы не пойдем, — подбежав к нам, возмущенно выкрикнула многодетная мать. — Чего ты молчишь, Иван? — обратилась она к мужу. — У нас дети маленькие, да и планы другие были, не по болотам бегать.

После этого возмущения Захар, немного расправив плечи и поправив гимнастерку, обратился ко всем окружающим:

— Я не меньше вашего напуган, стыдно так говорить, но признаюсь, что страх неизвестный еще больше пугает. Объявлена война, а это значит, мы вынуждены сейчас принять решение, которое касается наших жизней, жизни наших детей. На данный момент мы не располагаем никакой подробной информацией. Что в городах творится, не знаем. Старик прав, надо на время уйти в лес. А потом уже будем действовать по обстоятельствам. Принимать решение за вас я не вправе, только призываю быть благоразумными. Времени на рассуждения нет, нужно срочно организовать сборы и успеть до заката скрыться в лесу.

Так и решили, кто идет с Захаром, встали рядом, те, кто отказались болота исследовать, остались на хуторе до утра, после чего направятся в город.

Я долго не решалась. С одной стороны, понимала, как сильно рискую, пойдя в город, и сколько времени понадобится оставаться в укрытии, я тоже не знала. Собравшись с мыслями, прокрутив все в голове, я решила остаться с группой и укрыться в лесу, до момента, пока все не прояснится. «Где же сейчас мой Юра? — промелькнуло в голове. — Живой ли?» О плохом я даже думать не хотела. Не переставала я думать и о братьях.

— Тебя зовут-то как? Я не спросил, — подошел ко мне Захар, взяв мои вещи.

— Мария, — ответила я, вздыхая, будто силы все покинули меня.

— Маша, значит, хорошо. Помоги остальным, кто решил с нами пойти.

Я не удивилась тону Захара, даже не стала обращать на это внимание, промолчала. Может, за последние годы привыкла к подчинению. Поэтому просто стала выполнять просьбу-приказ.

А идти с нами решили немногие. Семья многодетная осталась, мать была категорически против, а муж и не перечил ей. Как Раиса бы сказала, сразу видно, кто кого на себе женил.

— Не пойдем мы, Захар, ты посмотри на детей, вымотанные, да и мы с женой на себе их не потащим. Мы тут останемся. — Иван будто виновато перед нами все это произносил, опустив голову, после чего отошел в сторону к своим.

— И мы не пойдем, — сказала стоявшая в стороне мать с дочерью.

— Я вас понял, ничего объяснять не надо. И уговаривать не стану. Сам в неведении, что ждет нас, — ответил Захар и переключился на старика.

Старик объяснил нам дорогу, дотемна мы должны были добраться до определенного места, там устроить ночлег, а уже на следующий день пройти болота. Захар заверил, что хоть и не из этих конкретно мест, но опыт прохождения таких троп ему знаком.

Глава 11. Дом лесника

Так нас осталось восемь человек. Наш командир, теперь-то он точно был главный, студенты, молодожены, фельдшер и я.

Я не знаю, откуда брались силы преодолеть расстояние, но ноги продолжали меня нести, хотя морально была вымотана настолько, что только одна пустота внутри меня была, тоска и уныние. Неопределенное чувство то и дело меня накрывало, себя винила, что так и не добралась до сына и братьев. С огромным отчаянием и желанием разрыдаться я просто продолжала идти, все чаще замедляя шаг. Отставала и Екатерина.

— Не могу больше, — садясь на ближайший лежачий ствол дерева, произнесла она.

Я чуть медленнее опустилась рядом и ощутила дрожь в ногах.

— Вы чего? — увидев нас, один из молодых людей подбежал и схватил обеих за руки.

— Надо идти, — обернувшись в нашу сторону, сказал Захар.

Чуть дальше нас и остальные приземлились кто где смог. Захар обернулся и махнул рукой, дав знак, который все восприняли как привал.

Стемнело очень быстро, у костра все с уставшими лицами поглощали картофель. У меня стали закрываться глаза.

Проснулась я от сна, кошмары не так часто мучили меня, но если и вижу что-то страшное, то не забываю никогда. Опять снился Юра, мама с Колей, наш дом, а потом немецкие самолеты стали обстреливать, никто в живых не остался.

На рассвете мы продолжили путь и вскоре дошли до болот. Захар пошел первым, вооружившись посохом, остальные последовали за ним.

— Маша, — обратился Захар ко мне, — надо бы нам тропку эту как-то пометить, если вдруг обратно идти придется.

— Да, конечно, — бодро ответила я, будто с радостью, что мне честь выпала быть помощником командира. Хотя, наверное, самолюбие заиграло, что вот именно ко мне обратились за помощью.

— У меня есть нитки, подойдут? — спросила я.

— Нитки, говоришь, — немного задумчиво протянул Захар, — нет, Маша, нитки приметны слишком, нас они и спасти могут, и на погибель навести. Враг рядом, нельзя нитки.

— А как же быть, командир? — обратился к нему Андрей.

— Для начала постараюсь запомнить по видам растений и островкам. Где более выражены насаждения. Веточки внизу обломать у кустов надо. Старик говорил, по болоту около двух часов ходу, если не торопясь, с остановками, справимся, — немного оптимистичнее произнес последние слова Захар.

Мы наконец-то добрались до охотничьего домика, он был совсем крохотный, но это было наше единственное убежище в сложившейся ситуации. Звуки бомбежек и гул самолетов сюда уже не так доносились, как в первый день пути.

В домике была одна комната с печью. Стол с двумя лавками. Удушливый запах пыли и еще чего-то непонятного.

— И сколько же нам здесь быть придется? — с расстроенным выражением лица произнесла Екатерина.

— Пока непонятно, но, раз был уговор, выждать придется несколько дней, — произнес Захар и продолжил: — Надо бы нам распределить обязанности, да и вообще поближе познакомиться.

Никто не готов был надолго оставаться здесь, поэтому и особо не проявлял интереса к ведению хозяйства.

Первые дни давались нелегко, еда была на исходе, а за нами так никто и не приходил. С каждым днем все чаще мы слышали звуки пролетавших самолетов, а однажды они пролетели прямо над нами, их было много, очень много, и от этого становилось еще страшнее.

Шли дни, незаметно пролетел июль, и настал тот день, когда из провизии ничего не осталось. Запасы воды мы брали из ручья, в лесу добывали ягоду. Но одной водой и ягодой сыт не будешь, как говорится.

Один раз Захар с Андреем принесли зайца. Но и этого хватило на пару дней.

Было принято решение вернуться в хутор, но не всем, а только двоим, на разведку.

— Я пойду, — сказал Захар, — оружие есть, дорогу помню, вот только продукты одному мне не донести, доброволец нужен.

— Я с тобой, — ответил Андрей.

— Тебе нельзя, с ружьем только ты справишься, а Максим и Никита не держали никогда оружие, молодые совсем. Здесь останешься за старшего.

— Я пойду, — вдруг зачем-то произнесла вслух. В надежде, что, может, все уладилось и смогу добраться до города.

— Ты? — вопросительно и отчасти удивленно спросил Захар.

— Да, я, а что? Я выносливая, тяжестей не боюсь, зрение у меня хорошее и языки знаю.

— А языки здесь при чем? — удивился Андрей.

— Пока не знаю, но, раз в небе и по земле нашей немцы ходят, значит, не помешает узнать, с какой целью они на нас напали. Любопытная я слишком, понимаешь? — с легкой иронией ответила я.

Глава 12. Первая вылазка

Так и было решено, что идем мы вдвоем с Захаром, рано на рассвете.

Болото прошли быстро, всю дорогу молчали, а когда уже вышли на тропинку рядом с проселочной дорогой, Захар вдруг заговорил:

— А ты чего так в город рвешься? Семья, что ли?

— Что ли семья. Родные у меня там, долгая история.

— Так и дорога у нас некороткая, — с ухмылкой произнес Захар.

Особо я о себе рассказывать не хотела, конечно. Да и о чем? Чем я могла вообще похвастаться, что на каторге по статье побывала? Тем более для молодой женщины, не особое достижение, так скажу. Вкратце рассказала, как раскулачили семью, отца арестовали, маму с братом в ссылку отправили. Замуж вышла, овдовела. С сыном на время разлучена была. Подумала, о подробностях пока лучше не вещать.

— Да уж… Однако, жизнь у тебя сложилась, ведь совсем молодая еще, — произнес Захар, выслушав мой рассказ. — А своих ты обязательно найдешь, переждать вот только надо, наберись терпения.

— Терпеть я умею, вот только от этого сердцу легче не становится, и мысли все об одном.

Мы дошли до опушки, от которой старик нас провожал, Захар прислонил руку к груди и шепотом произнес:

— Тихо как, слышишь?

Я прислушалась, отдаленно практически не разобрав звуков, мне послышались голоса. И это были действительно голоса, не рядом, но и не совсем далеко.

— Надо бы нам с тобой, Маша, чуть ближе подойти. Дождемся темноты и посмотрим. Язык вроде как не наш. Да?

— Да. Не наш. Разобрать могу слова те, что слышу. Кажется, какой-то житейский диалог ведут, пока ничего интересного.

Мы укрылись в елях и стали дожидаться, когда настанут сумерки. Как только совсем стемнело, мы приблизились к ближайшему дому, где виднелись мужские фигуры. Двое мужчин говорили на немецком.

Из сказанного я поняла, что несколько поселений были сожжены. А в некоторых базировались. Промелькнуло название какого-то населенного пункта, где расположился немецкий штаб.

Я разглядела то, что нам нужно, погреб был недалеко от нас, но рядом находились немцы. Захар показал мне знак, прислонив ладони к моим щекам, и указал взглядом в сторону патрульных. Я сразу поняла, что он имел в виду, надо дождаться, когда те потеряют бдительность, а произойдет ли это — вот в чем вопрос.

Прошло часа два нашего ожидания, как вдруг дверь дома открылась и на пороге крыльца появились двое. Это уже были не солдаты, а офицеры. Обменявшись парочкой фраз, они направились к припаркованному вблизи автомобилю, за ними последовал один из патрульных, наверное, это был водитель.

После того как все разошлись, на крыльце остался один солдат. Он не менял положения, мне казалось, вообще словно прибит к месту был. Но как только в доме погас свет, тут же немного расслабился и облокотился на перила крыльца.

Позже к патрульному из темноты подошел еще кто-то в форме. Говорили они тихо, после чего снова разошлись в разные стороны. Я видела, как патрульный делал полный вдох и выдох, напоминало разминку какую-то. Видимо, клонило в сон.

Сон морил и нас, но больше всего беспокоил говорящий желудок, то и дело сдерживая злополучные звуки, вырывающиеся наружу, мы набирали ртом воздух и задерживали дыхание, переглядываясь друг с другом.

Вокруг стояла тишина, Захар привстал и решил осмотреться, я встала за ним и шепотом сказала:

— У меня легкие шаги, ты же знаешь, я пойду к погребку, а ты следи за этим, — я указала пальцем на одного солдата, который немного потерял бдительность.

Захар кивнул и сел обратно за дерево, а я направилась к цели.

Подобралась ближе, и меня настигло полное разочарование, на дверях висел амбарный замок. «Что же делать?» — опустилась я на землю и огорченно стала оглядываться по сторонам. В темноте толком ничего не было видно, благо полная луна на небе все освещение мне давала. Сбоку увидела небольшое отверстие, щель образовалась от двух сгнивших досок, которые еле держались на прибитых гвоздях.

Я стала пытаться оторвать или хотя бы отвести в сторону одну из них, но из-за трения доска выдавала звуки, пришлось прекратить. Я еще раз обошла погребок, ничего в голову не приходило.

Крыша! Почему сразу не догадалась, настил ведь можно разобрать или хотя бы попытаться.

— Маша…

— О боже, Захар, как же ты меня напугал.

— Ты долго не возвращалась, я и решил за тобой пойти.

— Вот, смотри! — и я указала на замок.

— Незадача, черт бы его побрал, — слегка разозлился Захар. — Что же нам делать?

— Тут доски сгнили, хотела их попробовать снять, но скрип идет, понимаешь?

— Я тебя понял, давай я посмотрю.

Он стал медленно отодвигать доску, придерживая плечом вторую, чтобы не создавать трения, тем самым бесшумно удалось одну сдвинуть с места. Вторая не поддавалась с такой легкостью.

— Не идет, чертовка, скрипит.

— Ничего, я попробую сейчас сквозь эту щель пролезть.

Я взгромоздилась на колено Захара. Лаз был ужасно узкий, но сдаваться нельзя было, и я всем усердием втиснулась вовнутрь.

«Неплохое хранилище оказалось», — поджигая спичку, подумала я. Крупы, соль, сало, тушенка, мед, табак даже был. Я стала передавать Захару продукты, как вдруг послышались голоса.

— Маша, — позвал меня Захар.

— Слышу, молчи.

Я прислушалась к разговору, а сама водрузила ему шесть банок сгущенки: «А молочко-то не наше», читая этикетку на ходу, пыталась рассмотреть поближе.

— Маша, ну где ты? — торопил меня Захар.

А я одной ногой была почти снаружи, втянув вторую, зацепилась юбкой за гвоздь. «Вот поэтому и хочу иногда носить брюки, — пробормотала я себе под нос. — Кто сказал, что женщине нельзя повседневно носить брюки, это же ужасно неудобно в юбке по болотам да по заборам лазать!»

— Помоги, Захар. Я зацепилась.

Он потянул меня к себе, и мы рухнули с ним на землю. Крепко обняв меня, он посмотрел в глаза и спросил:

— Цела? Все в порядке?

— Все хорошо, уходить надо, нас слышали.

Я действительно произвела шум оборванного подола. И один из немцев произнес: «Что это было?»

— Они направляются сюда, уходим, — схватив один из мешков, я взяла под руку Захара, и мы направились в сторону леса.

Мы отбежали несколько метров, как вдруг Захар положил всю провизию на землю и сказал:

— Я сейчас.

— Куда ты? — с вырывающимся сердцем наружу от страха быть застуканной произнесла я.

Я осталась в канаве дожидаться Захара, разговоров немцев уже не было слышно, но страх не покидал меня.

— Все в порядке, идем, Маша.

— Захар, ты меня жутко напугал, что случилось?

— Доску обратно приложил, чтобы до утра не спохватились потерь, интересно, на кого подумают, такой узкий лаз, а вон сколько вынесли-то, — с легкой ухмылкой произнес он и добавил: — Чего молчишь? Ты-то вон какая, фигура словно как у ребенка.

Я немного смутилась, но и слегка загордилась, что смогла справиться с задачей. «Интересно, будет ли мне какое-то наказание за очередное воровство. Хотя что теперь об этом думать».

Медлить было нельзя. Хотя ужасно хотелось есть и спать. Будто прочитав мои мысли, Захар произнес:

— Еще немного потерпи, нам бы вот только лес пройти, до болот добраться, и будет привал.

— Все хорошо, не волнуйся.

Мы добрались до начала болотной тропы и наконец-то выдохнули, совсем немного осталось.

— Давай, Маша, перекусим, ты совсем слаба, двое суток на ногах.

— Да, и правда нужен привал небольшой, ты ведь тоже не меньше моего устал.

Мы расположились под деревом, достали тушенку и с трясущимися руками просто проглотили ее.

«Что же это за жизнь такая, в которой и жить-то не хочется. Вести борьбу за выживание, я бы сказала. Все время проверяя на себе выносливость, что еще судьба мне уготовила?», — размышляла я про себя, как мои мысли вдруг прервал Захар.

— А я не был женат, как-то не сложилось, к своим почти тридцати шести годам. Не завел семьи. Чтобы маму с сестренками не разлучили, в ссылку не отправили, добровольцем на военную службу пошел, отец погиб на Каспии, один я за старшего остался. — Захар еще немного смял скрученную папиросу из свеженабитого табака и продолжил: — Отец в заговоре состоял, у него свой взгляд был на новую власть. Я, если честно, тоже не все идеи разделяю нашего правительства, но об этом лучше молчать, наверное. После ранения снят был, более я не служивый вроде как, получается, с одним глазом. Но это не про меня. В Гродно направлялся, это от Бреста недалеко. Родня у меня там, вот поэтому здешние места немного знаю, как лес тут растет. Добравшись до места, работу бы нашел, руки, ноги все на месте, справился бы с любым делом. А теперь вот я здесь.

Захар привстал, затянулся посильнее, казалось, окурок уже пальцы ему обжигает, но я видела его лицо и понимала, наслаждается. После того как потушил и запрятал и без того невидимый окурок, Захар сел со мной рядом, обнял за плечо. И мне стало так спокойно и тепло, так не было с тех пор, как меня разлучили с сыном.

— Пора, — тихо произнес Захар, — наши там заждались, наверное, и голодные.

Нас, конечно, ждали, больше всех радовалась Катерина.

— Как же я рада, что вы вернулись, ну же, не томи душу, Захар, говори, — она огромными глазами выпрашивающе смотрела на нас, то и дело поправляя свои кудри за ухо. — Маша, что там? Мы можем уйти из леса?

— Боюсь, что пока не получится, — с осторожностью и короткими паузами проговорил Захар, — плохо дело, да, ну все по порядку, только давайте продукты распределим да поужинаем вместе, я все расскажу.

Лампа медленно догорала, я смотрела на огонек и думала, на сколько нам еще хватит керосина, а потом зачем-то стала вспоминать количество свечей из наших запасов.

— Значит, вот какие дела… Что дальше будем делать, Захар? Не век же нам здесь толпой в одной землянке тесниться, — с легкой раздражительностью, а возможно, волнением спрашивал Андрей.

Беседа была ни о чем. Народ задавал вопросы, ответов на которые никто дать не мог. Оставалось только ждать, но чего именно, непонятно было.

— Рано или поздно эти немцы обнаружат пропажу из погребка. Начнут искать, выяснять. Возможно, будут организованы поиски, до болот дойти смогут, а дальше побоятся шагу сделать. Здесь, в лесу, это наше единственное убежище. Век здесь не просидим мы, конечно, тем более без еды, а зимовать так вообще представления не имею как.

— Зимовать? Да что вы такое, товарищи, говорите! Ребят, — обратилась молодая студентка к своим друзьям, — чего вы молчите, лично я не собираюсь тут оставаться.

— Паника нам сейчас совершенно ни к чему, — возразила Катя. — Захар прав, не зная, что происходит на самом деле, мы не можем рисковать. Надо действительно все обдумать и принять верное решение. Слезы сейчас нам не помогут. К сожалению, ситуация сложилась таким образом, что нам надо быть собранными и сплоченными.

Обстановка была напряженной. Выражение на лицах у всех было одинаковым. Я не хотела ничего говорить, а тем более доказывать, настолько устала, что все мысли только об одном — умыться и лечь спать. Но народ я понимала. Вспомнила, как в детстве отец отвозил меня к тетке в сезон вишни, ненавидела там находиться. Хуже, чем на каторге. Хотелось, поскорее чтобы отец забрал и отвез домой.

— Маша, Маша!

— Да, что? Я что, уснула, Катюш?

— Да, задремала, пойдем уже, похолодало-то как на улице, как нам всем в одном доме размещаться теперь, ума не приложу.

— Я видела, у реки глина имеется, для утепления бы ее, а еще лучше мужчинам пристройку сделать, так, чтобы разделить кухню да комнату. В одной комнате нам всем жутко тесно. Да и молодоженам, думаю, все время в лес бегать за супружеским долгом не дело.

— Ты права, надо бы подумать на этот счет. А ты заметила взгляд Захара? Весь вечер украдкой, да посмотрит на тебя.

— Да что ты такое говоришь, тебе показалось. Да, он хороший человек, не спорю. Сильный, смелый, рассудительный, немного груб, но это только на первый взгляд, на самом деле у него очень доброе сердце и за нас за всех переживает одинаково.

— За всех, да, а за тебя особенно.

— Знаешь, по кому мое сердце плачет? Я ведь не только к сыну ехала, братья у меня. Их всех забрать хотела, такой план у нас был с Раисой.

— Кто такая Раиса?

Я рассказала Кате свою историю. Не знаю почему. Но мне хотелось об этом с кем-то поговорить.

— Поездом удобно было до пункта назначения добраться, оттуда автобусом по указанному адресу на конверте. Забрала бы мальчишек и в свой родной край, там, где Юра. Я ведь ничего не боюсь. К труду приучена, грамоте обучена, выносливая, терпеливая. Да к чему я это все… Не сложилось…

— А мне показалось, городская ты. Вон какая одежда, и прическа, и манеры, а оказывается, в деревне родилась и выросла там.

Я немного рассмеялась, а потом добавила:

— Городская, скажешь тоже, одежду я сама себе моделировала, всегда вдохновляли меня мировые звезды, какие же они все красивые, ухоженные, хотелось быть похожими на них, вот и прическа поэтому такая. А манеры — это все от матушки да книги моего покойного Алексея, я и языки-то выучила благодаря научным изданиям. Так смешно порой, вспоминаешь дни в мирное время, когда все это изучала, а кому это интересно, что знаниями богата. Ведь даже нашей стране однажды умные не понадобились, всех решили сравнять, вот только не учли одного, медведь и охотник не сойдутся во мнениях. Оттого ли мои родители пострадали и подобные им, что всю жизнь трудом занимались?

— Да, Маша, грустно все это. Осознавать грустно и принимать. Я ведь тоже не из простой семьи, отец и дед, прадед — все врачебную практику вели, вот и я себя медицине посвятила, так увлеклась, что на себя и времени не хватило, замуж не вышла, детишек не родила. Был ухажер один, на пятнадцать лет меня старше, но не смогла я уговорить себя, чтобы счастье построить. Не мое это было, понимаешь? С тринадцати лет украдкой матушкины романы читала, все хотела такого, как в книгах. Ну описывать не буду. — И мы обе засмеялись. — Смотри, кажется, Захар курить вышел.

Он подкурил папиросу, посмотрел в нашу сторону и протянул:

— Вы чего, поздно уже, заходите. Август прохладный вечерами.

— А у нас кровь горячая, — с тихим смехом произнесла Катя и зашла в дом.

— Ты прав, действительно уже поздно, а почему ты не спишь?

— Не спится, пойду посмотрю, как Андрей, сегодня он в дежурстве.

— Хорошо, тогда до завтра.

— Спокойной ночи, Маруся, — он впервые посмотрел на меня своим видящим глазом, а второй хоть и мутный, не разобрать, показалось, будто тоже смотрел, как и правый.

Я лежала, сон не шел. От полной луны было светло и очень тихо. «Перебила я себе сон, немного вздремнув вечером, а теперь проваляюсь до утра», — подумала про себя. Зачем-то стала вспоминать о том, как обнял меня Захар. «Да нет — надо гнать эти мысли из головы. Но вот еще Катя с какими-то намеками».

Глава 13. Жизнь на болотах

Пролетел август как один миг, небо периодически беспокоило раскатами, гул прекращался только иногда. Мы все думали, сколько же их.

Продолжали обустраивать наше жилище как могли, продукты были на исходе, иногда удавалось на ловушку поймать зайца или птицу какую, грибы после дождей пошли, дикая яблоня.

Каждый был занят своим делом, согласно распределенным обязанностям.

— Ты готова?

— Да, Катюш, сейчас только платок возьму, вдруг дождь, и пойдем.

С Катей я сблизилась очень, и все наши совместные дела шли легко и непринужденно.

Мы впервые в тот день ушли далеко от нашего лагеря, так как рядом уже все грибные места истоптаны были, а с пустыми руками возвращаться не хотелось.

— Ну вот, хоть что-то! — Катя радостно воскликнула, увидев богатую поляну.

Мы усердно стали собирать нашу добычу.

— Слышишь, мне ведь не показалось, — приподнявшись с колен, обратилась ко мне Катя, — гудит вдалеке что-то.

— Слышу, будто машина едет.

— Да и не одна.

— Ты права, их несколько, и они приближаются.

— Наверное, где-то здесь рядом дорога, не через лес же едут. Пойдем, вдруг наши? — Катя потянула меня за руку.

— Не торопись, возможно, и не наши, звук двигателя мне не знаком, надо быть осторожнее. Катюш, давай вдоль можжевельника, чтобы нас не видно было.

Мы прокрались сквозь кустарники, вышли к расположенному вдоль дороги ельнику и рассмотрели сквозь поднявшуюся пыль колонну машин. В сопровождении были мотоциклы, в кузовах грузовиков находились какие-то пулеметы. На всей технике были изображены кресты. Я уже видела эту свастику.

— Немцы, — тихо произнесла я.

— А впереди кто? Кто это, Маша? Смотри.

— Наши. И судя по рядом идущему конвою, взятые в плен.

— Как много людей…

Катя смотрела, не отводя глаз. Это было страшно. Все, что происходило, было страшно. Война оказалась не на шутку серьезной. По нашей земле враг расхаживает, да еще и в плен забирает. Меньше всего хотелось быть замеченными в тот момент.

Я слегка дернула Катю за рукав:

— Надо уходить.

Мы вернулись в лагерь и все рассказали своим.

— Значит, по ту сторону леса тоже есть дорога, — выслушав нас, произнес Захар, — по времени вас не было долго, день ушел, возможно, сюда немец не дойдет, но как знать. Сколько, говоришь, в колонне, в сопровождении людей, Маруся?

— Около тридцати, пленных больше, в два раза больше точно.

— Я тебя понял. Да, неудобства у нас, конечно, есть, без связи. Без оружия.

— Ружья же есть, Захар, — прервал разговор Андрей.

— Есть, но с ними мы и одну дюжину не положим. Вот что, завтра пойду на ту дорогу и разведаю.

— Я с тобой! Ребята уже справляются с ружьем, обучил их, — сказал Андрей.

— Ладно, а сейчас отдыхать.

Рано на рассвете Захар с Андреем ушли. День тянулся, и это тяжелое чувство беспокойства не покидало меня. Чего я боялась? Неизвестности, единственный здравомыслящий человек, лидер, командир — и вдруг что… Без него мы пропадем…

Мужики вернулись уже после заката. Вид Захара меня обеспокоил, будто встревожен чем.

— Вот какие дела, — обратился Захар к нам, — по лесу ходить разными путями, тропинку не топтать, понимаю, так и заблудиться недолго, но мы решим, как этого избежать. Дорога широкая вдоль леса и полей, накатанная хорошо, следов много, видать, часто проезжают. Мы будем с Андреем каждый день ходить наблюдать. А там дальше видно будет.

Разведку вели каждый день в течение двух недель, днем и ночью посменно. Захар вел записи, даты и время прохождения немцев.

Оставалось только ждать, какое решение примет Захар, к чему были его действия, нам не озвучивал.

В один из вечеров из поля зрения пропала жена Андрея, все жутко перепугались. Ушла? Но куда? В лес поодиночке никто не ходил, небезопасно это.

Натальи нигде не было видно. Не теряя ни минуты, решили немедленно организовать поиски, при этом выяснили, что ее после полудня никто не видел.

Как вдруг сквозь заросли появилась Наташа и направилась в нашу сторону.

— Наташа! Как же ты напугала нас всех, — схватив за плечи и прижав ее к себе, закричал Андрей.

— Извините меня, — чуть слышно произнесла Наталья, — у ручья была, воды набрать хотела… Потом вдруг голова закружилась, сознание потеряла, а, когда пришла в себя, встать сразу не смогла. Вещи, вещи я оставила там, — произнесла последние слова и заплакала.

— Как же ты могла забыть? — вдруг громче всех закричала студентка, а потом продолжила: — А вдруг кто найдет, а там и до нас недолго добраться, чем ты думала?

— Подожди, Аня, — обратился к ней один из парней. — Что ты сразу накинулась? Мы сходим сейчас с Никитой и все заберем, сразу панику наводишь, как обычно. Тут рядом с нами же. Сразу кто найдет… Любишь ты это вот, страха нагнать на пустом месте.

Что правда, то правда. Молодая девчонка по каждому поводу истерить начинала. «Ох и не повезет ее будущему мужу», — говорила Катя. То посмотрим на нее не так, будто косо, то чего вдруг замолчали. То еда ей поперек горла, все безвкусное и пресное. То про день рождения забыли, а кто про него знать-то мог? Все чуть больше двух месяцев знакомы, документы каждый при себе держал. Я и фамилии ее не знала, что говорить про именины. И вот она устроила нам тогда, чуть до сердечного приступа не довела. Сама же, однажды обидевшись, спряталась в лесу, не отзывалась и до позднего вечера не возвращалась, а потом до полуночи сквозь слезы обвиняла всех. Чтобы мы себя виноватыми почувствовали. Только иногда Максим пытался эту девчонку утихомирить, да и то с трудом получалось, а Никита одной дежурной фразой из раза в раз повторял: «Да не обращайте внимания на нее, она все время такая, вспыхнет, точно пожар, а потом сама успокоится. Главное — не придавать этому значения».

— Наташа, — подошла ближе Катя. — Давай я тебя посмотрю, а ребята сходят за корзиной с вещами, пока не стемнело, пойдем в дом.

Катя обернулась в мою сторону и сделала кивок как знак следовать за ней. Я зашла в дом вместе с девочками. Наталья села на лавку, а Катя, вымыв руки, взяла свои инструменты для осмотра. Я стала накрывать на стол, время ужина приближалось. Спустя время после проведенных процедур услышала, как Катя произнесла:

— Ну что сказать, поздравляю, ты в ожидании ребенка, Наташа.

Доктор наша искренне улыбалась, складывая свой стетоскоп.

— С этого момента ты должна себя поберечь, слышишь?

— Да, Катерина Дмитриевна, слышу, — Наталья кивнула и расплакалась.

— А чего слезы-то льешь?

— Не знаю, так неожиданно, как же я рожать буду в таких условиях, страшно ведь, не вовремя я, да?

Нотки в голосе то и дело просили прощения за доставленные неудобства.

— Ничего, справимся как-нибудь, а сейчас пора наших звать на ужин, все уже на улице собрались, и ребята уже вернулись. Радостную весть сейчас получит к своей порции Андрей, — бодро и звонко сообщила Катя.

— Я позову всех, Катюш, тебя, Наталья, я от всей души поздравляю, не переживай только и винить себя не смей. Все будет хорошо, так обычно…

Я хотела закончить фразу: «Мои родители так говорили», да передумала, ничего хорошего в их жизни не произошло, как, собственно говоря, и у их детей.

Все зашли в дом, расселись по местам. Андрей первым делом обратился к нам, бегал глазами, то на Катю, то на Наталью, которая стеснительно молчала.

— Ну что? Что вы молчите? Серьезное что-то?

— Да куда серьезней, — звонко ответила Катя. — Родителями станете в будущем году, принимай поздравления!

— Вот так радость, — Андрей вскочил со скамьи. — А как же мы, что же нам, куда…

Будущий отец запутался в словах и, не переставая их перебирать, направился к Наталье.

— Война, а они рожать надумали!

Ну конечно, Аня не могла промолчать. Куда же без ее комментариев. Хорошо, не обвинила молодых, что с ней не посоветовались о зачатии ребенка. Я сидела и наблюдала, как распирало молодую девку, не совсем было понятно, что это — злость, обида, ненависть, зависть. Несла полную чушь и просто бесилась от каждого собственного слова. «Да заткнись ты уже!» — про себя подумала я, так хотелось закричать.

— Мне пора менять Захара, — засуетился Андрей.

— Может, я пойду? — вдруг предложил Максим.

— Спасибо, Максим, пойду я, все-таки есть договоренность с командиром.

Я легла и стала опять перебирать свои мысли в голове. Вспомнила фразу за ужином: «Война, а они рожать надумали!» «Может, эта Аня и права, действительно, о чем женщина думает, когда решается на такое? В каком-то лесу, без удобств и условий, со скудным питанием, без средств для существования. Смогла бы я так? Вот так раз — и подвести всех, ведь теперь Наталья нам не помощник активный, так, если только по хозяйству да на кухне, в реку уже не зайдет — холодно, в лесу не побродит — со спиной свалится к вечеру. Беременной и питание требуется, и уже не одноразовое, ладно… — еще раз подумала я. — Посмотрим, что будет».

Глава 14. Первый снег

Пролетел сентябрь. Осень пришла так же быстро, как и закончилось лето. Запасы были скудные, точнее, оставшаяся соль на две готовки и табак на одну папиросу.

В один из дней Захар подошел ко мне и сказал:

— Маша, просьба у меня к тебе есть.

— Да, конечно.

— По моим подсчетам в ближайший четверг колонна пойдет, скорее всего с продуктами. Прошлые разы я тебе показывал слова немецкие, которые видел на ящиках, и ты подтвердила, что это были продуктовые наборы.

— Да, все верно, все как ты написал и мне показал.

— Так вот, сопровождающих колонну солдат не так много получается, всего с дюжину, не больше. Правда, вооружены они, конечно, получше нашего. Мы с Андреем уже все решили, назад пути нет, каждый день сидеть партизанить не дело, постараемся разжиться чем-нибудь.

— Да как, Захар? Сам же говоришь, их экипировка лучше и не из охотничьего ружья они стрелять будут.

— Мы это понимаем и учитываем, все уже продумано и решено. Я должен это сделать, зимой нам не выжить без еды и теплой одежды. Мы должны это сделать, понимаешь? Мы обязаны!

— Я тебя поняла…

— Я к чему это, если вдруг не вернемся мы, никто из лагеря выходить не должен, хотя бы какое-то время, а там уж действуйте по обстоятельствам.

— Хотелось бы без твоих «вдруг» и «что».

— Ты только другим пока ничего не говори, это я тебе все сказал на случай. Если все пройдет удачно, то Андрей вернется в лагерь с нажитым. А я на дежурстве останусь.

— Я поняла все, Захар, — не дав договорить ему, перебила, а потом обняла и быстро отпустила.

В запланированный день, проводив Захара с Андреем, я и Катя ушли за грибами, молодые наши бойцы направились проверить ловушки и сети, сделать обход по территории вокруг лагеря. Наталья оставалась на хозяйстве, ну а всеми «любимая» Анечка сообщила об очередной мигрени и осталась в землянке.

— Да, нелегко совладать с нашей девочкой, — произнесла Катя, пока мы пробирались в гущу леса.

— Соглашусь, Катюш, ты права, но могу тебя заверить, такие экземпляры не пропадут, все должно быть по ее принципу, для ее удобства и исполнения желаний, исключительно по-ее.

— Мужика задушит, жизни не будет.

— Ну я не знаю, что за мужик-то такой должен быть, чтобы на такое подписаться. Ей бы укротителя.

Мы обе засмеялись.

— Ты знаешь, — продолжила я. — А ведь я знала такие семьи, где баба мужика гоняла. И вот что примечательно, к тридцати годам у мужиков одни проплешины на голове, сгорбятся, будто всю жизнь по принуждению, глаза в землю опустят, боятся голову поднять. А супруга законная, выращенная будто на дрожжах с размером талии в один метр, не прекращает властвовать да тумаки раздавать. Так и получается, одни терпилы, или мужики, или бабы. Интересно, а бывает так, чтобы по любви, по-настоящему, да всю жизнь прожить? Мои родители мирно жили, но особо теплоты я у них не видела.

— Ах, Маруся, наверное, бывает, вот я себе такой жизни не желала, а живу уже сколько лет. Выйти замуж только, чтобы старой девой не прозвали? Ох уж эти старческие стереотипы.

— Ты знаешь, я с тобой полностью согласна. Меня отдали замуж, и я просто убедила себя, что так должно быть. Я должна была свыкнуться с этой мыслью и принять как должное. И как теперь тяжело от того, что общество мне навяжет свое представление о жизни.

— Ну! У нас Страна Советов. Без них никуда! А мечта? Мечта была у тебя?

— Мечтают, наверное, только в детстве. Была. Я любила рисовать, говорили, неплохо получается. Создавала эскизы одежды, очень нравится экспериментировать.

— Неплохо! Да ты даже в этом неизвестно кому забытом месте выглядишь лучше нас всех! Все у тебя как-то аккуратно, по талии, грудь на месте, все эти кофточки со вкусом, даже брюки и те умудрилась на себя скроить.

— Брюки мужского фасона были, я их просто перекроила под себя, добавила накладные карманы. В юбке в узкие лазы не пролезешь особо, да по лесу удобно передвигаться.

— Не знаю, чего ты там добавила, а брючки просто восхищают меня!

— Обещаю, как только война закончится, я тебе и брючки, и блузку, и всего, что твоя душа пожелает, обязательно сошью.

— Договорились!

Вернулись мы уже затемно, темнело быстро, тем более в пасмурную, дождливую осень. Замерзшие до костей.

Андрея не было, а он ведь должен был скоро вернуться, я немного тревожилась, но не подала виду.

Аня как ни в чем не бывало взглядом ревизора просмотрела наши мешки и, убедившись, что, кроме грибов, разжиться нечем, с цыканьем опять легла.

— Давайте я вас покормлю, Андрюша что-то задерживается, — вздохнув, произнесла Наталья и стала подавать нам скудный ужин.

После ужина я вышла на улицу, тихо моросил дождь, было холодно и неуютно. Я еще немного постояла, убедившись, что никого нет, зашла обратно.

— Что-то действительно Андрей задерживается, — как-то взволнованно произнес Максим.

— Может, случилось что-то? — где-то в углу повернутой спиной к нам произнесла Аня.

— У тебя обязательно что-то случиться должно. Подождем еще немного, — пробурчал Никита.

— Подождем, а потом? — не успокаивалась Аня.

— А потом ляжем спать! На рассвете пойдем к тому месту, где ребята.

— Так, может, им сейчас помощь нужна?

— Ты вот чем конкретно можешь помочь?

— Я пойду, вот только скажите, в каком направлении, и я пойду! — в диалог втиснулась Наталья.

— Вот сейчас твой героизм совершенно не актуален, включи голову, пожалуйста, на ночь глядя, да еще в твоем положении в лес собралась, — возразила Катя.

— Действительно, Наталья, возьми себя в руки, ты не только за свою жизнь отвечаешь. Плохие мысли гони из головы, надо просто набраться терпения и немного подождать, — поучаствовала и я в беседе.

Шло время, никто не возвращался. Аня спала, Наталья в полудреме реагировала на каждый шорох. Никита сидел с нами за столом, Максим дежурил.

— Я, кажется, что-то увидел, свет какой-то, — привстал из-за стола Никита и тут же направился к выходу.

Мы последовали за ним, действительно, сквозь ветви слабо мелькал огонек. Еще немного времени — и показались фигуры.

— Живы… — выдохнула я.

Впереди шел Максим с поклажей, позади Захар, одной рукой придерживая за талию Андрея, помогал идти ему, тот еле передвигал ноги. Никита бросился на помощь.

Катя распорядилась нагреть воды и тут же устроила допрос Захару.

— Что произошло? Повреждена нога, я правильно понимаю, чем? Мне надо понимать характер раны.

— Да, нога. Пулевое. Пить, дайте кто-нибудь воды, — не отдышавшись, Захар с жадностью притянул к себе кружку воды и продолжил: — Две машины шли, немного отстали от основной колонны. У крайней мотор барахлил, следовали вот за ней, вдоль посадки. Как только перестали видеть впереди идущих, мы перешли к действию. Андрей выбежал на дорогу, а я в кабину к немцам. Одного сразу ножом, другого Андрей на прицел ружьем взял, стрелять нельзя было. За руль сел, немца второго пришлось связать. Продолжили движение, чтобы впереди идущие не спохватились отставших. Андрей, соответственно, в кузов за продуктами запрыгнул на ходу. Как только увидел, что он выпрыгнул с мешками, продолжил движение, хотел, чтобы поглубже в лес ушел. А спустя несколько минут увидел мотоциклиста, водитель в этот момент освободился и на меня, ну я из ружья выстрелил в него. После чего прихватил автомат и в кусты. На выстрел Андрей отреагировал и вернулся, а не надо было! Тот на мотоцикле стрельбу открыл, вот и зацепило маленько. Мешки Андрюха в канаву кинул, место там хорошее было. Чтобы немца в лагерь не привести, схоронились на время. Благо те без собак были. Да и не знали, что раненый есть. За нами в лес пошли, а мы у края дороги в той самой канаве и легли, укрывшись ельником. Через несколько часов стали выдвигаться да в обход пошли, по другой тропе.

Мы сидели все в напряжении и внимательно слушали Захара. Катя продолжала заниматься раной Андрея.

— Я, Катерина, ремнем его бедро затянул, вроде чтобы кровь не шла, — чуть с паузой обратился Захар к нашему доктору.

— Все правильно сделал. Ну наконец-то! Вот! Достала заразу, — выкрикнула Катя и плюхнула мелкую металлическую деталь на стол, — потерпи, обработаю и зашью.

— Не знаком мне этот калибр… — протянул Захар, взяв в руки то, что Катя достала из раны Андрея.

На Андрее лица не было, но он, стиснув зубы, терпел, и без того натерпевшийся боли. Наталья тихо испускала слезы. Остальные просто наблюдали.

Добыча оказалась удачной. На какое-то время нам должно было хватить. «Главное, чтобы немцы нас в лесу не нашли», — думала я.

Я посмотрела в окно, пошел первый снег… В надежде, что он не будет для меня последним, с очередными мыслями о своем сыне легла спать.

Глава 15. Признание

Вскоре настал наш с Катей день рождения, точнее, с разницей в два дня. Съели баночку сгущенки, как и договаривались, по случаю откроем. Я подарила Кате брошь, сделанную из остатков ткани, и воротничок, связанный на быструю руку. Мне она вручила маленький мешочек с надписью «Сухие духи» и произнесла:

— Берегла для особого случая.

— Ой, Катюша, зачем ты? Я бы обошлась, а тебе пригодится.

— На что они мне в лесу? Зверей завлекать? А тебе пусть на память будут.

Мы обнялись как старые, добрые подруги и еще раз поблагодарили друг друга.

— Захар с тебя глаз не сводит, измучился весь, очевидно же, отчего действий никаких не предпринимает.

— О каких действиях ты говоришь, Катюш? — включила я дурочку.

— Все ты понимаешь, он себя из-за этого глаза стесняется. Иди поговори с ним, он курит, наверное, на поляне.

Я направилась к Захару, зачем — не знаю. Нравился ли он мне? Возможно. Он обладал действительно положительными качествами, но я не испытывала какого-то огромного влечения, желания завладеть им. Да, соглашусь, он был неравнодушен ко мне. Но я не пыталась флиртовать и вести какую-то игру, я была честна по отношению к нему.

— Не помешаю?

— Нет, что ты, присаживайся, — произнес Захар с видом человека, будто я его застала врасплох, и продолжил: — Вот сижу думаю, отчего нас, нас — всех людей — такая беда настигла? И вот все воюем и воюем, отчего спокойно не живется? А ведь так хочется жить спокойно, чтобы радость была на душе.

Захар все задавался вопросами и рассуждал о жизни. Легко говорить о том, чего хочется, а сталкиваться приходится достаточно с серьезными препятствиями.

— Ты знаешь, как говорят: «Жизнь как продуктовая лавка, бери все, что хочешь, но не забывай за это расплачиваться», — произнесла я и тихо вздохнула.

— Ты мне нравишься, Маша, я не знаю, как это обычно происходит, как должно быть, да и опыта в амурных делах не имею.

Он замолчал. Я сидела и смотрела на него. «Девственник, что ли?», — подумала я.

— Нет, ты не подумай, — словно мысли мои прочитав, Захар заговорил. — Я это, ну как его, был с женщинами. Ну знаешь, такие бывают в городе, они, как бы сказать…

— Не надо ничего говорить, понимаю я, не вчера родилась. Эти женщины, кто от нужды на хлеб заработать, кто еще от чего, шли в постель, да много разных причин.

Раиса часто рассказывала мне о таких. Хотя она и сама пользовалась популярностью среди мужчин, но женщиной легкого поведения себя не называла. Она мужчинам нравилась, ее хотели, а ей это льстило. В окружении поклонников она лишь играла роль дамы, которая являлась душой компании, а на самом деле ее душа имела раны. Возможно, это и послужило в дальнейшем вести такой образ жизни. Но не мне ее судить было за это. И потом, она умела получать удовольствие от жизни и пользовалась такой возможностью.

Захар взял меня за руку, я не стала сопротивляться, а, наоборот, дала понять, что не против. Он потянулся ко мне, прильнул к губам и, как-то кряхтя, стесняясь, пытался меня поцеловать.

Пришлось брать инициативу в свои руки, и я сама создала поцелуй, который так долго хотела, позабыв, как это вообще делается. Его язык был влажным и шершавым. «Да… целоваться, размазывая слюни по моим щекам, это он умеет», — подумала я про себя, но виду не подала, что так себе у него получается.

Продолжению поцелуев я возможности не дала, хотя желание одолевало, кровь кипела, ноющая боль образовалась в малом тазу, и все мои мурашки по коже просили об одном — тепла… От долгого воздержания, может, это все происходило. Не знаю, но на бревне в лесу отдаваться и предаваться утехам я была не готова.

Я слегка оттолкнула Захара.

— Не надо. Не здесь.

— Да, извини. Я не хотел. Точнее, я хотел, просто не знаю, понимаешь…

— Я понимаю все. Может, не то время, не то место. Объяснений я от тебя не жду.

— Да, нет, ты неправильно все поняла. Я хочу, ты мне очень нравишься, я думаю о тебе, и мне правда хочется быть вместе. Как у людей, понимаешь?

— А как у людей?

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Мы обязательно выберемся отсюда, заберем твоих ребят. Я все могу, работать буду. Справимся. Заживем.

— Женой? А любовь?

— Ну, я люблю тебя.

Словно я прицепилась к нему с вопросами, именно такое чувство было у меня. Что для мужчины значит: «Ну, люблю»?

— Ладно, пойдем, пока нас не хватились, поговорим еще, — я встала и пошла вперед, как вдруг Захар резко повернул меня к себе, крепко прижал и стал целовать в щеки, лоб, в шею.

— Я правда люблю тебя, Маша. Ты не обижайся на меня, диковат я в этом деле, да и не привык к этим телячьим нежностям, могу только одно сказать, что все мысли только о тебе, сны покоя не дают. Я не обижу, буду всегда рядом, слышишь?

Он смотрел мне прямо в глаза, держа мое лицо в своих грубых руках.

— Я обязательно придумаю что-нибудь, понимаю тебя, да и сам стеснен в этих условиях.

Мы направились к дому, приблизившись, я обернулась к Захару, поцеловала его в щеку и зашла, он остался покурить, остыть. Остывать было чему, это я почувствовала, у самой грудь налилась, голова закружилась.

За столом сидела только Катя и что-то рассматривала.

— Что здесь написано, Маруся?

— Дай посмотрю. Немецкие лозунги. Где ты это взяла?

— На упаковке с печеньем.

— Здесь список стран-союзников.

— Зачем они это изобразили?

— Они не изображали ничего, вот только на жестяной коробке написано: «DER SIEG WIRD UNSER SEIN» — «Победа будет за нами!» — а то, что ты держишь в руках, — это листовки, думаю, по типу какой-то пропаганды.

— Получается, все то, что писали в газетах, правда? Гитлер решил завоевать мир?

— Ну какой мир? Сколько их таких было, все пытались, да не совсем получалось, ты еще Наполеона вспомни или вон Чингисхана. Давай не будем вдаваться в историю о всех наших войнах, где были поражения и победы. Тем более мы ничего не знаем о происходящем.

— Что с Захаром?

— А что с ним? Посидели, поболтали, остался курить.

— Щеки алые у тебя, вот и спросила, — шепотом произнесла Катя, — ладно, пойдем спать.

Что он может придумать, живем толпой на этих квадратных метрах. В теплое время, конечно, можно было и у реки, и в лесу, в этом плане не проблема тогда, а сейчас куда, где? Ну и мысли посещали мою голову перед сном. «А что, и правда, если обещает любить и быть рядом. Почему я? Что он во мне нашел?» — то и дело одолевало меня любопытство и нетерпеливость к его действиям.

Хорошо смогли пристройку сделать, чтобы Андрея с Натальей там поселить, все-таки супруги, да еще и пополнение скоро в семье. Мы втроем — я, Катя и Аня — в основной комнате разместились. Захар с ребятами смогли оборудовать спальные места на чердаке.

Я все лежала и гоняла мысли в голове. «Будет ли Захар хорошим отцом для моего Юры, что он сам думает на этот счет? Как мы будем жить после войны, она ведь должна закончиться? А где? И чем мы будем заниматься? Кем я буду работать? — ничего в голову не приходило, даже картинка не складывалась. — Надо спать!»

Глава 16. Ночь в лесу

Зима была на носу. Андрей уже без помощи справлялся со своей ногой, восстановление шло полным ходом. Аня продолжала всех доставать, несмотря на то что мы все были заложниками сложившейся ситуации.

В тот день Захар с Максимом собрались к реке проверить сети, дорога в одну сторону полдня занимала, до вечера не вернуться. Никита остался помочь Андрею с дровами.

Мы с Катей давно собрали вещи для стирки и решили, как только мужики направятся за рыбой, кто-то из нас пойдет с ними, чтобы постирать.

Решено было, что Катя как наш «дежурный врач» останется в лагере, а я пойду.

Я собралась, вышла из избы, меня ждал Захар.

— А Максим? — спросила я.

— Максим остается на дежурстве, мое распоряжение.

«Понятно», — подумала я про себя. Скорее всего, Захар оставил его специально, чтобы со мной время провести. Вид у меня был тот еще, конечно, два платка, телогрейка, мужские сапоги, рукавицы, которые постоянно сползали. Одна мысль только успокаивала — зато тепло.

На самом деле я реально выглядела как тогда в заключении! Я стала себя невольно обнюхивать, а вдруг пахнет. Только подумала об этом, как вдруг обернулся ко мне впереди идущий Захар и спросил:

— Устала?

— Нет.

— Не холодно?

— Нет, все в порядке.

Наш путь занял от силы часа полтора, может, больше, всю дорогу практически молчали, изредка перекидывались парой фраз о том о сем. Захар был сосредоточен на дороге, прислушивался, иногда замедляя шаг, подавая мне сигналы рукой.

— Почти дошли, Маруся, совсем немного.

Мы приблизились к месту, обозначенному как «временное жилище», что-то типа шалаша, собранного из ветвей ели и другой растительности, в такой гуще сразу и не найдешь, конечно. Шалаш был установлен в глубине, среди вековых сосен и деревьев, чтобы наверняка не обнаружили.

Захар опустился на землю и стал нащупывать что-то рукой. Потом приподнялся и сказал:

— На месте. Нить на месте, натягиваю специально, на случай — вдруг кто обнаружит, будет знаком, что лучше уходить. Пойдем — чисто. Это мы с Максимом соорудили, когда в ночь оставались, сети ставили.

Я разобрала вещи для стирки. Захар разжег костер и отправился проверять сети. Я огляделась по сторонам. Было достаточно тепло и без ветра. Тихо и спокойно. Я принялась заниматься своими делами. Спустя время вернулся Захар:

— Повезло-то как! Ну еще бы, осенью всегда улов царский. Посмотри, Марусь, что у нас есть. — Захар раскрыл мешок с рыбой. — Для готовки принес уже очищенную рыбу, в воде все сделал, чтобы на берегу следов не оставлять, остальной улов в воде пока схоронил, завтра своим отнесем.

Я еще раз посмотрела на дары, действительно повезло.

— Вот и отлично! Значит, обед будет, — заулыбалась я. — Вот только постирать мне надо все.

— Не переживай, я сам, воды прибавилось у берега уже, не устоишь, да натопчешь, а я через камыш проберусь к чистой воде и все сделаю.

— Да как же? Зачем я шла? Да и потом, без мыла особо не выстираешь, тут рубахи да женские юбки, мелочь мы дома в воде с родника стараемся ополоснуть. А крупняк сюда несли.

— Говорю, не переживай, так лучше будет, я сам. А ты обедом займись, вон в моем мешке соль найдешь и остальное.

Я раскрыла мешок, достала соль, обнаружила немного крупы, одну луковицу, картофелину, сушеный укроп. Для ухи в самый раз, набор подходящий. Там же была фляжка и кусок сахара.

От костра шло тепло, прогрелась я, и за счет пара, исходящего с котелка, прогрелся и сам шалаш. Обед был готов, а Захара все не было.

Я смотрела на небо, оно было затянуто тучами. Даже вспомнились стихи про осень.

— А вот и я, — прервал мои мысли Захар.

— Наконец-то, я уже стала волноваться, тебя долго не было.

— Правда? — Захар был приятно удивлен моим словам. — А чем так вкусно пахнет?

— Уха вышла очень даже приличная, съедобно должно быть, и даже получилось немного рыбы обжарить с травами, нашла сало у тебя в мешке, вот на нем и приготовила, ты же сам сказал, распоряжайся.

— Все верно! Значит, давай обедать?

— Скорее уже ужинать, вечереет.

Мы разместились у нашего «стола», Захар открыл фляжку и предложил немного «для согрева».

— Это нам наша Екатерина Дмитриевна вручила, сказала, мало ли, поранится кто, обработать можно, а вдруг заморозки — так внутрь принять.

«Ну да, — про себя подумала я. — Конечно, будет она просто так спиртом разбрасываться, ладно, просто промолчу, потому что именно сейчас захотелось выпить без повода. Вот так просто, что все мы живы и здоровы. Что есть надежда на лучшее. А надежда есть! Я это чувствую, не может же всю жизнь одно невезение и беды преследовать!» Я глотнула из фляжки, поморщилась и сразу же выступили слезы, закрывая лицо рукавом, пытаясь вдохнуть хоть что-то, чтобы не так пекло в горле.

— Ах ты, забыл совсем… вот, — и Захар достал из кармана горсть поздних ягод лесных и протянул мне.

Я проглотила несколько ягод и закусила небольшим куском рыбы.

Захар похлопал меня аккуратно по спине и, улыбаясь, все приговаривал:

— Женщинам спиртное всегда так дается, главное — не захмелеть сразу. Если в голову стрельнуло, все, рассудок теряется, и за действие она уже не отвечает.

— Да я не первый раз, как говорится, обучена. Просто чистый спирт, вот и реакция.

— Водой разбавить?

— Нет, не надо.

— Тогда давай за всех, кого рядом нет, за всех, кого знаем и кем дорожим, кого любим и хотим увидеть, и за тех, кто за Родину нашу сражается, за тех, кто верит в победу!

Мы замолчали, и каждый подумал о своем.

В воздухе пахло свежестью, словно легкие морозы поздней осенью. «Время-то как бежит», — подумала я, прислушиваясь к каждому шелесту оставшейся листвы на ветвях деревьев и к покачиванию сосен. Было совсем тихо, тучи проплывали на сером небе, и становилось все темнее.

— О чем думаешь?

— Да все о том же.

— Маша, ты не переживай, мальчишек твоих обязательно найдем, да и война — она же не вечная. Кто его знает этого Гитлера, что ему в голову-то стукнуло на нас пойти. Плохо, конечно, в лесу сидим, ничего не знаем. Вот Андрей поправится, и мы с ним в разведку пойдем, договорились уже.

— И я, и я с вами пойду. Язык знаю, тихая, ты меня обязательно возьми.

— Помню, помню я все, — улыбнулся Захар. — Посмотрим…

— Белье от теплого костра, смотри, будто просохло, может, получится, до завтра все и высохнет.

— Да, возможно. До утра и высохнет. За костром следить буду. Утром сети еще проверю. А сейчас схожу хвороста принесу, чтобы на ночь хватило.

— Хорошо, — ответила я и стала убирать остатки еды.

— Оставь, Марусь. Посидим еще, вот только принесу для костра веток.

Я села поудобнее ближе к огню и стала ждать Захара. Отчего-то мне не было страшно, как будто так и должно быть, только немного не по себе было от глухой темноты и ночных звуков лесных птиц. «А вдруг тут волки рядом», — я все прислушивалась и боялась услышать их вой. Вспомнила свой лагерь и жуткие события в нем.

Привстав, выдохнула и постаралась отогнать плохие мысли прочь. К этому моменту вернулся и Захар.

— А вот и я, — произнес Захар, сваливая копну хвороста рядом с костром.

— Ты быстро.

— А то! Хорошо, осень не дождливая, сухостоя полно рядом, ломать ничего и не пришлось.

— Хватит нам до утра?

— Думаю, да. Хвойники долго прогорают, не замерзнем.

Мы опять замолчали.

Захар вообще неразговорчивый был, если и надо было заводить диалог, то я была первой. Честно сказать, я не знала, о чем его спрашивать. И почему-то ждала от него каких-то действий. Зачем ждала, не понимала.

Я вспомнила поцелуи Алексея, такие несуразные, по-детски неуклюжие, что ли, все время хотелось его остановить и правильно направить, но боялась, что он подумает о моем легкомыслии.

Но это не было чем-то вызывающим, наверное, я просто фантазировала и хотела особенных действий. Мысли об этом заводили меня. Мне сразу хотелось близости с мужем именно так, как я это представляла.

После прочитанных романов словно сама проживала все моменты с героиней. Порой я представляла самих героев, согласно описанию автора, какие они должны быть в реальной жизни. Даже красиво описанные руки, лицо, тело, характер мужчины приводили меня в эйфорию, и, думая о близости книжного героя и себя, я получала удовольствие, подобно оргазму, который случался не так часто у меня.

— Маша, — окликнул меня Захар и выдернул меня из моих интимных приключений. — Ты для меня многое значишь, я знаю, что ты скажешь, мы так мало знакомы и практически не знаем друг друга. Я готов для тебя на все, знаю, в это сложно поверить. Но ты все время в моей голове, и я понимаю, как сильно к тебе привязался. И очень хочу, чтобы мы были вместе.

«Что значит привязался? — подумала я. — Я что, щенок?» Хотя о чем я думала… В лесу, в укрытии от врага, совершенно не обладая какой-либо информацией о войне, о своих родных. Я вдруг хочу любви и элементарного женского счастья. Эгоистка я! Наверное, Катя была права, одной не справиться с детьми, да и тяжело будет, это точно. Но тут же вспомнила слова Раисы: «Чужие дети никому не нужны. Запомни это! Порой родные отцы уходят, что уж говорить про чужого мужика. Воспитывать их будет? Конечно! Когда ремнем, когда другим способом. А ты попробуй возмутись. Бабе слово не давали! В постель пусти, а в доме хозяйкой оставайся только ты! В этой жизни Бога нет, надеяться можно только на себя!»

У Раисы был ребенок, только она на эту тему говорить не хотела, фотокарточку хранила в вещах, никогда на показ не выставляла. Только однажды призналась, не дан ей материнский инстинкт. Сын воспитывался у бабки, в деревенской глуши где-то. Родила от человека, о котором она никогда не говорила, а точнее, произносила с ненавистью: «Надеюсь, он сдох!»

Любви там не было, да и быть не могло, она говорила, вот только неожиданностью, по незнанию своему, беременной оказалась. «Это я сейчас наученная и поделиться могу, когда у женщины небезопасные дни для зачатия, а тогда мне еще и шестнадцати не было, не посвятил никто».

Я любила слушать Раису, она действительно многому научила и могла бы еще больше, если бы не эти обстоятельства.

Я опомнилась, как только почувствовала, что запинающаяся болтовня Захара прекратилась и он целовал меня в шею, точнее, это было похоже на долгое, непрерывное облизывание моей кожи. Я повернулась к нему лицом и дала себя поцеловать в губы. Обняла его голову руками, перебирая сквозь пальцы рук его не первой свежести взъерошенные волосы, и посмотрела на его уставшее, с мелкими морщинами лицо. Сквозь его тяжелое дыхание слушала потрескивание веток в костре и продолжала направлять поцелуями по правильному пути, чтобы поскорее наступило продолжение. От долгого перерыва мне хотелось как никогда. Грудь просто ныла и просилась в чьи-то руки. Ноги сводило судорогой, но не от холода, а от спазмов, которые то и дело сводили меня с ума.

— Маша, ты только скажи, что я не так делаю, не молчи, — прошептал Захар.

Я улыбнулась только в ответ, дав понять, что все хорошо.

Утром я проснулась от чувства легкого холода, хотя была полностью накрыта. Оглянулась, Захара не было, ушел сети проверять. Вылезла из шалаша, перед глазами стоял легкий туман, вдохнула свежего воздуха, потянула руки вверх и замерла. Сквозь кустарники были слышны шаги. Сердце словно остановилось, послышались голоса. В тумане было не разобрать. Вдруг вблизи за ближайшей сосной показался Захар. Я хотела бы уже выкрикнуть его имя и заругаться, что напугал меня. Но он показал знак руками, перекрестив их перед собой, чтобы я молчала, и указал в сторону. Я посмотрела и все поняла, там были люди.

Я оставалась на своем месте и стала наблюдать, боясь шелохнуться. Фигуры исчезли из поля зрения, но мы какое-то время с Захаром не покидали своих мест, стояли как вкопанные столбы.

Убедившись, что рядом никого нет, Захар приблизился ко мне и шепотом произнес:

— Маруся, немцы там, у берега, совсем рядом.

— Я тебя поняла, вот возьми телогрейку.

Захар оделся, огляделся вокруг, убедился, что ничего не забыли, накрыл место пепелища, загородил еловой веткой проход к шалашу, и мы направились в чащу.

— Давай послушаем, Марусь, разберешь, может, что говорят, — произнес Захар, и мы стали прокрадываться осторожными шагами в сторону, где находились немцы. — Думаю, это разведка, их всего двое почему-то, возможно, близко расположился отряд, или вот только направлена разведка. Понаблюдаем сейчас за ними издалека.

Мы пробрались чуть ближе к реке, вдоль берега было видно мужчину в военной форме, что-то державшего в руке. Второго мы не увидели, поэтому Захар продолжал лежать на небольшом спуске у дерева и наблюдал за всем, что происходило на берегу.

— Камыши должны быть целы, я не задевал, а вот сети если обнаружат, будет неприятность, о которой мы даже подозревать не можем. Но сейчас сети пусты, рыба не плещется, значит, не выдаст. — Захар аккуратно вынул свой охотничий нож и положил его рядом со мной, после чего двинулся в правую сторону от меня и прошептал: — Я сейчас.

Я только кивнула и боялась даже пошевелиться. Тем временем немец продолжал что-то рассматривать на берегу. «Что он пытается найти? Что он ищет в одном и том же месте? И где второй?» — не унимались мои мысли с потоком вопросов.

Шло время, мне казалось, прошла вечность, но на самом деле всего несколько минут. Как вдруг я увидела: со стороны леса, за спиной у немца прошмыгнул Захар. Всего несколько секунд, и он накинул мешок на голову немецкого солдата. Пытаясь его повалить на землю. Тот сопротивлялся, мне даже казалось, немец был немного крупнее и выше, возможно, сильнее, так как оказывал сопротивление и видно было, как Захару эта борьба давалась нелегко. Они рухнули на землю. Обезоружить немца Захару все не удавалось, тот продолжал бороться. Вдруг совсем недалеко от меня послышались очень тихие шаги, это был второй, я его видела практически перед собой, но он был сосредоточен на постороннем шуме, не понимая, откуда исходит. Немец остановился и прислушался. Звук исходил от борцов, один, стиснув зубы, пытался вырваться, а другой изо всех сил стал стягивать удавку на шее.

«Что будет? Что делать мне?» — так и мелькали мысли в моей голове.

Я поняла, что Захар не рассчитал свои силы. Напав на немца, он оказался под угрозой. Я стала наблюдать, как второй, стоявший вблизи от меня, ослабил ремень автомата и собирался его привести в боевую готовность. Реакция немца была понятна, он слышит звуки и готов пойти в наступление.

Я медленно приподнялась с колен, взяла в руки нож и продолжала смотреть в сторону Захара. Но из виду не упускала и того, кто стоял прямо передо мной. «Не успеет Захар… — думала про себя, из последних сил он удерживал противника. — Этот второй сейчас приблизится — и все! Стрелять будет. Что делать?» — я все не могла сообразить и принять решение. Картина перед глазами вынуждала действовать быстро, на раздумье времени не было, но, что именно я должна была предпринять, не понимала. Второй немец приготовился увеличить шаг и перезарядил автомат. «Надо действовать, — поняла я. — И зачем только Захар пошел туда?» — все мысли переплелись в моей голове.

Я сама не поняла, как все произошло. Рука была тяжелее ножа, воткнула рядом с позвоночником, почти у середины спины, насколько позволял мне рост и размах руки. Немец, от боли немного подкосив ноги, обернулся ко мне, пытаясь удержать автомат. Я по непонятной мне причине, возможно от элементарного шока, ладонями со всей силы прикрыла рот. Растерялась и не совсем понимала, что происходило в тот момент.

Какой-то миг — и мои глаза встретились с широко раскрытыми глазами немца, он упал сначала на колени, а потом медленно, опираясь на правую руку, опускался к земле. С каким-то затяжным хрипом он раскрыл широко рот, и потекла алая кровь. Я стояла в том же положении и просто наблюдала за происходящим.

В этот момент подбежал Захар, вынув нож, он всадил его еще раз, а потом еще. Я отвернулась и увидела небо.

— Маша, Маруся, девочка моя, это я, слышишь? — над моим лицом, склонившись, приглаживая мои волосы, шептал Захар.

— Я что, сознание потеряла?

— Да, Марусь, времени мало, надо уходить, спохватятся их скоро, и тогда точно не спасемся. Помоги мне, надо раздеть их, обувь вон какая хорошая, и в реку спустить.

Я поднялась, кружилась голова, почему-то хотелось есть, но и в тот же момент тошнило. Захар отбежал к своему оппоненту. А я склонилась над своим и стала рассматривать лежащего передо мной мужчину. Тошнота подбиралась, и я боялась, что меня вырвет. Накрыв платком чисто выбритое, молодое лицо немецкого солдата, приступила к раздеванию трупа. Сняла обувь, вынула документы, и в этот момент подбежал Захар.

— Собери все, а я пока от тел избавлюсь. Тут вот кровь на земле, избавься от нее, присыпь и не топчи много, следы не оставляем. Нам бы до болот добраться, наследили и так.

Я выполнила просьбу Захара, собрала все, что было оставлено, в том числе неподъемные автоматы и обувь.

Не знаю, который был час, будто бесконечность и конца и края не видать, ноги, сбитые в кровь, еле несли меня. Все мое тело ломило и ныло от усталости. Мы приближались к болоту, когда уже стемнело, идти в полной темноте Захар не рискнул, было принято решение сделать привал. Я села на трухлявый пень, сняла сапоги и выдохнула. Совершенно не хотелось думать о том, что произошло, но образ убитого мною немца все время мне казался в темной глуши. Захар развел костер, что-то раскладывал из еды и молчал.

— Звезд нет на небе, дождь, значит, будет, это хорошо, если до сих пор до места немцы не добрались, то следы смоет, и им уже не обнаружить ничего, — вдруг произнес Захар и добавил: — Голодная?

— Немного, больше устала и состояние такое, будто морозит, что ли.

Меня действительно трясло, и все время мерзли руки, изо рта шел пар, но сильного мороза не было, одета я была тепло.

— Точно морозит, напугалась ты просто, еще бы, такое пережить, первый раз всегда так, а потом уже…

— Не надо про это, даже думать боюсь, что когда-нибудь будет потом, — перебила я Захара.

— Извини, не будем. Давай лучше поедим, на вот, держи, выпей.

Захар протянул мне фляжку. Я сделала пару глотков, немного отпустив дыхание, выпила еще, по телу пошло тепло, в груди горело, и мне становилось легче. Я немного расслабилась, положила голову на плечо Захару, он обнял меня, поцеловав в макушку, и произнес:

— Ничего… До утра пережить, а там и до дому рукой подать…

Рано на рассвете я проснулась от звука птицы, буквально рядом сидящей на дереве, а спустя секунды она улетела. Захар уже бодрствовал, избавлялся от золы вчерашнего костра.

— Проснулась? Нам пора, надо уходить, всю ночь дождь моросил и сейчас продолжает, надо болото успеть перейти.

В лагерь мы пришли чуть ближе к обеду, встретила нас первая Катя, с испуганными глазами подбежав ко мне, обняла и не отпускала долго.

— Ну чего вы, Екатерина Дмитриевна, все хорошо, — произнес Захар.

— Что случилось? Вчера весь день вас прождали, мы ужасно переволновались все.

— Надеюсь, хоть не порожняком пропадали? — вдруг откуда-то появилась Аня.

— Как тебе не стыдно! — спустила собак Катя. — Ты только и знаешь, что о своей шкуре думать, тебе хоть человек, хоть дикий зверь — все одно!

— Что ты орешь на меня? Вон продолжай любоваться своими ненаглядными. А меня задрало уже здесь сидеть, одичавшая, мира не видеть! Война у них! Да откуда ты знаешь, где лучше, по мне, так там, у врага, в тепле да с вкусным шоколадом, чем здесь тухнуть и зайчатину жрать.

Аню было уже не остановить, не первый раз она к врагу рвалась. В одном она была права, беру грех на душу, но соглашусь, шоколад, печенье, паштет и другое продовольствие производства Германии, несомненно имело отличное качество. Надо было встрять в разговор, но у меня не было ни сил, ни тем более желания.

Захар не стал вдаваться в подробности о произошедшем. И долго объяснять не стал о принесенных трофеях. Версия для всех была одна, что сам увидел патруль, выследил, напал, разоружил, тела сбросил в реку. В связи с этим пришлось заметать следы, поэтому припозднились и заночевали на болотах.

Глава 17. Побег

День пролетел, и наступил вечер. Ко мне подошла Катя.

— Ну ты как?

— Нормально.

— Хочешь, поговорим?

— Да нет, правда все хорошо.

— Ну ладно.

— Катюш, — остановила я. — Я не знаю, что говорить, понимаешь? Захар предлагает перебраться к нему на чердак, ну как на чердак, так, подобие, сама знаешь, а ребята в сени пойдут, но меня это не совсем устраивает. Вроде как пара мы теперь, вот только не расписаны, но он обещал, как только война закончится, мы обязательно узаконим отношения и ребят моих заберем. Но вот что вы все о нас подумаете? Как-то некрасиво…

— Ты его любишь?

— Не знаю, я не знаю, что такое любовь. Замуж вышла по нужде, но со временем привыкла. Ты понимаешь, Алексей, муж мой покойный, нелюдимый был, что ли, как мне казалось. А оказалось, что агитировал народ против власти, запрещенную литературу читал, все о справедливости грезил.

— Ох, Маша, живи настоящим, что было в прошлом, помни, все помни, и хорошее, и плохое. Все, что с нами происходит, какие бы обстоятельства ни случались, все взаимосвязано. Каждый человек оказывается в том месте, в то самое нужное время, судьба у каждого своя. Волей-неволей мы проживаем все наши моменты в этой жизни, подумай о себе, о сыне. Я молодая была, сглупила. Могла ведь родить, но нет, карьера, должность, призвание оказалось для меня куда важнее, а в итоге что имею? За старого не пошла, молодые все пристроились. За связь с женатым, влиятельным человеком поплатилась местом, матерью не стала, а сколько взглядов, пересудов вокруг было. Живи для себя, что подумают люди, это их дело, ты им кто? Вот именно — никто. И ничего никому не должна. Еще неизвестно, кто какие скелеты в своих сундуках держит.

— Спасибо, Катюш, за все спасибо. За поддержку, за теплые слова. Ты знаешь, в одном мне в этой жизни точно повезло, я встречаю хороших людей, и они мне становятся друзьями, верными, лучшими, которыми хочется дорожить и не терять.

Я долго не могла уснуть, все думала о том, что могло произойти, если бы я не ударила ножом немца, правильно ли я поступила, что мне будет за это. Но надо было молчать. Такая договоренность была с Захаром.

Сон все не шел ко мне, да еще Аня какая-то возбужденная была, все ворошилась и вздыхала, хотя обычно спит так, что ни одна пушка не разбудит.

Утром я проснулась рано, захотелось в туалет. Аккуратно пробралась к своей одежде и уже было направилась к дверям, как вдруг мой взгляд упал на место, где должна была спать Аня. Ее не было. Я оглянулась вокруг, накинула платок и вышла на улицу. Было еще темно, шел моросящий дождь. Сходила в туалет, вернулась в избу, еще раз присмотрелась, Ани не было на месте. Держа в руках лампу, осмотрелась вокруг, пусто. Исчезла теплая одежда и продукты. Что бы это значило, до меня не сразу дошло.

— Маша, — окликнула меня Катя. — Ты чего?

— Ани нет, и продукты пропали. На улице ее тоже нет, я выходила.

— В каком смысле нет? Где она?

— Мне вот тоже интересно.

— Что случилось? — на наш с Катей диалог отреагировал Захар.

— Да вот Маша обнаружила, что Аня пропала, она никогда так рано не вставала, а тем более не уходила.

— Что значит пропала? На улице смотрели? Может, в уборную пошла?

— Смотрела я, нет ее там. Нет обуви Натальи и ее телогрейки, но Наташа же здесь.

— Мы ничего и не слышали, Наталья ночью не вставала, — встал на защиту своей жены Андрей.

— Да, я действительно спала и ночью не вставала. В моем положении не набегаешься особо, стараюсь много жидкости не употреблять.

— Это все понятно, — перебил Захар, — надо понять, куда это наша Анюта решила в ночь прогуляться, да еще с нашими запасами.

Захар стал собираться в лес, с ним в спешке оделись Никита и Андрей.

— Андрей, — окликнул Захар товарища, — ты почему пост покинул? Хотя ладно уже, я и так понял. Максима отправил на замену. Ты вот что, оставайся с женщинами. Ружья мы возьмем, тебе автомат оставляю, немецкий, разберешься?

— Разберусь. Захар, ты, это, извини, Наталья, она, понимаешь, сейчас ей… Зашел проверить, как она и…

— Ладно, сказал же. Торопиться надо, далеко не ушла. И куда она могла уйти, не пойму, темноты боялась все время.

Дверь захлопнулась.

— Маша, давай посмотрим, что у нас осталось из продуктов, чем людей кормить будем. Вот так Аня учудила, девочка наша. Мало того что язва, так еще в придачу геморрой создала нам.

Катя со вздохом стала изучать пропажу. Аня унесла все самое лучшее. Тушенка, паштет, сгущенное молоко, печенье, в общем все, что она так сильно хотела съесть еще в первый день. Много взять не смогла, но все же.

— Мы с Захаром принесли рыбу в лагерь, ее распределим, кажется, что-то оставалось из крупы.

— Да, наверное, придется пока этим довольствоваться.

— Катя…

— Да?

— Наталья, она, мне кажется, голодает, видно, как страдает, все время старается справиться с желанием, но я-то знаю, как это мучительно.

— Ты права, только что мы можем поделать, еды действительно мало, а, ввиду случившегося, теперь вообще туго.

День приближался к вечеру, а наших мужчин все не было. После ужина мы с Катей остались сидеть за столом. Только на пару минут Катя отлучилась уточнить про состояние Натальи.

— Как Наталья?

— Да пока вот вас не было с Захаром, плохо ей было. Беременность протекает не совсем как положено, да понятное дело, в таких условиях. Я со своей стороны пытаюсь помочь как могу, но понимаю, что должное питание ей просто необходимо. Силы брать неоткуда. Она похудела сильно и выглядит нездоровой.

— Ты знаешь, одного тогда понять не могу, все голодные, а наша Аня такое впечатление не создавала. Подъедала, значит, все время в избе сидела, на улицу только по нужде и выходила. Ведь делали ей замечания, и не раз, хотя толку, прятали сколько раз припасы, она их все равно находила.

— Да, Маша, так и есть. Это Наталья лишний кусок попросить стеснялась, а та, мне кажется, мать родную за еду продаст.

— Кажется, наши вернулись, свет мелькнул в окне.

Мы поднялись и приблизились к входной двери, замерли в ожидании. В хату вошел первый Захар, следом ребята. Никита, не проходя порога, рядом по стенке спустился на пол, снял шапку и тяжело вздохнул. Захар зачерпнул кружку воды и стал жадно пить. Мы с Катей переглянулись, но ни одна из нас не решилась заговорить. Просто ждали.

Прошло от силы минуты две, как Захар приблизился к столу и сел на скамью. Потом встал, подошел к рукомойнику, умыл лицо и вернулся на место.

— Есть что, девчат, на стол? Ребята вон совсем уморились, нам бы поесть да одежду грязную сбросить.

Только после сказанного мой взор упал на ноги сначала Захара, а потом остальных. По самые бедра брюки и сапоги были в грязи. У Никиты разорван рукав и ворот отпорот.

— Скажешь нам? — тихо произнес Андрей.

— Давайте раздевайтесь. Там мыло и вода горячая за печкой, для вас приготовила. А мы с Катюшей ужин накроем, — решила я разгрузить обстановку, и без того непонятную, напряженную.

— Одежду бы парням, Маша, есть что у нас?

— Сейчас я все приготовлю и постелю у печи, думаю, эту ночь придется перетерпеть, пока вещи высохнут и сами обогреетесь.

Пока мужчины ужинали, мы с Катей перестирали одежду, израсходовав практически бочку дождевой воды. Подготовили для всех спальные места и накрыли на стол.

Захар встал, достал из своей телогрейки фляжку, наполнил кружки и обратился к Кате:

— Катерина, есть что в запасе у тебя?

— Да, сейчас.

Катя суетливо достала спирт, протянула Захару. Тот наполнил остальную тару, взял свою и протянул чуть слышно:

— Не чокаясь, за упокой ее души.

После произнесенной фразы Захар залпом выпил до дна и поставил тару на стол. Мы с Катей переглянулись и выпили свое содержимое.

— Не успели мы, а девка молодая, по неопытности своей в болото ушла и все, что при ней было, унесла с собой. Боролась, видать, за жизнь-то, следы выдали свежие, но болото разве щадило кого. Мы как могли пытались обнаружить ее, достать хотели на поверхность, но могли так и себя схоронить. Не стали рисковать.

Захар вышел из-за стола, дошел до двери, не оборачиваясь, произнес:

— Маша, можно тебя, разговор есть.

Я встала, посмотрела на Катю, та указала взглядом на дверь: «Мол, иди, зовут».

На улице была промозглая погода, небо затянуло тучами и своей чернотой давило на макушки сосен, отчего создавалось впечатление сплошной, глухой стены. Было неуютно и холодно. Захар стоял спиной ко мне и курил. Я подошла чуть ближе и обняла его, уткнувшись носом в его спину. Одежда пахла болотом. Казалось бы, давно ношенные вещи не могут благоухать приятными ароматами, но тут я не испытывала отвращение, а наоборот, затхлый запах был родной какой-то, как из детства.

Захар взял мою правую ладонь и подул, пуская теплое дыхание в нее.

— Руки-то какие холодные, прямо ледяные.

Я молча улыбнулась и ничего не ответила. Он обернулся ко мне, посмотрел в глаза и произнес:

— Я так боюсь тебя потерять, ты даже себе не представляешь, как сильно. Я люблю тебя, Марусь, слышишь?

— Слышу.

Я положила голову на грудь Захара. Он закутал меня своей телогрейкой и стал целовать макушку.

— Я еще выкурю и пойдем в дом. Останешься со мной? Ребята сегодня у печки заночуют.

— Хорошо. Как же так с Аней получилось?

— Не знаю. Мы не сразу добрались до нее. По следам шли и понимали, что она плутала по лесу, по кругу ходила, пока к болотам вышла. На что рассчитывала, теперь уже не скажет, но болото, оно такое: если ты впервые с ним столкнулся, то все, оно не отпустит. Редко кому удается из него выкарабкаться.

— Прямо как жизнь человека, болото и попытка вылезти на сушу.

— Да, наверное, как-то так.

— Что же делать теперь, Захар? Продукты с Аней ушли, совсем запасов не осталось.

— Завтра решим, а сейчас пойдем спать.

Мне отчего-то совсем не хотелось близости, не то чтобы совсем. Но вот как-то не было желания. Не хватало какого-то возбуждения сразу. Оно приходило во время ласк Захара, в процессе. Но он был как дикарь, пытаясь поцелуями зажечь искру, получалось вяло и неразборчиво или, наоборот, слишком принужденно. Мне хотелось чего-то другого, но об этом я и просить не могла, так как сама не понимала, что именно мне не хватало.

Глава 18. Хутор Худушный

На следующий день мы все собрались за столом, было что обсудить и принять верное решение по сложившейся ситуации. Такое чувство, что трудности, с которыми нам периодически приходилось сталкиваться, не собирались нас покидать. Я поделилась информацией, которую накануне собрала на основании документов, изъятых у немцев. На картах были отмечены все размещения базирования врага.

— Это нам очень пригодится, так как понимаю, вынуждены опять направиться на поиски еды, — произнес Захар.

— Да, какое-то время мы еще сможем прокормить себя, а потом надо что-то думать, — добавила Катя.

— Я тебя понял, Катерина, завтра надо идти. Андрей остается, так как еще не готов, а вот из ребят мне кто-то нужен.

— Я пойду с тобой, Захар, — встал Максим.

— Так и я могу, — подхватил Никита.

— Вот отлично, завтра на рассвете выходим. А вы, девчата…

— Подожди, Захар, я, наверное, тоже нужна? Язык, помнишь? Я знаю немецкий язык.

— Я помню, Маша, но, может, обойдется на этот раз.

— Нет, я с вами. Мы здесь полностью изолированы от мира, практически информацией и не владели, если бы не карты. А теперь мы знаем о кое-каких действиях немецко-фашистских войск. Хоть что-то прояснилось!

— Хорошо, согласен, тогда на рассвете.

К обеду мы преодолели лесную чащу и болота, благо шел мокрый снег, покрыв все наши тропинки, не оставляя следов. Наша единственная цель была раздобыть хоть какую-то важную информацию и разжиться продуктами.

По документам мне удалось разобраться и в том, что многие деревни находятся под контролем полицаев. На картах были записи с данными людей, и, как оказалось, это были в основном местные. «Интересно, это было желание самих земляков или в принудительном порядке?» — задавался вопросом Захар.

Мы добрались до хутора Худушный, обозначенный на карте как существующий, количество проживающих не указано, только сколько домов. Один из домов имел метку — главный. Наверное, староста или еще кто, отвечающий за данный пункт поселения.

Захар осмотрел окраину и обратился к нам:

— К крайней хате не подойдем, уже сумерки, дождемся темноты и попробуем вглубь пробраться. Морозит — это плохо.

— Хорошо, Захар. Мы с Максимом правую сторону возьмем тогда, а вы с Машей противоположной пройдете, может? — проговорил Никита.

— Да, так и сделаем, — ответил Захар.

Как только стемнело, по договоренности мы двинулись каждый в своем направлении. Приблизились к избе, Захар аккуратно стал вглядываться в окна. В одном увидели женщину средних лет, с ней было, кажется, трое детей, а поодаль от всех на печи сидел совсем немощный старик.

— Да у такой вряд ли чем разживешься, — пробормотал Захар.

Он приблизился к дверям, слегка потянув на себя кольцо, убедившись, что не заперто изнутри, тут же проник в жилище, успев мне махнуть рукой. Через мгновение мы оба оказались внутри избы.

— Доброго вечера, хозяйка, — произнес дружелюбно Захар.

Женщина, не отвечая, загнала всю свою детвору за занавеску, указав сидеть тихо, подошла к печи, поправила тулуп на и без того худощавых плечах старика и наконец обернулась к нам.

— Вы откуда взялись? Видел кто?

— Ждали темноты, никого не встретили, я Захар, а это вот Маша.

— По мне, так ваши имена ни к чему. Рано утром Петька со своими обход делает, попадись вы ему на глаза, забьют.

— Кто такой Петька? — вдруг забеспокоилась я.

— А ты не знаешь? Война ведь, а Петька на службе у немца. Тут всех молодых и здоровых мужиков на фронт забрали, живы или нет, не ведаю. А потом вон немцы зашли со своими порядками. Вот тут наши многие, кто остался среди мужичья, к ним и подались, теперь за нами приглядывают да чужих высматривают.

Мы постарались изложить наше появление как можно кратко и быстро. Где застала нас война, что ушли в лес. О последних событиях ничего не знали. Подробности давать не стали, только о себе и сообщили, про других решили промолчать.

— Нам бы едой разжиться, хозяйка, может, подскажете, что доброго?

— Ну порадовать особо нечем вас. Немцы все у людей забрали. Скот весь перевели у нас. У старосты курятник только и остался, но туда к нему лучше не соваться. С собой мне дать нечего, если только тыкву в сенях возьмете.

Свое имя она так и не назвала, только поторапливала нас да любопытных детей ругала. Старик же ни слова не проронил. Из разговора с хозяйкой мы поняли, что с момента нападения фашистско-германских войск война идет в самом разгаре. Сама грамоте не обучена, газеты читать не умеет, только староста о последних событиях и сообщает. От цифр убитых, уничтоженной техники и количества захваченных территорий врагом у меня был просто шок.

На Захаре лица не было, видать, пройденные войны не прошли бесследно, а тут вот опять она — война. Перед уходом Захар попросил мешок для тыквы, хозяйка только махнула рукой, указав на те же сени. Захар прихватил две большие тыквы. Я промолчала. Вышли в темноту, обогнув избу, наткнулись на Максима.

— Тишина?

— Тихо.

— А Никита где?

— Там, у двора старосты, хождения были с соседнего двора, вот он следить остался там.

— Понял. Здесь тыквы, перебрось себе в рюкзак, мне мешок нужен.

— Зачем тебе мешок? — спросила я.

— Надо. Ты останься с Максимом, а я до Никиты. Скоро буду.

Мы проводили Захара глазами, пока он совсем не растворился в темноте.

— Маша, здесь, кажется, буряк вдоль изгороди, точнее, мелочь осталась в земле, может, не приморозило еще, давай наберем.

Мы стали копошиться в потемках в примороженной земле, пытаясь на ощупь найти хоть что-то.

— Маша, смотри, крыльцо светится у дома старосты, вышел кто-то. Где же Захар с Никитой?

Мы стали наблюдать за происходящим. И тут до меня дошло, для чего мешок! Куры всполошились, поэтому хозяин и вышел, вот черт!

— Максим, Захар в курятнике, мешок ему для курицы понадобился, видимо, староста на шум и вышел.

Наблюдая дальше, мы не знали, что делать, оставалось только ждать. Староста направился к курятнику, в руках было ружье. Сердце сжималось от страха. Птица домашняя постепенно стала смолкать, как вдруг неподалеку от сарая в кустах что-то шевельнулось и мяукнуло. Это была кошка, шмыгнув сквозь ограду, унеслась вдаль, не дав себя толком разглядеть. Староста заругался. Вернулся к сараю, остановился и стал что-то рассматривать, а потом крикнул в темноту:

— Кто здесь? Отвечай! Стрелять буду.

В ответ стояла тишина, немного подождав, староста потянул за дверь. Скорее всего, его смутило, что засов не заперт был. «Значит, Захар внутри. Что же будет?» — промелькнуло у меня в голове.

Спустя секунду староста вышел на улицу, и мы снова его стали видеть. Еще какие-то минуты ничего не происходило. Немного постояв на одном месте, староста направился в сторону дома.

Наступила тишина, наших не было видно.

— Я пойду посмотрю, — прошептал Максим.

— Нет, Максим, велено оставаться здесь, вон, смотри.

Показалась фигура, это был Захар, а где же Никита? Захар приблизился к нам, скинул мешок и произнес:

— Маша, будь здесь в огородах, а мы с Максимом должны Никите помочь, в капкан угодил, видимо, на лис поставили.

Я осталась ждать. На улице было ужасно холодно, шел пар изо рта, хотелось в тепло и выпить горячего чая.

Спустя время ко мне вернулся Максим, помог взять мешки с нашей добычей, и мы направились вслед за Захаром и Никитой.

Шаг наш замедлялся. Никита, опираясь по очереди то на Захара, то на Максима, передвигался медленнее, чем должен был. Надо было срочно успеть раствориться в лесу, пока не застали рассвет. Мы прошли поле и почти приблизились к деревьям, это было начало лесной полосы. Наступало раннее утро, но было еще темно. Мы были вынуждены совершить привал, нести мешки и раненого Никиту мужикам становилось все сложнее. Но все молчали, берегли силы и с небольшими перерывами на отдых продолжали движение.

Я видела, как Захар обеспокоен ситуацией и тем, что мы узнали у хозяйки дома на хуторе. Получается, по всей стране война. За что же кровь проливают люди? За все существование человечества войны никогда не прекращались, вот и сейчас идет солдат под пули, не знает, какая участь его ждет.

В голове снова всплыли мысли о сыне, вспомнила лагерь, за горсть зерна пять лет дали. Смешно, да только плакать хочется. За убитого немца даже страшно было подумать, что мне могли предъявить. Если бы это был просто человек. Хотя он и так был просто человек, лишь с одной поправкой, врагом звался.

Рассвело. Пошел снег. Морозило. Слишком медленно мы пробирались к нашей стороне. К полудню снег разыгрался еще больше, полностью покрывая наши следы. Мы остановились. Захар подал знак рукой всем опуститься на землю. Разместившись в гуще у сосны, мы напряженно молчали. Вдруг послышался звук, с каждой секундой он все приближался, и его было отчетливо слышно.

— Захар, смотри, это сколько же их? — удивленно, шепотом спросил Максим.

Это была немецкая колонна, и она действительно выглядела внушительных размеров, люди, техника, просто несчитанное количество. Мы молча стали наблюдать за движением.

— Захар, — снова окликнул Максим. — Это что, пленных ведут?

— Похоже, что да. Одно мужичье, в лохмотьях, да на босу ногу! Раненые тоже есть.

— Совсем молодые, — не удержалась я. — Словно дети повзрослевшие.

Спустя какое-то время колонна пропала из зоны видимости, еще немного переждав, мы продолжили путь.

— Захар, — обратилась я. — Ты слышал, хозяйка дома бросила фразу: «Много вас таких из лесу!»

— Слышал, значит, не одни мы, знать бы, где еще люди обитают да как выживают, принимают ли участие в войне.

«Да, действительно, что, если мы этих людей найдем? А надо ли?» — подумала я.

Совсем уже смеркалось, еще какие-то минуты — и наступит ночь, по ощущениям градус опускался отметки все ниже нуля, это чувствовалось по рукам и ногам, останавливаться было нельзя, остынем, а идти сил не было.

— Стой!

Мы как вкопанные вдруг встали. Поддерживая Никиту одной рукой, Захар потянулся за пояс, не оборачиваясь.

Послышались шаги, к нам с обеих сторон приблизились люди, кажется, их было четверо.

— Руки, руки — сказал! Вы кто такие? Наши?

Захар аккуратно отошел от Никиты, помог ему облокотиться на дерево и медленно поднял руки, мы повторили за ним.

— Ваши, — ответил спокойно Захар, — не видно, что ли?

— А ты не умничай, тут кто только не топчется, поди разбери чьи.

— И чего же ты хочешь от нас?

— Вопросы тут не ты задаешь, больно болтливый.

— Разговаривать будем с командиром.

— Вы посмотрите на него!

И непонятное тело разразилось смехом, посматривая на товарищей в ожидании их реакции. Те не стали долго молчать и тоже начали смеяться в голос.

Глава 19. Знакомство в лесу

Нас под конвоем повели в лесную глушь, все дальше и дальше уводя от нашего маршрута. «Кто эти люди? Те самые партизаны?» — подумала я.

Вдали показался свет, еще немного — и мы приблизились. Нас завели в небольшую землянку, где у буржуйки сидели двое. Чуть далее за столом в углу двое мужчин друг напротив друга, а у центра, наверное это и был командир, восседал человек с угрюмым и без того серьезным лицом.

Седые волосы давали понять, что он был далеко не молод. На шее висел крест на нитке, оголенный торс виднелся из-под тулупа. Он что-то рассматривал на столе, иногда поправляя свои усы, будто они могли деться куда-то.

Не поднимая головы, отставив кружку в сторону, спросил:

— Что с парнем?

Другие, отреагировав на вопрос командира, посмотрели на Никиту. Захар, немного оглядевшись по сторонам оценивающим взглядом, возможно принимая мысли на этот счет, ответил:

— В капкан угодил в лесу, на зверя ставили.

— В капкан, говоришь. Ну-ну. А чего по лесу шастаете?

— Так ни у одного входа в лес табличку запретную не прибили, вот и шастаем.

— Шутишь. Ну-ну. Шути. Только вот нам не до шуток. Недавно разведку немецкую кто-то порезал, явно из наших, но не те, кто на официальной службе. Так немцы весь лес решили перебрать в поисках людей. Слышал, может, чего?

— С недавних пор нет возможности радио слушать.

— А ты, смотрю, прямо с юмором по жизни идешь, серьезного разговора не хочешь?

— А какой может быть разговор, если нас сюда как злых врагов пригнали? Твои же видели, раненый с нами, помощь нужна, шли, никого не трогали, кто такие, не представились.

— Знакомиться хочешь? Ладно, я Степан, главный тут, а ребята мои все верно делали. Откуда им знать, что вы за птицы, тем более ночью.

— Захар я, война застала в поезде, вот в лесу и обитаем, чем можем, разживаемся.

По виду Захара было видно, говорить, а тем более откровенничать с этим человеком он не хочет.

— И под каким же кустом обосновались?

— В соседнем лесу, что после дороги идет.

— И сколько вас?

— Не больше вашего состава.

Степан оглядел нас, наверное, провел счет, огляделся еще раз и спросил:

— А женщину чего? На охоту с собой берете?

Наши конвоиры и остальные присутствующие стали хохотать.

— А что смущает? Может, из нее охотник знатный.

— Ну охотник или нет, но красивая, не из наших деревенских точно. Автомат у тебя немецкий откуда?

— С поля подобрали, когда бомбежка была… с поезда бежали…

— Значит, говоришь, с июня в лесах, а чего не подались в деревни?

— Так и вы отчего-то не в деревне.

— Точно подмечено. Не складывается у нас разговор, Захар, и не враг тебе вроде, а сторонишься, не договариваешь.

— И мы не враги. Шли своей дорогой. Долго еще допросами мучить будешь?

— В мешке что?

— Корнеплодов немного с крайнего огорода в хуторе набрали, беременная у нас там, вторые сутки без еды.

— Беременная, говоришь, ну-ну. Карточек на хлеб, я так понимаю, нет? Хорошо, Захар, пусть твои обогреются пока, а мы с тобой давай выйдем на перекур.

Захар со Степаном вышли. Я села с Никитой на край лавки, стараясь посильнее прижать платок к лицу, от взглядов просто полыхала вся. Еще при входе мне стало все понятно. Там, в заключении, когда я была, в лагере, женские отряды иногда пересекались в лесу с мужскими, но это были люди не с той статьей, что наше бабье, это были куда серьезнее преступники. Раиса рассказывала о некоторых преступниках, в жилах кровь застывала от этих жутких историй. Крышевание спекулянтов и цеховиков, грабежи и разбои — все это цветочки по сравнению с другими преступлениями.

Бригады домушников в основном обитали в крупных городах. Там же происходили убийства, порой достаточно значимых людей. Иногда среди авторитетов, группировок, ну а самые банальные, бытовые, мужики резали баб не моргая глазом. «Страшно было то, — говорила Раиса, — что любой мог надругаться над женщиной и ему ничего за это не было. Сама баба не пойдет и не скажет. Засмеют ее, и всю жизнь для всех отвергнутой будет. А вот смерть ножевую не скрыть было от общества».

Ко мне вдруг подошел один из конвойных и прямо в лицо тяжелым, смердящим дыханием заговорил:

— Красивая ты уж больно, я таких только на картинках видел, волосы какие у тебя, глаза, вся словно сахар.

Он стал поправлять локон моих волос со лба, я сидела молча, вся в напряжении.

— Не трогай ее, — произнес Никита.

— А то что? — и всеми своими гнилыми зубами заскалился этот мерзкий тип.

К нам было уже хотел подорваться Максим, но другие конвоиры его одернули. Спустя несколько минут в избу вернулись Захар со Степаном.

— Нам пора, — произнес Захар.

Мы встали и направились к выходу, тут же путь перегородили двое.

— Пропусти, — выкрикнул Степан.

Мы вышли на улицу, мои ноги, и без того ватные, просто перестали слушаться меня, немного оступившись, упав на одно колено, тут же поднялась.

Мы направились к тому месту, где нас и застали врасплох. Пройдя путь, через какое-то время Захар что-то прошептал Никите с Максимом и обернулся ко мне.

— Ты как?

— Нормально, домой хочу, как никогда страшно.

— Потерпи, родная, нам бы до мешка второго, что с курами оставили, дойти, боюсь, как бы звери не утащили. За нами, скорее всего, слежку установили, как выйдем ближе по своему курсу, надо будет заплутать, понимаешь?

— Понимаю. О чем ты со Степаном говорил?

— Потом, Марусь, потом, а сейчас торопиться надо.

Добравшись до заветных кустов, мешок на наше спасение оказался на месте. И это была радость, так как овощей у нас половину забрали. Ну да ладно, свой рюкзак я тоже сбросила здесь, хотя бы что-то да удалось сохранить.

Измученные холодом, а больше голодом, ноги просто не хотели нести нас. Захар объявил привал. По плану Захара Максим с Никитой, немного отдохнув, должны будут пойти первыми, очень тихо, чтобы следящие за нами не заметили исчезновения ребят.

Сидя у костра, Захар сказал:

— Мы уже столько в дороге из последних сил, а эти, думаю, привыкли ночью спать, значит, сон их сморит скоро. Нам надо их сбить с толку, тогда и оторвемся.

Утро приближалось, но пока было темно, надо успеть оторваться. Захар чувствовал и знал наверняка, что за нами идут. Мы все шли и шли, казалось, уже так далеко от дома, я сбилась с курса, да уже и не хотелось ничего понимать, еще эти женские дни, как же не вовремя, разболелся живот в тот момент.

Захар вдруг остановился, замер на месте. Еще пару мгновений, и он пошел назад, не оборачиваясь в мою сторону, просто махнул рукой, чтобы я остановилась на месте. Небо просветлело своей серостью. Уже хорошо проглядывались виды сквозь стволы деревьев. Захар пропал из поля видимости. Я присела и стала ждать. Где-то в небе послышался гул, уже давно знакомый звук, но он был далеко. Пошел снег, но он тут же таял. Захара все не было. «Интересно, как там ребята, смогли ли они пробраться сквозь лес в сторону дома?» — думала я в те секунды.

Появилась черная точка вдали, сквозь ветви пробирался Захар, я с облегчением стала наблюдать, как он приближается ко мне.

— Нет никого, то ли оторвались, то ли за ребятами подались. Не могу сообразить. До привала за нами точно шли. Я почему и пошел обратно. Странно, показалось, что не спохватились, нас-то двое осталось, вопросами бы закидали.

— Думаешь, заметили, что мы разделились?

— Не знаю пока, может, вообще спят до сих пор. Ладно, идти надо. Не тяжело?

— Нет, все нормально. Пойдем уже.

До болот мы добрались, когда смеркалось, но нам удалось быстро преодолеть препятствия до глубокой темноты, очень хотелось домой, поэтому нашли последние силы в себе.

Нас встретила Катя, видно было, как она себе места не находила. Первый вопрос Захара с порога:

— Ребята где?

— Как где? С вами…

— Вот черт! — выругался Захар, бросая шапку на пол.

— Что случилось? Маша, что произошло?

— Сейчас, Катюш, сейчас все расскажу, только мне бы отогреться и воды горячей надо.

— Да ты вся горишь! Маруся!

— Не переживай, Катюш, все хорошо, я просто немного устала. Там в мешках куры, их сейчас надо, понимаешь?

— Разберусь, не переживай! А вот и Андрей вернулся, — на пороге стоял Андрей, держа в руках двух зайцев.

— Вот мы тебе работенку-то подкинули, — прошептала я вполголоса.

А я действительно вся горела и понимала, что проваливаюсь в сон. Проснулась от того, что почувствовала касание чьей-то руки на моем лице. Это была Катя.

— Проснулась? Температура ушла, уже хорошо, ну и напугала же ты меня.

Я привстала и провела рукой по животу.

— Не переживай, я вчера помыла тебя, ты только на этот счет особо не беспокойся. Тем более я врач, всякое видала. Когда сильные боли начались?

— Боли? Ну живот болеть еще позавчера начал, а вчера так из последних сил себя несла, невыносимо было.

— Выкидыш у тебя случился, родная. Поэтому и крови так много было, срок маленький благо, без осложнений обошлось. А температура на фоне воспаления поднялась. На ногах такие вещи нельзя переносить, а тем более с грузом за спиной. Как вы это все только донесли?

— Так Никита же…

— Знаю про Никиту, Захар сказал.

— А где он? Кстати, ребята вернулись?

— Нет, не вернулись. Захар с Андреем ушли на поиски.

— Понятно. Что же случилось…

— Вот как вернутся, так узнаем. А тебе я постельный режим прописала. В туалет отведу, если что.

— Долго я спала?

— Не дольше обычного, — рассмеялась Катя, — обед уже, сейчас кормить тебя буду, а то и Наталья, наверное, уже проголодалась.

— Как она?

— Да все хорошо. Тяжелеет с каждым днем. Вон гуляет сейчас. За все эти пасмурные дни немного солнце сегодня порадовало.

— Это что же получается, я беременная была?

— Получается, да. А чего ты удивляешься, не ветром же, есть от кого.

— Ну да. Я просто посчитала, что не должно было этого случиться. С мужем так получалось.

— Ну не все же время считать, можно и сбиться. А если нежелательные сроки в днях совпадают, а отказать в желании не можешь? Или цикл сбился? Расскажу обязательно, как избежать того, чего не хочешь, обещаю, ладно? А сейчас давай обедать.

— Спасибо, дорогая, тебе большое. Что бы я без тебя делала?

В постели я провела весь день до самого позднего вечера. Наталья уже нервничала вовсю, хотя держалась молодцом, чтобы не разводить панику.

Я все рассказала в подробностях о наших прошедших днях. Мы распределили наши запасы, посчитали, на какой период приблизительно хватит.

Наступил вечер. Сон не шел. Я сидела просто за столом в ожидании, думала о том, если сморит сильно, тогда и лягу.

Полночь. Наконец послышались шаги. Захар с Андреем по очереди внесли ребят. У Максима было полностью разбито лицо, окровавлена одежда. Никиту уложили без сознания.

Катя бросилась на помощь, только и крикнула:

— Бинты и воду! Инструменты мои!

На Захара смотреть можно было с жалостью. За все эти дни небритое лицо, уставшие глаза, а точнее, только видящий, обессиленная, несвязная речь. За трое суток всего несколько часов сна.

Наталья бросилась накрывать на стол. Накормить Захара, Андрея, чтобы после отправить их спать. Я подготовила воду для Кати и подогрела для умывания остальных. Захар умылся и ушел молча, не сказав ни слова.

Я помогла Кате, убрала все и посмотрела на время. Три часа ночи.

— Катюша, ложись, отдохни. Я присмотрю за ребятами.

— Да, сейчас лягу. Так и ты ступай. Температура высокая у Никиты, но это из-за травмы ноги. Остальные кости целы, да и в общем все терпимо. Максиму больше досталось. Сотрясение, все тело в ушибах, органы какие пострадали, пока не могу определить, рот полный крови, но это, возможно, из-за того, что били по лицу. Да вот еще глубокая рана на руке, скорее всего, ножевое, видимо, сопротивлялся долго. Кто же их так, неужели те, кто вас выслеживал?

— Похоже.

Я легла рядом с Захаром, стараясь его не разбудить. Спустя секунды почувствовала его руку. Он обнял и выдохнул.

Утром я проснулась рано, Катя вовсю уже заботилась о больных. За завтраком Захар решил с нами поговорить о произошедшем.

— Те, кто выслеживал нас, сообразили, что мы разделились, ребят стали пытать, но парни молодцы, сопротивлялись. Максиму, конечно, досталось, будем надеяться, все обойдется. Когда мы с Андреем их нашли, я осмотрелся рядом. Никого уже не было. Но дело в том, что они близко подобрались к нашему лагерю, а это значит, вопрос времени и нас рано или поздно найдут. Поэтому по ту сторону болот надо быть осторожными. Здесь мы в безопасности. А еще ребят наших обуви лишили…

Действительно, Никита и Максим были без ботинок и верхней одежды.

— Обувь я смастерю. Старья у нас хватает, можно будет сообразить. Дед скорняк у меня был, научил этому делу. Да и с одеждой придумаем что-нибудь, шкуры зверей есть, посмотрим, в общем, — чуть громче заговорил Андрей.

Глава 20. Нежданные гости

Так начались наши дни на полной самоизоляции. Ребята шли на поправку. Захар с Андреем днем занимались делами, утепляли наше жилье, готовились к зимовке, а ночью по очереди дежурили вблизи лагеря, делая обход. Спустя время к ним присоединился Никита.

Звуки двигателей пролетающих в небе самолетов участились. От незнания, что происходит, становилось только хуже. Захаром было принято решение выйти в разведку. Сказал, пойдет один. На все уговоры Андрея быть напарником Захар отвечал: «Снег лежит, зачем следить, сам справлюсь, к дороге пойду».

В тот день каждый из нас занимался своим делом. После ужина спать никто не торопился. Все ждали Захара. Почти в полночь послышались звуки филина, а спустя время и шаги, а потом глухие голоса. Андрей и Никита вооружились, приказав остальным затаиться. Настала тишина. А потом вдруг звук топота на пороге, отбивание снега с обуви. Дверь открылась, в проеме стоял Захар, не один, за его спиной были люди.

Мы все замерли и стали смотреть в недоумении. Никто из нас не решался завести разговор.

— Проходите, у печи обогрейтесь, Маруся, осталось что с ужина? — Захар посмотрел на меня.

Я быстро пришла в себя. Пробежалась взглядом по группе людей. В повязках, практически налегке, с усталыми лицами и, видно, промерзшие до костей. Пересчитала, восемь голодных, раненых мужчин.

Захар прошел вперед, обернулся к Кате и сказал:

— Раненые есть, посмотри, мать, что-то, может, серьезное.

Немного отогревшись, придя в себя, один из группы людей поведал страшные известия:

«Накануне в сопровождении немцев отряд пленных направлялся к железной дороге для отправки в лагеря. При проходе под одним из мостов произошел взрыв. Кто уцелел, тот побежал в сторону леса. На сегодняшний день врагом захвачены многие города, деревни, села. Штабы расположены везде, идет армия Германии. Потери огромные у нас, приходилось и отступать, еще в начале войны были взяты в плен тысячи людей. Разгромлены военные базы. Гомельская, Витебская области и другие захвачены, соседняя Украина первой оказалась оккупирована врагом. Тот, кто остался в городах и сопротивлялся, мгновенно был расстрелян. Есть среди своих и предатели, несут службу на благо Гитлеру. После того как Германия оккупировала белорусские земли, эскадроны смерти СС и местные полицаи арестовывали евреев, всех из сопротивления. За несколько недель были убиты тысячи человек, и еще больше ожидали депортации. Частями вывозили в лагеря, кто успел, подался в леса, партизанами, среди них есть и арестованные, которых не успели вывезти в Сибирь».

Сразу вспомнила знакомство в лесу…

От услышанного голова просто раскалывалась. Наталья расплакалась, Андрей взял ее под руки и увел. Я еще раз посмотрела на количество людей. «Как же теперь всех прокормить?» — подумала я, как вдруг Захар встал и произнес:

— Хочу, чтобы все поняли меня правильно. Здесь, в лагере, действуют свои правила, поэтому прошу вновь прибывших учесть это и принять, а иначе… А иначе вы сами понимаете. И да, количество человек прибавилось, стоит задуматься насчет пропитания.

— Мы принимаем любые условия, Захар, и согласны с тем, что ты говоришь. Вместе мы справимся. Насчет продуктов хотел как раз обсудить. Через пару дней немец перевозку будет осуществлять, продовольствие их, а также оружие будет. Информация точная, я немецкий язык знаю, разговор конвойных слышал.

Я смотрела на говорящего, сколько же ему лет, будто молодой совсем, а выглядел так, словно всю семью разом похоронил.

— Мои все погибли, никого не осталось, жена с сыном под обстрел попали, — продолжал говорящий, будто мысли мои прочитал.

— Поздно уже, — сказал Захар. — Сегодня потеснимся, а завтра решим, где кому место выделить, пока сугробами нас не завалило, землянку надо будет еще одну соорудить.

В назначенный день отряд Захара был сформирован из тех, кто физически был готов, и направился к той самой дороге.

Из рассказа наших гостей стало многое понятно и известно, что произошло и происходит последние месяцы. Захватчик стремительно двигался вперед, забирая тысячи жизней мирных людей. Никто из нас не знал, как шло распределение людей, кого в плен, кого на расстрел, а кто-то переходил на сторону врага.

И таких предателей хватало. Становились местной властью. Полицаи о чести не вспоминали, несли службу исправно. Не гнушались и тем, что в руки палача могли попасть родные и близкие, с кем хлеб в мирное время делили, под одной крышей жили.

В тот день я вспоминала Юру. Как он, где он, а вдруг что случилось? Гнала эти мысли, пытаясь себя чем-то занять.

Время действительно пролетело быстро, и я даже не заметила, как Захар вернулся с отрядом.

Поход оказался удачным!

— Нам повезло. Если правильно распределить продукты, то хватит на пару месяцев точно. Ко всему прочему теплая одежда, оружие и взрывчатка, — довольный будто собой, вещал Захар.

С той вылазки было двое раненых, но, по словам Кати, это были лишь пустяки, царапины. «И хорошо, — подумала я, — без потерь».

Взгляд новых соседей в мою сторону изменился, уже не такой улыбчивый и приветливый. Значит, Захар дал полный расклад. Мне, по крайней мере, объяснять ничего не пришлось.

Зима не заставила долго ждать. Лагерь подготовить успели, оставалось только пережить. Так и проходили наши дни, женщины вели хозяйство, мужчины охотились, ходили в разведку. Пост держали круглосуточно.

Однажды мы услышали выстрелы в лесу, совсем близко.

— Ружье, — произнес Захар.

Отряд ушел в лес. К вечеру все вернулись. Не сказав ни слова, Захар ушел к себе. Я принесла ужин ему, увидев, что он молчит и не смотрит в мою сторону, развернулась и хотела уйти.

— Останься.

Я подошла к Захару, он сидел, не вставая, уткнулся мне в грудь, словно маленький ребенок, еще секунда — и я бы услышала плач.

— Не держи ты на меня обиду. Я по-другому не мог. Прости. Всех не прокормишь, а милосердием я никогда не занимался, да и в Бога не верю.

Он поднял голову и посмотрел на меня. А я увидела глаза, заполненные слезами, вот только не текли они.

— Что произошло? Родной, не молчи.

— Там в лесу была группа людей, как они попали в наши края, неизвестно, ведь мы практически окружены болотами. Возможно, местами замерзло, но все равно непонятно. Кто эти люди, не разобрать. Кто-то из ребят предположил, что это еврейские семьи, отсиделись, видно, где-то в подполье, в деревне, а потом в лес пошли. Много женщин и стариков, детей не было. Кто из них стрелял, непонятно, может, птицу приметили или зверя.

Захар замолчал, а спустя минуту продолжил:

— Не взял я их и не дал знать о нас. Проследил просто, ушли они дальше. Не мог я, Маша, понимаешь? Не мог! Пусть говорят, что на мне креста нет, а его и правда нет. Чем кормить их, чем лечить? Мужиков привел, ты знаешь причину. Но брать ответственность за тех, за кого не ручаюсь, не мог! Не мог!

И он снова уткнулся мне в грудь, сжав руки на моей талии. Так сильно, будто боялся, что потеряет, что оттолкну, уйду. Не знаю, как поступила бы на его месте, но тогда в поле у поезда не бросил он нас, зная, на что идет, или не зная ничего на тот момент.

Из рассказа Захара я не все толком поняла, только то, что кто-то из ребят стрелять начал, а после затаились. Из той группы людей выжившие подались дальше в леса, от страха или как — не знаю. Я не стала лишних вопросов задавать Захару, видела, как ему это все было неприятно.

Про тот случай никто не вспоминал и у Захара не спрашивали. Начались наши зимние долгие дни.

Из прибывших в наш лагерь тот самый, говорящий, по имени Петр, оказался славным малым. А его доброжелательность и харизма никого не оставила равнодушным, даже нашу Катю.

Как это жить в лесу, прятаться, постоянно быть в страхе, не каждый понимал. Я часто вспоминала лагерь, детство, маму, отца, Кольку. И каждый день вспоминала своего сына, не теряя надежду встретиться с ним.

Глава 21. Новогодняя ночь

В канун праздника Нового года ночь оказалась тихой и снежной. Полная луна освещала макушки сосен и была настолько яркой, что казалось, весь лес освещает. Стоял мороз, но практически не ощущался, наоборот, хотелось дышать полной грудью.

Наш кулинарный шедевр с Катей превзошел все ожидания. Зайчатина вышла сочной и вкусной. Да и самогон получился на славу, по словам наших мужчин. А от наших подарков были вообще в восторге! Шерстяные носки каждому. Наталье досталась колыбельная от мужа, от нас с Катей сшитые две пеленки для будущего ребенка. Но самый главный подарок — это баня, конечно, полноценной ее назвать было нельзя, но радости не было предела. Снег натаскать и дров накидать, не более пяти минут все процедуры на человека, но и этого было достаточно. Запах полыни и дубовых веток равнодушным никого не оставил.

Немецкие духи и мыло, шоколад и кофе пригодились в этот праздник. Ровно в полночь мы выпили за скорейшую победу и за тех, кто не с нами, но в надежде, что родные и близкие в здравии.

Я лежала на груди Захара, как он вдруг протянул мне сложенный носовой платок. Я раскрыла край ткани, давно уже не стиранной, внутри лежало маленькое колечко.

— Оно серебряное, не такое, конечно, как хотелось бы тебе подарить, но я его вручаю от души и хочу попросить тебя… точнее, спросить… Маша, ты станешь моей женой?

Я немного растерялась, наверное, это была неожиданность для меня.

— Оно прекрасное, — взглянув на кольцо, произнесла я.

— Ты станешь моей женой?

— Наверное, да… Вот только сейчас…

— Я не про сейчас. Мы же обсуждали. Вот как только война…

— Да, да, как только война, то есть после нее.

— Я люблю тебя, Маша. Очень сильно люблю.

— Я тоже…

Я не знала, что говорить, что отвечать. Не знала, какие слова подобрать, чтобы не обидеть Захара. Казалось, что он вроде как родной мне, и в то же время не испытывала сильных чувств. Но ночь любви я все же подарила, может, это была просто благодарность, даже не знаю.

В ту ночь я вспомнила наш брак с Алексеем. Выйти замуж не по любви — это было сложно, скорее, даже страшно, но это произошло. Я никогда не скрывала от мужа, точнее, мы не говорили даже об этом, что любим. Друг другу слов о признании не произносили. Но если бы он спросил, даже не знаю, что бы я ответила.

Мне нравилось, как Раиса всегда описывала свои романы с мужчинами. Кто, как не она, побывала на языках пылающего костра любви и страсти? Ее опыт не шел в сравнение с моим, конечно. Но я точно знала, что она познала это чувство. Как это происходит, что творится внутри, о чем думает человек, пребывая в этой эйфории.

«На самом деле мне нравится, когда люди сильно любят друг друга, что действительно прекрасно. Вот именно по-настоящему, когда мозг отключается, когда полностью растворяешься в этом чувстве. Любовь не приходит просто так. Нужно уметь ее ощущать. Чтобы это не превратилось в огромную и нелегкую работу над собой и отношениями. Все должно происходить само собой, это непредвиденно должно случаться. И постель. Это неотъемлемая часть, я считаю. Только в объятиях люди умеют передавать все те эмоции, которые по-настоящему испытывают друг к другу. Ну и, конечно, в партнерстве главную роль стоит отдавать женщинам. В женщине огонь должен быть, если она мужчину возбуждает, то и отдача будет, а если в бабе страсти нет, то все впустую».

Эти слова дорогой подруги запали мне в душу. Возможно, у меня и была любовь к Захару, а может, это было просто чувство, что не одинока. Сложно это все было мне понять… Как это должно ощущаться? Мне казалось, любовь — это как раз работа двух людей, чтобы притереться, работать над собой и своим характером. Уметь уступать, договариваться. Хотя это уже, наверное, не любовь, а целая стратегия, подстроиться и действовать точно по написанному плану.

Глава 22. Большая стирка

Весна пришла в свое положенное время. Снег стал немного сходить. Одного марта хватило на бегущие ручьи и возвращение птиц. Солнце грело с каждым днем все сильнее и сильнее. Захар продолжал руководить отрядом и выходить на разведку.

Подошло время рождения ребенка Натальи и Андрея. Роды прошли хорошо, молодая мама пришла в себя быстро. А когда рядом такой хороший доктор, как наша Катя, по-другому и быть не могло. Мальчика решили назвать Иваном. Мне почему-то никогда не нравилось это имя. Но дело было не мое, Ваня так Ваня.

После рождения ребенка у меня состоялся разговор с Захаром. Он хотел сына, часто об этом говорил, при этом не забывая и про моего Юру.

— Мы обязательно его найдем, слышишь, Маруся, обязательно, заберем и уедем жить, куда захочешь, одной семьей. И у нас обязательно должны быть дети. Много детей! Кто знает, когда эта война закончится.

Мне почему-то было страшно. Наверное, вся эта неизвестность меня пугала, не могла я решиться на такой шаг. И мысль о том, что мой сын где-то там и без меня, не давала мне покоя. Рожать от Захара я была не готова, да и не хотела, честно говоря.

Время шло своим чередом. Обсудили с Катей, что надо нам в своем жилище генеральную уборку устроить и перестирать вещи, что было сложно сделать зимой.

В один из дней мы с Катей, в сопровождении одного нашего бойца, направились на речку. Солнце стояло жаркое, запахи со всех сторон просто пьянили, звуки природы и красота кругом, дух захватывало.

Ужасно хотелось искупаться, снять с себя весь этот груз после долгой зимы. Но погода была слишком обманчива, вода холодная, не ровен час, заболеешь, хотя солнышко очень сильно грело. Боец наш в нескольких метрах рыбачил, а мы с Катей занялись стиркой.

Радуясь чему-то, шутили и смеялись, плескаясь водой, мы, словно две школьницы, наслаждались моментом.

Вдруг я услышала, как будто что-то в реку бросили, привстала и окликнула бойца, в ответ тишина. Посмотрела на Катю, ей тоже не показалось. Звук мы обе услышали. И вдруг голос:

— Эти золотые кудряшки я за версту узнаю. Привет, красивая.

Я стояла и боялась пошевелиться. Этот голос с хрипотой запомнила очень хорошо. Страхом накрыло все тело. Я старалась сосредоточиться и не показывать виду. Посмотрела на Катю, в ее глазах было все сразу: недоумение, испуг, потерянность.

Я обернулась и встретилась вновь с этим взглядом, как тогда, поздней осенью, когда нас встретили в лесу и отвели к Степану, так называемому командиру. Стараясь скрыть дрожь в голосе, оглядываясь вокруг, произнесла:

— Каким же ветром к нам?

Этот смердящий урод с волчьим оскалом приблизился ко мне. В руках автомат, на рукаве свежие капли крови. «Значит, нашего сопровождающего отправил в реку», — подумала про себя. Я стояла и старалась не смотреть на него. Только чувствовала противное дыхание, будто тухлое мясо было у него внутри. Он прошелся по моим волосам своими грязными руками, повторяя одну и ту же фразу: «Моя Златовласка».

После чего его рука опустилась сначала на мою шею, а потом на плечо. Стал водить пальцем в зоне декольте. Поправляя автомат, он подтянул меня к себе ближе. Опуская свои глаза на мое оголенное бедро. Я чувствовала его противные руки, потные ладони касались моей кожи, и от неприятного ощущения меня передернуло.

— Не нравлюсь? А мне плевать, главное, нравишься мне ты!

После услышанного приблизилась Катя и пыталась что-то произнести, замахнулась рукой, но не успела. Этот изверг ударил ее. Катя упала на землю, лицом вниз. Я только и смогла прошипеть ему в лицо, что он ублюдок, и плюнула, попав прямо в переносицу. За что тут же получила пощечину. За секунду глаза наполнились слезами, но я сдержалась и не проронила ни одной.

— А ты дерзкая, такая ты мне нравишься еще больше.

Он схватил меня еще крепче и начал тискать. Стало страшно и противно одновременно, хотелось вырваться, но сопротивление было бесполезно. Я была намного слабее. Я пыталась сообразить, что сделать, но оказалась заложником ситуации, на ум ничего не приходило. Еще мгновение, и я почувствовала, как его язык пытался проникнуть мне в рот, после чего он переключился на мою грудь. Сжав мои ягодицы, повалил на землю, сначала задрал подол юбки, а после разорвал мою рубаху.

Я чувствовала, как он вот-вот проникнет в меня. Я изо всех сил пыталась сопротивляться коленом. Держа одной рукой мой рот, другой он пытался нащупать мою промежность. Мне становилось нечем дышать. Он наваливался на меня всем телом, и я не могла пошевелиться.

Практически смирившись с тем, что произойдет, я зажмурила глаза и была готова к самому страшному. Как вдруг сверху тело стало обездвиженным.

— Маруся! Маша!!! Как ты?

Катя ударила камнем по голове несостоявшегося моего насильника, после чего кинулась ко мне, крепко обняв, расплакалась. Я взглянула на нее, у виска кровь, на ногах еле держалась. Я старалась сообразить свои дальнейшие действия, привстав, обратилась к подруге:

— Катя, надо с ним что-то сделать, он вот-вот очнется, в лагерь в качестве заложника мы его не доведем, ты же знаешь.

— Да, дорогая, ты права, я сейчас все сделаю, помоги мне.

Я не понимала слов Кати, только наблюдала. Катя взяла нож у лежачего. Она открыла ему глаза и произнесла:

— Жив, без сознания. Маруся, давай свяжем ему ноги ремнем.

Я принялась выполнять просьбу Кати, наблюдая за ее действиями. Оставалось только перетащить тело к реке. Из последних сил стащили в низину реки этого урода, содрогаясь каждую секунду, что он придет в себя. Катя наклонилась над ним. Я пыталась понять, что она хочет сделать. Мы стояли по колено в воде, подруга достала нож и собралась перерезать вены мучителю, как вдруг я ее остановила.

— Не надо, Катюш, он связан, кляп во рту, захлебнется точно. Не стоит он того, чтобы к тебе во снах являлся. Оставь. Давай поглубже только оттащим.

Так и сделали, опустили под воду и стали наблюдать. Спустя время осмотрели место, где наш рыбак находился. Одна только удочка и осталась, да немного улова. Мы собрали вещи, прихватили автомат, спрятав его под бельем, и отправились в сторону дома.

Уже поздним вечером, по возвращению Захара и остальных, мы с Катей все рассказали. Захар не на шутку испугался за меня, это было видно по нему, да и я это сама чувствовала.

На следующий день была организована разведка. Каким образом пробрался в наши края этот тип? Был ли он один? И будут ли его искать? Вопросы возникали сами собой.

Глава 23. Вещий сон

Прошло два месяца после того случая, было тихо на нашей территории, но с каждым днем становилось страшно, зная, что немцы полностью окружили леса и исследуют их. Мы словно в ловушке оказались, оставалось только выжидать.

Всего, что можно было раздобыть для пропитания в лесу, пока хватало, но этого было недостаточно в полной мере. Выходить на дорогу стало небезопасно. Немцы устраивали засады, выслеживали партизан, минировали дороги.

Мы продолжали пребывать в своем лагере, надеясь на светлое будущее.

Июль 42-го мы практически не выходили из лагеря, но знали, немцы рядом. Нас спасали болота, только проводник мог помочь, указав путь в наши леса. Проводником мог стать лишь тот, кто хорошо знал здешние места и проходимость троп, но, видимо, враг долго не мог найти такого, или не все соглашались.

В сентябре вопрос встал о заготовках. Урожай овощей, из семян, вырученных в одной из вылазок прошлого года, выдался богатый. В ближайшие деревни мы уже не ходили, да и в дальние не было смысла. Хотя знали, что местные жители имели небольшие запасы в амбарах, но рисковать нельзя было. Да к тому же таких, как мы, из лесу вестимо, желающих нажиться и пополнить запасы хватало.

В деревню нам нельзя было по многим причинам. Тем более не имея документов. Быть пойманными и расстрелянными хотелось меньше всего.

В один из дней Захар собрал отряд, разведка предварительно отработала две недели, можно было направиться к новой дороге, которую немцы открыли для транспортировки. Поход отряда планировался на несколько дней. В лагере оставались женщины и несколько патрульных ребят.

Дни тянулись беспощадно. На пятые сутки беспокойство уже не покидало нас. Мысли так и посещали, а вдруг что случилось. Я знала, что-то произошло. Захар перед уходом сказал об этом, предупреждал, что, возможно, может произойти непоправимое и к этому надо быть готовым.

Прошло еще несколько дней.

Я лежала и просто смотрела в никуда, рассвет уже приближался, слышно было только птиц. А потом послышались голоса. Я сразу поняла. Свои. Вернулись. Накинув на себя шаль, поторопилась выбежать на улицу. Их мало — первое, что стрельнуло у меня в голове. Потери. Для отряда Захара значительные. Захар нес одного раненого. Ему помогал Максим. За ними шли двое.

Как только всех разместили и оказали первую помощь, Захар нам сообщил:

— Засада. Под обстрел попали. Убитые, вот раненые, а есть и те, кого в плен забрали. Уходить надо…

Последняя фраза насторожила больше всех. А Захар продолжал:

— Проводники у немцев и собаки. На партизан охота открыта. Надо уходить в другие леса, искать убежище.

Было принято решение выдвигаться на следующий день.

На сборы времени практически не оставалось. Жаль было все бросать, но жизнь дороже. Для раненых сделали носилки, мужики по очереди менялись, Наталья несла ребенка, а мы с Катей вещи и оставшуюся еду.

По дороге к болотам застали дождь, вынуждены были сделать привал. Немного отдохнув, выдвинулись дальше. Наши пожитки были ужасно тяжелые, еще тяжелее было тащить свои собственные ноги, полностью промокшие.

Смеркалось, сделали очередной привал. Место для ночлега было подходящее, как укрытие от дождя и чтобы просушиться у костра. Обессиленная, я даже не знала, какую позу принять, чтобы ноги не дрожали, а поясницу не тянуло. Не найдя сил даже на ужин, меня сморило, и я провалилась в сон.

Я вижу сон:

«Рассвет. Я достаю сапоги мужа, после него остались. Смотрю, спит ли Юра. Покрываю свою голову платком, выхожу на крыльцо. Зачерпнув воды ковшом, делаю глоток, холодная, словно ледяная, ручьем прошла струя, держусь рукой за горло, прогреть пытаюсь.

Вышла с крыльца и посмотрела на небо. Через мгновение обернулась и окликнула собаку:

— Верный! Верный! Где ты?

Из-за избы прибежал пес. Виляя хвостом в ожидании лакомства. А лакомства у меня нет. Глажу его по голове и приговариваю:

— Сейчас пойдем и тебе еда будет.

Я подхватила небольшой бидон с водой, и мы направились с Верным в степь. Дорога размыта после дождей. Сапоги тяжелые и огромные, всякий раз ступая, боюсь потерять. Верный рядом, словно на охоту вышел. Носом своим бороздит.

Мы практически дошли. Я огляделась, увидела знакомые кусты и пошла по направлению к ним. Верный ускорился и тут же залился радостным лаем. Лапами разрывая землю, пытался просунуть нос поглубже, но тут же отпрыгивал назад и громко лаял. А потом подбегал ко мне, словно подзывая. Я опустилась на колени рядом с маленькой лункой и стала вливать воду.

— Ну давай же, ну!

Я, вся в предвкушении и ожидании, проговаривала одну и ту же фразу несколько раз. Показался носик, а потом и вся голова грызуна. Вот он! Первый суслик!

— Верный! Он твой!

Словно и без слов, пес понял меня и схватил пушистого зверя. Я пошла дальше в поисках остальных сородичей. Ужасно хотелось есть, с собой был маленький кусочек хлеба и соль, но пока рано, надо наловить сусликов. Где-то вдали слышен был лай Верного. Я обнаружила несколько норок, стала заливать водой и ждать. Один есть! Второй! А вот еще и еще. И вдруг почувствовала резкую боль, суслик вцепился в левую руку. Я пытаюсь избавиться от него, но он просто стал впиваться сильнее, словно повис, держась своими зубами за мою кожу. Стало щипать, и боль усилилась, потекла кровь. Я кричу:

— Верный! Верный! Ко мне! Верный…

Слышу, как пес лает и приближается ко мне, не оборачиваюсь, определяю по звуку. Ну вот, он почти рядом, слышу же. Вот он. Еще чуть-чуть. Оборачиваюсь, чтобы определить расстояние. Пес не один. Их много. Очень много. Шерсть дыбом, они бегут со скоростью ветра, обгоняя друг друга. Свора собак приближается ко мне. Звонкий, четкий лай, такой громкий. Я пытаюсь закрыть уши руками, но у меня течет кровь, ее много. Словно лужи красные у ног. Я падаю в пустоту. Просто падаю…»

Просыпаюсь и слышу лай собак. Пытаюсь сообразить, что происходит, где я, еще сплю. Нет, все наяву. Светает, еще час-другой, и день сменит ночь. Лай усилился. Я словно спичкой обожглась, вскакиваю с места.

— Собаки! Захар! Собаки!

Стараясь несильно кричать, я стала поднимать людей. Не соображая, где же постовые наши, почему молчат. Послышалось всхлипывание малыша Натальи. Андрей бросил взгляд на жену и приказал успокоить сына. Мужики взялись за ружья. Катя, я и Наталья по распоряжению Захара направились в укрытие вниз по реке. Мне было страшно, но вида не подавала. Паника была ни к чему. Пытаясь пробраться сквозь заросли, я то и дело оборачивалась назад и прислушивалась к лаю, чтобы понять, как далеко от нас немецкие овчарки.

Куда именно мы направлялись, было непонятно, но я знала, надо выбраться отсюда и успеть добраться до реки, там след наш затеряется. Я обернулась, встретив взгляд Кати, но потеряла из виду Наталью с ребенком и стала судорожно паниковать. В голове так и вертелись мысли: что делать, идти дальше, вернуться назад? Меня ужасно тошнило от голода. Катя из последних сил пыталась бежать вслед за мной. Я поняла, что дальше нести мешки было ужасно тяжело.

Я услышала выстрелы, лай собак не прекращался, но он был слышен вдали. Катя смотрела на меня, словно выпрашивая ответы на дальнейшие действия. Бросив все, я вернулась назад. Страх и неизвестность, словно по тонкому льду иду. Но это был лес, а мы в нем, окруженные немцами.

Я увидела Наталью у дерева. Почти приблизившись к ней, чтобы помочь встать, она махнула рукой и прошептала: «Беги, Маруся, беги… Мы тут останемся, справимся».

Услышав более отчетливо собак и голоса, я собрала всю волю в кулак, понимая, что надо принять решение. И правильное ли оно будет, никогда не узнаешь. Я побежала обратно. Еще немного осталось до реки, совсем немного, гоняла мысли в голове, но где же Катя?

Лицо горело, от зарослей были изрезаны все руки, ноги становились тяжелыми, дыхание сбивалось, но я бежала. Бежала и просила все силы, которые существуют на белом свете, мне помочь.

Собаки! Они за моей спиной. Чувствую, как на спину мне навалилось что-то тяжелое. Я только и успеваю рукой прикрыть лицо, тут же падаю на землю. Слышу команду на немецком, чтобы пес не продолжал начатое — не порвал меня. Открываю глаза и вижу на фоне неба лицо, черты которого мне совершенно не знакомы. И это не потому, что я не знаю этого человека, он просто не похож на тех людей, которых я привыкла видеть рядом с собой.

К моей голове навели автомат. Немец просто стоял и смотрел, к нему подошел другой, посмотрев на меня, показал рукой, чтобы я поднялась, и сопроводил фразой на своем. «Вставай. Руки вверх!» — сразу же перевод промелькнул в голове.

Не успела подняться и выпрямиться, как почувствовала сопровождающий удар в спину. Удержавшись, чтобы не потерять равновесие, попыталась рукой ухватиться за ветви ближайшего кустарника. Под конвоем меня повели по тропе.

Кроме горечи, слез и обиды, ничего не чувствовала. Ноги практически не слушались и то и дело подкашивались. Ужасно хотелось пить, но еще больше есть. Внутри чувствовалась пустота и боль, даже думать не хотелось о последствиях, что меня ждет. Я думала о других. Где все, кто жив остался? Надеялась, что, может, Захару и остальным удалось скрыться и он обязательно за мной придет.

Впереди стояла Наталья на коленях, прижав маленького сына к груди, что-то говорила, о чем-то просила. Меня подтолкнули к ней. Я упала рядом, тут же ее обняла, чтобы успокоить. Не поднимая головы, пыталась рассмотреть, что происходит. «Где Катя? Интересно, смогла ли скрыться?» — вертелось у меня в голове.

В мою сторону посмотрел один из солдат, я опустила глаза и стала просто слушать. Из разговора поняла, что есть еще пленные, но, кто именно, я, конечно, не знала. К нам с Натальей подошли двое, направив автомат, жестом показали — подъем. Я встала, помогла Наталье. Мы начали движение. Наталья идти уже не могла, я всячески старалась помочь ей. Мои попытки взять ребенка к себе на руки пресекались, получая в спину очередной пинок.

Пройдя еще немного, Наталья упала на колени, не выпуская из рук сына. Малыш заплакал. Один из немцев стал громко кричать, приказывая встать и успокоить ребенка. Я видела глаза Натальи и понимала, что она больше не может. После очередной моей попытки, взять ребенка на руки, мои действия увенчались отпором.

Я только и могла шептать про себя, мысленно поддерживая Наталью: «Давай, милая, давай, родная, найди силы», и, словно услышав мой внутренний голос, она поднялась с одного колена, пытаясь не уронить сына. Сделав один шаг, она пошатнулась и снова вернулась в обратную позу. Я понимала, как сложно проделать все то же самое, руки ее затекли, тело было тяжелое, а ноги уже не слушались.

Я решила заговорить с немцами о просьбе разрешить мне помочь, но не успела и рта раскрыть…

Один из конвойных выхватил сверток из рук Натальи, где был укутан мальчик, отбросил его в сторону и тут же выпустил в него автоматную очередь. Доля секунды — и плач прекратился, сменившись на громкий крик, словно эхом и звуками раската грома. Это был крик матери, на глазах которой убили ребенка.

Я стояла молча, и у меня потекли слезы. Не издав ни единого звука, я просто стояла, не могла даже проглотить слюну, словно ком в горле. Наталья, убиваясь, выкрикивала неразборчивые фразы из-за отсутствия сил. Ее рыдание переходило в хрип. С открытого рта стекала слюна, сопровождая слезные дорожки на лице. Я не могла поверить своим глазам, что это произошло на самом деле. Впервые я увидела смерть ребенка. И впервые такие страдания матери…

Глава 24. Воспоминания

Однажды Раиса рассказала историю про свою соседку Таю, молодую, ничем не примечательную женщину. По описанию я не могла представить ее образ, слишком блеклым казался. Помню только, что была маленького роста, смуглая, с карими глазами и угольно-черными волосами. Занимала она комнату со своими двумя маленькими детьми. Старшему Олежке было три года, а маленький Валька только ползать начал. Каждое воскресное утро Тая ходила на рынок, покупала овощи и кусок мяса на косточке.

Всю неделю на кашах, молоке да хлебе, чтобы в выходные приготовить вкусные щи. Натереть свеклы для салата, любимое угощение мужа. Супруг работал на заводе за несколько километров от дома, приезжал только на положенные отгульные дни, а потом уезжал обратно. Однажды после такого вот его отъезда к Тае наведалась гостья. Все соседи на кухне шептались, кто это к Таечке приехал.

Молодая девушка в шляпке и перчатках из сафьяна, с маленькой сумочкой в руках была приятной на вид. Достаточно вежливой, как со стороны женщинам-соседкам показалось. Словно с открытки, прямо копия актрисы, сравнивали образ данной дивы шептавшиеся на кухне. Надолго дамочка не задержалась. Проводили ее взглядом и принялись опять за свои дела. Кто во дворе белье развешивал, кто ребенка укладывал под цветущей грушей, кто подушки выбивал.

Пока одна из соседских девчонок не прибежала. Все ее нянькой звали, этакой палочкой-выручалочкой для местных мамаш. Кроме слова, как «помогите», разобрать никто ничего не смог. Одна из женщин, бросив стирку, обтерев руки о передник, побежала за девчушкой. К тому времени вернулась и Раиса домой, тут же последовав за всеми.

Открыли дверь в комнату Таи, и перед глазами соседских женщин предстала картина:

Тая сидела за столом и натирала свеклу, сразу и не разобрав, что сок полный в чаше сливался с кровью стертых пальцев рук. Рядом на разделочной доске лежал окровавленный нож. Взгляд переместился в угол комнаты, там лежало тело младшего сына, пораженное ножевыми ранениями колото-резаными.

Олежку не сразу нашли, только благодаря следам на полу, мальчишка пытался спрятаться под кроватью, но мать его застала быстрее. Вся спина маленького ребенка была исполосована. Когда тела увозили, следователи да и медики были в шоке. Прежде чем убить младшего, мать проткнула глаза старшему, чтобы тот не видел, куда бежать.

На крик никто не обратил внимания, когда Олежка зарыдал от причиненной ему боли. Все дети плачут, а в этой семье часто, вот и в этот раз все думали, успокоится скоро.

Увезли Таю. Комнату опечатали. Детей хоронили соседи да родная тетка, сестра матери-убийцы. Отец появился спустя время, приехав за вещами в закрытую комнату. На бедолагу отца накинулись все женщины. Оскорбляя и сопровождая ударами всем, что под руку попадалось.

Загулял…

Сама любовница к Тае и приезжала, на этом фоне крышу-то и снесло у брошенной жены. Так зверски разделаться с детьми из-за измены мужа.

Вспомнив эту историю, тогда я не могла понять, что именно сподвигло женщину на убийство собственных детей. Что должно было случиться в голове у этой женщины? Разве такое возможно, разве такое бывает? Вытащив себя из воспоминаний, я продолжала наблюдать реальную картину, как мать лишили ребенка, и она убивалась горем.

Глава 25. Плен

Попытки немцев поднять Наталью были бесполезными. Мать лежала всем телом на свертке с сыном, не прекращая всхлипывать, сквозь хрипы, произнося очередное ругательное слово. Схватив горсть земли в кулак, Наталья из последних сил пыталась бросить в рядом стоящего солдата. За что поплатилась жизнью… Ее тело рухнуло рядом с сыном.

У меня словно помутился рассудок. Я не издала ни звука. Словно ничего не соображала и практически не слышала голоса рядом стоящих. Давящая боль в виски была такой невыносимой, что хотелось просто упасть в пропасть и разбиться.

Перед глазами стали мелькать белые точки, и пульс участился. Спотыкаясь об ухабы, не чувствуя дорогу под ногами, я шла на ощупь, в сопровождении немецких солдат.

Вдали виднелись фонари, подходили к деревне, значит. Я упала, ноги тряслись, но встала быстро, не дав немцу в очередной раз ударить меня. Я нужна была им живой. Я это знала. Но это было страшно, ведь меня ждал допрос.

Меня бросили в какой-то сарай, где было темно и ужасно сыро. Один только запах гнили в носу и стоял. Я была не одна, кто-то еще находился, но из-за отсутствия сил я не могла даже пошевелиться, просто лежала на полу. Закрыла глаза и провалилась. Проснулась от звуков петухов. Там в лесу другие птицы пели, а попав в плен, вот они, как в мирное время, до всего этого кошмара.

Я открыла глаза, от небольшого окошка свет попадал внутрь. Рассмотрев все рядом, поняла, что здесь еще женщина есть. Она сидела в углу, что-то крепко держа в руках, и раскачивалась из стороны в сторону. Не быстро, медленно. И смотрела в одну точку. От сухости во рту я не могла произнести ни слова.

Открылась дверь, зашел мужчина, сразу поняла, не из немцев, а служит им. Поставил ковш воды около меня и сказал:

— На, лакай, а то скоро говорить надо, да много. А у тебя небось в горле пересохло, — он громко засмеялся. После чего посмотрел сначала на меня, а после на женщину и добавил: — А тебе натощак легче будет, жди, скоро придут за тобой.

Как только за ним захлопнулась дверь, я стала, захлебываясь, пить воду, продолжая смотреть в тот угол, где сидела эта бедная и ничего не говорила. Я хотела обратиться к ней и спросить, как ее зовут, но она прислонила указательный палец к губам и произнесла: «Тсс…»

Я замолчала, не успев и начать диалог, стала смотреть вверх в то самое окошко. Сняла обувь, внутри сапог было все мокрое. Вдруг женщина сняла свои ботинки и отдала мне. А потом встала у дверей, будто знала, что она сейчас откроется. Буквально минута прошла, и женщину увели.

Я осталась одна. На улице появились люди. Было слышно, как они все говорили о чем-то. Один гул стоял, ничего не разобрать. Я осмотрелась, на что можно было встать, чтобы увидеть, что происходит там. Подкатив колесо от телеги, смогла дотянуться до окошка.

Вооруженные немцы стояли, рассредоточившись по периметру. Тут же окружали местные, в основном старики, женщины и дети. От одного вида подходила тошнота. Все смотрели на трех человек, стоявших на коленях, держа руки за спиной. Среди них была и моя безымянная соседка. Мой взор упал на деревянную конструкцию. Через верхние перила свисала веревка в образе петли. Вот что ждало этих несчастных, виселица.

«Неужели это конец? — подумала я. — Конец всем этим мукам и ужасам, которые я испытала за эти годы. Стоит ли бороться за жизнь, если она хуже дерьма? В чем смысл всех этих испытаний? Потеря родных и близких, быть в мучениях и терзаниях. Так ли люди живут, так ли хотят? За что все это? К чему все эти подвиги?» Голова снова разболелась. Голод мучил. Надежда на что-либо лучшее практически пропала, и я поняла, что во мне пробудилось чувство полного безразличия.

Наступила тишина. После стали зачитывать приговор. Мужчины из партизан, а женщина шла как пособник, помогала, укрывала, снабжала продовольствием. За это и поплатилась.

Была дана команда, на шеи узников набросили петли. Толпа зевак стояла в тишине. Я увидела поднятую руку немца, значит, сейчас подаст знак. Я закрыла глаза и услышала звук. Было понятно, что все закончилось.

Глава 26. Допрос

День практически подходил к концу, за мной никто не приходил. В углу у двери ужасно воняло помойное ведро, но других вариантов не было, испражняться приходилось только в него, терпеть сил не было.

От безделья морило в сон, желудок постоянно урчал, хотелось есть до ужаса. Из головы не уходили мысли про своих: где все, живы ли? Больше всего я хотела, чтобы Захар был жив и на свободе, чтобы спас меня, хотя это были лишь мои фантазии.

На улице послышались голоса. Я выглянула в окошко. Ничего не разобрать, но я поняла, что привезли новых пленных. «Неужели такая сильная зачистка партизан пошла в лесу?» — сама себе задала вопрос. Спустя время услышала звук автомобиля и посмотрела вновь. Скорее всего, очень важная птица, вышестоящее руководство, или как их там величают.

Немецкий офицер и еще с ним двое в сопровождении солдат прошли в дом. Опять наступила тишина. Я села на пол и стала судорожно оглядываться, от неизвестности становилось только хуже. Ожидание затягивалось. Как вдруг за дверью послышались шаги. Сняв амбарный замок, кто-то дернул за ручку, и в помещение проник свежий воздух.

За мной пришли. Меня провели по тропе и завели в тот самый дом, куда недавно вошел немецкий офицер. В самом центре комнаты стоял стол, судя по остаткам еды, был неплохой ужин. Я отвела взгляд в сторону, успев только рассмотреть тех, кто сидел передо мной.

Один из офицеров посмотрел на меня и обратился ко мне:

— Name?

Я про себя произнесла: «Имя». Надо было представиться.

— Имя свое скажи, господин оберштурмбаннфюрер просит, — обратился ко мне рядом стоящий конвойный.

Я косо оглянулась и произнесла:

— Мария меня зовут.

Переводчик хмыкнул и сказал немцу: «Маша по-нашему». Немец будто проигнорировал слова полицая и, глядя мне в глаза, продолжил разговор. Я понимала, о чем меня спрашивают, но ждала, когда переводчик донесет, и тогда давала ответ. Отвечала я согласно переводу, который до меня доносили. Поэтому из моих уст в основном звучали ответы «да», «нет», «не знаю», «не помню».

Спустя время к нам в комнату зашел еще один немецкий офицер. Он был немного стройнее того, кто меня допрашивал, но по лицу было видно, ничуть не добрее. Вопросы продолжались, а я будто вышла вон, в ушах стоял ужасный гул, шум в голове не прекращался. Даже желудок уже молчал и не напоминал мне о еде.

— Ты что, уснула, что ли? — пнул меня переводчик, и я, еле удерживаясь на ногах, очнулась. — Тебя спрашивают про командира лагеря, сколько вас там было? Количество и имена назови, позывной у командира какой в том числе.

Я твердила свое: «Не знаю, не помню, может, пять, может, шесть». Еще в заключении находясь, Раиса надоумила многих нас отвечать «Не помню», мол, ударилась головой или шок, вот и не помню. Это чтобы выиграть время, узнать вопросы, на которые можно будет подготовить ответы уже потом, когда «пропавшая» память вернется.

Имена назвать было не проблема, будто они несли какой-то смысл. Ну может, если разобрать каждое имя и его значение. Позывных у нас не было. В чем смысл — Петр он или Орел?

— Врешь! Говори правду!

Это была словно бесконечность, больше всего мне хотелось умереть прямо на месте. Я дико устала и хотела есть. Мне казалось, что меня уже не было в живых, а это все лишь остаточные явления после. Вновь вопрос. Я только хотела произнести очередное «Не знаю, не помню», как вдруг резкое жжение по лицу почувствовала. Меня ударили, и я упала на пол. Мои ноздри вдохнули пыль, тот самый запах, как в детстве, когда падаешь на землю и разбиваешь колено, и боль такая же, режущая, с легким пощипыванием. К запаху прибавился металлический вкус во рту, это был вкус крови. Я нащупала языком источник раны, приподнялась с пола и подняла глаза на обидчика. Это был второй офицер, который имел слишком злобный взгляд.

Я видела, как он вновь поднял руку, направив ладонь в мою сторону. И именно в тот момент я заговорила на немецком:

— Я буду говорить при условии, что ваш переводчик начнет доносить информацию верно. Не переворачивая и не коверкая мои слова. Если этот олень не может перевести элементарное существительное, чтобы был понятен смысл, то я не обязана получать пощечины за этого бездарного неуча!

Толстый немец встал из-за стола и протянул:

— Немка?

— Нет. Я русская, но отлично владею вашим языком.

— Почему молчала? Не сказала об этом?

— Не удостоена была чести.

— И что же этот переводчик неправильно донес до тебя?

Тут же переводчик заволновался, видно было, не на шутку. Наш диалог был ему немного понятен. Оправдания его слушать не стали, переключились полностью на меня и на прямое общение со мной.

Я прекрасно знала, что придумывать что-то по поводу лагеря было бесполезно. И мне пришлось повествовать свой рассказ.

«Из лагеря мы ушли все, на том месте нет никого. За время существования лагеря многие не выживали, кого река унесла, кого болото, кого зверь дикий порвал, а кого и автоматы ваши жизни лишили. Военных среди нас не было, картами и маршрутами не владели. Партизанили ли мы? Да, возможно, так назвать нас надо, партизанами. Но мы не воевали, а просто находились в лесу, охотились, вели хозяйство. Выжидали момента. Окончания войны».

Возможно, мой рассказ был странный, но немцы не перебивали меня и продолжали слушать. После чего дали распоряжение полицаю отвести меня обратно и накормить. Толстяк сделал акцент по поводу моего ужина, произнес слово «накормить», значит, нормальный подать ужин.

Картофель с капустой, кусок хлеба, молоко. О таком я даже и не мечтала. В моей темнице сменили ведро и дали тулуп с соломой. Я произвела впечатление, иначе и быть не могло. Мой немецкий был идеален. И когда немец задал вопрос, где я была обучена, он был поражен. Самоучка, которая озвучила огромный список художественной литературы их авторов, и в том числе научной. Припомнила и знаменитых композиторов, художников. Я отлично знала историю Германии. И даже спросила, правда ли их шнапс и пиво такие вкусные, что даже на картинке выглядят соблазнительно. Немец смеялся и говорил, что это далеко не наш самогон, а соблазнительно могла бы выглядеть я, умытая и одетая красиво. В тот момент я прекратила с ним шутить и старалась сдерживаться от дальнейшего разговора.

Я хотела выжить ради сына. Я была обижена на власть, на их действия. У меня отобрали не просто сына, у меня отобрали пять лет жизни, дом, надежду, веру, да просто желание стремиться к чему-то. «Может, и правильно, — тогда Раиса сказала, — мы рабочий класс, и ничего с этим не поделаешь». А еще ее предсказания на далекое будущее: «Равными решили сделать господ с батраками. Вот только даже простой мещанин, используя труд крестьян, наживался, но не воровал. А теперь батрака в галстук нарядили, из нищеты его вытащили, председателем колхоза поставили, а у него глаза горят, мало ему все да мало, он начнет сначала украдкой, чуть-по-чуть таскать, а после аппетиты вырастут, и он вообще стесняться перестанет. Так и в городах, все эти парламентарии, директора заводов будут в свои квартирки тащить все, что дороже остального стоит. С полной безвкусицей, тщедушные душонки. А если мне кто сказать хочет, что бедным людям туго было у барина служить, так я так скажу, не надо было размножаться, а то привыкли семеро по лавкам или того больше! Эх, не дали развернуться во времена НЭПа. Да и большевикам не на руку это было, чтобы частные хозяйства вели, это лишь они пошли на компромисс, так сказать, на пути продвижения к социализму».

Поспорить с Раисой никто не решался. Хотя, может, просто не понимали, о чем вообще шла речь. Я помню те годы, хоть еще юная была, но немного понимала, кто такие нэповцы, можно было смело приурочить синонимом к слово «кулак». Я слышала разговоры взрослых, как в крупных городах предприниматели зарабатывали хорошие деньги и тут же их тратили на кутеж, чтобы не отобрали нажитое в карманах. И в итоге всех нас настигла эта участь. А насчет батраков, так и у родителей моих были наемники. Гонять приходилось по полной. Если один себя проявит достойно, то главным становился, чтобы за всех в ответе быть, так и зарплата у него имелась, кусок земли, хозяйство расширял. Вот он, выбор был: хочешь, ленивыми боками на завалинке, а хочешь, иди работай да жизнь улучшай. И насчет председателя Раиса права была. Я пока в конторе работала, все очень хорошо замечала, только молчала, да и сама не обижена была до поры до времени. Несчастный начальник мой очень даже неплохо наживался в те годы, даже в «голодный год» на запасах сидел, а односельчанам байку рассказывал, как тяжело-то нам всем, но вместе мы сила и справимся. Народ глупый, что скажут, тому и верили.

А еще Раиса, вспоминая годы нэповские, очень любила повторять, что многие женщины тогда почувствовали свободу, независимость, могли выбирать, как жить. А не вот эти вот ограничения и принуждения. «Создали ячейку общества, будьте добры, блюдите, оберегайте, в горе и радости, иными словами, терпи, баба, век свой», — говорила Раиса. «Хотя вон нашей Алевтине не очень-то повезло, так понравилось ей, видимо, в роскоши находиться, что совсем забылась. Схема хищений была предельно проста. Наняли нашу Алечку со знаниями в цифрах и поставили курировать столовые одесские да пару трактирных с большим рестораном. А в них уже сплошь одна партийная элита обслуживалась с другими ценами на меню. Вот доход и шел в карман Алечки. А кто же расходные продукты погашал? Верно, те, кто в столовых по карточкам питался, там недолили, там не доложили. Излишки пересчитали, продали или оформили сырым мясом на бифштекс в ресторан. А если работник столовой завредничает, так места лишался, а кто же такого хлебного лишиться хотел? Верно, никто, вот и трудились дружно. Вот так ревизором и стояла Алечка, пока… А вообще, все эти разоблачения, стукачества от злых, завистливых людей шли. У нас же как, тот, кто имеет меньше другого, от этого и бесится. И отправили Алечку на каторгу. Жалость раздают бесплатно, а вот зависть нужно заслужить. Но то себе на благо, Алечка хоть пожила хорошо, а бабы, которые в нищете да с алкоголиком, вот этих я вообще никогда не пойму, еще и руки марать из-за таких уродов да срок мотать!»

Среди заключенных хорошо помню тех женщин, кто за убийство мужа сидели, такая странность была. Мужик бабу ударил, она головой об стол, несчастный случай, а вилами жена дурного мужика, давай на каторгу, дети беспризорники. Разводы не обсуждались, да и куда с толпой ребятишек женщина могла пойти? Как говорили, все стерпится — слюбится.

Утром я проснулась от громких возгласов с улицы: «Иди, иди быстрее, русская свинья». Конвойный вел кого-то. Решила посмотреть и увидела Захара! Только и могла под нос прошептать: «Боже мой, живой!»

«Кто же еще здесь, где остальные?» — путалась в вопросах. Время шло, но никто не выходил из «домика допросов». Я сидела и ждала, прислушиваясь к каждому звуку. Мне было не по себе, чувство страха, неизвестность, давно я такого не испытывала. «Что там впереди или все, конец? Интересно, немцы нашли наши личные вещи, мои вещи, что дорого мне? Зачем я об этом подумала, какая теперь разница?»

Вдруг я услышала звуки, быстро поднялась и прилипла к окошку. Вышли двое немцев, кого-то волокли по земле. Это был Захар. «Значит, пытали, но что спрашивали, что скрыл? За что его так?» Я себе места не находила в ожидании опять не пойми чего.

Прошло время. Даже не зная, какой был час, просто ориентировалась на интуицию. Ближе к вечеру, наверное. Мне принесли еду. Ничего не сказали, и я вновь осталась одна со своими мыслями.

Утром следующего дня снова услышала голоса. Я к окошку быстрее. Собралась толпа зевак. Даже подпускать плохие мысли не хотела, неужели это все… конец…

Страшно как никогда было. Началась паника, тряслись руки, по коже мурашки. Правая нога словно онемела подо мной. Тошнота подступала к горлу. Я сидела в ожидании, когда за мной придут. Но никто не приходил. Поднялась к окошку. Захар! Я его узнала со спины. И все остальные, все мои родные… Я не смогла на это смотреть. Слезы заполняли глаза. Сползла на пол и закрыла руками рот. Мне хотелось от боли волчицей выть, будто раненой, а лучше быть добитой!

В ухо врезался звук, четкий и разборчивый звук. Я услышала, как под тяжестью тел стянулись петли веревок и заскрипели доски самодельной виселицы.

Я отключилась.

Когда глаза открыла, кругом была темнота. Еда на пороге. Весь день проспала без сознания. Ничего не соображая, хотелось одновременно пить и в туалет. Тошнило.

На следующий день за мной пришли. Я вновь оказалась на допросе. Со мной разговаривал толстяк:

— Вот, Мария, ты и уезжаешь. Твой немецкий хороший, а значит, можешь говорить с нашими без затруднений. И доносить информацию до своих. Там, куда ты будешь доставлена, ты нужна. Твои соотечественники тоже там. Понимаешь?

— Не совсем. Но подробностей, думаю, не будет. Увижу все на месте.

— Ты умная и все понимаешь. А значит, мы договорились с тобой. За Германией будущее. Уже Европа наша, осталось вот Сталина убрать, и тогда весь мир у наших ног, и светлое будущее лучшей нации.

Я не совсем понимала смысл набора слов толстяка. Мир, Сталин, будущее… Кроме как слова «война» мой мозг больше ничего не воспринимал. А еще я хотела понять, почему на нашей земле фашист зверствует и никто его не останавливает. Огромная промышленная страна, казалось бы, с такими возможностями для развития, но защитить нас, как оказалось, было некому. Сами себя спасали. Я ничего не знала, кто в какой ситуации, как люди в других городах и селах выживали. А там, где я отбывала срок, тоже враг ходил или тихо было? Где же армия наша была, когда на нас напали? Вот о чем я думала тогда, пока находилась в плену и готовилась к неизвестному мне скорому будущему.

Меня вывели во двор. Я посмотрела на небо, даже не понимала, какого оно цвета было и есть ли Бог на самом деле. «Если он существует, почему не видит весь этот ужас, который творится на земле?» — первое, что промелькнуло у меня в голове.

Меня провели мимо виселицы. Я опустила голову, сдерживая слезы, зная, что не хочу это видеть, не могла потому что.

Глава 27. Чужая земля

Меня усадили в телегу к старику в сопровождении двух полицаев, которые всю дорогу курили и ржали как кони. Я даже не вслушивалась в их разговор, он был настолько глупый и бессмысленный, что не вызывал никакого интереса, как и у старика, мне показалось.

Приехали на станцию. Там отвели в комнату. Немец, не подняв головы, оформил какие-то документы, а потом распорядился посадить меня в шестой вагон.

Вагон был забит людьми. Я нашла свободное место на полу и разместилась, прислонившись к стенке. Товарняк тронулся, и мы покатились. В голове творилась каша, от укачивания меня морило в сон. Просыпаясь иногда от торможения, я пыталась справиться с головной болью. В виски било с такой силой, что хотелось выброситься на рельсы. Я продолжала закрывать глаза, в надежде, что с помощью сна перестану думать о боли.

Практически никто не разговаривал. Стоял звук колес, и изредка слышались голоса. Дышать было нечем, словно в хлеву, как скотина, мы были все. Я не знала, который час, даже не знала, какой день. «Лучше бы меня убили», — подумала я.

Ко мне подошла женщина и протянула маленький кусок хлеба, держа в другой руке кружку с водой. Мне хотелось только пить, но знала, что надо и поесть. От съеденных крох разболелся живот, натощак совсем было невыносимо.

В туалет я идти не хотела при всех, стала терпеть. Чтобы не чувствовать боль еще и в животе, решила поспать.

Проснулась, как только поняла, что пропали звуки. Мы остановились. Двери вагона открылись. Все стали спрыгивать на землю. Загнав всех в один овраг, дали распоряжение сходить по нужде. Стало легче. Спустя время всех загнали обратно в вагон. И мы продолжили путь. Я не знала, куда нас везут, а спрашивать и говорить с кем-то не было желания совсем.

Проснулась от команды: «На выход!» Один из патрульных приблизился ко мне и указал дулом автомата направление. Меня отделили от остальных. И повели в другую сторону от толпы.

В ушах стоял детский плач, лай собак, немецкие фразы, гул не пойми от чего. Со всех сторон кричали плакатные лозунги. Я вчитывалась, и от этого мне становилось еще дурнее. Не поднимая глаз, чувствовала, что я под пристальным наблюдением немцев, поэтому старалась не раздражать и не нарываться на рожон.

Меня вели в какое-то направление по перрону, и в какой-то момент у моей груди оказался вновь приложенный автомат. Это был знак прекратить движение. Я остановилась, продолжая смотреть вниз, держа руки за спиной. Мимо проходили люди в форме, я видела только обувь. Как только немец убрал автомат, мы продолжили движение. Я боялась сбиться с ног, подняла голову на секунду, чтобы сориентироваться по своему пути, и мои глаза встретились со взглядом немецкого офицера.

Он был высокий, немного ссутулившийся, но при этом хорошего телосложения. Аккуратно пошитая форма идеально сидела по его фигуре, серый цвет ему шел. Его грустные, как мне показалось, зеленые глаза были прикрыты густыми ресницами, и лишь слегка виднелось веко под красивой формой бровей и козырьком его фуражки. Губы словно контуром обведенные, четкие линии сильно выделялись, а припухлость была налита розовым цветом. Гладко выбритое лицо и подбородок, на котором еле заметны были небольшие следы высыпания от возможного раздражения, а поскольку чувствовался запах одеколона, значит, им и прижигал.

Это были лишь секунды, но образ его отчетливо вписался в моей голове, и тому не было объяснений в тот момент.

Тропа, по которой меня вели, была усыпана мелким гравием, воздух немного отличался от моего родного, и казалось, будто не осень, а позднее лето. Постройки на территории выглядели как наши кошары, длинные, с маленькими окошками. По всему периметру территории были расположены смотровые вышки, и на каждом шагу конвоиры.

Я, словно укачанная, шла по тропинке, меня мотало из стороны в сторону. Стараясь не упасть, я сосредоточилась, чтобы удержать равновесие изо всех сил.

Со своими сопровождающими зашла в помещение, расположенное вдали от основных зданий. Я впервые была в таком. Пол был, как мне показалось, из металла, слышно было стук набоек от сапог солдата. Мы приблизились к одной из дверей в самом конце длинного коридора.

Нас встретила женщина, среднего роста, чуть крупнее меня, совершенно не меняясь в лице, спросила у конвоира:

— Это она?

— Да, — ответил патрульный.

Она указала мне, куда пройти. Пару секунд немка задержалась за моей спиной, а потом встала прямо перед моим лицом.

— От тебя воняет. Хотя ты не похожа на ваших свиней.

Она обошла стол и села на стул.

— Почему русские женщины так плохо следят за собой?

Я стояла и молчала, у меня не было ответа на вопросы далеко не самой привлекательной женщины, но немка, судя по всему, имела на этот счет другое мнение.

— У тебя красивые волосы, хорошие. Короткие, это хорошо. Если они чистые, без вшей, оставим. Но строго под косынку. Я надеюсь, ты понимаешь, что будет входить в твои обязанности?

Я стояла и смотрела на нее, на эту говорящую бабу. И ни черта не понимала, о чем идет речь. Волосы я стригла сама, когда мы находились в лесу, так было проще, но вот брить наголо, как все узники, к этому я не была готова. Хотя понимала, что, возможно, это неизбежно, потому что голова чесалась дико.

— Твое имя Мария?

Вот и настало время заговорить:

— Да.

— Лагерь, куда тебя привезли, достаточно большой, среди пленных есть русскоговорящие. Тебе будет отведен барак, там ты будешь старшей по блоку и помощницей надзирателя. Голову надо будет покрыть, еще раз напоминаю, это обязательно. Сейчас за тобой придут. Помоют, продезинфицируют, обработку проходить надо будет часто, привыкай. Пройдешь осмотр у доктора. Выдадут одежду и присвоят номер. Тебе выделят место. Первой будешь получать пайку, но на раздаче похлебки лучше в конце бери, там гуща остается. Работать будешь меньше, чем остальные, но это не значит бездельничать, а больше следить за другими. Каждое утро ты должна отвечать за построение своего барака, докладывать о состоянии каждого. Слабых не держим. Любые попытки побега и обсуждения в бараке ты обязана доносить своевременно. И да, здесь лучше не рисковать и не пытаться обмануть. Территорию покажут тебе завтра. А сейчас можешь идти.

За дверью меня уже ждали. Я прошла все процедуры, как и озвучила немка. Самое неприятное оказалось побывать в кресле врача, показывая свои гениталии. Меня отвели к бараку, вручив узелок. Напомнив, что утром обязательно надо получить номер, точнее набитый на руку.

Как только я перешагнула порог барака, тут же почувствовала на себе взгляды присутствующих. Стояла гробовая тишина.

Я понимала, что либо принимаю условия немцев, либо я труп. Но я не собиралась своих убивать, а тем более подставлять. Хотя еще не совсем понимала, с чем мне придется столкнуться.

Глава 28. Немецкая прислуга

Враг ли я была своим? Конечно, нет. Но клеймо не смыть. Я плевала на этот статус. Если выбор пал на меня, значит, я что-то из себя представляла, значит, нужна, значит, небесполезна. А исходя из этого, сделала вывод, если судьба еще раз дает мне шанс на жизнь, значит, надо грамотно им воспользоваться. Так пусть это будет здесь и сейчас! Раз я стала Капо, старшая по бараку, пусть меня принимают такой и умеют со мной договариваться. Идти навстречу. Иначе наши головы полетят. Я понимала, что многие из узниц меня проклинали и ненавидели, но ничего поделать с этим не могли.

Это уже потом, спустя время, я поняла, как многие хотели бы оказаться на моем месте, но они не понимали, как это тяжело давалось, исполнять обязанности, применяя насилие иногда. А мне было это все не в удовольствие, но терпела я и просила терпеть других, предупреждая, что за каждый проступок наказание неизбежно. Единственное, что меня спасало от редкого моего рукоприкладства, так это постоянное желание надзирательницы Агнет проучить очередную узницу и устроить показательную порку, как для заключенных, так и выслужиться перед руководством.

Я чувствовала порой, что Агнет имеет в себе долю доброты и женской солидарности, возможно, но не сострадание. Она совершенно спокойно реагировала на смерть и на выполнение наказания внутри барака, если была допущена мелкая оплошность. За большие грехи наказывали куда более серьезнее. Можно было угодить в цементный мешок, камеру из бетона, или, куда хуже, быть просто сожженной. Поэтому считалось, что если сама Агнет проводит наказание, то это Бог помиловал.

Ко мне лагерные узники обращались по имени, строго полное имя, без отчества и фамилии. Как старшая по бараку, я имела право на имя, другие же жители были безымянны, имея только номер. Как представила меня моя начальница Агнет, так и было закреплено. Никто не знал, откуда я и по какой причине нахожусь в лагере, сколько мне лет, есть ли семья. Разговоры со мной были под запретом, как, собственно говоря, и я не могла вступать в какой-либо диалог. Но я и не хотела сама, и мне это было только на руку.

Мой блок состоял из одних женщин без детей. Здесь были заключенные из разных стран, в том числе мои землячки. Мы были под круглосуточным наблюдением эсэсовцев. Мне потребовалось время, чтобы понять, в каком месте я нахожусь. И это было страшное место!

Место, где ты не знаешь, что такое спокойный сон и мысли о будущем тебя покидают, остаются лишь воспоминания…

Вся территория была под охраной, колючая проволока под напряжением, сторожевые псы и немцы с автоматами. Каждое утро построение, проверка по номерам. Тех, кто не в состоянии стоять на ногах, отправляли на смерть.

Каждый блок занимался определенными видами работ.

И была категория женщин, которые работали в борделе. Но он в нашем лагере был не официальный. Да, именно так, публичный дом. Многие считали, что попасть в лагерный дом терпимости для обслуживания — самый надежный способ для выживания, но только не на мой взгляд. Везунчиками считались те, кто попадал на работы за пределы лагеря. Между лагерем и ближайшим крупным городом располагался один из штабов Третьего рейха, вблизи него находилось поселение с гостевыми домами и квартирами для военных. Там же были дома, в которых проживало и руководство самого лагеря. В соседних деревушках проживали немецкие семьи или старшие по чину офицеры. Все несли службу на благо Германии. Кто служил, кто-то снабжал продовольствием. Жить на поселении — лучший подарок судьбы, считалось, если работать там. Хуже быть предназначением для развлечения солдат, так сказать для поднятия духа.

График для женщин по обслуживанию был неизменным, кроме «этих дней», все остальные дни были расписаны. Комнаты для обслуживания практически не пустовали. За этим следил отдельный персонал у немцев, поэтому я никогда не знала, как эта система работает.

Что же касалось меня, я понимала, что моя роль будет не только в качестве правой руки надзирательницы, меня рано или поздно подложат под кого-нибудь. И в какой-то момент мои мысли подтвердились. Меня берегли для приезжего проверяющего, причины мне были известны, почему выбор пал на меня. Как сказал тот самый немец на допросе, я достойный собеседник, тот самый случай, когда в женщине сочетались красота и ум. Эксклюзив, на его взгляд. С такой есть о чем поговорить, и такую хочется трогать. Таких, как я, было немного. Мы не фигурировали в «особенных» списках, нас не использовали в экспериментах, о нас практически никто ничего не знал из лагерных жителей.

Перед заселением в барак мое тело исследовали так, что не могли понять, где все волосы. А я их удалила, еще когда срок мотала на Родине. Пытаясь удалить волосы на теле разными способами, они все равно спустя время вновь появлялись. Узнав от Раисы надежный способ, тут же им воспользовалась. С помощью воска и смолы избавилась на всех участках тела от растительности. Это было невыносимо больно, но я не хотела, чтобы подмышки потели, а тем более собирать живность на себе в паху. Голова у меня была покрыта всегда обработанным платком, что в принципе меня спасало.

Проведенные обследования доктором имели хорошие результаты. Здоровая и чистая, на их языке это означало, что без женских заболеваний.

Таким образом, мое тело привлекало внимание со всех сторон, подложить под кого-то или положить на операционный стол.

Спустя время я уже была знакома со всеми правилами лагерной жизни. Новые люди продолжали поступать, а старые не все выживали, поэтому мне казалось, что количество человек практически не менялось.

Больше всего я не могла выносить побои узниц до полусмерти, но это была вынужденная мера. Даже за простое расставание с новорожденным мать, которая устраивала истерику, была подвержена жестокому наказанию.

Прошло несколько недель с моего прибытия, как Агнет озвучила мне, что я должна на время перейти в обслуживание в один из домов, расположенных за территорией лагеря. По словам Агнет, это была схожая работа, как на кухне в лагере. На время моего отсутствия привели женщину из соседнего барака, там в качестве Капо несли службу двое.

Глава 29. Гостевой дом

Утром того дня меня отвезли в поселок с большими домами. Я рассматривала каждый дом, который мы проезжали. Каждый из них имел свою архитектурную особенность и масштабность. А ландшафты просто завораживали.

Я прошла зеленое ограждение, не совсем понимая, что это за растительность, минуя еще несколько грациозных цветочных клумб, оказалась на крыльце. Сопровождающий меня солдат позвонил в дверь.

На пороге меня встретила женщина неопределенного возраста, в черном платье, с высокой прической из седых волос и гордым взглядом. Не сказав ни слова, она жестом впустила меня, а конвоира отправила обратно.

Я оказалась в парадной с лестницей, справа от меня виднелась комната с большими окнами, где располагалась диванная зона с камином, а слева столовая с большим обеденным столом и красивой, свисающей люстрой в центре этого стола.

Я проследовала за встречающей. Мы прошли через кухню, где стояли умопомрачительные запахи еды, и проследовали дальше. Женщина открыла мне комнату и, указав на кровать, произнесла:

— Называй меня Эмма, фрау Эмма. Это комната горничных и твоя на время твоего присутствия в этом доме. Вечером приедут господа, будет ужин, сейчас мы к нему готовимся. Как только ты будешь готова, приходи на кухню, там тоже будет работа, заодно и поешь. Ты должна хорошо помыться, перед тем как зайдешь на кухню, это строгое правило, и каждая горничная обязана его соблюдать.

На кровати лежало черное платье с белым воротничком, туфли и белье. В тот момент я не совсем понимала, что именно означало это платье, форма горничной или послушной проститутки.

Эмма ушла, а я стояла в маленькой комнате. И всем телом тряслась от незнания того, что меня ждет.

В коридоре я столкнулась с девушкой. Волосы золотого цвета, лицо круглое, зубы мелкие, глаза как щелочки, по виду не больше двадцати лет. В руках она держала поднос с кофейником. Она остановилась и обратилась ко мне:

— Помоги разложить постельное белье в комнатах гостей. Положи все в комод, это на случай смены белья в зависимости от того, насколько здесь гости задержатся. Важные гости приезжают всегда по-разному, может, только сегодня будут ночевать, а может, несколько дней. Чтобы горничная не зашла к ним днем, дамы сами меняют белье. Все банные и туалетные принадлежности в ванной комнате находятся в достаточном количестве, я проверила.

Я оставила приятное на ощупь белье в ящике комода и осмотрела комнату. Я никогда не видела такие дома. Провела рукой по стене и поняла, что они обиты тканью. Аккуратные бра по бокам кровати, изголовье, которое взгромоздилось почти до потолка, мягкие, среднего размера подушки и красивое покрывало, словно редкой, ручной работы. Все это напоминало дворец какой-то, который я только на картинке и видела.

У окна стоял туалетный столик с зеркалом, а рядом расположен был пуф. Гардины приятного персикового цвета сочетались со всем, что находилось в комнате. Без внимания не оставила и ванную комнату, но входить не стала, просто огляделась и закрыла дверь.

Внизу мне уже была заготовлена работа, но и обещанное угощение было вручено. Обед оказался вкусным, а пирог выше всех похвал.

Ближе к вечеру послышался звук автомобилей. К нам на кухню зашел солдат и предупредил, что прибыли в полном составе все офицеры, которых ждали.

Как только была произнесена фраза, что все прибыли, я забеспокоилась и стала нервничать. От неизвестного всегда становилось плохо, но я старалась бороться с этим чувством.

Ужин начался ровно в восемь. Я слышала голоса из столовой и смех. Среди гостей были и дамы, что меня удивило. На мой удивленный взгляд отреагировала Эмма:

— Возьми кувшин, следуй за мной, поможешь разлить напитки для гостей. Справишься?

— Да, конечно.

Мы вышли к обеденной зоне. Стол был шикарно сервирован и радовал глаз вкусными блюдами. За столом находилось двенадцать человек. Девять офицеров в высоком звании, один в гражданском и две дамы. Одна потягивала вино из бокала, измазывая красной помадой край фужера, а другая, поправляя меховую накидку, прикуривала сигарету, нагнувшись вперед перед зажженной зажигалкой, которую демонстративно держал в руках не очень приятной внешности офицер.

Я подошла к другому краю стола, чтобы долить содержимое в пустые бокалы, как один из сидевших погладил меня по руке и произнес:

— Дайте угадаю. Вы из…

Мужчина в алкогольном опьянении посмотрел на меня пристально, после чего повернулся к гостям, выпил залпом коричневую жидкость и снова взглянул на меня.

— Как звать?

— Мария.

И тут же в разговор втиснулась Эмма:

— Полячка, здесь у нас в поселении работает.

— Никогда не видел таких красивых. А вы, Дитрих, встречали таких красивых полячек? — офицер обратился к товарищу напротив.

Тот сменил позу на стуле, оторвался от спинки и выпрямился. Осмотрел меня с ног до головы и произнес:

— Насчет полячки сомневаюсь, а вот монашка из нее что надо, слишком хороша, да еще в этом платье, словно послушница. Вы не находите? — на последней фразе он громко рассмеялся, и его все поддержали.

Эмма махнула мне рукой, и я удалилась. Уже на кухне она набросилась на меня:

— Тебя что, не предупредили? Ты понимаешь, что ты здесь делаешь? Почему Агнет тебя не проинструктировала? Лицом ты хороша, это правда. Такие черты от природы не каждой даны, даже те две дамы, которые сейчас там в зале сидят, далеки от идеала, ты же словно с картин художников мировых сошла. Глаза какие вон, словно два океана. Косу носила?

— Носила, отрезала.

— Хорошо тебе без косы, локоны вон какие. А немецкий откуда знаешь так хорошо?

— Муж покойный учителем был, книги его читала.

— Так ты не из простых?

— Что-то в этом роде.

— Послушай, Мария. Сюда не каждая может попасть. И считай, тебе очень сильно повезло. По документам ты числишься как заключенная в лагере. Как простая заключенная, понимаешь? Ты хоть и старостой считаешься, но это не великая честь. А вот здесь побывать или остаться на постоянной основе — вот это точно подарок судьбы. Пока ты здесь, радуйся. Из старшего состава на тебя не должны были посмотреть, но как видишь, заметили. Офицеры в этом доме отдыхают. Низшие по чину в другом месте.

— Я ничего не понимаю. Как это все должно произойти? Я не из этих, понимаете, а смирилась по одной причине, жить хочу!

— Не надо мне ничего объяснять. Раз тебя прислали, значит, на то были причины.

— Агнет сказала, что меня кому-то отправят… Или этот кто-то придет… Как мне понять, кто это?

— Думаю, ты уже поняла, кто тот самый. Так и должно было случиться, тот, кто первый отреагирует и заинтересуется, значит, с ним и быть в эту ночь. Я скажу тебе сама, когда надо будет проследовать в комнату и какую. А сейчас занимайся обязанностями здесь на кухне.

— Вы же сказали, что я не для офицеров.

— Ну, как видишь, ошибалась.

Я подошла к мойке с посудой и стала мыть тарелки. И осознала, что за все время, что находилась в концлагере, не вспоминала Захара и Алексея. Только иногда какие-то моменты всплывали, но чувства потери, осознанности, что я одна, не было. Мне хотелось знать, что с Катей, как там Юра, братья, как Раиса, где она, что с ней. Иногда, чтобы скрасить будни концлагеря, я вспоминала дни праздников в нашем лесу, как мы там жили, смеялись. Но все эти воспоминания меня не утешали верой в будущее о светлом небе над головой. Сны мне практически не снились, все дни были одинаковые, на глазах все ужасы лагерного заключения. Хотелось только одного, чтобы война наконец закончилась.

Мои мысли прервал шум, доносящийся из гостиной комнаты. Я стала прислушиваться к возгласам.

— Ганс! Мы вас заждались, что у вас произошло сегодня? Говорят, пожар был?

Кто-то из гостей обращался к, видимо, только что вошедшему в дом.

— Да, господин оберштурмбаннфюрер, небольшое чрезвычайное происшествие произошло, но все ликвидировали, и подобное, будем надеяться, не повторится. Прошу прощения за мое опоздание, надеюсь, вы не примите за дерзость мое долгое отсутствие и дозволите мне доложить о текущих делах.

— Не беспокойтесь, Ганс, завтра все расскажете. Сегодня вы можете отдохнуть, присоединяйтесь к нам. Налейте капитану. Присаживайтесь, Ганс.

— С вашего позволения.

Разговор продолжился. Но мне многое было непонятно.

Про города Советского Союза говорили размыто, больше про планы Гитлера о реализации целей.

Меня вновь из мыслей вытянула Эмма:

— Мария, надо подать в гостиную ликер, помоги остальным горничным.

Я взяла поднос и последовала за остальными девушками. Появившись в дверях, на меня взглянула дама с красной помадой и только что прибывший гость Ганс. Я сразу его узнала, эти глаза не спутать с другими. Зеленые, грустные глаза. Он посмотрел на меня и отвернулся, продолжая участвовать в разговоре. Я оставила поднос с рюмками и вернулась на кухню.

Прижалась к стенке и почувствовала, как мое сердце бьется, что со мной, я не понимала. Стала прислушиваться вновь к разговорам, но не услышать суть тем, а услышать его голос. «Значит, имя этого офицера Ганс», — прошептала я себе под нос. Он говорил спокойно, без выкриков и возмущенных ноток, будто вообще не немец, будто вообще не военный.

Шло время, сон так и напрашивался. Я про себя повторяла одну и ту же фразу, чтобы за мной никто не пришел, но Эмма вошла на кухню и посмотрела на меня. Мне все стало понятно.

Я не знаю, что меня спасало от сильного страха в тот момент, желание жить ради сына, ради чего-то еще, но, поднимаясь по лестнице на тяжелых ногах, единственное, с чем я пыталась справиться, так это не спровоцировать рвоту своей весь вечер сопровождающейся тошнотой. А тошнить было от чего. Предполагаемый партнер на ночь мне был до ужаса противен. Как с этим справляются привыкшие женщины такого ремесла по обслуживанию разных мужчин, никогда не интересовалась, а тут вот самой пришлось.

В комнате был полумрак, офицер стоял у столика с напитками ко мне спиной. Оборачиваясь, он произнес:

— Проходи, Мария, что будешь пить?

— Все равно, — ответила я, так как даже не знала, что ответить.

— Шампанское тогда.

— Хорошо, — согласилась я, не двигаясь с места.

Он обернулся и подошел ко мне, протягивая мне фужер. Я не могла смотреть на этого человека, он был отвратный, внешность совершенно не привлекательного мужчины, хотя был в неплохой форме.

Я выпила залпом предложенное мне шампанское, пузырьки которого защекотали нос, и вернула фужер. Немец рассмеялся и долил еще, добавляя: «Gut, Gut, Mary». Я выпила практически всю бутылку, голова затуманилась, немец допил свою жидкость в стакане и стал раздеваться. Мне стало все понятно, но я продолжала стоять на месте не двигаясь. Он посмотрел в мою сторону и хмыкнул. Я начала расстегивать пуговицы на воротничке, сняла платье и продолжала стоять. Он подошел ко мне сзади и стал обнюхивать, сначала волосы, потом шею, плечи. Гладил руками мою кожу и что-то произносил непонятное, как звуки коня, которого вот-вот выпустят из стойла. Он стал целовать меня, точнее, облизывать, размазывая свои слюни по мне. Я чувствовала запах алкоголя, табака, чеснока и нотки клубники, скорее, это была конфета, которую он закинул в рот перед всем процессом. Я зажмурила глаза и продолжала все терпеть.

Он снял рубашку с себя, оставаясь в брюках, а потом повалил меня на кровать и начал елозить по мне. Согнув мои ноги в коленях, так, как ему было удобно, он пытался войти в меня, от боли я еще сильнее зажмурила глаза, понимая, что совершенно не влажная. Немец облизал свои пальцы и провел по моей промежности. Весь процесс занял несколько минут, чему я была бесконечно рада. Как только все закончилось, я встала и спросила, могу ли идти. Немец подкурил сигарету, затянулся и произнес:

— Ты очень сладкая. Ты мне нравишься. Возьми конфеты и фрукты. Можешь идти.

За дверью стоял солдат, посмотрев на меня, он указал вглубь коридора. Я дошла до комнат горничных, тихо зашла в ванную, подмылась марганцовым раствором, смыла с себя весь позор и легла спать.

Утром я поделилась с девушками в комнате своими дарами. Спустилась вниз, где меня уже ждали, чтобы отвезти обратно в лагерь.

Вернувшись в лагерь, после первого моего отсутствия, узницы смотрели на меня по-другому. Но не потому, что они знали, где я была и чем занималась, а потому, что та, кто была вместо меня, забила двоих до смерти. Причин я не знала, но понимала, что каждая такая, как и я, заимевшая право быть старшей, старалась удержаться на своем месте всеми способами, но точно не в качестве убийцы.

Мои дни продолжились в том же формате, что и были. Но у меня из головы не выходил тот самый офицер по имени Ганс. Почему я о нем думала, не понимала, но мысли о нем меня как-то отвлекали от всего ужаса, который происходил в лагерной жизни.

Глава 30. Зеленые глаза

Спустя пару недель меня снова отправили в немецкий дом, но уже в другой.

Меня привезли в дом, чуть меньше того, где я была первый раз. И меня снова встретила Эмма. Я все время гадала, сколько же ей лет. Высокая, стройная, седые волосы искусно уложены в пучок, уголки рта опущены, взгляд свысока, так прислуга не смотрит. Наверняка она была из бывших господ, ну может, работала у влиятельных, знатных людей экономкой, что, собственно говоря, она делала и в домах немецких. Мне нравилась ее форма ногтей, и они были будто покрыты лаком, идеальные, я бы сказала, очень красиво смотрелось. И серьги в ушах, они привлекали мое внимание.

Вообще мне нравилась Эмма, аристократичная такая вся. Вот надзирательницы отличались внешне, все будто от одной мамки рожденные — огромные рты, широкие лбы, глаза близко посажены, подбородки торчащие, ноги разъезжались, кривизной страдали явно. Совершенно некрасивые женщины, жестокие к тому же. И это проявлялось, очевидно, когда срывались на ком-то, особенно на тех девушках, которые от природы действительно были привлекательнее. Мне же повезло в этом случае, после той ночи в доме с офицером высокого чина меня особо никто не дергал.

В доме вновь стояли запахи еды. Мне дали задание на кухне почистить овощи. Я удобно расположилась напротив кухонного окна и стала наблюдать за всем происходящим. Видела, как двое солдат разгружали телегу с ящиками. Это был алкоголь. Но не дорогой ликер и шампанское, а традиционные местные напитки, которые так любили немцы. «Значит, вечеринка у персонала намечается», — решила я. Одна девушка рассказывала про такие, однажды она попала на праздник пива, и женщины из обслуги сильно пострадали от пьяных немцев. Над девушками надругались жестоко, с избиением. Позже одна оказалась в положении, и ее забрали к себе врачи на аборт, после этого ее никто не видел.

Я старалась не думать о предстоящей вечеринке у немцев. Тем более я вообще ни о чем думать не могла. Даже сны, мне казалось, совсем меня покинули. Все было словно в темноте, пусто, закрывая глаза каждый раз перед сном, я думала о сыне, слезы наворачивались, подступала горечь. Хуже некуда, когда не владеешь информацией о собственном ребенке, жив ли, как он, что с ним, где он…

Старалась не вспоминать мужа и Захара, было невыносимо от осознания того, что их нет в живых. Что их не будет больше никогда рядом. И никто из них мне не поможет. Я осталась одна, и только я сама себе могла помочь. Но только не знала чем.

— Мария, — окликнула меня Эмма, — надо отнести еду господину гауптштурмфюреру. Капитану Гансу Отто. С тобой пойдет патрульный, покажет дорогу.

Как только я услышала имя того самого офицера, сердце словно вниз провалилось. Я почему-то сильно испугалась, или это было стеснение, или стыд, что я не такая, как он думает, хотя зачем ему вообще было думать обо мне? Кто я такая? Узница, грязная женщина, предательница или кто? Кто бы я ни была, но я та, которая ради жизни согласилась на условия врага. «Конечно, меня на Родине никто не пожалеет и не похвалит. А как только вернусь домой, на расстрел тут же отправят», — это все мысли тех дней были.

Но я хотела жить, хотела увидеть будущее своего сына, свое, в конце концов. Да, я хотела жить, а почему я должна была думать о смерти, ради чего? Готова ли я была гореть в аду за такие мысли? Да, была готова!

Наверное, мне надо было обозлиться на власть нашу, за раскулачивание, за расстрел отца и мужа, за горсть зерна, отбыв срок на каторге, за то, что допустили впустить врага на нашу землю. Что мы за народ, менталитет такой, не знаю, но мы молчим, терпим и молчим. Мы в большинстве своем гуманны, жалостливы и милосердны. Единицы готовы возмутиться и жизнью поплатиться, а что же дальше ждет, быть в строю, как все? Как все я быть меньше всего хотела, но это никого волновать не будет, значит, надо уметь подстраиваться жить. Адаптироваться я могла под любую ситуацию, и если оказалась в концлагере, значит, и спасать себя я должна была сама.

Я взяла корзину с продуктами и вышла во двор. В сопровождении солдата мы проследовали к самому дальнему домику вдоль тропинки.

Это был высокий, аккуратный особняк, с небольшими квадратными окнами, имеющие тонкие, светлые перемычки, ставни которых были окрашены в контрасте с цветом фасада. Крыша была, как и у всех соседних домов, выдержанных в едином стиле, двускатная, обладающая широкими свесами и покрытая черепицей.

Вообще, я с удовольствием рассматривала все дома в поселке. Они отличались от наших, тем более от тех, привычных моему глазу. Наши строили будто халтурили, на скорую руку, с кривыми стенами, неровными углами, перекошенными окнами. Даже эти огромные пороги, через которые надо было перешагнуть с широко раскинутой ногой, а голову пригнуть, чтобы не удариться о верхний проем. Двери, как правило, проседали. Петли ослабевали, скрип сопровождал зверский, и это могло долго никого не волновать, не обращали внимания просто.

Конечно, купеческий дом отличался от крестьянской избы, но после того как я увидела немецкие дома, поняла, что тоже не являлся особо прекрасным архитектурным строением. Было в них, конечно, что-то особенное, но все же получалось однотипно и незамысловато, неинтересно, я бы сказала. Планировка порой была странная, все эти проходные комнаты, которые совершенно непропорционально были расположены, толком и не выполняли свой функционал. То ли дело немецкие. Прочный фундамент и высокий достаточно. Стены из бетонных блоков или кирпича. Эти дома радовали планировкой и высокими потолками, просторными комнатами, а тепло и звукоизоляция были отменными. И запах всегда стоял, запах неизвестного мне происхождения, не еды, не чего-то отталкивающего и раздражающего, а именно приятный.

Мы подошли к крыльцу домика Ганса. Патрульный постучал в дверь, после чего открыл ее и пропустил меня вперед. Я оказалась в просторном помещении, в центре комнаты стоял стол, окруженный деревянными стульями, поодаль кровать, буфет, высокий комод и шкаф. Послышались шаги, и в комнату вошел он.

— Ты можешь быть свободен, — обратился Ганс к патрульному, а потом посмотрел на меня и произнес: — Поставь все на стол.

Я исполнила просьбу, стараясь не поднимать глаз, и встала как вкопанная.

— Почему ты не смотришь на человека, когда с тобой говорят?

Я подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо, он стоял поодаль от стола. Его руки были в карманах брюк, ноги на ширине плеч, прямая осанка, не та, когда я впервые его увидела. Он широко раскрыл глаза и пристально посмотрел на меня, протянув руку к корзине с продуктами. Я словно провалилась в его бездонные зеленые глаза, никогда таких раньше не встречала.

— Ты ведь знаешь немецкий, почему не отвечаешь?

Я очнулась и открыла рот:

— Прошу прощения, я, возможно, не совсем понимаю правила поведения здесь. Я ведь на временном поселении, в лагере не принято смотреть на надзирателей, запрещено.

— Разве я твой надзиратель?

— Нет.

— Тогда ты можешь смотреть. Я разрешаю. Но не всегда, только когда можно. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тебе страшно?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю, что именно мне бояться.

— Меня. Меня ты не боишься?

— Нет.

— Почему?

— Вы не страшный. Мне не страшно с вами.

— А ты смелая. Я знаю про твой допрос. Значит, ты партизанка?

— Получается, да. Жила в лесу.

— А в лесу было страшно?

— Нет. Когда знаешь место, где находишься, не страшно.

— А здесь, в лагере? Страшно?

— Моментами.

Ганс уже вовсю трапезничал во время нашего диалога. Протерев рот салфеткой, он отодвинул стул и встал из-за стола. Выпрямился, поправил форму на себе, потом кончиком языка облизал правый уголок рта и приблизился ко мне, продолжая держать рот полуоткрытым. От него приятно пахло, одеколон или мыло, не понимала в тот момент, но запах был одурманивающий. Никакого пота, никакой грязи на лице или шее. Волосы были свежестриженные и уложены набок. Он приподнял левую руку, дотянулся до корзины, достал яблоко и протянул мне. Я посмотрела сначала на фрукт, а потом на его кисть. Идеально длинные пальцы и ровные ногти, а главное, чистые. Он развернул ладонь вверх и жестом еще раз протянул мне угощение. Я взяла яблоко и произнесла:

— Благодарю.

— Съешь сейчас здесь, чтобы не возникло вопросов ни у кого там.

— Хорошо.

— Мария, кажется. Тебя ведь так зовут?

— Да.

— Откуда знаешь немецкий?

— Много читала книг. Научную и художественную литературу.

— А кроме немецкого, какие еще знаешь языки?

— Свой родной. Еще французский и немного английский.

— Так странно, ты говоришь практически без акцента. И тебе действительно не страшно. Ты спокойна. Ну, может, небольшая дрожь. Не бойся меня. Хорошо? Договорились?

— Да.

— Сейчас можешь идти. Тебе ведь вечером еще предстоит работа.

— Да. Я пойду.

На улице меня ждал патрульный. Вернувшись на кухню, я не могла стереть перед глазами образ Ганса. Это было странно, но мне хотелось до него прикоснуться. И как прокомментировать мой страх перед ним, я не знала. Но мне было страшно не оттого, что он немец, а потому, что он мужчина, какого я никогда раньше не встречала. Весь его образ, он просто не поддавался описанию. Его внешний вид, казалось, просто ухоженность, только и всего. Ну конечно, он просто слишком красивый, он просто не такой, как другие. Что со мной происходило в тот момент, я не понимала, я разговаривала сама с собой, пытаясь убедить себя, что он просто немецкий офицер, враг.

Время приближалось к сбору гостей, нас всех собрала Эмма на кухне и объяснила правила поведения и у кого какие обязанности. Для нас затопили баню, и все девушки были подготовлены к вечеру. На кухне я украдкой капнула пару капель масла себе на ладони и растерла по рукам, после чего потерла палочку ванили и провела ею по шее и груди. Было просто дикое желание себя увлажнить хоть чем-то, так как за все время в концлагере кожа была ужасно пересушена, скорее всего из-за хлора — лучший антисептик, по мнению местных. По моему же мнению, хотелось пахнуть как булочка с корицей, нежели хлоркой.

Заострив спичку, смочив ее слюнями, коснулась угля и немного подвела глаза, тонкой нитью по контору. Локоны лежали послушно, лишь только прядь убрала за правое ухо. После чистки картофеля я помогала подготовить лимоны для лимонада, благодаря цедре отбелила пальцы. Мне хотелось вернуть свою женственность, даже хотя бы в заключении, кто знает, сколько мне оставалось. Но больше всего мне хотелось увидеть еще раз Ганса и не показаться ему на глаза в непотребном виде.

Я не раз замечала взгляд Эммы на себе, но она ничего не говорила. Только наблюдала. Ничего запрещающего я не делала и не создавала конфликтной ситуации, более того, не должна была вообще привлекать к себе внимания. Я вне подозрений, как мне казалось.

Немецкие офицеры стали собираться в гостиной. Я изредка прислушивалась к разговорам, общение шло о новых победах Гитлера и о реализованных планах в стране. Тематические разговоры менялись, плавно переходили в обсуждение о предстоящем футбольном матче и премьере спектакля на сцене театра Берлина. Я же пыталась услышать весть о просвете войны и голос Ганса.

Состав офицеров отличался от предыдущего, нагрудные знаки, ордена были, но не в таком количестве, как у тех, кого я видела в первый раз. За время пребывания в концлагере я немного стала разбираться в званиях и должностях немецких военных, но не могла определить лишь только, что обозначали те или иные медали.

Ко мне подошла Эмма и спросила:

— Почему ты до сих пор не в зале? Ужин подали, господа празднуют, присоединяйся, все девочки уже там. Нужно следить за приборами и подносить спиртное. Мне на кухне твоя помощь больше не требуется, не забывай, для чего ты здесь.

— Я уже иду. Прошу меня простить.

Я расстегнула верхние две пуговицы у горла своего платья и вышла в столовую. Уже никого за столом не было. Голоса доносились из каминной комнаты и бильярдной. Я направилась в ту сторону. Проходя главный холл дома, почувствовала легкий холод по ногам, входная дверь открылась, и вошел Ганс в сопровождении двух солдат. Он снял фуражку, вложил в нее перчатки и протянул мне. Я опустила голову вниз, взяв его вещи, тут же удалилась. От пальто пахло табаком и кофе, закрыв глаза, я вдохнула его запах и слегка насладилась. Как только все аккуратно разместила в гардеробной, я вернулась в холл, где уже никого не было, а это означало, что Ганс присоединился к гостям.

Я еще раз поправила волосы, сжала кулаки, зажмурила глаза, выдохнула и потянулась к дверной ручке, чтобы открыть дверь в комнату, где все расположились. Но путь мне перегородил Ганс:

— Не надо, — он прикоснулся своей рукой к моей, не давая мне распахнуть дверь, после чего махнул головой вверх, показывая на мое декольте и добавил: — И этого не надо, застегнись и вернись на кухню, позже я тебя позову сам. Эмма знает о моем распоряжении. Не волнуйся.

Я молча развернулась, на ходу застегнула все пуговицы и забежала на кухню, сев на пол за плитой, прижала колени к себе и пыталась немного успокоиться. Меня ужасно трясло, и мне хотелось, чтобы меня кто-то обнял, кто-то свой, родной, как в детстве, когда я была маленькой и боялась темноты. Но с тех пор многое изменилось, и темноты я уже не боялась.

Я вспомнила, как это делала мама или отец, когда возвращался из города домой с гостинцами. Алексей это делал редко, практически никогда, а Захар был такой нетактильный, иногда он прижимал меня к себе, украдкой, быстро, отчего мне было некомфортно. А вот Юра обнимал меня по-разному, сильно соскучится, так изо всех сил старался обнять меня, а иногда просто проявить свою любовь ко мне, так нежно обнимет, поцелует и убегает. Не все дети так делали со своими родителями, и меня порой удивляло это равнодушие самих родителей, наверное, потому, что семьи были многодетные и особо не проявлялись нежности к каждому ребенку.

Я вспомнила одну семью. Они жили от нас с Алексеем на соседней улице. На тот момент детей у них было двенадцать, многие говорили, что могло быть и больше, да умирали. Кто при рождении, кто по глупости своей младенческой, как только на ноги становился, так влезть мог куда угодно, то в сарае пришибло, то конь затоптал. А троих совсем маленьких погодок мать у дерева оставила, пока в поле работала, к ногам веревочки привязала и за ствол, чтобы не убежали далеко. И не убежали во время грозы, всех троих молния и уложила. Но мать даже переживать долго не стала, она была на сносях очередным ребенком.

И ведь такие люди меня окружали, с такими людьми я работала, такие люди не говорили о любви к человеку или своему ребенку, они говорили о патриотизме как под фонограмму, им зачитает председатель новости или показатели по уборке, на весь день развлечение у каждой калитки обсудить. И это были даже не средние умы, а просто рабочая сила, без мечты и желаний. Создавая семью с продолжением рода, одна цель стояла, чтобы это продолжение прокормить, а то, что можно было остановиться хотя бы на втором ребенке, об этом даже никто не задумывался, им же Бог послал, значит, и каша будет.

Из моих воспоминаний меня выдернула Эмма:

— Почему именно здесь?

— Мне сказали…

— Я знаю. Я имела в виду про место, почему на полу?

— Не знаю, так получилось, но я ведь никому не мешаю.

— Нет, не мешаешь. Поваров я отпустила. Раз пока насчет тебя распоряжений не было, вставай к мойке, посуды накопилось.

Я встала с пола и направилась выполнять указания. Из комнат доносились чуть слышимые крики и смех, мне было не совсем понятно, что происходило наверху и в соседнем зале, но догадаться было несложно. Перемыв всю посуду, я вновь смазала руки маслом и провела ванилью по коже. Села на лавку у рабочего кухонного стола и стала рассматривать посуду. Мне нравилось на немецкой кухне все, даже все эти незамысловатые аксессуары для заваривания чая или варки кофе, необычная сахарница, масленка, поднос, кофейный сервиз, тарелки, пивные кружки с металлическими крышками. Чувствовала себя словно Золушка в богатом доме. Сразу же представила свой дом таким же, с такой же посудой. И вновь из моих витающих мыслей выдернула Эмма. «Пора бы спуститься с небес на землю», — тут же подумала я.

— Мария, иди за мной.

— Куда?

— Ты забываешься, вопросы тут не ты задаешь.

— Прошу прощения.

Мы вышли на улицу и направились к дальнему дому, где я уже была ранее. Я следовала за Эммой, а позади нас шел патрульный с автоматом. Мы молча дошли до домика, Эмма вручила мне простынь и постучала в дверь. Как только последовал ответ за дверью, что можно пройти, я вошла внутрь.

Ганс стоял у окна спиной ко мне, он был без кителя, на нем была белая рубашка, брюки и сапоги. Судя по разводам в воздухе дыма, он курил. Запах табака был не отталкивающий, наоборот, приятный. Брюки сидели настолько идеально по его фигуре, что я просто уставилась на его пятую точку, не отрывая глаз. Я даже не могла подобрать слов, как красиво он смотрелся со спины. Он убрал из кармана брюк правую руку и повернулся ко мне. И тут в голове промелькнула только одна мысль: «Зачем он это сделал?..» А сделал-то в принципе ничего, просто его лицо отличалось от дневного. Его глаза блестели, видимо, алкоголь сыграл роль, волосы были слегка взъерошены, но это придавало только еще больше привлекательности ему. Его сорочка была распахнута наполовину, рукава закатаны до локтей, вдоль шеи немного выделялся кадык, но не сильно, в меру. Свет в комнате был слабый, но полная луна, видневшаяся в окне, хорошо освещала его фигуру.

Он приблизился ко мне. Его дыхание было тяжелым, но ритмичным. Рот немного приоткрыт, но это были не признаки простуды, он был возбужден, до меня наконец-то дошло это.

— Хочешь что-нибудь? Выпить? Или, может, ты голодная? — он произнес последнюю фразу, сглотнул слюну, сделал легкий вздох и посмотрел прямо мне в глаза.

— Нет. Спасибо. Я не голодна.

Договорив последнее слово, я думала, поперхнусь от сухости во рту и начну кашлять, но Ганс тут же отошел в сторону стола, где на подносе стоял графин с цветной жидкостью. Он повернулся вновь ко мне спиной. Немного расправив плечи, выпрямился, наклонив голову сначала в одну сторону, а потом в другую, и снова вернулся в свое положение. Наполнив рюмку чем-то, взял ее за ножку двумя пальцами и протянул ко мне. После чего посмотрел мне прямо в глаза.

— Возьми.

— Спасибо.

— Мария. Звучит как еврейское имя, да? Хотя красивое имя Мария. Но у вас, русских, оно так не произносится, да?

— Чаще употребляют Маша.

— Маша. Но лучше Мария.

— Согласна.

— Я ничего плохого тебе не сделаю. Пей. Не бойся. Это ликер, он сладкий.

— Я не боюсь.

— Ты вся дрожишь, возможно, от холода, если это не страх. Сегодня ночь особенно холодная. В России, наверное, уже снег в это время года?

— Возможно.

— У тебя есть муж?

— Был. Умер.

— На войне?

— Нет.

— А дети? Дети есть?

— Да, сын.

— А где он сейчас?

— Я не знаю. Я… У меня нет сведений. Мы были разлучены до войны.

— Ты хочешь увидеть его снова?

— Очень хочу. Я не забываю о нем.

— Почему? Почему ты не такая, как все?

— Не понимаю вас.

Ганс взял меня под локоть руки, в которой я держала рюмку, приподнял чуть выше и направил ближе к лицу, чтобы я выпила содержимое. Я выпила залпом сладкую, тягучую жидкость. Во рту появился приятный вкус карамели. Ганс забрал у меня рюмку и провел тыльной стороной своей руки по моей щеке. Потом приподнял слегка свисающий локон и заправил его за ухо, касаясь моей шеи. Посмотрел на волосы и немного вдохнул воздуха. Я не могла сдвинуться с места и, не понимая, что происходит, просто стояла с ощущением судороги в ногах. Ганс стиснул зубы, сомкнул губы, немного прищурил глаза и стал меня рассматривать. Я наблюдала, как все поджилки ходуном ходили на его лице. Но это был признак не угрозы, нет, он будто сопротивлялся чему-то, сдерживался. Ганс приблизился ко мне еще ближе. Я вновь почувствовала его дыхание, а спустя мгновение его касание свежей щетины на моей щеке. Но он тут же резко отошел от меня, нахмурившись, сказал:

— Ты можешь идти. За дверью патрульный, он тебя проводит.

Я попыталась совладать с собой, что давалось с трудом, но попытка удалась, и я быстро удалилась.

Глава 31. Бессонные ночи

Весь декабрь было невыносимо находиться в лагере. Я продолжала помогать нашей надзирательнице. Практически каждую неделю выносили тела из бараков. Все чаще забирали женщин на проведение операций, после которых не возвращались, а если и возвращались, то горели сутками в агонии, пока их жизнь не обрывалась.

Зима была для меня непривычная, без сильных морозов. И воздух отличался, хотя порой было не разобрать, чем пахло, ведь крематорий работал круглые сутки, выбросы так и витали над всей территорией.

Иногда становилось не по себе от взглядов женщин, которые находились вместе со мной в бараке, но мне бояться было нечего, это у нас на Родине в лагере могло случиться что угодно, и охрана закрывала глаза на разборки среди сокамерниц, это было неким развлечением для конвоиров, наблюдая за подобным зрелищем. А тут до смерти забить могли только немцы, но не друг друга узники, лишь только в редких случаях.

Приближался новый, 1943 год. В голове не укладывалось, как быстро время пролетело. За последний месяц я чувствовала, как похудела, потеря веса была на фоне стрессов. Ночи напролет меня преследовала бессонница. На сон и так было выделено мало времени, так он еще был беспокойным. Под стоны, кашель, всхлипывание людей было просто невмоготу заснуть, но я продолжала молча лежать на своем месте в ожидании, когда же провалюсь в сон.

Сны так и не появлялись, лишь какие-то воспоминания из детства всплывали. Пыталась не думать каждый день о сыне, чтобы не наводить тоску и делать себе больно. Мысль мучила, конечно: что с ним, как он? Как Колька и младший братик? В какой-то момент мне казалось, что я больше не хочу жить, но, вспоминая Юру, братьев, продолжала волочить свое существование. Каждый свой день старалась прожить как можно быстрее, торопила время, и на удивление оно действительно пробегало.

Практически забыла Алексея, только если дата на календаре была с ним связана. О Захаре тоже перестала думать. Мне не было совестно за то, что не думала о том, кого нет. Мне не хотелось тосковать и вспоминать какие-то моменты. Мне было тошно от того, где я и как долго это будет продолжаться. Ведь в какой-то момент я буквально стала думать о том, как бы самой угодить в эту печь, сгореть дотла, чтобы прекратились все эти каторжные дни. И если каторжные дни выматывали, оставляя без сил, то дни менструации давались еще сложнее и вдвойне больнее.

Условия по проживанию были ужасны. Порой хотелось всю кожу с себя содрать, от грязи или от сухости она реально вся чесалась. В один из дней была большая очередь в туалет, кто-то и не доходил вовсе, охранники стали избивать за это, и многим даже не дали возможности помыться, а заставляли оставаться в испачканной одежде и спать даже так. Претензии должны были быть к кухне, а не к тем, кто не донес содержимое в кишках до горшка, но это никого не волновало. Благо такое больше не повторялось. Но именно в те дни было невыносимо. В немецком лагере действовало правило, что для туалета отведено специальное место, что же касалось лагерей на моей родной земле, то там хоть в ведро, хоть за углом барака, хоть под кустом.

На свою бледность я уже не обращала внимания. Мое тело было истощенным, ребра так и выделялись, словно одна кожа на скелете была. Хоть моя порция дневная и считалась среди узниц приличной, все равно приходилось голодать, а тому была причина. Иногда приходилось делиться своей пайкой втихую, но лишь с теми, кому можно было доверять, стукачей хватало, и они могли заложить запросто, лишь бы мое место занять. Благо языком не владели, чтобы донос устроить. Однажды среди узниц одна из девушек забеременела, боясь, что ее отправят, как и многих других в таком положении, на очередной эксперимент или, того хуже, напрямую в печь, она старалась скрыть правду. Выкидыш спровоцировать у нее не получалось, как это удавалось другим узницам. Выходить обслуживать мужчин с каждым разом давалось нелегко, скрыть чуть выпирающий живот становилось еще сложнее.

Я понимала и свои риски, если обнаружат беременную и я об этом не сообщила, голова моя с плеч. Но я оправдывала себя тем, что раз живота не видно, то какие претензии ко мне. А в графике прихода критических дней по заключенной все заполнялось как следует, я к ней «туда» не заглядывала. Плановый прием к гинекологу не состоялся, ссылаясь на кишечное отравление, а дерьмо врачи больше всего ненавидели. Тем более девушка была мусульманка, единственная, кстати, этой веры среди заключенных в моем бараке.

В один из дней посреди ночи устроили обыск в бараках, вновь попытка побега. На этот раз две женщины, одну удалось задержать, вторая бросилась на проволоку под напряжением. Ночь поспать не удалось, и это практически в канун Нового года. Под наказание и я попала, но благо всю шкуру не содрали.

Немцы Рождество отмечали по-своему, видимо, не совсем хотели устраивать все как положено, ведь это считался праздник, приближенный к евреям. Я не знаю, радовал ли меня тот факт, что я не еврейка, не могу сказать. Но вот в момент своего проживания в гостях у Раисы я помню ее рассказы про зажиточные еврейские семьи, даже при смене власти они нашли свое предназначение, становились местными управленцами. «Этот народ никогда не пропадет, не проявляй к ним жалость, дорогая моя, тебя жалеть точно никто не станет! Они косяком держатся, а мы каждый сам по себе!» Возможно, в ее словах была правда. Но в лагере к евреям было далеко не снисходительное отношение и жестокое пренебрежение. Хотя многие из евреев умудрялись быть в обслуге у немцев, так сказать на хорошем счету. Я знала, что на территории Германии многие еврейские семьи жили, не пытаясь пойти на сопротивление. А ведь, если рассуждать, кто вообще пошел в сопротивление из стран с Гитлером?

Помню, как одна узница произнесла: «Мы избранный Богом народ!» — за что была тут же убита. А потом я слышала разговоры в бараке: «Хитрый Моисей водил людей по пустыне сорок лет, которую можно было обойти за две недели», что это означало, я тогда не понимала. «Без хитрости и обмана жизнь свою не спасешь» — так мне однажды сказала Агнет, когда увидела, что я повелась на рассказ одной из узниц с нагрудной нашивкой шестиконечной звезды. После того случая я была более осторожна и больше не развешивала уши. Хоть меня и подставили тогда, мое отношение к этой нации я не выстраивала негативно, просто была начеку, впрочем, как и со всеми.

Мне не хватало общения, казалось, что мой мозг просто атрофируется, и я забуду все то, что знала раньше, даже как писать русские слова. Хотелось хоть что-то увидеть родное, но этого не было. А немецкие лозунги, листовки, инструкции и прочее я уже все знала наизусть, так как перечитывала первые дни постоянно. Пока шли на работу, пока работали, буквы перед глазами так и мелькали, а зная немецкий, естественно, все мною читалось и познавалось, так сказать. Иногда меня привлекали еще как писарчука в канцелярии, когда надо было на русском прописать очередное правило для узников. В такие моменты я радовалась, что видела родные буквы.

Накануне 31 декабря меня подозвала Агнет и озвучила:

— Завтра праздник. Ну ты и так знаешь. За тобой завтра пришлют.

— Хорошо. Поняла.

— Там тебе я мыло приготовила. Завтра получишь. Остальное расскажет Эмма.

Я произнесла слова благодарности и удалилась. Сразу вспомнила Ганса. Не видя его, старалась не думать о нем, но иногда образ сам собой всплывал, и мой мозг начинал фантазировать.

Глава 32. Поступок Ганса

За мной прислали утром. Почти две ночи без сна — я была обессилена и больше всего боялась, что от запахов еды меня начнет тошнить, а еще хуже, откроется нескончаемая рвота. Ведь организм уже давно не понимал, что происходит с ним, а точнее, был с полным отсутствием насыщения.

Я вновь встретила Эмму. В какой-то момент мне показалась, что ее уголки рта немного приподнялись при встрече со мной, будто она была рада мне, но виду не подавала. Оглядев меня с ног до головы, заговорила:

— Что-то ты совсем бледная, да и похудела сильно. Хотя чему я удивляюсь. Сегодня много работы, Мария. Надеюсь, ты справишься. Постарайся ничего не есть из продуктов, плохо станет. Я разведу бульон, он слишком жирный, попей с хлебом. Позже по самочувствию, возможно, сможешь что-то еще съесть.

— Благодарю вас, фрау. Я справлюсь, не сомневайтесь.

Я и еще две горничные посетили баню. На кухню Эмма впускала только с чистым телом, волосами и руками, об этом никто не должен был забывать. Я переоделась в платье, которое действительно стало немного свободным, надела передник, собрала волосы под косынку и приступила к обязанностям. На кухне Эмма меня не стала долго держать и отправила на этажи для уборки комнат.

В каждой комнате я себя чувствовала маленькой принцессой, словно как фарфоровая статуэтка находилась в красивой шкатулке. Как же мне нравилась обстановка и интерьер каждого помещения, хотелось ко всему прикасаться и рассматривать детально. Зеркала, лампы, комоды да все предметы и вещи на меня производили впечатление.

Каждый раз, стоя у кровати мне хотелось утонуть в белизне хрустящих простыней. Прикасаясь к ним, мне хотелось лечь и уснуть. И в тот день, мое желание не заставило долго ждать. И я прилегла, лишь на минуту, но провалилась в сон…

«Кругом снег, приятный на ощупь, пушистый такой, соседних дворов не видно, только издали мелькали окошки, где свет горел. Над крышей каждого домика виднелся столб дыма, запах был приятный, свой, родной. Где-то там, недалеко, вблизи леса, на горке, голоса детей. Слышен смех молодежи, песни. А на небе полумесяц, не слабее луны светит, красивый такой в окружении звезд. Кто-то крикнул мое имя, я обернулась, звонкий девичий голос в ухо нес: „Маша, догоняй, на суженого гадать бежим!“ И я бегу, бегу за кем-то, их много, все в платках расписных, как ложки деревянные, или это ложки, а я за ними бегу… Слышу звон колокольчика, повозки едут. „Куда они все? — про себя думаю. — Что за праздник?“ А потом поняла, сочельник шел. Святки в канун Рождества. Картина меняется, и я уже не на заснеженных дорожках, а в зеркало смотрю, по краям свечи, рядом кто-то отдышаться пытается, но, не нарушая тишину, делает это. Я смотрю в зеркальный коридор, пристально смотрю. Но ничего не вижу. Отвожу взгляд в сторону. Смотрю вниз, а на ногах деревянные колодки. Зима ведь, холодно, что я делаю в лагерной обуви? Я же дома, все хорошо. Поднимаю голову и смотрю в зеркало, а на меня смотрят зеленые глаза…»

Подрываюсь, осматриваюсь. Никого. Я в комнате одна. Меня не хватились, но сколько я спала? «Час, два?» — мучила себя вопросами. Поправила постель и выбежала из комнаты. Пробежала вдоль коридора, никого нет, там, у лестницы, стояли часы напольные. Я тут же уставилась на циферблат. Всего час проспала. Быстро спустилась на кухню. Все были заняты своими делами. Готовился праздничный ужин, поэтому про меня особо и не вспомнили, зная, что я готовлю комнаты гостям.

Осмотрелась, не увидев Эмму, я вернулась к своим обязанностям. Покинув кухню, направилась к спальне на первом этаже. Прошла общий холл и услышала чуть тихий разговор, доносящийся из библиотеки. Это была Эмма, она говорила тихо, но я смогла разобрать некоторые слова. Это были названия какие-то, может города, улицы, не знаю. И к ним добавлялись разные цифры. Я тихо прошла дальше, стараясь быть незамеченной.

Сбор гостей начался примерно около восьми. Я не имела возможности наблюдать за всем происходящим. Но очень хотелось разглядеть поближе приглашенных из большого города дам. Среди гостей были певица и актриса. Их платья поражали. Женщины — сотрудницы лагеря были одеты по форме и внимания никакого не привлекали, а вот гостьи из светского общества отнюдь. Хотя в большем восторге я была от новогодней ели. Такого убранства символа Нового года я не видела, мне кажется, никогда. А главное — свечи, ими весь дом был украшен и праздничный стол, который просто блистал своими деликатесами. Всеми блюдами можно было бы накормить узников, но об этом, естественно, весь офицерский состав даже не задумывался. В бараке узницы мечтали о куске хлеба, хотя бы в честь праздника, но я знала, что ничего подобного им даже и не светит.

Когда я свой срок отбывала на Родине, нам лишь однажды удалось отметить Новый год строго без молитв и колядок, но «монашки», были такие женщины из деревень, сильно верующие, которые протестовали за закрытие церквей, те вот в своем углу шепотом что-то да напевали.

В тот единственный удачный год посылку для Раисы пронес конвойный и предупредил, что отметить нам можно только в узком кругу и очень тихо. Конечно, Раиса знала, что большая часть из посылки уйдет на стол конвоирам, но она к этому была готова и не сильно расстроилась, ведь четвертина спирта досталась и ей, хоть и со скудной закуской. Охрана в ту ночь затихла по отношению к нам, сами праздновали, и им было не до нас, а мы и воспользовались этим моментом. Даже песни пели. А другие года было совсем худо…

— Мария!

— Прошу прощения.

— Покрой голову этим, смени передник, и пора подавать горячее.

Эмма, как всегда, застала меня врасплох. Я привела себя в порядок. Сменила косынку на головную наколку, вспомнив про свой бледный вид, немного пощипала себя за щеки и отправилась в главную комнату.

В зале было много людей. Я старалась не поднимать глаз, а просто подносила подносы для раскладки гарнира.

Мои выходы повторялись несколько раз. И я заметила, что с каждым разом народ пьянел все сильнее и сильнее. Среди гостей я не видела Ганса, точнее, не искала его глазами. Но знала, что он будет, про него и некоторых его коллег вспоминали и говорили, что к бою курантов он будет обязательно. А ведь я даже не знала, кем он работает на территории лагеря и относится ли он вообще к лагерю. Может, только приезжает вот по таким мероприятиям. Но тот домик в конце улицы, он же там жил, как мне казалось.

На кухне Эмма распорядилась насчет еды для всех горничных, для меня в том числе. Я смогла немного съесть пирога с гусиным паштетом и дольку яблока.

Наконец я услышала заветный голос в холле. Ощутила легкое волнение, но и в тот же момент непередаваемую радость от выраженных эмоций.

Эмма встречала очередных гостей. Заглянув на кухню, она распорядилась подать горячее. После чего закрыла дверь за собой. С одной из горничных я отправилась к банкетному столу. Я немного нервничала, но держала себя в руках. Приблизившись к тому самому гостю, которого весь вечер ждала, я старалась даже не дышать, аккуратно поднесла к нему поднос и, не произнося ни слова, посмотрела в его глаза.

— Ганс! Ганс! Мы вас и так вечно теряем, а сейчас-то вы чего застыли, ха-ха, скорее же! Вот-вот пробьет двенадцать!

Ганс и другие гости встали из-за стола, протянув правую руку вверх, произнесли приветственные слова, посвященные лидеру нацистской Германии. И как только я дошла до дверей выхода из зала, услышала бой курантов. Я еще раз взглянула на шикарную ель и вернулась на кухню.

Одна из горничных протянула мне бокал и с легкой улыбкой произнесла:

— Это пунш. Не бойся. Он слабый.

— А как же Эмма? Она…

— Она все знает, просто делает вид. Бери. Война войной, но сегодня весь мир праздник отмечает.

— Мир…

Я глотнула теплый напиток. И подумала, что хотя бы не в бараке в данный момент. Праздник был в самом разгаре. Я слушала, как немцы веселятся, поют песни, меняют пластинки и устраивают танцы. Кто-то, судя по топоту на лестнице, поднялся наверх, а кто-то курил в каминной. Эмма дала распоряжение собрать грязную посуду. Так как многих из горничных забирали офицеры, не каждая решалась выйти в зал. Тогда Эмма в приказном тоне еще раз повторяла требования.

Я понимала, что меня ждет та же самая участь, но деваться было некуда. Собрала тарелки, сколько смогла унести, и, шагая аккуратно, чтобы ни с кем не столкнуться, направилась на кухню.

Все уложив в мойку, я приступила к разбору грязной посуды. Дверь на кухню открылась, и я услышала мужской голос:

— Кто это у нас такой прелестный, все прячется и убегает. От меня не убежишь. Смотри, что у меня есть.

Я оставила недомытую тарелку в мойке и, не оборачиваясь, опустила руки по швам. Баритон продолжал вещать что-то на своем пьяном. Приблизившись ко мне, резко схватил за талию сзади и стал обнюхивать мои волосы и спину. Я посмотрела на руки, которые обхватывали меня силой, противные, пухлые биточки красного цвета. Он стал тереться об меня, а потом развернул и вцепился в шею. Произнося какие-то непонятные для меня слова, он пытался меня то ли посадить на стол, то ли приподнять, но еле держался на ногах. У меня стала кружиться голова, мне было ужасно противно, и я просто просила всевышние силы покончить с этим быстрее.

Дверь на кухню периодически открывалась и закрывалась, видимо видя, что помещение занято, все удалялись. Но вдруг вновь кто-то зашел.

— Вот вы где. А мы вас ищем, сигары достали, редкий табак, хочу сказать вам. Я вас не сильно побеспокоил?

Это был Ганс! Мучитель обернулся, и видно было, как разозлился. Но Ганс похлопал его по плечу и добавил:

— В прошлый раз одному господину оберштурмфюреру Краусу нездоровилось после связи с этой горничной. Вы бы аккуратнее были. Тем более что в зале не менее замечательных дам, которые сегодня специально для нас приехали и радуют своим присутствием.

— А почему же она до сих пор…

— Этим вопросом я займусь сейчас же. Вас попрошу не беспокоиться, ведь зачем нам сегодня кому-то эти проблемы, тем более в такой праздник. Больше этой горничной здесь не будет.

— Выберите для нее соответствующее наказание!

— Безусловно.

Офицер с красными руками и опухшим лицом в запотевших очках ушел, а я осталась и не смогла удержать слезу. Лишь только стиснув зубы, пыталась не проронить ни звука. Ганс приблизился ко мне, посмотрел на одну сторону кухонного стола, а потом на стул, дотянулся до него рукой, со спинки стянул полотенце и подал мне. Я взяла в руки то, что мне было подано, промокнула слезы и посмотрела на него, не зная, что будет дальше.

Ганс забрал у меня полотенце и положил рядом с мойкой, после чего аккуратно взял мою руку. Я через все тело будто разряд электрического тока пропустила, волосы, мне казалось, даже наэлектризовывались. Мурашки бегали по коже, в ногах камни, а внизу живота защемило и обдало кипятком.

— Все хорошо. Тебе нечего бояться. Мне надо было ему что-то сказать. Понимаешь? Сейчас мы с тобой выйдем из дома. В сопровождении будет солдат. Я его на полпути отправлю обратно приказом. Переночуешь в другом месте. А утром я решу, как с тобой быть.

Я кивнула, не выпуская своей руки. Ганс опомнился, что держит мою ладонь до сих пор, и выпустил из своей. Поправив свой китель, он ушел за пальто. Вернулся через минуту, и мы направились по его маршруту. Солдат действительно ушел на полпути, а я поняла, что мы идем к тому самому домику.

Мы зашли внутрь. Ганс снял пальто, накинул мне на плечи и сказал:

— Ты, наверное, замерзла. Я не мог этого сделать на улице. Согревайся. У камина, думаю, будет теплее. Я скоро вернусь. Не выходи и к окнам не подходи. Ты поняла меня?

— Да.

— Мария?

— Да?

— Посмотри на меня. Тебе нечего бояться.

Я мельком взглянула на него и сделала кивок. Ганс ушел, а я села ближе к камину и стала прислушиваться к каждому звуку, доносящемуся с улицы. Прислонившись к стенке, я закрыла глаза в попытке расслабиться, хотелось согреться и немного успокоиться. От ворота пальто пахло знакомым одеколоном, я вдыхала запах и никак не могла им вдоволь насладиться.

Услышав шаги за входной дверью, я немного насторожилась. Вжалась в пол в страхе, что кто-то посторонний. Но это был Ганс.

Он зашел, посмотрел по сторонам, потом немного нагнулся, увидев меня на полу, и, улыбаясь, произнес:

— Тебе там удобно?

— Я хотела согреться.

— Ты голодная?

— Я не знаю. Я ела. Вообще, я мало ем и поэтому стараюсь много сейчас не… В общем я…

— Я понял. Хорошо. Я принес какао и печенье. У меня немного шнапса, сейчас разбавлю, и ты согреешься.

Ганс подошел ко мне и вновь подал руку. Уже не боясь того самого электрического разряда, я подала ему свою. Он помог мне встать и указал на стул, чтобы я села. Я села молча, взяв в руки напиток.

— Ты вспоминаешь дом, Мария?

— Да, но тот, в котором я жила с родителями. Я вспоминаю детство.

— Детство — это прекрасный и беззаботный период времени.

— Да, так и есть.

— Моя бабушка в зимние вечера всегда пекла печенье, запах стоял на весь дом. Я любил бабушкино печенье. Приходя с улицы я и мой брат согревались у камина. Мы играли в деревянных солдатиков и пили горячее какао. Ты любишь какао?

— У нас не так оно знаменито, любимый согревающий напиток русских скорее чай, ну или что покрепче, может сбитень, медовуха и прочие. Мы тоже любим выпечку, пироги особенно.

— А шоколад? Ты любишь шоколад?

— Не знаю, наверное. Горький он немного.

— Так он разный бывает. Я привезу тебе молочный. Тебе понравится. А игрушки какие были?

— А из игрушек были только те, что наш плотник вырезал, лошадка нравилась. И кукла тряпичная была, матушка сшила мне, а я потом на эту куклу наряды сама кроила, нравилось мне это.

— Там, на станции, когда я тебя увидел, я не мог сразу понять, кто ты, откуда. Подумал, что из Франции, твоя одежда сидела иначе, чем на твоих союзниках. Ты отличаешься. Ты вообще отличаешься многим от других женщин.

— Возможно.

— Я тебе говорю как вижу. Сегодня я смотрел твои документы. Ты можешь мне ответить на один вопрос?

— Да, конечно.

— Что ты загадала под бой курантов? Ты ведь загадала желание?

— Я об этом каждый день мечтаю, чтобы закончилась война, больше всего я хочу именно этого. И тогда я найду своего сына, если останусь в живых.

— А где он сейчас? Где сейчас твой сын?

— Не знаю. Война застала меня врасплох. Я ехала к сыну.

— Ты можешь мне рассказать об этом, когда посчитаешь нужным. Устала ты. Вижу, что устала. До утра тебе придется остаться здесь. Понимаешь?

— Да.

— Ты неправильно поняла. Я тебя не трону. Ты просто ляжешь и будешь спать.

Ганс указал мне на кровать с просьбой не задавать лишних вопросов. Я легла на край, чуть прикрыв ноги одеялом, и, уже практически засыпая, наблюдала за ним. Ганс подкурил еще одну сигарету и сел на стул, облокотившись одной рукой на столешницу, откинул голову назад и вытянул левую ногу вперед. Он был расслаблен на вид, но в то же время его хмурый лоб выдавал легкое беспокойство, он о чем-то думал, потягивая свою коричневую жидкость из стакана, периодически выпуская дым.

Я проснулась и заметила, что была укрыта полностью одеялом. В комнате никого не было. Я встала, умылась, подошла к столу. Кто-то принес завтрак. Осторожно прошла к окну и посмотрела, что происходит на улице. Увидела Ганса, он стоял спиной к дому, рядом с ним Эмма, держащая корзину в руках. Стало понятно, что завтрак принесла она. «Интересно, она меня видела?» — подумала я. Ганс и Эмма что-то обсудили и разошлись. Я быстро пробежала к камину и села рядом с огнем.

Входная дверь открылась, и на пороге появился он. Ганс посмотрел вдаль комнаты, а потом повернул голову в мою сторону, слегка наклонившись, засмеялся:

— Ты все время теперь там сидеть будешь?

— Нет. Просто я проснулась, а никого нет.

— Ты завтракала?

— Нет.

— Тогда прошу к столу, Мария.

Ганс приблизился ко мне и протянул руку. Мне так все это было непривычно, так руку мне никто никогда не подавал, помогали, да, но именно вот такого жеста, как это делал Ганс, я не видела никогда. Ганс отодвинул стул и указал на него. Я села. Почему-то стала волноваться, хотя не понимала этого предчувствия.

Спустя несколько минут послышался стук в дверь. Ганс увидел мою реакцию и спокойно произнес, чтобы я сидела тихо. Он подошел и открыл дверь. Отдав честь, солдат вручил ему какой-то пакет и удалился.

Я сидела тихо и не пыталась даже повернуться в его сторону. Ганс открыл пакет и достал какие-то документы. Лицо стало серьезным, скулы напряглись, и взгляд стал менее позитивным. В дверь снова постучали. Ганс посмотрел на меня и произнес:

— Мария, это за тобой.

Я словно как напуганный ребенок, встала из-за стола и направилась к выходу. От незнания, что меня там ждет. Вышла на улицу, передо мной стояла Эмма. Я выдохнула, посмотрела на нее и чуть не расплакалась.

— Что случилось, Мария? Капитан ведь тебя не обидел?

— Нет, нет. Я подумала, что… Я просто подумала…

— Я все знаю, не волнуйся. Пойдем, нам не следует говорить здесь.

Мы пришли в дом, где накануне прошел праздничный ужин. Горничные приводили комнаты в порядок, и Эмма отправила меня к ним на помощь.

Уже поздно вечером Эмма меня позвала к себе в комнату. Закрыв плотно за мной дверь, взяла меня за плечи и заговорила:

— Сядь. Мария, сейчас тебя конвойные проводят в лагерь, завтра утром ты должна быть на построении. Договоренность была вернуть тебя сегодня вечером. Я знаю, как нелегко тебе там, но поверь, не знаешь, где сейчас лучше. Война. И сколько времени она еще продлится, ни ты, ни я да, я думаю, даже ОН не знает. У Гитлера свои планы, а мы люди подневольные, должны подстраиваться под все это. Капитан Ганс тебе помог, но, если об этом кто-то узнает, ему придется отвечать, и это может привести к серьезным последствиям. Ты должна молчать о случившемся. Но и не обсуждать ночь с ним.

— У нас ничего не было, — перебила я Эмму.

— Это не имеет значения, просто не надо это всем знать. Ты здесь не для того, чтобы тебя спасали от военных людей. Понимаешь? Твое предназначение совершенно другое. И поверь, тебе повезло. И я как женщина, повидавшая жизнь, хорошо знакома с мужской психологией. Ганс красивый, молодой мужчина, не стоит ему допускать слабинку и давать волю своим чувствам. Запомни, ты здесь для того, чтобы мужчины с тобой проводили время. В следующий раз лучше не сопротивляться. И постарайся не подпустить в свои мысли, а тем более в сердце капитана.

Глава 33. Диагноз

В лагере все шло своим чередом, новые люди, новые смерти. Я старалась не вспоминать и не думать о Гансе, но его образ, голос, его безумно красивые глаза мне не давали покоя. Переключалась на то, чтобы вспомнить сына, представляла нашу встречу, мечтала о нашем светлом будущем, но даже в этих фантазиях появлялся Ганс!

Я не знала, что со мной происходит, порой ночью просыпалась от того, что будто не могу дышать, мне стали сниться сны, и в каждом являлся он.

За весь январь меня ни разу никто не позвал вне лагеря, хотя я знала, что иногда девушек периодически брали для разных видов работ. Многие, работая на территории лагеря, были до ужаса вымотаны, и быть приглашенной на поселение считалось словно курортом. Я сама еле держалась. В душевой на себя смотреть не могла. Ребра чувствовались пальцами рук. Кисть была настолько тонкой, что мне казалось, вот-вот и она, словно соломинка, пополам сложится. Кожа была бледная и сухая. Как говорила Агнет, только глаза и остались, синюшные глаза.

У меня часто что-то болело, а в последнее время сильно болел живот, но надо было молчать, чтобы не попасть под эксперимент доктора Бауэра. От него можно было не вернуться или вернуться, а спустя пару дней умереть.

Никто из надзирателей меня ни о чем не спрашивал, даже про то, что могло случиться тогда там, на поселении, почему меня больше не берут. Возможно, это была заслуга Ганса. Наверное, это лучше, ведь могло быть все иначе.

В тот день я шла по тропинке с дровами. Расстояние до печи было не большое, но с учетом того, сколько за раз надо было перенести поленьев, давалось это тяжело, так как вес самого тела чуть ли не равнялся с весом ноши.

Печь была расположена в центре барака, точнее, пройти вдоль нар, и она красовалась во всю стену. Но печь не справлялась уже давно, многие мерзли, но терпели, если не испускали дух, так как уже не могли встать с места. Женщины после абортов или родов, чуть ли не лежали друг на друге у печи, в надежде хоть как-то согреться и не истечь кровью. В дни месячных нам было вдвойне хуже и тяжелее, но ничего не оставалось делать, как терпеть. Порой, чтобы заполучить кусок тряпки для подкладывания себе в промежность, отдавали кусок хлеба, хоть он и был практически из опилок, но все же считался хоть какой-то едой. Стирать тряпки практически не было возможности, а просушить еще сложнее. Я понимала, что, скорее всего, у меня цистит, частые позывы мочеиспускания, зуд, боли внизу живота не давали мне покоя.

Я прошла несколько метров, подняла голову, чтобы хоть как-то удержать равновесие и дойти до барака. Посмотрела на зимнее, блеклое солнце, прищурилась, и у меня закружилась голова, не удержавшись, я рухнула на землю.

Ко мне тут же подбежал конвойный и стал кричать. Я пыталась приподняться, облокотившись на колено рукой. Поняв, что не могу встать, вновь упала. Боль была невыносимая. Крик конвойного с угрозой, что он меня сейчас ударит, спровоцировал других охранников. На зрелище отреагировала надзирательница. Как только Агнет сказала солдату, что я ее подручная, тот тут же удалился. Агнет прошипела на меня, чтобы я взяла себя в руки и дотащила себя сама, без помощи до барака. И я из последних сил себя донесла. Внутри мне стало еще хуже, капли холодного пота выступили на лбу, мне стало трудно дышать, трясло. Агнет посмотрела на меня и приказала идти за ней. Я, опираясь на стену, дошла до ее комнаты. Она дала мне одеяло и приказала сесть на пол, а потом вышла.

Мне было дико плохо, больно. Я не понимала, что со мной. Агнет вернулась спустя время, но мне казалось, вечность. С ней пришла Ирена, кажется, она была полячка или вассердойч, так называли полукровок, по образованию врач, которая работала ассистентом у доктора Бауэра. Ирена посмотрела на меня, а потом на Агнет. Я понимала страх их обеих, но Ирена, видимо, не забыла о той услуге, которую я предоставила для нее однажды, и решила помочь.

«В тот день я была направлена Агнет с поручением в операционный блок. Несла бинты и операционные простыни. Дойдя до нужного отсека, увидела сквозь приоткрывшуюся дверь Ирену, она смотрела в маленькое круглое зеркало на себя и со вздохом бормотала под нос что-то. Я видела ее расстроенный вид и поняла, что она чем-то недовольна, а скорее всего своим внешним видом. Я постучала и с разрешения вошла. Ирена попросила все оставить и уйти быстрее. Я успела взглядом захватить картину, как на подоконнике лежала одинокая шляпка, совершенно не имеющая вида, судя по всему давным-давно изжившая свой срок.

Уже в дверях я набралась смелости или наглости, но решилась обратиться к молодой женщине с вопросом:

— Разрешите мне вам помочь? Я умею. Вы останетесь довольны.

— Что? Что ты умеешь, откуда тебе знать, что мне нужно? Убирайся!

Я подошла к подоконнику, взяла шляпку, с разрешения отошла к шкафу, где хранились все хирургические инструменты, взяла ножницы, иглу, нити. Потом достала из контейнера использованные трубочки из-под систем, те, которые были многоразовые, но во время их эксплуатации были испорчены и непригодны.

Взяв все, что мне необходимо, разложила на подоконнике и вновь обратилась к Ирене:

— Можно вас попросить дать мне свой платок, который вы хотели повязать на шею?

— Что ты хочешь сделать? Этот платок никуда не годится, у него край разошелся, строчка пошла, нитки висят. Ничего уже с ним не сделать, он распоролся!

— Я сделаю красиво, доверьтесь мне.

Ирена протянула мне свой маленький шелковый платок и стала пристально наблюдать за мной. Собрав из трубочек несколько лепестков, я объединила их, разложив аккуратно асимметрично друг от друга и расправив красиво, закрепила середину и пришила к основанию шляпки, сняв при этом маленькую невзрачную брошь в виде застежки. Конструкцию цветка аккуратно обмотала платком, по очереди каждый лепесток, кончиком лоскута ткани обернула брошь и пришила в виде тычинки к середине цветка. Получилась объемная шляпка с красивым украшением.

Немного поправив со всех сторон всю конструкцию, протянула Ирене и попросила примерить.

— Это очень красиво… Это очень красиво и смотрится как дорогая шляпка. Она прекрасна! Я не знала, что мне надеть. Я ведь его не видела, только фото, понимаешь? Ты же понимаешь меня?

Ирена, видимо, забыла о правилах отношений узниц и сотрудниц, даже несмотря на то, что я являлась помощницей надзирательницы, я все же была заключенная. Но видимо, восторг и удовлетворенность молодой женщины перекрыли весь лагерный регламент, и она мне уже вовсю показывала фото молодого солдата.

Во время войны шла переписка между мужчинами и женщинами, они знакомились, общались с помощью писем, обменивались фотокарточками. А встречи были редкими. Вот Ирена и познакомилась через колонку знакомств с одним из военных, который, судя по всему, ей очень нравился, и это было их первое свидание. В лагере сотрудники имели возможность покидать стены, но не так часто, и каждая такая возможность использовалась с пользой. Ирена хотела простых эмоций, которых женщинам так не хватает. На территории лагеря закрутить роман у Ирены не получалось, внешность была словно альбинос, особого внимания не привлекала.

— С тебя сейчас спросят, почему так долго, скажи, что задержалась по поручению. Доктор Бауэр распорядился насчет тебя, и ты мыла пробирки. А это требует времени. Если спросят меня, я эту версию подтвержу. А теперь возвращайся скорее, — Ирена еще раз примерила шляпку и, уже когда я практически вышла, добавила: — Она мне очень нравится.

Я не ждала слов благодарности, но и последние слова мне было приятно слышать. Подняв хоть немного настроение ей, я сама была немножко счастлива.

Агнет я сказала все в точности, как и просила Ирена. Но думаю, потом все же женщины обсудили мое отсутствие. А все выдала шляпка, которую увидела Агнет и задалась вопросом «Откуда такая вещь?».

Практически не чувствуя своего тела, мне становилось только хуже. Я лежала на полу, укрытая тонким одеялом, которое меня не спасало от озноба. Ирена наклонилась надо мной, потрогала рукой лоб. Посмотрела на Агнет и произнесла:

— Она вся горит. Я сейчас сделаю ей укол. Но надо будет ей хотя бы пару дней отлежаться, хотя бы пару. Я дам лекарства, которые ей надо принимать. Пить много жидкости. Спрячь ее где-нибудь, в ревир ей нельзя. Бельевая сейчас одна закрыта, кажется, там крыс травили. Пусть побудет там, ведро ей поставь для туалета с крышкой, потом все сама уберет, ей только воду и похлебку. Завтра я сделаю еще укол.

— Что с ней? — тихо спросила Агнет.

— Скорее всего, сыпной тиф, высыпание на животе и покраснения местами. И мне не нравится запах, что за запах?

— Я, наверное, застудилась… у меня очень режет там. Сильно. Туалет… И я, наверное, — я практически не могла говорить, головная боль, низ живота тянул. Я пыталась объяснить, что у меня недержание из-за частого мочеиспускания, но из-за слабости еле ворочала языком.

— Понятно. Цистит. Воспалительный процесс по всем фронтам. Я вколю тебе антибиотик, скоро станет легче. Ты слышала, что я говорила?

— Да, спасибо. Большое спасибо.

Я прожила два дня в бельевой. На третий день смогла встать, но была обессилена. Слабость была во всем теле. Кости ломило. Температура немного сошла, но тело горело изнутри. Но надо было признать, что от лекарств мне стало гораздо легче.

Агнет заглянула ко мне:

— Легче? Тебе здесь больше нельзя находиться. Осмотры каждые три дня. Ты же знаешь, комиссия ходит. И тебя такую видеть не должны. На построении ты должна быть. Долго отлучаться ты не можешь. Поэтому убери все за собой и возвращайся к своим обязанностям. Да, и вот еще лекарство тебе. Выпей. В бараке что говорить, знаешь?

— Да, знаю. Спасибо.

— Кто такой Ууюра? Муж?

— Нет, сын. Юра его зовут.

— Он там? У тебя на Родине?

— Да.

— Мы с тобой не подруги, ты знаешь это, но ты хорошо выполняешь свою работу. Ты хорошо объясняешь своим, что от них требуется, и умеешь доносить правильные слова, чтобы никто не расслаблялся и не пытался убежать.

— Я просто говорю им, что их ждет там, за забором. Нас всех ждет смерть.

— Ты все правильно понимаешь. И поэтому у нас порядок, возможно, с некоторыми проблемами, но, в отличие от других блоков, к нам не так много претензий от руководящего состава. По сравнению с другими у нас хорошие показатели, и я получаю за это вознаграждения. И не забывай про глаза, помнишь?

— Да, помню. И волосы.

Мой цвет глаз однажды привлек внимание доктора Бауэра, но все обошлось с версией, что матушка у меня страдала слабоумием. И желание использовать меня в качестве подопытной сразу же отпало. Немцев привлекали люди со светлыми волосами и голубыми глазами, чаще дети, чем взрослые. Среди русских были и такие, но мало среди заключенных, для меня это было странно. Первые заключенные, которые попали в лагерь, по внешним данным были не интересны, а вот по состоянию здоровья на тот момент подходили под любые эксперименты. Агнет все время меня предупреждала насчет внешности, когда приезжала лагерная комиссия с проверкой.

В последний месяц зимы пришла новость о том, что Советский Союз одержал победу под Сталинградом. Безусловно, это не могло не радовать. В бараке началось волнение, и появилась маленькая надежда, что скоро войне конец!

Глава 34. Подснежники

Я вернулась к прежней лагерной жизни. Постепенно болезнь отпустила, я даже заметила легкий румянец на щеках.

Многих снова не стало, я давно свыклась с тем, что смерть в лагере — это уже привычное дело, но каждодневный запах крематория не приносил хорошего настроения. Лагерная жизнь вообще не могла дать какое-либо настроение, люди не жили, а существовали, выживали как могли. Моя та самая подопечная, беременность которой я скрывала, умерла от сильного кровотечения. За молчание я была наказана, но не сожалела ни разу, что пыталась помочь. Порой мне казалось, что справедливость восторжествует, не зря ведь я до сих пор оставалась жива.

Первые запахи весны, капель и солнце немного радовали, началась обработка бараков, да и нас самих, жителей. Меня к себе вызвала Агнет и сообщила, что меня и еще двух женщин утром отправят на поселение, для генеральной уборки домов.

Утром нас забрали и привезли в уже привычное для меня место. Я посмотрела на домик, который находился в самом дальнем расположении. Но нас отправили к главному дому, где с черного входа нас приняла Эмма. Я была рада видеть ее, но понимала, что лучше не показывать вид.

Проходя внутрь, я шла последняя, Эмма коснулась моей руки и произнесла:

— Здравствуй, Мария.

— Фрау…

— Ничего не говори, проходи.

Нас собрали в общем холле, и всем были выданы ведра, тряпки, мыло, щетки. Работы предстояло много. Кому окна и ставни мыть, кому лестницу, стены. Кому ванные комнаты и кафель. Стекло, люстры, столовое серебро и другие ценные вещи были отданы в распоряжение имеющимся горничным. Меня Эмма оставила на кухне, мне досталась плитка на полу и чулан. Я приступила к работе, хотя и довольно непростой и грязной. Въевшиеся грязь и жир поддавались сложно. Но я использовала песок, соду и горячую воду, после чего достала с помойки остатки лимонной цедры и натерла швы между кафельной плиткой.

К вечеру думала, поясница откажет, но все обошлось, кроме убитых коленей больше ничего не пострадало на моем теле.

— Мария, — окликнула меня Эмма. — Подойди.

— Да, фрау.

— Как ты? Я знаю, ты перенесла болезнь.

— Откуда вы…

— Знаю.

— Да, но все позади, благодарю за беспокойство. Я практически закончила.

— Да, вижу. Тут словно дворец теперь, даже в гостиной так не блестит, как кафель на полу кухни. Там для вас еда, можешь отдохнуть. Для тебя еще будет задание.

Отдых длился не более пятнадцати минут, после чего меня с конвойным отправили в другой дом в помощь. Требовалось развешивать белье на улице. Стирки было много, не хватало рук и веревок на ближайшем дворе. Мне пришлось ходить с корзиной белья чуть дальше от прачечной, чем остальным.

На улице было хорошо. Я радовалась свежему воздуху и весеннему солнцу. Скучала по дому, но даже не понимала, по какому именно. «И где мой дом? Вот война закончится, она ведь не вечная, что станет со мной, где мне жить, кем мне быть? А может, снова в ссылку отправят? Или сразу же на расстрел, приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Мне бы только узнать перед смертью, что с Юрой моим все хорошо, и тогда пусть казнят!» — рассуждала я про себя, как вдруг меня окликнули.

— Мария…

Я, не убирая руки с простыни, прикрепила прищепку и замерла на месте. Простынь немного отодвинулась в сторону, и я увидела мужскую кисть руки. Но уже знала, кто это. Голос все сделал.

— Добрый вечер…

— Как ты?

— Спасибо, все хорошо.

— Сегодня красивый закат.

— Да. Очень.

— Ты делай, что делала.

— Да, конечно. Прошу прощения.

— У тебя особенный цвет глаз. При дневном свете они насыщенного синего цвета.

— Да. Наверное.

— Я тебя смутил?

— Нет, что вы.

— Ты сегодня остаешься здесь.

— Не было такого распоряжения.

— Это был не вопрос, Мария, а утверждение.

— Я поняла.

— Еще увидимся.

Ганс ушел, а я, продолжая развешивать белье, наблюдала за ним. «Какая же у него красивая походка, красивая фигура», — рассуждала я про себя. Он снял фуражку, поправил волосы, надел головной убор обратно и посмотрел на меня через плечо. Меня обдало по всему телу. Я набрала полный рот воздуха, немного удержала и выдохнула. Это мне помогало, чтобы справиться с эмоциями.

Вернувшись к Эмме, услышала, что и было у меня под сомнением. Слова Ганса подтвердились, меня оставили в доме в помощь на кухне. Ожидали гостей. Скромный ужин на несколько офицеров. Я помогала чистить овощи и готовить лимоны для кекса. Мне было хорошо, какое-то спокойное чувство, не хотелось думать о плохом, наоборот, меня накрывало ощущение ожидания чего-то. Мне почему-то до безумия хотелось увидеть Ганса. Ведь он произнес фразу «До встречи». «Значит, я его еще увижу», — думала я.

На кухню зашла Эмма:

— Мария. Подойди.

— Да, фрау.

— Одевайся, тебя проводят в лагерь.

— Но я…

— Послушай меня, что я говорю. Одевайся.

— Хорошо.

Меня сопроводили в лагерь. Ночью я не могла уснуть, все мысли были все о нем да о нем. «Почему меня вернули в лагерь? Почему Ганс сказал, что мы увидимся, а меня отправили в лагерь?» Мне было грустно, словно тоска накрыла, но я не могла понять, от чего это чувство. Я пыталась сама себя успокоить, проговаривая одну и ту же фразу: «Маша, успокойся, все хорошо, просто так надо».

Прошло несколько дней.

В одно далеко не самое прекрасное утро я была у Агнет с подтверждением о количестве людей и о событиях, которые произошли ночью. У одной из женщин начались преждевременные роды, акушерка приняла роды в бараке, ребенка спасти не удалось, а у роженицы открылось сильное кровотечение. На запах крови всегда сбегались крысы, которые не давали покоя никому. Тело младенца было изгрызено, то еще зрелище, ни одной матери такое не пожелаю.

Я сама изъявила желание убрать все в бараке, несмотря на то что и так работы хватало. Уже сидя на полу, смывая кровавые лужи, задумалась. «Что я делаю, зачем думаю о мужчине, который враг мне, моему народу, всем моим сокамерницам? Он же фашист, он убийца! Мне нельзя о нем думать и представлять в своих фантазиях, какая же я дура!»

Ко мне подошла Агнет и приказала идти за ней.

Мы вышли на улицу, прошли до ворот, там меня ждал конвойный. Агнет, ничего не сказав, указала мне следовать за ним.

Я послушно подчинилась. Вдоль тропинки увидела совсем крохотный, практически с горошину белый цветок на тонком стебле ярко-зеленого цвета, а потом еще. Это были первые подснежники. Солнышко уже так хорошо прогревало, что было непривычно для меня, а тем более увидеть эти цветы.

Меня привели в дом к Эмме, но ее не было на месте, конвойный указал ждать на кухне и удалился. Спустя несколько минут пришла Эмма и с удивлением произнесла:

— Так странно, ты никогда ничего не берешь без спроса. Вот даже сейчас, перед тобой лежат горячие пироги, только что приготовленные, от запаха устоять невозможно. Ты не бросаешься на еду, будто вовсе не в лагере находишься. И ты знаешь, Мария, ты вообще не похожа на других. Не могу понять, что в тебе не так. Много тумана…

— Здравствуйте, фрау Эмма. С детства приучена без спроса ничего не брать и не входить в комнаты без стука. Не задавать лишних и глупых вопросов. Не встревать в разговоры взрослых.

— Что означает «глупых» вопросов?

— Если ребенок грамоте обучен, книги читает, изучает науки, то спрашивать у взрослых, что ест лошадка или чем питается медведь, — это бездарность, получается.

— Ты из хорошей семьи, Мария, значит. Видно по тебе, воспитана ты хорошо. Я знаю русских эмигрантов, в революцию многие съезжались в Европу. Вот ты чем-то на них похожа, но те вроде как знатного рода. Ты можешь сказать, что и ты из такого?

— Не совсем… Я дочь торговца. Зажиточного человека, так сказать. Батюшка в свое время много мест посетил, знакомства водил полезные с людьми из высшего общества, продукцию поставлял их семьям. Изучал для своего интереса традиции других народностей, в особенности Восточную Азию. Сам он хорошим манерам обучен был благодаря своей матушке, она из дворянских была, да замуж по любви пошла, за что ее изгнали из родительского дома. А моя мама — дочь бывшей гувернантки и разорившегося помещика.

— Тогда это многое объясняет. Вот, значит, откуда такие манеры у тебя. И поэтому легко дались науки в изучении языков? Ты, кажется, говорила, французский еще знаешь?

— Да, обучена и этому языку. В детстве матушка немного со мной говорила на французском, а после я сама уже изучала.

— Tu aimes les éclairs?

— Pardon…

Эмма слегка улыбнулась, а потом посмотрела через мое плечо вдаль. Лицо стало более серьезное, и Эмма к кому-то обратилась:

— Давно вы здесь, господин капитан?

— Достаточно, чтобы узнать, о чем ваш разговор, и согласиться в том числе на сладкое угощение. Я очень люблю эклеры!

— Мария теперь будет работать в доме. Требовалась новая горничная.

— Да я знаю. Было распоряжение на новую. Мария, думаю, справится со своими обязанностями, как никто другой.

— Завтра я к вам пришлю горничную для уборки вашего жилища, а сейчас подготовлю коробочку с пирожными.

Ганс приблизился к тому месту, где я продолжала стоять к нему спиной. Он практически дышал мне в затылок, а потом чуть слышно произнес:

— Ты снова вся напряженная.

— Добрый день, господин капитан.

Ганс обошел меня и встал прямо перед моим лицом. Его обе руки были в карманах брюк. Он стоял прямо, держа осанку и немного задрав подбородок, смотрел сверху вниз на меня, и видно было, что он в приподнятом настроении. Сделав легкий вдох и выдох, обратился ко мне:

— Надеюсь, ты рада новым изменениям в своей жизни, Мария?

— Да.

После того как Ганс ушел, Эмма мне рассказала об обязанностях и показала мое спальное место. Комната для горничных была небольшая, но уютная, теплая и с окнами, она значительно отличалась от той, где размещали временный персонал. На стенах обои с рисунком, совсем крохотные цветы, но они так гармонично смотрелись, что создавали особую атмосферу. А главное, была собственная ванная комната с туалетом. Я не могла описать весь свой восторг, как я радовалась этому.

Чтобы создать себе уют на тумбочке, я нарвала подснежников украдкой и поставила в маленький стаканчик, соседки были не против, и никто меня не выдал.

Глава 35. Молочный шоколад

Из-за привычки вставать в четыре утра я была всегда одна из первых, кто посещал ванную комнату. Быть всегда чистой — это залог хорошего настроения на весь день. Чистое тело, чистые волосы, ничто так не приносило мне радость, как выглядеть настоящей леди даже в униформе горничной.

Конечно, мне нравилась внелагерная жизнь. И я изо всех сил старалась выполнять поручения Эммы, чтобы ко мне не было претензий. И я не вызывала осложнения в принципе. Эмма меня только хвалила, но не подавала виду, что она довольна мною больше, чем остальными. Лишь однажды она произнесла фразу, что я могу заменить четверых. А я просто хотела быть в зоне комфорта, вот и весь посыл моего трудолюбия. За воровство на кухне многих наказывали. Вот и я знала, чье место заняла, до меня девушка была поймана с поличным. О судьбе предыдущей горничной мне ничего не известно было, и я не задавала вопросов лишних по этой теме, знала лишь только, что есть правила и их следует соблюдать.

Иногда я подслушивала разговоры офицеров, которые периодически собирались в доме. Меня, конечно, радовали новости о том, что Советская армия одержала очередную победу, но из диалогов немецких офицеров не было понятно, виднеется ли конец всему этому. Лишь однажды один неаккуратно упомянул про то, что фашистско-германские войска часто терпят поражение в последнее время, что может привести к ослаблению армии, за что был куда-то отведен на разговор другим офицером. После этого его больше никто не видел.

Ганс в доме появлялся редко, а если и был, то я его не могла видеть. По распоряжению Эммы мне не велено было выходить за пределы кухни и прачечной, и уборка на этажах не входила в мои обязанности, только крыло персонала. И это хорошо, ведь я понимала, что могла привлечь чье-то внимание, и меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то из пьяных офицеров воспользовался мною. И вообще мне было сложно понять, как надо было выглядеть, чтобы к тебе не цеплялись. Среди горничных часто задевали одну девушку. Как только появлялся новый офицер в доме и на глаза ему попадалась Гретта, тут же был вопрос, кто она по нации. Внешний вид был схожий с еврейскими чертами, но это было только на первый взгляд, и то потому, что она была брюнеткой с карими глазами.

Многие горничные обращали внимание на меня, сравнивали с актрисами, но я была далеко не актриса, а женщина с тяжелой судьбой. И хотя твердят, что человек, который все свои проблемы и неудачи сваливает на судьбу, а сам при этом ничего не делает, в своей жизни ничего не изменит. Но в моем случае сделать что-либо было нереально, как и для многих в мире, когда идет война.

В одно утро Эмма дала мне распоряжение убрать дальний домик на поселении. Я прекрасно понимала, что за домик предстоит мне убрать, но не показала виду. А Эмма все же вышла на серьезный разговор:

— Мария, ты должна понимать некоторые вещи. Ганс Отто здесь не просто так, его, можно сказать, сюда прислали в виде наказания. И можно сказать, он отделался легко, возможно, благодаря тому, что он сын нужного человека. Здесь ему не особо нравится, и он, как мужчина молодой, хорош собой, умеет пользоваться тем, что привлекает без проблем внимание женщин. Запомни, я не хочу повторяться, если он воспользуется тобой, то ты должна это рассматривать как некую услугу, никакой воли чувствам. Ты меня поняла?

— Поняла. За что наказали? — тут же пожалев о сказанном, я быстро добавила: — Прошу прощения, меня это не касается.

— Вот именно, не касается! Я тебе рассказала об этом, потому что считаю, что могу доверять. Я ведь могу, Мария?

— Безусловно! Но вы говорите о чувствах. Я вызываю недоверие, что могу поддаться эмоциям? Или вы думаете, я не умею контролировать себя? Я прекрасно понимаю, кто я и что я здесь делаю. К капитану у меня исключительно отношения как подчиненной-заключенной, не более того.

— У тебя, может быть, и да! А вот у него. Он спрашивал про тебя. Ни про одну служанку и заключенную он не наводил справки. Только на тебя. И он следит за тобой. Возможно, ты этого не замечаешь, а я знаю! А теперь ступай, тебе еще много предстоит сегодня сделать.

Я вышла из дома с корзиной чистого белья и направилась в сторону жилища Ганса. В голове не укладывались две мысли: за что сослали и что значит, он за мной следит? Я старалась изо всех сил спрятать улыбку на лице, конечно, мне это льстило. Такой мужчина, у которого от женского внимания отбоя нет, вдруг посмотрел на меня. Но может, Эмма права, я просто объект для удовлетворения мужских потребностей. Как мне знать, что у него в голове, что он вообще хочет, поиграть, развлечься? Но больше всего меня пугало то, что я возбуждалась каждый раз при его присутствии и одной только мысли о нем. Почему это происходило со мной и как с этим бороться, я не знала!

Я дошла до нужного места. У входа стоял конвойный, я, натянув поглубже косынку на лоб, опустив глаза вниз, спросила, можно ли мне войти для уборки. Солдат отошел в сторону и впустил меня. Внутри никого не было. В центре комнаты так же стоял стол, на котором были остатки пищи и пустые бутылки. Кровать была заправлена, но смята, видимо, просто на ней лежали не расправляя. Я подошла к окнам, распахнула занавески, и на лучах солнца, пробивающихся внутрь помещения, было видно, как стояла пыль. Взяв ведра, набрала воды и приступила к уборке.

Перемыв стекла окон, я стала оттирать пол. Привела в порядок стол и полки с книгами. Сменила постельное белье. Развесила наглаженные сорочки в шкафу. На верхней полке я обратила внимание на коробку, но в руки брать не стала. Сменный китель издавал запах табака и еще чего-то, загадочно мужской запах, я бы сказала. Внизу я аккуратно протерла пыль, стараясь ничего не задеть из того, что было. Один из тканевых мешочков зазвенел, на ощупь я поняла, что это были не деньги, приоткрыв, увидела содержимое: орден, крест, еще какие-то награды. Я не совсем понимала в распределении вознаграждений Третьего рейха, поэтому определить не могла предназначение каждого предмета.

Я все положила на место и еще раз посмотрела на стол и полки. Много было документов, журналы, карты. Я подошла к столу и все, что было сложено в стопку, решила развернуть и посмотреть. «Если Ганс не имел прямого отношения к приближенному концлагерю, то чем он занимался здесь, какой штаб был, что входило в его обязанности?»

«Подготовка оперативных карт для совещания командования» — так гласила одна фраза на листе. Скорее всего, это были черновики или просто заметки. Я стала смотреть дальше и из-под стопки кипы бумаг достала «Дивизионный журнал военных действий».

«Получается, Ганс занимался некой вспомогательной оперативной работой штаба или что-то в этом роде. А награды, они же, наверное, вручены были за боевые действия или это не обязательно?» — подумала я.

Почему все эти бумаги в открытом доступе были, я не понимала. Раньше, когда я была в этом доме, ничего подобного не видела. А потом словно молнией меня ударило, и я быстро все вернула, как было на столе! Наставления Эммы совсем из головы вылетели, ничего не трогать на письменных столах, но это ведь был обеденный стол. Или нет? Совсем запуталась, тут же увидела знакомое имя и фамилию, а следом еще. Это была Агнет, которой я подчинялась как староста барака по заключенным женщинам, она же отвечала за формирование рабочих колонн. Дальше шли фамилии тех, кто отвечал за дежурство на постах лагерной кухни, хранилища вещей заключенных и карцеров. График охранников.

Потом шли какие-то цифры в колонках, таблицы, что они означали, я не понимала. Единственное, что я могла быстро сообразить, — это дни, часы и размер оплаты. Некоторые фамилии были выписаны на полях, что бы это значило, я тоже не понимала. На глаза попалась тонкая папка, внутри анкета на девушку, на фото она была изображена в форме СС, подразделение: телефонистка. На меня смотрела молодая, симпатичная девушка. Одно-единственное личное дело среди всех остальных документов.

За дверью послышались голоса приветствия, я сразу поняла, вернулся хозяин дома, тут же ушла в сторону, взяв в руки тарелку, и стала ее протирать. Как только Ганс вошел в помещение, он сначала посмотрел на меня, а потом на стол. Приблизился ко мне и еще раз взглянул, а я резко опустила глаза и поприветствовала его:

— Я практически закончила.

— Не беспокойся. Меня срочно вызвали в комендатуру. Можешь доделать, что требуется, и идти.

Я взяла грязное белье, уложила все в корзину и тихо покинула дом, произнеся на прощание, что я закончила и ухожу. Ганс даже не обернулся в мою сторону, продолжал сидеть за столом. Конвойный проводил меня до прачечной. Сдав все белье прачкам, я ушла на кухню к Эмме. Она, тут же встретив меня на пороге, поинтересовалась:

— Ты только что вернулась?

— Да, то есть нет. Я вернулась, может, минут десять тому назад, относила грязное белье в прачку.

— Ты, когда убиралась, была одна в доме?

— Да. Меня впустил патрульный. Господин капитан был в штабе.

— Он хочет тебя видеть. Только что прислал за тобой. Ты точно ничего не натворила?

— Нет. Точно. Я все сделала, как вы и просили. Я все убрала. И отнесла белье. Он вернулся, когда я уже все закончила.

— Ты выходила во время уборки?

— Только один раз, но я была в поле зрения солдат.

— Хорошо. Тогда ступай, тебя ждут у входа.

Я вышла вновь на улицу, где меня ждал конвойный. Уже смеркалось и становилось прохладнее. Я шла, и меня немного трясло от незнания, что меня ждет. Он, наверное, догадался, что я просматривала его бумаги и личные вещи, но я ничего такого не сделала. Мне даже некому было эти сведения передать. Дойдя до дверей, патрульный постучал и, дождавшись разрешения войти, указал мне на вход.

Я встала на пороге. Ганс стоял ко мне лицом, в расстегнутом кителе на верхние пуговицы. Одна рука в кармане брюк, а в другой он держал стакан. Я посмотрела на него, после чего он отвлекся, чтобы добавить себе жидкость неизвестного мне напитка. Я взглянула на письменный стол, там уже ничего не было, кроме свертка в крафтовой бумаге, перевязанной бечевкой, и пепельницы.

— Проходи, Мария. Не стой там.

— Вы хотели меня видеть?

— Я тебя видел сегодня. Но этого оказалось недостаточно.

Я не поняла его последнюю фразу и растерялась с ответом, поэтому решила просто промолчать. Ганс стал демонстративно расстегивать все пуговицы своей формы и приближаться ко мне все ближе, меня накрыл неизвестный страх, и я, стараясь взять себя в руки, решила заговорить.

— Что-то случилось? Вы недовольны уборкой?

— Очень. Я очень доволен, Мария. Мне кажется, так чисто здесь не было никогда.

— Тогда чем я могу быть еще полезна?

— Подойди ко мне. Ты снова стоишь у дверей.

Я подошла к Гансу, держа свои руки впереди, сжимая их изо всех сил. Я понимала, что мне положено наказание за то, что сделала, и кажется, он знал об этом, но молчал почему-то. Ганс вынул мою правую руку и прижал к своей ладони слишком плотно, от чего у меня дыхание сперло. Не отпуская моей руки, развернул к себе лицом и произнес:

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Просто прошу закрыть глаза. Доверься мне.

Я покорно выполнила просьбу Ганса. От волнения держа чуть приоткрытым рот, стараясь дышать именно им, я почувствовала бархатное прикосновение чего-то сладкого. Открыв глаза, я увидела, как передо мной Ганс держит маленький кусочек лакомства, вкус которого распространился уже по всем вкусовым рецепторам на языке. Это было похоже на заварной сахар, но со вкусом какао и сливок.

— Помнишь, я тебе говорил про молочный шоколад?

— Да. Это очень вкусно.

— Тебе понравилось?

— Да. Он нежный.

— Повтори это слово еще раз.

— Нежный.

— А на русском? Как это звучит на русском?

— «Нежный».

— У тебя очень «нежный» ладони.

— Хм…

— Ты улыбаешься. И улыбка у тебя «нежный».

— Надо говорить «нежная» — женского рода. А ладони «нежные». Он «нежный», шоколад.

— Ты научишь меня русскому языку?

— Да, конечно.

— Как будет по-русски красивая?

— «Красивая».

— Совершенно не похож на наш язык. А как произнести: «Ты очень красивая»?

— «Ты очень красивая».

— Ты знаешь, я тоже хочу, чтобы война закончилась. На самом деле многие этого хотят. Я хочу дом в горах. Хочу жить в Швейцарии. Хочу семью. Хочу рядом женщину, которая будет меня любить, а я ее. Ты когда-нибудь любила, Мария?

— Да, наверное.

— Значит, нет. Странно это. Зачем вы женитесь, если не любите друг друга?

— Иногда обстоятельства вынуждают.

— Странные у вас обстоятельства. Не бойся меня. Ты напугана?

— Нет. Совсем нет.

— Почему у вас на русском детей одним словом зовут у человека и у лошади?

— Почему вы так решили?

— Я слышал фразу «ты жеребенок».

— О нет, это так звучит. «Ты же не ребенок, или ты же ребенок», как утверждение. Что он ребенок или, наоборот, уже не ребенок. Здесь частица присутствует «же», а ребенок лошади зовется «жеребенок» — это полное слово. На немецком «ребенок» — это «kind». А «жеребенок» звучит у вас «fohlen». Er wird herumtorben wie ein Fohlen. Er wird herumtorben wie ein Kind. Он будет резвиться, как жеребенок. Он будет резвиться, как ребенок. «Я же говорил, дождь пойдет». Слышите? Я произношу частицу «же», а на немецком это звучит так: «Ich habe dir gesagt, dass es Regnen würde».

— Из тебя хороший преподаватель. Из твоих уст мне все понятно. Нас пытались научить русским словам, но, видимо, педагог неудачный, или из меня ученик не вышел.

— Что вы! У вас очень хорошее произношение, немного практики, и все.

— Возьми еще шоколад, ты же знаешь, с собой нельзя.

— Да, спасибо.

Я съела еще маленький кусочек этого божественного лакомства и стала ждать дальнейших распоряжений. Ганс сидел и наблюдал за мной, а потом засмеялся и произнес на русском фразу:

— «Ты же как ребенок!» — еще раз в голос рассмеявшись, Ганс уже продолжил на немецком: — Ты сейчас ела этот шоколад как ребенок, с таким наслаждением. И у тебя румянец на щеках появился. А когда ты улыбаешься, у тебя очень милые ямочки на щечках. Ты знаешь, у моей мамы тоже были ямочки. Я помню ее лицо, когда она чему-то радовалась, всегда улыбалась с ямочками.

— У меня ямочки от мамы. Я тоже помню ее лицо с такой улыбкой, как вы описываете.

— Ее нет?

— К сожалению.

— Моя умерла давно. Болезнь забрала. Отец женился тогда на другой. И хотел, чтобы я женился на дочери его второй жены. Но я пошел служить. Ты знаешь, Мария, в жизни надо делать правильный выбор. Делать так, как хочешь ты, а не как велят поступать другие. Я знаю, что ты сейчас подумала, что у тебя нет выбора сейчас. Но если это будет касаться любви, то иди по зову сердца.

— Спасибо за совет.

— Тебе пора. И да. В следующий раз, будь добра, не убирай ничего со стола. Твои руки касались, я знаю, но эта информация не для тебя, понимаешь? И она может обернуться против тебя. Не создавай подозрения, что ты шпионка.

— Я вас услышала. Доброго вечера вам.

Вернувшись в дом, я забила голову разными грустными мыслями, только чтобы не выдать радость на лице. Я даже не знала, от чего она. От шоколада, от общения с Гансом. Но на душе было некое умиротворение, и мне хотелось это ощущение испытать вновь.

Ко мне подошла Эмма и задала вопрос:

— Все хорошо, Мария?

— Да, после уборки господин Отто не смог найти свой портсигар, но оказалось, он его оставил в другом месте, ему во время моего допроса его принесли.

— Хорошо. Я рада, что все обошлось и господин капитан не выдвинул обвинения против тебя.

— Да, это точно. Я пойду доделаю все дела свои.

— Можешь завтра все доделать, я вас всех жду на кухне, будем пить чай.

Последняя фраза меня просто сбила с толку. Эмма никогда с нами даже за одним столом не сидела, а я так вообще долго не могла привыкнуть, что можно есть за столом в хороших условиях, а тем более еду получше, чем в лагере. Мысли о том, что меня не сожгли, не положили на операционный стол, не положили вообще под мужчин в борделе, не дали на съедение собакам, не покидали меня. Что же я тогда для них, да и для кого — для них? Кто стоит за тем, чтобы мне остаться в живых? Так еще и чай позвали пить!

Я зашла в комнату горничных, чтобы сменить передник и поправить волосы, и вдруг одна из девушек сообщила, что у Эммы, оказывается, день рождения и она испекла лимонный пирог.

Все собрались на кухне. Никаких лишних фраз в адрес именинницы. Никаких подарков. Эмма даже отказалась от традиционного задувания свечей на пироге. Мне показалось, что ее будто беспокоило что-то, но она старалась держаться.

Ночью мне долго не приходил сон. Я вспоминала нашу беседу с Гансом и хотела понять этого человека, а также предостерегающие слова Эммы. Мне послышался тихий шум. Я решила посмотреть и вышла из комнаты. В конце коридора увидела чуть виднеющийся свет. Там была комната Эммы. Свет пробивался внизу из-под двери. Она прошлась по комнате, потом что-то сделала, и послышался звук, похожий на открытие чего-то. Вновь прошла вдоль комнаты и погасила свет. Я вернулась в комнату и легла в кровать. Часы показывали два часа, скоро подъем, а я будто спать и не собиралась.

— Мария! Мария! Просыпайся.

Я открыла глаза и увидела свою соседку по комнате, перед собой. Чуть не проспала. Точнее, почти проспала. Времени на сборы было в обрез. Но я поняла, что придется отменить все утренние процедуры и бежать на кухню. Все уже собрались для распределения и указания на кухне. Я выдохнула. «На этот раз пронесло», — подумала я, но надо было брать себя в руки.

Глава 36. Белый дым

В дом Ганса меня не отправляли, и он сам не появлялся на горизонте. Даже среди присутствующих офицеров в главном доме я не видела Ганса. Спросить у кого-то про него я не смела, и меня беспокоили разные мысли на его счет. «Где он? Что с ним? Почему я не вижу его, почему он не дает о себе знать?» Часто, проходя мимо его жилища, я смотрела на окна, но будто там никого не было, тишина, пустота. Я все ждала, может, меня отправят на уборку к нему, но таких распоряжений не было. Сама Эмма в последнее время была немного взвинчена, но на мне это сильно не отражалось, а вот другим доставалось по полной. В самый разгар мая начались частые проверки на территории поселения.

В главном доме постоянно требовалась уборка. Офицеры часто появлялись новые, среди старых кого-то не замечала. Даже поставщики продуктов стали вдруг меняться чаще, чем обычно. Шли какие-то перемены, о них часто говорили, но, что именно происходило, я не знала.

В один из дней Эмма всех собрала для срочного объявления. Приехало руководство из гестапо. Была объявлена проверка документов и личных вещей. Я знала, что ко мне могут быть вопросы несмотря на то, что мне было велено отвечать про свое происхождение совсем не то, что являлось на самом деле. За время пребывания на территории поселения в общении с горничными я смогла немного узнать польский язык. И по документам я проходила как полячка. Полячка родом из России. Подлога документов не было, я оставалась при своем имени и фамилии, а также откуда меня доставили.

Меня спасала фамилия мужа. А точнее, скорректированное однажды в документах благодаря Раисе окончание. После тех лет заточения я вышла на свободу со старыми документами. Но подруга позаботилась обо мне, и уже спустя несколько дней я имела на руках новые документы, чтобы в дальнейшем не являлась мне пятном моя статья. Сивковская Мария Никифоровна — так звучала моя новая фамилия, всего пять дописанных букв на окончании. В графе «национальность» значилось русская. По настоянию Раисы я должна была при трудоустройстве озвучивать версию, что являюсь вдовой польского учителя, который скончался по состоянию здоровья. Для Юры мне просто потребовалось бы дописать в его свидетельстве о рождении те самые пять букв, как и в графе «отец». Лишь однажды на допросе, тогда у немцев после леса я допустила оплошность и произнесла старую фамилию, но немец на это не обратил внимания, слышал начало — и ладно.

Искали очередного шпиона, партизана, доносчика, предателя или как их там еще называли, но проверка была жесткая. Допрашивали всех. И состав гестапо отличался от тех, кто возглавлял лагерь и ближайший штаб при нем. Это были страшные люди, как внешне, так и по поведению.

В те дни над крышей крематория белый дым не исчезал. Я даже боялась представить, сколько невинных людей погибло. И кому какая версия досталась, по которой вынуждены были попасть в печь.

Спустя несколько дней проверяющие покинули территорию. Для персонала было дано распоряжение привести все в порядок, нагрузка выдалась для каждого. Я была отправлена в прачечную, по дороге в которую увидела Ганса. Он был на площадке с другими офицерами, где были установлены турники. Я никогда не видела его там, но его фигура говорила об обратном, что он хорошо натренирован, имея такое спортивное телосложение.

Как только он исчез из поля моего зрения, я старалась не оборачиваться, а идти по назначению. Но его образ вновь застрял в моей голове. На нем были брюки или что-то в этом роде, белая майка и больше ничего.

Оставив грязное белье и взяв чистое на замену, я направилась обратно. Решила пройти мимо той самой площадки, не поднимая глаз вообще. Шла по тропинке, опустив голову, смотрела себе под ноги и постоянно повторяла про себя: «Маша, иди куда шла и не смей на него смотреть!» Как только я миновала тот самый участок, успокоилась и, подняв голову, решила следовать дальше, тут же мне путь резко перегородил Ганс! Он стоял передо мной в той самой майке, грудь была влажная и плечи тоже, немного капель пота на лбу, рот приоткрыт, а его глаза пристально смотрели на меня. Он взял в моей корзине полотенце, лежавшее сверху, и обтер им лицо, а потом шею, грудь и плечи. Улыбнулся и произнес:

— Ты же не против?

— Нет, что вы.

— Почему больше не приходишь?

— Меня к вам не посылают.

— А хотела бы?

Последний его вопрос меня ввел в ступор, и я немного растерялась, не зная, что ответить. И так как пауза затянулась, решила быстро ответить:

— Мне нравится моя работа. Я была бы рада привести в порядок ваше жилище.

— Ты не ответила на вопрос. Хотела бы ко мне прийти?

— Господин капитан, при всем уважении к вам я…

— Мария, я задал вопрос.

— Да.

— Я тоже. Я очень хочу, чтобы ты ко мне пришла. Я скучал, если честно.

От последней его фразы я чуть сознание не потеряла. Меня словно кипятком обдало, не знаю, с чем еще сравнить это ощущение, но это правда. Я словно ошпаренная стояла.

— Мне надо идти.

— Да, конечно.

— Всего вам доброго, Господин…

— Мария. — Ганс взял меня чуть выше локтя, огляделся по сторонам, убедившись, что никто не видит, и продолжил: — Меня зовут Ганс.

— Я знаю. Но я не могу.

— Когда мы наедине, можно.

— Хорошо.

— Я правда думал о тебе. А сейчас иди. Я надеюсь, скоро увидимся.

Шла ли я в тот момент, не знаю, но земля будто сама включила скорость и быстро доставила меня до пункта назначения. Крылья за спиной — вот какое ощущение я испытала!

Остаток дня я провела в отличном настроении, все успела проделать и была настолько счастливой, что даже не почувствовала усталость.

Ночью вспоминала дневную встречу с Гансом. Мне хотелось услышать эту фразу вновь и вновь: «Я скучал…» Мне казалось, нет ничего приятнее этих слов. Он скучал, он думал, что это могло бы значить?

Сначала я провалилась в свои фантазии, а потом вспоминала слова Эммы. Но я решила: что такого, если просто буду думать о нем?

Утром по распоряжению Эммы я была полностью загружена делами на кухне. Днем на кухне горничные говорили о чем-то личном, обсуждали новых конвоиров, но такого рода разговоры пресекались, все должны быть заняты своим делом.

Так, спустя несколько дней все вернулось в обычный ритм, после проверяющих, лишь белый дым напоминал о том, что надо быть всегда начеку.

Глава 37. Шелковые чулки

Солнце всеми своими жаркими лучами давало знать, что уже последние дни весны сменятся на летние. Ганса я больше не встречала. Были моменты, когда я его вспоминала, и мне было грустно от этого. Но считала, что так даже лучше. Мучить себя вопросами, к чему тогда была та фраза, я больше не могла, поэтому просто пережила этот период и вернулась к своим обязанностям.

— Мария, — подозвала к себе Эмма, — господин майор Отто вернулся, отнеси ему обед, он недавно с дороги.

— Вернулся? Майор?

— Неуместный вопрос задаешь, Мария. Господин Ганс Отто получил повышение.

— Прошу прощения.

— Возвращение на самом деле внезапное, не успели подготовиться. Если он попросит произвести уборку, выполни поручения. Поняла?

— Да. Я все поняла. С вашего разрешения я только сниму передник, он сильно испачкан.

— Можешь переодеться. Ступай. Но только быстро. Остынет.

— Да, фрау Эмма. Конечно.

Я забежала в комнату горничных, умылась с мылом, переоделась в чистое платье, привела волосы в порядок и сама не знаю почему, но с учащенным сердцебиением и в каком-то предвкушении направилась к Гансу.

У дверей не было патрульного. Тогда я приблизилась к двери, чтобы постучать. Но дверь резко отворилась, и передо мной стоял Ганс. Он раскрыл дверь шире, отойдя в сторону, и показал жестом руки, чтобы я могла пройти.

Я зашла внутрь, прошла к столу, поставила корзину, обернулась и хотела спросить, требуется ли от меня что-либо еще. Ганс в этот момент приблизился ко мне слишком близко, взял руками мои локти, провел вверх к плечам, потом к шее. Окольцевав кистями своих рук мою шею, он двумя большими пальцами приподнял мой подбородок и посмотрел мне прямо в глаза. После чего правой рукой провел по волосам, касаясь лица, и тихо произнес:

— Ты специально это делаешь, да?

— Что именно? Не понимаю вас.

— Вот так ходишь, тихо, словно паришь над землей. Держишь осанку. Держишь тон. Держишь голову высоко, хоть и пытаешься вниз смотреть, но твой взгляд, он высокомерный, иногда исподлобья, может, иногда осуждающий, что ли, строгий, ты будто наказать меня хочешь, отругать, но держишь себя в руках. И казалось бы, вся такая идеальная, неприступная, ненавидящая будто всех, а внутри я чувствую девочку, которая просится на ручки, которую недолюбили, которую и не носили вовсе на руках.

— Вам показалось. Я всего лишь прислуга. Вы же знаете.

— Но тебе ведь не нравится ею быть.

— У меня нет выбора. К чему вы это все? Вы же знаете и понимаете.

— Что я знаю? Что ты здесь и не по своей воле — да. Но кто ты на самом деле, Мария?

— Что вы имеете в виду? В смысле кто я? У вас есть мое дело, документы.

— Я не об этом. И ты прекрасно знаешь, что я не об этом. Почему ты как неприступная крепость? Я тебе говорил, не бойся меня.

— А я не боюсь! Я не боюсь! Если я вам больше не нужна, разрешите откланяться.

— Еще что скажешь?

— Ничего.

— Уверена?

— Более чем.

— Хорошо, можешь идти.

— С вашего позволения.

Я вырвалась из рук, взяв корзину у порога с грязным бельем, и направилась к выходу, но Ганс тут же перегородил мне путь. Я наблюдала боковым зрением, как он смотрел на меня. Все его лицо словно пылало. Набравшись смелости, я повернулась и посмотрела на него так, как никогда не осмелилась бы посмотреть. У Ганса на скулах желваки ходуном заходили, будто он был в бешенстве. И я на миг испугалась. Он захлопнул передо мною дверь, которую я успела приоткрыть, и, подняв вдоль дверного полотна вверх свою руку, другой развернул меня к себе:

— Ты же знаешь, что я могу взять тебя силой. И сопротивление будет бесполезным.

— А кто же вам запретить может? — сдерживая свой дрожащий голос, произнесла я.

— Не хочу. Я не хочу этого делать так. Тем более с тобой. Неужели это так трудно понять?

— Что я должна понимать?

— Ты дрожишь. И твои глаза, они… Твои глаза, они наполнены слезами. Прости, я напугал тебя? Прости. Мари, я не хотел. Слышишь? Мари? Я не хотел.

Ганс убрал у меня из рук корзину с бельем и прижал к себе, целуя меня в макушку. Обнимая все крепче и крепче, повторяя, что не хотел меня обидеть и напугать. А потом отвел немного в сторону, провел пальцами рук под нижними веками глаз, вытирая слезы, и шепотом сказал:

— Ты мне нравишься. Слышишь? Ты мне нравишься…

— Вам нельзя так говорить. Нельзя нам так.

— А я не хочу так, как можно. Я не хочу просто тобою воспользоваться. Понимаешь?

— Чего же вы хотите от меня?

— Что я могу от тебя хотеть? Зачем ты задаешь такие вопросы?

— Господин…

— Я же просил.

— Хорошо. Ганс. Вы очень достойный мужчина, своими поступками вы это не раз доказали. Вы умны, красивы, думаю, перед вами ни одна женщина не сможет устоять. Я всего-навсего прислуга, мне нечего вам дать, ну может кроме одного. Я обязана выполнять все ваши поручения… и…

— Что ты такое говоришь? Ты мне не нужна для этого. Нужна, точнее, но не так. Я не хочу так.

— Я вас не понимаю. Я не понимаю, что вы хотите от меня.

— Что непонятного, Мари? Я пытаюсь до тебя донести свои чувства. И они по отношению к тебе очень теплые.

— Мы разные. Мы чужие друг другу люди. Война, в конце концов.

— По-твоему, это мешает чувствам?

— Каким чувствам? Что вы говорите, я не понимаю!

— Мари… Я больше не могу сам с собой вести борьбу, сопротивление бесполезно…

Ганс подтянул меня к себя, слегка взял за воротничок моего платья, а потом заключил в свои объятия и крепко поцеловал. Он поцеловал так, что у меня не было сомнений — я люблю этого мужчину! И мне больше всего хотелось быть с ним, зная и осознавая, что мы враги, но при этом просто два человека, у которых чувства!

Ганс целовал, не пытаясь оторваться, прислонив меня к стене, прижимая меня все сильнее и сильнее. Обхватив одной рукой мою шею, он слегка ее сжимал и впивался в меня так, словно долго ждал этого. Я сама не могла оторваться от него, и не было даже желания вырваться из его объятий.

С ним я не могла думать ни о чем. Любовь и разум оказались несовместимы. Мне хотелось продолжения, но мозг все же периодически включался и давал мне знаки, что надо остановиться. Я стала останавливать процесс, и Ганс тоже пришел в себя.

— Я очень хотел этого. Очень.

— Извините, мне не стоило…

— Не извиняйся. Ты ни в чем не виновата. Не разговаривай со мной на «вы», когда мы одни.

— Хорошо. Ты уезжал?

— Да, я был в городе. Так надо было. Плюс допросы после визита гестапо. Не забивай голову. Сейчас все нормально.

— Я поняла. Кстати, поздравляю.

— А, это… ну да… Спасибо. Мари?

— Да?

— Ты очень красивая. Необыкновенная. И словно загадка для меня. Но мне это нравится. Меня это возбуждает, что ты словно закрытая книга. И я хочу тебя изучать постепенно. Я хочу наслаждаться каждым моментом. Понимаешь? Не все в моих силах, но поверь, я думаю о тебе каждый день. А сейчас тебе надо идти. Сегодня уборка не требуется. Скажи фрау Эмме, что я попросил тебя прислать ко мне завтра.

— Хорошо.

— И вот еще, чуть не забыл, сейчас.

Ганс полез во внутренний карман кителя и достал прямоугольную тонкую коробочку. И вручил мне. Продолжая наблюдать с улыбкой на лице, как я отреагирую.

— Открой.

— Что это?

— Я хочу, чтобы ты посмотрела.

Я потянула красную ленту и приподняла верхнюю часть упаковки. Перед глазами под прозрачной бумагой лежали чулки. Тонкие, совсем невесомые и приятные на ощупь.

— Это же шелк? Боже, это ведь шелк?

— Да.

— Это так красиво. И это так приятно, Ганс…

— Я рад, что тебе понравилось. Прости, я не могу дарить тебе цветы.

— Цветы?

— Ну да, девушки ведь любят цветы?

— Наверное. Точнее, да, конечно, любят. — Я пыталась вспомнить, кто мне дарил цветы, но такого не было никогда.

— Тебе было бы сложно объяснить, откуда букет, поэтому пока так.

— Но и это не так легко скрыть. Ты же знаешь, комнаты горничных подлежат осмотру, как и личные вещи.

— Я хочу, чтобы ты их носила. Под платьем не будет видно.

— Качество может выдать.

— Они практически не видны. Я правда хотел сделать тебе приятное.

— Спасибо большое. Мне действительно пора.

— Мне тебя очень не хватает. До завтра, Мари.

Ганс нежно поцеловал меня в лоб, а потом в нос и губы. Прижал к себе, вдохнув мой запах, и проводил до дверей.

Стараясь не попадаться на глаза кому-либо, прижимая к груди подарок мужчины, в которого влюбилась, я вернулась в дом.

Глава 38. На рассвете

Каждый раз, когда требовалась уборка в доме Ганса, мы могли с ним иногда видеться. Постоянно он не мог находиться рядом и чаще отсутствовал, а я не могла с ним быть тогда, когда он был свободен. Но при каждой возможности Ганс приходил в дом, чтобы просто меня обнять и поцеловать. Мы успевали о чем-то еще поговорить, но и на это времени нам не хватало.

Я безумно по нему скучала и думала постоянно. Всего несколько редких встреч для меня сделали очень важные выводы, как сильно был мне дорог этот мужчина, как сильно я его хочу. Но нам надо было быть очень осторожными.

В один из дней намечался ужин для гостей. Среди приезжих были не только офицеры, но и двое мужчин в гражданском. Эмма дала нам понять, что будут высокие гости и нам необходимо постараться, подготовить все на высшем уровне. Для нас, горничных, также было распоряжение привести себя в порядок, чтобы никаких посторонних запахов при подаче пищи не присутствовало. Пожалуй, это было самое строгое правило, приводить себя в порядок после изнурительных работ, но того требовала Эмма и тщательно следила за этим. График наших критических дней также был в распоряжении Эммы, это было как некое предостережение, чтобы в зале с гостями не допускать «грязных» женщин. А еще тем самым отслеживалась нежелательная беременность. Задержки допускались, но не более чем на месяц.

Все шло как требовалось, к концу ужина гости переместились в зону лаунж-бара, где вели беседу и употребляли крепкие напитки. Спустя время всех пригласили на чай, и мы стали им подавать десерт. Один из мужчин в гражданском перегородил мне путь с подносом и спросил, как меня зовут:

— Твое имя?

— Мария.

— Мария. А ты знаешь происхождение своего имени?

— Да. Мне это известно.

— Ну что же, раз у тебя такое имя, пусть будет. Ты ведь не еврейка?

— Нет.

— А скажи нам, Мария, вот тут у нас спор вышел. Когда человеку делаешь хорошо, а он это не ценит. По-твоему, это какой человек? Плохой?

— Если однажды незрячий начнет видеть, первое, что он бросит в своей жизни, так это палку, которая ему помогала передвигаться. Все хорошее быстро забывается, кажется, так говорят.

— Мария, да ты умная девушка. Господа, вы слышали, что сказало это милое создание?

В окружении все стали комментировать мои слова, но негатива я не почувствовала. И тогда я немного выдохнула. Говорящий со мной посмотрел через мое плечо и воскликнул:

— Добро пожаловать, господа офицеры, заждались. А вас, штурмбаннфюрер, говорят, все время ждут.

Я услышала знакомый голос за спиной. Это был Ганс. Он поприветствовал присутствующих и прошел в комнату. Я продолжала стоять с подносом в руках, не оборачиваясь.

— Герр майор, вы все пропустили. У нас вот тут очень душевный разговор был с этой милой горничной. Я и подумать не мог, что здесь работают такие умные девушки. Кстати о девушках, говорят, они вас все время ждут, как и мы в этот вечер.

Все рассмеялись и тут же подхватили это за некий тост, похлопывая по плечу Ганса. После чего самый главный оратор вспомнил про меня и произнес:

— Мария, вы можете идти, но я надеюсь, вы к нам еще вернетесь.

Я откланялась и быстро покинула помещение. Вернувшись на кухню, столкнулась с Эммой. Она посмотрела на меня и отвела в сторону от дверей.

— Мария. Ох… Ладно, я сама виновата, что тебя отправила к ним. Что же они все тебя цепляют? И что же ты есть на самом деле?

— Я не понимаю вас, фрау Эмма.

— Все ты понимаешь, просто умеешь держаться. Да и скрытная ты очень. Возможно, это здесь при мне, не знаю. Но ты вот сама по себе.

— Вы же знаете, в каком я положении. И не по своей воле здесь оказалась.

— А могла бы быть еще в худшем месте. Радуйся хотя бы тому, что имеешь.

— Я благодарна вам за многое. Можно вас попросить, не отправляйте меня больше к гостям.

— Но это уже не нам решать. Но я что-нибудь придумаю. Отнеси лучше остатки еды в псарню, сейчас соберу.

Я взяла еду для собак и направилась по еле освещенной тропинке к вольерам. Передав все, что требовалось, посмотрела на псов, приблизилась немного, помахала им рукой и отправилась обратно. Не успела я дойти до угла дома, как кто-то, прикрыв мне рот, тут же затащил меня в более темное место. Это был Ганс.

— Что ты тут делаешь?

— Это ты, что тут делаешь? Почему не на кухне?

— Эмма отправила в псарню.

— Понятно. Я смотрю, она тебя любит на растерзание отправлять, — Ганс слегка засмеялся, а потом продолжил: — Ладно, я шучу. Хочу тебя увидеть сегодня.

— А сейчас не считается?

— Сейчас нет. Не бойся, тот, кто с тобой разговаривал, он тебе ничего не сделает. Но я очень тебя прошу, будь осторожнее. Ты создание, о котором можно только мечтать. И как мне только в этом повезло.

— Как и всем твоим девушкам с тобой.

— Ну уж нет… Ты же не будешь об этом со мной говорить?

— О чем?

— Про других девушек? Я ведь не веду с тобой разговоры про мужчин. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Больше не будем к этому возвращаться.

— Мари, сейчас иди в дом. Я дам распоряжение Эмме, чтобы она тебя ко мне потом прислала. Не спрашивай сейчас только ничего. Хорошо? Я просто хочу тебя увидеть.

Я вернулась в дом и приступила к мытью посуды. По голосам было понятно, что вечеринка в самом разгаре. Ганса я слышала изредка. Да и не могла толком разобрать, о чем шла речь.

Какое-то ожидание или волнение. Не понимала, что происходило со мной, но мне отчего-то хотелось к Гансу, и это было не просто желание увидеть, а побыть в его объятиях.

Я услышала, как в холл вышли люди, в их числе был и Ганс. А потом разговор его с Эммой:

— Пришлите ко мне Марию, пусть принесет горячий чай. Мне нездоровится что-то уже второй день.

— Я приготовлю вам отвар. Распоряжусь насчет горничной. Доброй ночи, господин майор.

— Благодарю.

На этажах затихло, я домыла посуду и стала ждать, когда Эмма меня отправит к Гансу. Дав мне все необходимое, она произнесла напутственные слова:

— Он всегда хочет видеть именно тебя. Понимаю. Но не расслабляйся, Мария, мы не в санаторном доме. Отнеси все, что требуется, выполни и возвращайся. Я сейчас всех отпущу отдыхать.

— Доброй ночи, фрау. Не волнуйтесь, я обо всем помню.

— Это хорошо. И вот еще что, когда сидишь с другими горничными, прикрывай получше щиколотки платьем. Чулки. Они тебя могут выдать.

— Фрау…

— Молчи. Ступай.

Я вышла в полную темноту, по местам, как обычно, располагались конвойные. Я знала, где проходить, чтобы на меня свет не попадал. Не хотела, чтобы охранники меня видели, хотя ничего такого не случилось, но лучше пройти без лишних допросов по пути.

Постучала в дверь, и на пороге меня встретил Ганс с широкой улыбкой на лице.

— Если бы мне однажды сказали, что я полюблю так сильно девушку, которая так вскружит мне голову, никогда бы не поверил. Раньше я думал, что про любовь это лишь слова с определенной целью, но не со смыслом. Казалось бы, произнес эту фразу и этого достаточно, чтобы в тебя влюбились по-настоящему. А когда сам влюбляешься, эту фразу не так-то просто и произнести, только при определенном моменте, когда внутри все горит. А ты пытаешься сдержаться, воздержаться даже, где-то удержать эти слова и не дать им выйти на волю. Почему это вдруг произошло, у меня нет этому объяснений. И все эти сложности, и все эти запреты. Почему как любовь, так обязательно с испытанием для влюбленных? Хотя мне кажется, об этом говорю и много только я. Мария, я люблю тебя…

— Там, на перроне, я увидела тебя впервые. Ты стоял и смотрел сверху вниз на все и на всех. В тот день я видела много лиц. И они были все разные. Много слез. Много боли в этих лицах было. Были лица, которые являлись виновниками тех самых грустных. Но только лишь одно не было схожим с другими. Твое! А точнее, твои зеленые глаза, в которые я влюбилась с первого взгляда…

— Мари…

Ганс подхватил меня за талию и приподнял, удерживая на себе, провел руками по бедрам и поднял их выше. После подтянул мое тело, так что мои ноги обхватили его талию. Его торс полностью был прижат ко мне. Его крепкие руки сжимали мою спину, то и дело перемещаясь по ней, цепляя пальцами мои локоны волос. Ганс во всей своей страсти аккуратно посадил меня на стол и, не сбивая свое дыхание, продолжал страстно целовать. Задрав подол платья, он нащупал чулки, те самые, которые мне подарил, и, сжав их в кулак, стал стягивать так, что будто вот-вот — и они расползутся. Очень медленно, чтобы не пропустить ни один сантиметр моей ноги, он касался своими губами моей кожи. И как только правый чулок сполз до щиколотки, он приподнял мою стопу, прижал к щеке и нежно поцеловал. После чего спустил ее вниз и посмотрел на меня. Между нами на расстоянии нескольких сантиметров присутствовали лишь дыхание и взгляды. Ганс схватил мое лицо руками, уткнулся носом и произнес:

— Ты моя? Скажи, что ты моя!

— Твоя… — тихо произнесла я и ответила поцелуем на его вопрос.

Ганс расстегнул до конца мое платье и стянул до поясницы. Я облокотилась на локти, откинув тело назад. И, представ перед ним полностью с обнаженной грудью, прижалась изо всех сил бедрами к нему. Он взял в свои руки мои и нежно поцеловал, а потом медленно подвинул меня к себе и провел по правому бедру одной рукой. Несколько раз туда и обратно, не прекращая тяжело дышать и смотреть в мои глаза. Я чувствовала его желание, я чувствовала то, что до этого не могла прочувствовать никогда, страсть, это была страсть!

Большим и указательным пальцем Ганс схватил меня за подбородок и подтянул к себе. Как только он впился в меня поцелуем, тут же проник в меня…

Он был в ритме со мной, иногда замедляясь или ускоряясь, как только чувствовал мои телодвижения. Я не хотела думать, когда всему будет конец, я думала о том, как дольше этим моментом насладиться!

Ганс убрал с моего лица волосы, рассмотрел меня всю и заговорил сквозь дыхание:

— Ты прекрасна.

— Ганс, я…

— Тсс. Я знаю. Я хочу, чтобы мы просто это берегли. Наши чувства, наши эмоции, нашу любовь.

Спустя время мы оказались лежащими на кровати. Я лежала на груди мужчины и не чувствовала дискомфорта в этом. Мне не хотелось отвернуться, мне не хотелось уйти, мне не хотелось его покидать. Мне хотелось остаться с ним надолго, навсегда!

Я открыла глаза и посмотрела в окно. Рассвет. Он был прекрасен. Чувствовалось тепло летних лучей, и хотелось потянуться и насладиться моментом, пока меня не осенило, что я проснулась там же, где и уснула, на груди любимого мужчины! Ганс спал так сладко, как, наверное, спят маленькие дети. Я вскочила, задев коленом Ганса, он тут же открыл глаза:

— Мм, девочка моя. Доброе утро…

— Ганс, какое утро? Я у тебя. Мне надо уходить.

— Прости, это я виноват. На часах 4:30, у ваших подъем. Все нормально, не переживай. Возьмешь посуду и пойдешь спокойно. Скажешь, я просил утренний кофе.

— Хорошо. Вот только сомневаюсь, что в это поверят.

— Неважно. Спросят — ответишь, нет — значит, просто промолчишь.

Я засуетилась по комнате. Собравшись как могла, понимала, что у меня на лице все написано, но пришлось натянуть маску. Уже практически на пороге Ганс меня схватил в свои объятия и, изо всех сил прижав, поцеловал крепко на прощание.

Я шла по тропинке и вспомнила один наш диалог с Раисой:

« — А как я узнаю, что это именно тот самый? Что тот самый мужчина? — задала я вопрос своей подруге.

— Когда он скажет тебе: «Ты моя!» Для него это будет очень важно. Чтобы ты была именно его, той самой, которую он так долго ждал! Влюбленный мужчина просто посмотрит на тебя и сразу решит тебя присвоить. Только его, ничья больше! Когда ты принадлежишь только ему, он будет за свое бороться, защищать, оберегать. Он сделает все, чтобы тебя не потерять, главное для него — это тебя сохранить рядом с собою. Он станет о тебе заботиться, потому что ты его, он так решил. Он окружит тебя таким вниманием, что ты забудешь о том, что в твоей жизни вообще когда-то был другой мужчина. Да и тот, другой, возможно, никогда не был тем самым! А этот станет настоящим, тот, кого ты на всю жизнь запомнишь. Он все сделает, чтобы твои глаза светились от счастья, глядя на него. Он будет поступать так, чтобы тебе с ним было хорошо, и ты никогда не разочаруешься в нем. Он не позволит кому-либо обидеть тебя и всегда защитит. Потому что ты его. Когда мужчина говорит: «Моя!» — это лучшее признание в любви!»

Вернувшись в дом, никто даже не обратил на меня внимание. Допроса не было по отношению ко мне. Эмма ничего не спросила, только приказала приступить к работе. Я тем более не стала сама ничего говорить.

Глава 39. Рисунок гуашью

Дни шли своей очередностью. Я не виделась с Гансом. Знала только, что он уехал, он сам об этом предупредил. Я скучала. Старалась не думать о том, что он с другими женщинами. Впервые у меня такое было. Ревность? Чувство собственности? Что это было?

Почему я не могу держать с ним связь? Почему не могу быть с ним? Почему я в принципе оказалась в заложниках такой ситуации? Тоска меня накрывала, душевные муки одолевали меня, но мне нельзя было поддаваться чувствам. Справиться с которыми было слишком сложно. Я пыталась переключиться на работу, нагружая себя максимально, лишь бы не подавать виду, что мне грустно и с ума схожу от тоски, но еще больше от неизвестности.

Кто мы друг другу? Любовники? Враги? Кто я для него? Все эти вопросы мне не давали покоя. Он мне ничего не обещал, да и я сама взрослый человек, должна понимать, что делаю и нужно ли мне это. А вдруг я живу последний день, месяц, а может, год, и я больше никогда не смогу сделать то, чего хочу, ведь и так вся моя жизнь — вечные запреты! Жить по инструкции я не хотела никогда, но многие обстоятельства вынуждали.

Для меня было странным то, что в замужестве я не скучала совершенно, не видя мужа целыми днями. Как и с Захаром, мне даже казалось, что его отсутствие переносилось легче, чем присутствие со мной рядом. Мы были всегда сосредоточены в разговорах о происходящем, о нашей жизни в лесу, ни о каких других темах речь и не велась, да и к тому же Захар не знал, о чем можно было со мной поговорить, как не о текущих делах. И это вечное напряжение, в которое он меня загонял. С мужем я иногда пыталась обсудить прочитанную мною очередную книгу, но Алексей странно реагировал на мои эмоции и отзывы, порой казалось, что, кроме его безразличия по отношению ко мне, я ничего и не испытывала. Рассуждая об этом, злилась сама на себя, какая же я была жестокая по отношению к людям, которые столько всего для меня сделали. Да, я была благодарна за многое, но это было именно то самое чувство — чувство вечной благодарности, жалости, боязнь обидеть человека, который для меня что-то сделал хорошее. А так нельзя было, но я была совсем молодая и совершенно не знала, что такое жизнь. Я просто жила, с навязанными правилами и чувством вечного долга.

Эмма следила за мной. Я видела, как она пристально за мной наблюдала, за моей работой, за моими передвижениями по территории, за моим даже поведением во время приема пищи. Я была каждый день одной и той же, стараясь не подавать виду, что где-то там внутри тошно и кошки скребут. Попытки забыть Ганса были бесполезны. Я действительно не могла выбросить его из головы, а тем более из своего сердца. Порой вспоминала тот снимок девушки, который обнаружила среди его личных вещей, и тогда я еще больше себя накручивала. Может, он мне врал про чувства и решил воспользоваться мною, но он ведь мог просто пользоваться мною! Может, хотел сказки себе особенной, а та девушка совсем юная и целомудренная, не бывавшая в мужских объятиях?

В одно утро я услышала разговор Эммы и офицера. Тот приказал прислать одну из горничных к нему и описывал именно меня. Но Эмма рекомендовала воспользоваться услугами другой девушки, мол, по состоянию здоровья моя кандидатура не подойдет. Эмма в тот день запретила мне покидать кухню, более того, на весь день загнала меня в подвал навести там порядок, заодно и мышей погонять. Кошек в доме не держали.

Для меня это было приятной неожиданностью, что она придумала несуществующую хворь, чтобы не отправлять к данному офицеру.

На следующий день, буквально на рассвете Эмма меня подняла и отправила в тот самый домик, навести порядок, дав мне с собой корзину продуктов и приготовленный обед. Вручив мне все необходимое, добавила:

— Я так понимаю, это бесполезно пытаться тебя отвадить от майора Отто. По его распоряжению тебя отправляю. Все необходимое у тебя есть. Он прибудет сегодня днем. А может, вечером. Неважно. Иди, но только постарайся сдержать свои эмоции и не привлечь к себе внимания.

— А я разве…

— Не пререкайся. Радость в твоих глазах не скрыть. И амбиции выдают, Мария. Да, ты молодец и во всем, но даже при нынешних условиях, в которых ты находишься, ты выделяешься, и ты об этом знаешь. Я пока не знаю, зачем ты хочешь быть лидером во всем, но время покажет.

— Лидером? — я не скрывая своего возмущения произнесла вопрос.

— Да. Твоя работа выполняется выше всех похвал, и ты это знаешь, что умеешь справляться с любым заданием и выдерживаешь любые сложности. Не жалуешься, молча делаешь, и получается у тебя это намного лучше, чем у остальных. Карьерного роста здесь нет, и ты об этом знаешь, значит, хочешь похвалы, а это, собственно говоря, нормально.

— Возможно, вам показалось, фрау, — немного сменила я тон. — Но поверьте, я просто всегда была за то, чтобы в любом коллективе, даже здесь, при чужих законах, пребывая на чужой земле, я рьяный борец за качественную, а не халтурную работу. Не думала, что выполнение на «отлично» может быть наказуемо и охарактеризовано как «плохо», вот уж поверьте.

— У немцев, поверь, все всегда на высоте, и меня смущает тот факт, что ты умеешь сделать еще лучше. И без жалоб.

— А я могу жаловаться? Не знала, а то бы давно…

— Не дерзи, слишком много себе стала позволять, забыла про лагерную жизнь? Может, вернуться хочешь?

— Может. Я не знаю, что я вам сделала и в каком месте дорогу перешла, но если посчитаете нужным меня вернуть в лагерь, без проблем, приму молча. Я сильная. Самодостаточная. Я все выдержу! Любое испытание!

— Как ты заговорила? Что же побудило вдруг вести со мной такой диалог? Я тебе не враг, Мария, и ты это знаешь.

— Знаю и благодарна за многое, но пытаться меня шантажировать или ущемлять в чем-то, поверьте, не стоит того. Я за свои годы столько хлебнула, что ни вам, ни вашим детям не пожелаю.

— Ты же мать?

— Да. У меня есть сын.

— Значит, понимаешь, что это такое, когда разлука временная с родным ребенком, а когда навсегда.

— Понимаю. Прошу прощения, если затронула за больное.

— Поражаюсь твоему уму. Ты все схватываешь на ходу и соображаешь быстро. Без лишних вопросов уже знаешь ответ. Нам нет повода для ссор. Тебе пора.

— Благодарю. Приношу свои извинения, если я была бестактна по отношению к вам, фрау.

— Возьми на кухне пирог, который испекла для завтрака сегодня, я успею сделать другой. И да, Мария, будь осторожна. Береги себя.

— И вы, фрау.

Я вышла и пошла по давно знакомой мне тропинке. В голове пыталась сообразить, что случилось с детьми Эммы. Понимала, что перегнула палку, но этот разговор рано или поздно должен был состояться, вопрос только времени. Иногда я замечала за собой, что могла вспыхнуть как спичка, но вовремя могла осечься, чтобы потом не жалеть о содеянном. Над этим я постоянно работала, думала основательно, но действовать всегда старалась быстро.

Как только я закрыла за собой дверь домика Ганса, вдохнула полной грудью спертый воздух, чувствовалась накопившаяся пыль. Хотя и смогла распознать нотки, которые принадлежали хозяину дома. Запах табака, одеколона в местах, где висела его одежда, гуталина, поленьев. Я легла на кровать и прижала к себе подушку. Мне хотелось надышаться, вот чего мне не хватало.

Покончив с уборкой, я отправилась в прачечную отнести грязное белье и забрать чистые полотенца. На обратном пути решила сорвать увиденные маленькие цветочки, на Родине их называли «гусиные лапки». Припрятав среди чистого белья в корзине букетик, отправилась обратно в домик. Шла и представляла нашу встречу с Гансом, хотя понимала, что все могло быть не так, как я этого хочу. Проходя мимо псарни, остановилась, подошла к вольерам, всех щенков уже знала по именам. И даже значение кличек у каждого было особенное. Я подошла ближе, трехмесячные малыши стали ластиться ко мне, поднимая все выше свои лапки. Вспомнила, как нас тогда в лесу поймали, собаки на нас быстро вышли. Но мне не было страшно, я никогда не боялась животных, тем более собак. Все детство спокойно относилась ко всем животным, без страха. И они меня любили. В десять лет оседлала сама коня, как бы матушка ни ругалась, а я смогла справиться. А ведь это был молодой жеребец. И мне почему-то всегда хотелось всех к себе приблизить, приласкать и дать понять, что я друг.

Протянув свою руку сквозь клетку, я продолжала гладить Бетси и Геракла, это были самые активные щенки, самые из самых, как о них говорили. Многие боялись подойти, чтобы погладить, даже с кухни не все девушки хотели приближаться к клеткам. А я периодически могла это позволить, и, главное, собаки меня запоминали и принимали дружелюбно.

Ко мне подошел конвойный и дал понять, что мне пора уходить. Настал час дрессировки. Я уже практически отошла от псарни, но издали наблюдала, как Геракл старался изо всех сил выполнять команды, а Бетси сидела в ожидании своей очереди. Я продолжила путь, как вдруг почувствовала на своем плече чью-то руку. И голос за спиной практически в ухо:

— Ведь тебя могли заметить.

Я сразу поняла, это был Ганс. Пыталась обернуться, но он создал препятствие рукой:

— Не оборачивайся. Не надо. Нас могут увидеть. Просто иди, а я за тобой.

— Я не пыталась скрыться. Просто подошла к щенкам, и меня видели конвойные.

— Я не про щенков, Мари.

— А про что?

— Я про цветы. Ты их положила в корзину и пошла. А потом остановилась у вольеров. Ты даже не представляешь, какая ты милая. Какая ты красивая. Нежная. Какая желанная. Я так сильно соскучился по тебе.

— Ганс…

— Я знаю, давай дойдем до места. Я только что приехал.

— Бани сегодня не полные людей, если надо. И обед я принесла.

— Дома умоюсь. У русских как обед называется?

— По времени у нас это уже ужином зовется.

— Это как?

— Это трехразовое питание. Завтрак, обед и ужин. Есть еще полдник, это как у вас ланч в виде перекуса.

— Не оборачивайся, я тебя слышу. Мне нельзя рядом идти, только на таком расстоянии.

— Знаю. Просто говорила вполоборота.

— Как много значений в трапезе у вас.

— Ну а что тебя смущает, русские любят покушать.

— Ха-ха, Мари. По тебе очень заметно. Мне кажется, ты вообще не ешь.

— Ну вот, кстати, я голодная сейчас.

— Родная моя. Я сейчас отойду в комендатуру, через пару часов вернусь, потерпишь? Вместе поужинаем.

— Хорошо. Я тебя даже не вижу, только слышу.

— Увидишь, главное, что я тебя вижу и слышу, хочу, очень сильно хочу, — Ганс прошептал последние слова и удалился в сторону.

Я дошла до домика, пытаясь удержать свое сердце на месте. Накрыла стол, достала сорванные цветы и поставила их в кувшин. Нагрела воды. Умылась сама. И приготовила для Ганса. А его все не было. На часах стрелки показывали почти восемь. Прошло в ожидании чуть больше двух часов. Я не знала, что мне делать. Уходить или оставаться. Подошла к окну, все было спокойно, никаких движений. Я безумно хотела есть. Решила, что надо уйти, страх был на груди, переживания. Но вдруг вошел Ганс. Он был с серьезным лицом, но не нервный, совершенно сдержанный. Прошел в комнату, снял фуражку, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, сел на стул, немного откинулся назад и с ухмылкой посмотрел на меня. Я не удержалась и спросила:

— Что?

— Ничего, вспомнил, как ты прятала цветы, а потом обнималась с немецкими овчарками.

— Я люблю цветы. И животных тоже.

— Я знаю. Заметил. Ты такая смешная.

— Какая есть.

— Злишься?

— Нет.

— Злишься. Я вижу. Ты так и не ела ничего?

— Нет.

Ганс тут же вскочил со стула, подбежал ко мне, схватил меня на руки и усадил на стул, присев на корточки около меня, поцеловал сначала мою руку, а потом погладил по бедру, тихо произнес:

— Ты когда злишься, заводишь меня.

— Что?

— Черт! Ты голодная! Я… Прости… Меня задержали. Я… просто там… Неважно. Давай за стол.

— Все готово, только подогреть что-то, все опять остыло.

— Садись. Я сам.

Ганс стал ухаживать за мной, и у него это получалось неплохо. Мужчина в форме, которая была сшита специально для него, суетился около меня, словно официант на набережной курортного города. Набросив на правую руку белую салфетку, приблизился ко мне с бутылкой и спросил:

— Вам налить, фрау Отто?

— Что?

— Ты станешь моей женой?

— Женой? Что ты такое говоришь?

— Повторю вопрос… Мари… Ты станешь моей женой?

— Наверное, да…

— Мари?

— Да, Ганс, я стану твоей женой!

— Я люблю тебя, родная.

Ганс протянул коробку и тут же добавил:

— Я не могу тебе надеть кольцо, и ты знаешь почему, но знай, что я этого хочу. А сейчас прими это. Я постоянно ломаю голову, что могу тебе вручить.

— Хорошо. Спасибо.

Я распаковала коробку подарка, там был набор гуаши, шесть цветов яркой краски и кисти. Как давно я не испытывала этого чувства, держа в руке кисть.

— Как ты догадался?

— Я видел твои творческие задатки. Сразу понял, что рисуешь.

— Да, ты прав. Но это было так давно, мне кажется…

— Мне казалось, такому мастерству невозможно разучиться? Особенно первый раз если получилось, то запомнится навсегда.

— Да, ты прав, что-то в этом роде.

Ганс меня поцеловал и, не отпуская из объятий, стал кормить ужином. Я немного расслабилась и дала понять, что нахожусь в хорошем настроении.

Он не отпускал меня и не хотел этого. Это была наша ночь. Ночь любви, и в ярких красках, и было то, что у меня не было с другими мужчинами «ДО». Я боялась впервые потерять этого мужчину, отдать его кому-то, это был только мой, только мой любимый и родной человек! И наслаждалась каждой проведенной секундой рядом с ним!

Я проснулась рано по привычке. Взяла гуашь и кисть, села рядом с Гансом и, не найдя ничего подходящего для холста, решила использовать внутреннюю часть крышки его чемодана. Не знаю, зачем я это сделала, но мне очень хотелось.

Ганс крепко спал и даже не подозревал, что я его рассматриваю. А тем более рисую его.

Все эти черты были для меня чем-то необычно приятным и значимым.

Я выводила последний штрих, подняв глаза и взглянув на Ганса, еще раз убедилась, что не могу без этого мужчины. Он вдруг приподнялся и посмотрел на меня. Потом потянулся и еще раз улыбнулся.

— Скажи, что моя.

— Твоя.

— Подойди ко мне.

Я отложила свою работу в сторону и, не показывая, что изобразила, подошла к Гансу. Сев на край кровати, посмотрела на его расслабленное тело, но при этом очень красивое.

— Мари, прими это от меня на память и в знак, что мои намерения серьезные. — Ганс протянул мне маленькую коробочку, обшитую бархатом, с кисточкой из бахромы в центре основания.

— Ганс, это же кольцо твоей матери. Я не могу.

— Можешь, если испытываешь те же чувства, что и я.

— Не оставляй меня. Я люблю тебя.

— И я тебя. Покажи, что там?

— Где?

— Ты рисовала.

— Так просто…

Ганс посмотрел на рисунок, а потом на меня. Схватив меня нежно за волосы и прижав к своей груди, ничего не сказав, указал на дверь, намекая, что мне было уже пора.

Я молча ушла, захлопнув за собой дверь, вновь с чувством, что я будто любовница или на один вечер для офицера, но в душе знала, что удовлетворила мужчину своей мечты и дала понять, кто я для него в его жизни.

Глава 40. Красный клен

Я продолжала носить на шее кольцо, подаренное Гансом, боясь его потерять. Но больше всего боялась, что может кто-то увидеть его.

Кольцо, подаренное Захаром, было утеряно вместе с моими вещами в лесу, когда попала в плен. Я не носила его, будто чужое, не мое было.

Вспомнила перстень, подаренный мамой, очень хотелось его вернуть. Единственное, что после нее осталось. А еще совсем юной я засматривалась на мамины серьги и очень хотела подобные себе. Но уши так и не были проколоты.

Однажды я с отцом поехала за товаром в город. Там на базаре, после того как все забрали, отец решил подкупить что-то для хозяйства и мне леденец по традиции. Но в тот раз уже на правах состоявшейся девушки я попросила зеркальце и маленькое ожерелье и после его разрешения пошла выбирать.

Как вдруг ко мне подошла цыганка.

Я не боялась цыган, встречала часто в наших краях, но именно та цыганка меня напугала, то ли внешним видом, то ли тем, как она меня под локоть схватила. А вот что она мне сказала, я хорошо запомнила.

«Креста на тебе нет. Есть нательный, а в душе нет. Столько голов порубишь. После черной полосы всегда идет белая, но не у тебя. Твоя одна дорога из двух полос. Как только из такого голубоглазого ангела такой демон станет? Одна будешь. Всех от себя отвадишь. По мужским сердцам пройдешься, но никого не примешь, лишь один по судьбе тебе дан кармой муж, другие не в счет. Кружить голову будешь, а к себе в дом и постель не каждого пустишь. Страх есть, и есть ему объяснение. Всю жизнь в этом страхе проживешь. Богатство. Власть. Нуждаться ни в чем не будешь. Деньги всегда будут. Врагов наживешь и завистников. Затворничество. Смерть страшная, вижу, она-то тебе всю жизнь и изменит. Сама не своя будешь, уйдет тепло из души, холод навсегда поселится. Гнилая ты! Маску носишь!»

После сказанного цыганка от меня словно как от огня отпрыгнула в сторону и быстро удалилась, повторяя себе под нос, что я черный ангел с голубыми глазами.

Зачем я вспомнила эту старую цыганку, не знаю. Про чью смерть она тогда говорила, я, конечно, даже не задумывалась, цыгане всегда с набором слов ходили: здоров будешь или не будешь, смерть, казенный дом, любовь, да что угодно, лишь бы им руку позолотили. Но с меня та старуха ничего не взяла, даже не просила, что показалось очень странным.

Со смертью каждый сталкивается, всем одна участь заготовлена. У каждого кто-то из близких умирал. Я боялась думать, что пророческие слова могут коснуться сына, пока я находилась в концлагере. Об остальных, кого уже не стало, думать было бессмысленно. Их потерю я перенесла как само собой разумеющееся. Время такое было, что смерть человека воспринималась именно таким образом.

Власть какая-то, где же она, власть эта, если война и я на службе у немцев, вот тоже не был понятен смысл слов, вдобавок богатство и прочее. Я была настолько парализована тем временем, пока шла война, что даже не задумывалась о будущем. В Бога никогда не верила, а в гадания цыганские тем более.

От редких встреч с Гансом я раздражалась, но старалась держать себя в руках. Контролировать свои эмоции становилось все сложнее и сложнее. Мне хотелось быть с ним. Каждый день я находилась в ожидании, что вот сегодня я точно его увижу, но этого не происходило.

Дни пролетали, и незаметно подкралась осень, взяв в свои руки правление на ближайшие три месяца. Я умилялась всем краскам, которые дарила природа в это время года. Проходя мимо красного клена, я заулыбалась, так радовалась этой красоте, а потом словно ошпаренная тронулась с места и побежала в дом. Отдав чистое белье, ссылаясь на плохое самочувствие, прибежала в комнату, закрыла дверь, села на кровать и пыталась собраться с мыслями.

Но напрягаться не пришлось, все и так сошлось по моим подсчетам! Я была беременна. Я ждала ребенка от Ганса. Я облокотилась руками на край кровати и пыталась сообразить, что делать. Срок небольшой. Мне надо было срочно избавиться от плода. Мне нельзя было выдать себя. Набравшись смелости, с шумом в голове я решила: надо все рассказать Эмме. Тем более в моем графике критических дней давно не было заполненных крестиков.

С учащенным сердцебиением я вернулась на кухню. Эмма давала распоряжение одной из горничных по поводу приближавшегося праздника. Все были в ожидании большой компании гостей. Я подошла чуть ближе, Эмма тут же отреагировала на мое присутствие:

— А, Мария, ты как раз вовремя. Отправляйся к майору, ему там пришить что-то надо. Сходи выясни.

— Хорошо, фрау. Прямо сейчас и отправлюсь.

Моему счастью не было предела. Просто везение. Мне не пришлось ничего говорить Эмме. Надеюсь, Ганс все поймет и поможет решить эту проблему. Ведь сама я не смогла бы покинуть территорию, чтоб хотя бы обратиться к Ирене.

Прямо с порога Ганс меня схватил на руки и поцеловал. Я пыталась отвернуться и стала слегка отталкивать его. Ганс поставил меня на пол и спросил:

— Что случилось?

— Ганс. Я беременна. И мне надо срочно к доктору. Ты должен…

— Тише, тише, ты чего такая возбужденная? Надо так надо. Организуем. Что ты сказала?

— Я… бере…

— Ты ждешь ребенка? Мари? Это правда?

— Да. Я же говорю, надо срочно к доктору. Пока срок маленький.

— В каком смысле срок маленький? Ты хочешь сказать…

— Да, ты все правильно понял. Беременна. Срок маленький. Нужен доктор, Ганс. Понимаешь, ну или, может, не доктор. Неважно, но нам надо что-то делать. Я не знаю, как это произошло. Этого не должно было случиться. Я всегда считала цикл. А тут вот. Понимаешь? И потом, ты же защищался?

— Ты хочешь сделать аборт?

— Ганс, что с тобой, ты же все понимаешь!

— Я задал вопрос.

— Ну да. А какие еще могут быть предложения?

— Мари, ты под сердцем носишь моего ребенка. А на шее у тебя кольцо, которое я тебе вручил в знак своих намерений. Я люблю тебя, и я не позволю убивать нашего ребенка.

— И что нам делать?

— Ничего. Рожать.

— Как? Ты с ума сошел?

— Да, еще тогда, когда тебя увидел.

— Я тебя не понимаю.

— Мари, я что-нибудь придумаю. Хорошо? Только выброси из головы плохие мысли. Иди ко мне. Я соскучился очень.

— Что ты можешь придумать? Нам нельзя… Слышишь? Да и вообще мы разные!

— Пока срок маленький, мы можем это скрывать. Я же сказал, что-нибудь придумаю. Не думай об этом. Точнее, думай, но не создавай проблему. Все будет хорошо. Я обещаю.

— Я ведь ничего не знаю о тебе даже.

— А что ты хочешь узнать? Спрашивай.

— Не знаю…

— Вот мне лично достаточно, что ты просто есть. Я познаю тебя постепенно и, поверь, еще ничего плохого для себя не отметил.

— Ты был женат?

— Нет. Не был.

— Понятно.

— Какое это имеет отношение к нам? Я же тебе говорил, что мой отец хотел меня женить, но я был против. Даже моя служба пошла не так, как я планировал, и все благодаря ему.

— А любимая девушка? Есть?

— Это такой русский юмор? Ты моя девушка.

— Мне почему-то кажется, что я не одна у тебя.

— Да? И что это значит?

— Не знаю. Возможно, есть еще кто-то. Ты ведь уезжаешь куда-то или даже здесь, когда я не могу тебя видеть.

— Почему не можешь? Можешь, только ты ведь знаешь, чем это может закончиться.

— Но ты не ответил на вопрос.

— У меня кроме тебя никого нет. Что происходит?

— Извини. Я не хотела тебя обидеть.

— Хорошо. Принято.

От Ганса я вернулась опустошенная. Меня жутко раздражал тот факт, что мы не вместе. Хотя он так не считал. Возможно, я себе что-то действительно напридумывала и мои мысли были необоснованные.

Может, непредвиденная беременность так на меня действовала или я просто ревновала, но вроде доверяла. Впервые со мной это было. Впервые я влюбилась, судя по всему. Этот человек мне был небезразличен. И потом, что я могла требовать? Да и вообще, я сама была далеко не святая…

Глава 41. Разоблачение

В главном доме поселился новый офицер, которого ранее никто никогда не видел. Эмма запретила мне выходить за пределы кухни и вместо меня отправляла других девушек на этажи для уборки. Эмма была встревожена все дни, пока гость находился в доме. А спустя несколько дней к нему еще присоединились неизвестные всем лица. Состав не мог не настораживать. Это была очередная проверка.

Октябрь выдался теплым, хотя для мест, где я находилась, это было нормой. Живот было тяжело скрывать, но я рассчитывала, что Ганс все же придумает что-то. Хорошенький я себе подарок устроила в день рождения.

Неделя пролетала одна за другой. А от Ганса все не было известий. Я пыталась изо всех сил прятать свою беременность и боялась разоблачения.

Проснулась я от того, что меня кто-то пытается разбудить. Я открыла глаза и в полумраке не сразу разобрала, кто передо мной. Это была Эмма. Прислонив свой указательной палец к сомкнутым губам, она дала понять, чтобы я молча встала и следовала за ней.

Мы вышли в коридор. Она огляделась по сторонам и повела за собой. Мы вошли в ее комнату. Она дала мне одежду и приказала переодеться. Я пыталась отвернуться, чтобы скрыть живот, но Эмма остановила меня:

— Я все знаю. Нет времени, Мария, давай быстрее. Сегодня ночью вывозят молодых псов. Собаки тебя знают, с ними в фургоне спрячешься. За клетками будет место. Из фургона выпрыгнуть придется, но это не на скорости, на повороте, машина будет притормаживать, за фургоном следует сопровождение, но тебя не увидят. Слышишь? Надо спрыгнуть на повороте. Как только пройдет грузовик все контрольные пункты на выезде, тебе надо будет засечь время. Ровно через двадцать пять минут, если водитель не будет делать остановок, вы приблизитесь к тому самому крутому повороту, другой возможности не будет, тем более начнет светать. Там тебя будут ждать.

— Но как же Ганс, то есть господин…

— Поторопись. Потом все узнаешь. Сейчас нет времени. Тем более в доме проверка.

— А вдруг будут остановки, как мне не просчитаться?

— Прости, но это все, что возможно сейчас.

Мы вышли в коридор и отправились в сторону выхода во внутренний двор. Вдруг послышались шаги. Это были мужские шаги. Эмма резко развернулась ко мне и прошептала:

— Дальше сама. Это за мной идут. Не успела я.

— Что происходит?

— Нет времени, иди. Тихо только.

Я повернула за угол коридора и услышала, как один из мужчин обратился к Эмме:

— Фрау.

Эмма молчала, а ей приказали следовать за ними.

Я, сама не зная зачем, тоже проследовала за ними, стараясь не выдать себя. Эмма шла впереди, позади сопровождал патрульный и двое в гражданском. Все прошли в кабинет. За закрытыми дверьми сразу же послышался разговор.

— Кому вы отправили телеграмму третьего числа?

— Не понимаю вас…

— Лучше говорить правду. Телефонные звонки из дома, нам о них известно.

— Сыну, господин…

— Я же рекомендовал вам говорить правду. Ваш сын мертв. И вы прекрасно знаете причину его смерти! — Спустя пары секунд молчания баритон продолжил. — Зачитайте текст телеграммы ей!

Наступила минутная тишина, лишь только шорох какой-то. Я услышала шаги позади и поняла, что не могу больше оставаться в холле. Спряталась за портьерой, но тут же поняла, что сглупила, и перебежала холл в сторону лестницы. Отдышавшись и убедившись, что меня не заметили, стала пробираться в сторону кухни, чтобы выйти на улицу.

Я увидела, как погрузили последнюю клетку с подросшими щенками, и поняла, что не успела забраться в грузовик. Спряталась за углом и стала наблюдать за автомобилем в надежде, что смогу еще попасть в него. Двое солдат вели диалог между собой, они обсуждали молодую сучку по кличке Агата, которая не смогла справиться на последнем испытании, и ее было решено усыпить, она и не попала со всем пометом в кузов. Закрыв фургон, натянув плотно брезент на борта, машина тронулась. Я приблизилась к вольеру и посмотрела на Агату. Она все понимала, она понимала, что не такая, как все. Я погладила собаку и вернулась в дом. Не понимая, что делать дальше. В окно увидела, как Эмму вывели на крыльцо и передали кому-то. До меня все так и не доходило, что произошло и в чем ее обвиняли. Но судя по разговору и тому моменту, когда она себя так странно вела, понимала, что не совсем правильные вещи, которые касались политики фюрера.

Уже практически настало утро. Надо было вернуться в комнату горничных. Других вариантов у меня не было.

Собрав весь персонал, сотрудник гестапо объявил, что Эммы больше не будет, не объясняя, по какой причине. На замену Эммы была выставлена кандидатура ее главной помощницы. Видно было, что Эльза больше напугана, чем обрадована занять должность руководителя, но ей ничего не оставалось делать, как принять полномочия и начать давать распоряжения, ведь в тот вечер ожидали высоких гостей.

Мне надо было подготовить комнату для гостьи, певица и какая-то знаменитость в определенных кругах. Багаж прибыл первый, саму же молодую немку повезли на экскурсию по местным достопримечательностям, у меня это даже в голове не укладывалось, что ближайший концлагерь считался для некоторых увеселительным местом.

Я подготовила комнату и развесила дорогие наряды гостьи. Такого количества и сразу я не видела никогда. Это были шелковые платья и твидовые костюмы, нижнее кружевное белье, меха и шляпки, пальто и мантии, туфли, перчатки и прочее. Косметика в красивой упаковке и с приятным запахом, а духи не подлежали описанию, насколько это было неистово приятным ароматом.

Спустившись на кухню и проходя мимо холла, я столкнулась с группой офицеров, среди них был и Ганс, его взгляд был и удивленным, и возмущенным одновременно. Я понимала его вопросительный взгляд, но, опустив голову, прошла мимо, зная, что не могу остановиться и кинуться в объяснения.

На кухне вовсю кипела работа. Я принялась выполнять следующие поручения Эльзы. Ганс зашел на кухню, прошел мимо всех, приблизился к тому месту, где стояла я, взял стакан и прошипел в мою сторону:

— Ты что тут делаешь?

— Я не успела.

— Ужин в восемь. Буду ждать в десять у выхода на задний двор.

— Хорошо.

В назначенное время я выбежала на улицу. Ганс не знал, что мне сказать и какое принять решение. Меня надо было вывозить, и срочно, в моем положении я долго бы не протянула, скрывая правду. Ганс обнял меня и попросил, чтобы я оставалась на кухне как можно дольше, чтобы у него была возможность вызволить меня на улицу.

Я продолжала делать свою работу, напрягало только одно: Эльза как-то странно за мной наблюдала.

Я домывала последнюю чашку и пыталась держать себя в руках, не подавая вида, что меня что-то беспокоит и я взволнованна.

На кухню зашел Ганс и произнес:

— Кто сегодня готовил комнату для фройляйн?

— Мария, горничная.

— Пусть следует за мной. У гостьи пропали личные вещи.

Я вышла из кухни и направилась за Гансом. Как только мы попали в узкий коридор, где нас никто не видел, Ганс прислонил меня к стенке и в приказном тоне озвучил:

— Ты сейчас пойдешь в комнату артистки и возьмешь что-нибудь, желательно шляпку с вуалью или накидку, губную помаду используй. Тебе надо будет выйти через окно, не бойся, там козырек крыши, я буду ждать тебя внизу, помогу. Посажу в машину к солдату. Гостья забыла свои перчатки сегодня на прогулке, я по ее просьбе отправляю солдата, но он не знает, что с ним будет и сама Пауль. Ты под видом гостьи покинешь территорию. Документы я тебе дам у машины, сейчас их возьму в сумочке.

— Это все очень сложно. И я очень боюсь.

— Надо было ехать с щенками, это было проще.

— А где мне надо будет выйти? Или что сделать?

— Просто сделай то, о чем я сейчас прошу. Остальное неважно!

Я взяла в комнате немки меховую накидку и шляпку. Подвела глаза и губы, вылезла через окно. После дождя черепица крыши скользила, и, не удержавшись, я сорвалась, поранив сильно руку, боясь, что меня заметят, поторопилась и спустилась вниз. Рука стала кровоточить.

Ганс ждал меня внизу, схватил мою руку и повел вперед, я от боли издала звук:

— Ай.

— Что случилось?

— Рука. Я поранила руку.

— Везу тебя я. Слишком опасно посылать тебя с патрульным. Не самая лучшая идея. Тебе надо будет спрятаться. Я думал, что смогу достать документы и ты спокойно покинешь территорию. В общем, я сам еду за перчатками. Тебе надо будет укрыться и не шевелиться. Есть чем перевязать руку?

— Я попробую остановить кровь.

Мы сели в машину, точнее, я легла на заднее сиденье, укрывшись накидкой. Свернулась так, как позволяло пространство и мое тело.

На выезде услышала голоса:

— Предъявите документы. Вы один, штурмбаннфюрер?

— Да, фройляйн Пауль забыла перчатки, я еду за ними.

— Хорошо.

Я почувствовала сквозь накидку свет от фонарика. А потом знакомый лай. Тут же вопрос от Ганса патрульному:

— Это Агата?

— Да, оставили здесь. Пока будет здесь.

Собака обошла машину, немного поскулив, не издавая злостного лая, лишь только пару звонких радостных звуков, и патрульный пропустил автомобиль на выезд.

— Агата узнала тебя, поэтому не стала лаять. Мы выехали. Сейчас я довезу тебя до места, где тебе придется переждать до рассвета. Утром тебя заберут и отвезут в безопасное место.

— А как же ты?

— За меня не беспокойся. Все складывается как надо. Ты украла вещи и сбежала. Потом будут выяснять.

— А что с Эммой?

— Я тебе потом все расскажу, сейчас у нас нет на это времени.

— Она жива?

— Пока да. Мария, все потом, хорошо? Родная, поверь, ты мне очень дорога. Береги себя и нашего ребенка. Я к тебе приеду.

— Когда?

— Мари.

— Хорошо, я поняла. Я просто не могу так больше.

После последней фразы у меня потекли слезы. Я не могла сдержать их и, вспомнив, что давно не плакала, решила выпустить все наружу. Ганс остановил машину, вышел и открыл мне дверь:

— Ну ты что? Потерпи, прошу тебя. Я не знаю, как будет дальше, но пока вот так. В моем сердце только ты. И все мои мысли только о тебе. Ты мне веришь?

— Да.

Я укуталась покрывалом, взятым из дома, и ушла в гущу леса в ожидании кого-то или чего-то. Ночь была прохладной. Хорошо хоть накидка немки спасала. Как же мне было плохо! Рука болела, низ живота тянуло, я даже грешным делом подумала, пусть лучше выкидыш, но тут же прекратила думать о плохом.

— Мэри. Мэри… Где вы?

Я услышала, как кто-то меня зовет. Открыла глаза и увидела силуэт. На ноги с трудом поднялась и поняла, что нос заложен и я вся продрогла. Это был молочник. Он уложил меня в свою телегу и укрыл соломой. Мы тронулись. В дороге меня укачало и я уснула.

Глава 42. Дочь

Я поселилась на ферме молочника. На протяжении двух месяцев была в ожидании Ганса, но он все не появлялся. Семья, где я жила, состояла из шести человек. Глава семьи, его жена, старший сын, две дочери и пожилая мать хозяина. На ферме держали коров, свиней и гусей. У каждого были свои обязанности, в том числе и у меня. При каждом подозрительном визите меня прятали в погребе. А такие визиты были частые.

Я жила отдельно, в гончарной. Но мне было комфортно, печь топилась, было тепло. А когда хозяин увидел, как я изрисовала один из горшков, ему очень понравилось, и он стал просить это делать постоянно. Расписные горшки он хранил на какие-то особые случаи. Единственное, что нельзя было делать, изображать хоть что-то, напоминающее о моих русских корнях, поэтому я рисовала то, что просил молочник, принося иногда в качестве примеров какие-то картинки.

Оставаясь одна, я разговаривала со своим ребенком, вспоминала, как вынашивала Юру. Мне было все время отчего-то не по себе, и каждодневная тревожность не отпускала меня. Я очень сильно скучала по Гансу, а от незнания, где он и когда вернется, меня гложило еще больше.

Срок приближался, и я понимала, что скоро все произойдет. Жена молочника подготовила все необходимое для рождения ребенка.

В тот вечер я сидела у себя и занималась росписью, как вдруг услышала гул мотора автомобиля. Тут же потушив свет, я откинула крышку погреба и спустилась по лестнице. Я не могла видеть, что происходит. Обычно в такие моменты молочник подкатывал стеллаж с горшками, чтобы не видно было в половицах проем. Но визит неизвестного мне гостя оказался таким внезапным, да еще и поздно вечером, что молочник просто не успел ко мне забежать.

Я услышала шаги и голос молочника. Шаги узнала спустя пару секунд. Закрыв лицо руками, я пыталась сдержать эмоции. Это был Ганс…

На мое лицо попал свет при открывании крышки погреба, и я увидела его, родного. Ганс подал мне руку и заулыбался:

— Я соскучился.

— Я тоже.

— Как ты?

— В ожидании…

— Уже скоро?

— Да.

— Потерпи.

— Ганс…

— Да.

— А война? Она когда закончится?

— Мари, я не знаю, никто не знает. Утром я должен уехать.

— Почему у нас так все сложно?

— У нас — ты имеешь в виду у двоих?

— Да.

— Потому что любовь не бывает легкой, она всегда почему-то с препятствиями.

— Ты любил? До меня ты любил?

— Так, как люблю тебя, нет.

Я не решилась задать вопрос по поводу той фотографии, где была изображена девушка, посчитала, что сейчас ведь у него я. Хотя это «сейчас» меня так раздражало. Вся эта конспирация, неизвестность и ожидание. Мучительное томление.

Но один вопрос я все же озвучила:

— А что с Эммой? Что случилось?

— Мари, есть вещи, о которых лучше тебе не знать в случае чего.

— Но ведь ты сказал Эмме обо мне.

— Да, она все знала с самого начала.

— Не понимаю тебя. Ты… Она… Кто вы друг другу?

— Никто, в смысле мы не родственники, но она. В общем не важно, но однажды она мне помогла. А потом помог я. И… Она была, как бы тебе это объяснить.

— Не надо ничего объяснять. Я понимаю. Она была доносчиком. Верно? Это ее тогда подозревали и в итоге забрали?

— Да, Мари, и если я до сих пор жив и сейчас рядом с тобой, то это ее заслуга. Значит, она ничего не рассказала. И если честно, мне ее судьба до сих пор неизвестна. Но и поделать ничего нельзя. Я не могу навести справки, тем самым подставив под угрозу других людей.

— Я все понимаю. Хорошо. Значит, Эмма хотела мне помочь.

— Да, она хотела нам помочь.

На рассвете Ганса уже не было. Спустя несколько дней у меня начались признаки, что скоро все начнется. Я вышла во двор и направилась к жене фермера, а он в это время бежал ко мне навстречу с криком: «Назад, Мэри, назад!»

Очередная проверка, на днях обнаружили еврейскую семью в одном из домов. Молочник помог мне добраться до убежища, но, когда увидел, что у меня отходят воды, не на шутку испугался. Я успокоила его, что все в порядке, я буду сидеть тихо. Указав на собаку молочника, чтобы он про нее не забыл. Собака молочника спасала, если вдруг овчарки поднимали лай, то можно было ссылаться на фермерскую сучку, у которой шла очередная течка. Чтобы не злить овчарок, молочник под предлогом всегда закрывал свою собаку в гончарной, тем самым обезопасив себя и, конечно же, меня.

Первые минуты я справлялась со схватками, но потом боль усиливалась, и мне становилось все сложнее терпеть. Я услышала, как загремел засов на входной двери. Вошла группа людей, сколько человек, я не могла разобрать. По разговору было слышно, что это очередные ищейки из состава проверяющих. Один говорил о том, что из существующих гетто умудряются сбежать евреи, а многие местные их покрывают и прячут у себя, чем неосознанно сами себе наносят большой вред, так рискуя. Я слышала об этом, когда жила на поселении, одна горничная украдкой рассказывала нам, что поляки помогают еврейским семьям сбежать, укрывают их. Но никто не знал продолжения этих побегов.

Вдруг наступила тишина, и один из проверяющих обратился к молочнику:

— Вы знали, что семью портного расстреляли? Его жену и детей. Вместе с семьей, которую они укрывали.

— Да. Я знаю. Но я правда не прячу у себя евреев.

В каком-то смысле его слова были правдивы. Он не прятал евреев, он скрывал меня.

Все вышли, и я смогла начать тужиться, выплюнув изо рта кляп, которым пыталась удержать собственный стон от боли.

Я родила дочь. Она практически не плакала, лишь тихий звук издала, как только появилась на свет. Я прислонилась к стене, уложив на грудь свою кроху, и пыталась отдышаться. Нащупав рукой керосиновую лампу, зажгла ее и посмотрела на малышку. У меня тут же потекли слезы, она так была похожа на своего отца. Крохотная белокурая девочка с чертами лица Ганса, и лишь только цвет глаз достался от меня. Я наклонилась над ее головкой и прошептала: «Милое мое голубоглазое создание…»

Глава 43. Режим ожидания

Спустя два месяца я получила первое письмо от Ганса. За все время нахождения на ферме он никогда мне не передавал ничего. Молочник с конвертом вручил мне и маленький сверток, это были подарки для нашей дочери и для меня. Письмо было коротким, но трогательным. Ганс поздравил с рождением дочери и обещал, что скоро увидимся. Я сложила крохотный кусочек записки и спрятала в мешочке с кольцом. Опустив голову над люлькой с дочкой, я, вздыхая, произнесла свою каждодневную фразу: «Все будет хорошо…»

Это был самый сложный период для меня. Днем я должна была выполнять свою работу, лишь иногда забегая к дочке для кормления. Повезло в одном, она росла совершенно спокойная, лишь иногда издавала плач, но я могла ее успокоить быстро, и благо с молоком перебоев не было. Питалась я хорошо, на ферме с этим проблем не было.

Когда малышке исполнилось три месяца, я все же решилась спросить у молочника про Ганса, но он ничего не знал, лишь пожимал плечами.

Той ночью я спала плохо, дочь просыпалась, и мне было неспокойно. Чувство беспокойства не отпускало меня. Утром молочник сообщил, что, возможно, я скоро увижусь с Гансом.

И снова потянулись мучительные дни ожидания.

От дефицита общения у меня сносило голову. Мне реально не хватало общества. С семьей фермера мне общаться было нельзя, то есть посидеть и душевно поговорить — такого не было и быть не могло. Я понимала молочника, ему было страшно, что меня обнаружат и возникнет много вопросов. Тем более ему обещал Ганс, что я временно буду находиться в укрытии. А тут я, еще и с пополнением. Но я все равно была благодарна этой семье, все-таки столько хлопот из-за меня возникло.

Ганс все не появлялся, и известий от него не поступало. Шли какие-то волнения, я была в неведении, что происходило в мире. Лишь иногда читала в местной газете о происходящем, а один раз услышала из уст жены фермера, что скоро все закончится. На тот момент я уже ничего не хотела знать, меня интересовало лишь одно, что будет с нами, со мной и моими детьми.

Ганс приехал спустя несколько месяцев после рождения дочери. Я думала, что всех собак на него спущу — так злилась за его отсутствие, но, увидев, поняла, что не могу позволить себе потерять время на ругань и выяснение отношений, ведь времени у нас и так всегда было мало.

Любовь к мужчине для меня всегда была загадкой, и, лишь попав в оковы этого чувства, я поняла, как трудно дышать при виде любимого человека. Как трудно быть без него. Как тяжело думать и осознавать, что, возможно, мы больше не увидимся. Как страшно было потерять его.

Я стояла и смотрела на него. Его уставший взгляд, но все те же прекрасные зеленые глаза, в которых отражалась я. Он снял головной убор, поправляя волосы одной рукой, другой притягивал меня медленно к себе. А я все наглядеться на него не могла. Какой же он был красивый, мужественный и в то же время нежный, как сильно я его хотела, как сильно я скучала все время по нему.

Я прижалась к его груди и прошептала:

— Не могу без тебя. Не могу… Люблю.

— Любимая, и я не могу. Но сейчас очень тяжелое время. Есть вещи, которые происходят, и я независим от них. Надо будет еще потерпеть. Слышишь, родная? Я обещаю, что скоро все будет хорошо и мы будем вместе. Обязательно будем вместе. Ты мне веришь?

— Да.

— Покажешь дочь?

— Конечно. Она правда спит, но скоро проснется.

— Ты дала ей имя моей бабушки?

— Мы ведь не обсуждали с тобой этот момент, поэтому приняла решение сама.

— Мне нравится.

— Правда? Ты как-то упомянул имя своей бабушки, мне показалось, ты ее очень любил, и само имя очень красивое. Амалия.

— Я подготовил документы на вас. Придется пока так. У тебя будет другое имя и фамилия. Это необходимо, чтобы я вас смог вывезти отсюда. Здесь оставаться небезопасно. Поживете пока в городе у одного бакалейщика. Он с женой мне многим обязан и с радостью согласился помочь. Прятаться вам больше не придется, с документами ты сможешь выходить на люди. Тем более у тебя отличный немецкий, даже не вызовешь подозрений. И я смогу чаще вас навещать.

Ганс подошел к колыбельной, и я увидела, как его глаза наполнились огоньками счастья. Он улыбался, глядя на меня и дочку, и не мог сдерживать эмоции. Взяв спящую малышку на руки, он прижал ее к себе и поцеловал:

— Моя дочь. У меня теперь есть дочь!

— Ганс? Когда мне собрать вещи?

— Сейчас. И только все самое необходимое. На рассвете мы уедем.

Ганс привез мне одежду, в которую я переоделась. В том числе и для малышки было все подготовлено. Как вдруг молочник подошел к Гансу и что-то стал говорить. Я стояла в стороне и не слышала разговора.

Ганс подошел ко мне и произнес:

— Сегодня не получится. Ближайший блокпост посетило высшее руководство. Мы можем не пройти проверку. Надо будет подождать несколько дней.

— Сколько это? Несколько дней?

— Советская армия ведет ожесточенные бои вблизи фронта, и все силы направлены туда. Фермер предложил оставить вас. С документами не придется больше прятаться в погребе. Вы будете представлены в случае проверки как дальние родственники. Ты вдова офицера.

— Я поняла тебя…

Ганс услышал нотки недовольства в голосе, но пропустил это и не стал мне ничего говорить, так как ему пора было уезжать. Я проводила Ганса и осталась сидеть с дочкой на руках, на пороге гончарного домика.

Ничего не оставалось делать, как продолжать ждать. И я ждала. С каждым днем новости приходили о том, что в очередном бою победу одержала Советская армия. И в какой-то момент я перестала представлять будущее, думать, что будет завтра, что ждет меня и мою дочь. И от всего этого мне становилось не по себе и хотелось просто уже какого-то конца! Я поняла, что запуталась. Поняла, что я мать ребенка немецкого офицера и я мать еще одного ребенка, который неизвестно где находится. Я совсем забыла про Юру, и мне стало стыдно за это. Стала ненавидеть себя и корить за то, что сделала. Но разве я могла иначе, ведь чувство любви оказалось неподвластно мне.

«Или все-таки мне надо было себя сдержать и не поддаваться чувствам? За что мне все эти испытания? Что будет, когда закончится война, что будет со мной и с моими детьми? Где мне жить? А если ссылка? Или, еще хуже, расстрел?» — поток одних и тех же вопросов, которые все время меня сопровождали.

Мой первый брак, где муж предатель. Мои отношения с Захаром, где он тоже был не на хорошем счету у нашей власти, а партизаном загубил не только немецкие жизни, плюс воровство. Конечно, с мертвого уже никто не спросит, но я ведь еще жива, понесу ли я ответственность за содеянное? А потом вот, русская заключенная, на службе у немцев, вступила в связь с фашистом, и в результате на свет появилась дочь.

И на вопрос, кто я, всегда будет следовать ответ: жена врага. А ведь все могло быть иначе, ведь всего этого могло и не быть. «И как же жить на этом свете? Как быть?» — и где взять ответы на все мои вопросы, я не понимала.

Глава 44. Весна 1945-го

Моей дочери радовались все. Моя девочка настолько всех умиляла, что мне порой казалось, я родила самое прекрасное создание на земле. Но иногда, глядя на нее, задумывалась, какое будущее ее ждет.

Я продолжала ждать Ганса и надеяться, что скоро его увижу и он заберет нас. Больше всего я не хотела думать о самом ужасном и гнала все мысли прочь. Единственное, чему радовалась, что находилась в тепле и не голодная. Фермер рад был, что я с документами, со знанием языка и ему больше не приходилось бояться за свою жизнь, семью. Благодаря моей росписи, продукция молочника уходила в разы больше, всем нравилась тара. А сам молочник все время повторял, что мне обязательно надо пойти учиться в школу искусств в Берлине. Иногда я представляла, что, возможно, когда-нибудь стану знаменитым модельером или художником по костюмам. Мне действительно нравилось то, чем я занимаюсь, а именно проявлять свои творческие навыки. Конечно, хотелось бы реализовать свои желания, но, не имея возможности, боялась представить, как это могло бы быть в реальности.

Семья молочника чувствовала волнения, которые происходили в последние дни, одно известие за другим, и все находились в напряжении, но старались держаться. В поселении были прекращены все праздничные вечера, иногда я вспоминала, как жила в большом доме и как часто звучала музыка на первом этаже. Вспоминала Эмму и ее рецепты, которые я держала в голове, и мечтала воплотить их в реальность.

В концлагере не прекращал работать крематорий, и, по словам жены молочника, многих заключенных куда-то эвакуировали. Но ее слова я трактовала по-своему, не эвакуировали, а, скорее всего, сжигали.

Начало 1945 года оказалось не таким, как планировал Гитлер, и местные понимали, что немецкие войска проигрывают эту войну.

Неожиданно появился Ганс. Это был другой Ганс, совсем другой. Я не понимала, что с ним. Он был напуган или в замешательстве, но я видела, как его что-то волновало, и он пытался мне все как-то объяснить и решить ситуацию с нами.

Мне была дана команда срочно собраться. Я собралась буквально за час, и мы покинули ферму молочника. Добрались до первого блокпоста, и нас благополучно пропустили. Ганс успокоил меня, заверив, что сложностей быть не должно.

В городе был комендантский час, и нас на каждом шагу останавливали, в связи с этим мы не смогли попасть в назначенное место вовремя, и пришлось остановиться на ночлег на квартире. Хозяйка выделила нам крохотную комнату с просьбой не включать свет, а пользоваться свечами.

Я прижималась крепко к Гансу в надежде, что скоро все должно закончиться, но я даже не подозревала, что нас ждет впереди.

Рано утром нам надо было двигаться дальше, но Ганс вдруг сказал, что он ограничен по времени, очередная проверка документов будет означать, что он использовал разрешение на прибытие в городе.

— Что значит использовал? — поинтересовалась я.

— Это значит, что у меня было всего трое суток. Я военный, Мари, я не могу разгуливать по улицам городов Германии и Польши, не имея на то причины. Вчера мой документ истек. Я должен находиться сейчас на своем месте. Я на службе, понимаешь? Не знаю, как тебе объяснить. Но нам надо быть очень осторожными, простых патрульных я смогу обмануть, повысив голос, если потребуют документы, но вот если…

— Я поняла. Не продолжай. Значит, будем действовать по факту. Я не знаю, куда мы направляемся и зачем. Но ты, наверное, все продумал? Да?

— Да, но некоторые обстоятельства, как ты видишь, нарушили мои планы.

— Хорошо, что мы делаем сейчас? Ганс? Мы должны ведь что-то делать?

— Да, нам надо идти.

Я взяла дочку на руки и увидела, как она смотрит на меня полузакрытыми глазами. Я потрогала лоб, он был горячий. Видимо, в машине ее продуло и она простыла. Амалия не плакала, просто хрипела и была обессилена. Не зная, что делать, и не имея лекарств, я просто укутала малышку, и мы направились по заранее обдуманному Гансом маршруту.

Увидев кого-то на горизонте, Ганс затолкал меня быстро в подъезд, где мы укрылись под лестницей. Малышке становилось хуже, и она капризничала, но из-за отсутствия сил плач свой прекращала и продолжала просто тяжело дышать.

Выждав время, мы вышли на улицу и снова отправились в путь. Ганс посмотрел на дочь, а после коснулся ее щеки и лба.

— Мари, нам надо помочь малышке. У нее сильный жар.

— Знаю, думаешь, я не вижу и не понимаю? Ты можешь что-то сделать?

— Здесь недалеко есть приют, точнее, приемный покой для младенцев.

— Что? Какой еще приют? Я не собираюсь отдавать своего ребенка в приют.

— Это не навсегда. Ей просто помогут. Я потом заберу. Всего на один день, Мари. Нельзя рисковать.

— Нет. Я не отдам. Мы же можем взять лекарство в аптеке? Ведь можем?

— Все закрыто. Ты же видишь, что происходит. Люди покидают свои дома. Ваша армия близко.

— Раз близко, значит, многих эвакуируют, в том числе и приют.

— Мы находимся в ловушке, люди пытаются бежать в ближайшие районы, на соседние земли. Но и там скоро будет враг. Все кончено, Мари, понимаешь?

— А как же мы? Что будет с нами?

— Я пока не знаю. Я не знаю, но нам необходимо укрытие.

— Ты нас бросишь?

— Что ты такое говоришь, нет, конечно. Не одержав победу, наша страна и наша нация не исчезнут, мы будем жить в Германии, вместе.

— У меня сын. Ты забыл? Там, на Родине.

— Мы решим все. Но потом. Сейчас нам надо помочь малышке. У нее документы, примут без проблем. Я отец, а это моя дочь. Это не навсегда, лишь только на сутки. Надо торопиться.

Я согласилась на то, что Ганс отдаст дочку врачам из приюта. Я ожидала его в соседнем доме, обливаясь слезами. Я не желала своей дочке смерти, но очередное расставание с ребенком мне давалось нелегко. Про себя я проговаривала одну и ту же фразу, что все будет хорошо, надо лишь набраться терпения и включить голову. Ганса долго не было, и мне от этого становилось не по себе, и я еще больше начинала нервничать.

Услышав, как стукнула входная дверь в парадной, я выглянула и увидела Ганса. Он прижал меня к себе и виноватым голосом произнес:

— Прости, что так все вышло. Прости, родная. Поплачь. Ты так редко это делаешь. Всегда держишь в себе. Ты у меня такая сильная. Ты очень сильная. Сколько же тебе всего пришлось пережить. Еще и я.

— Что ты? Не говори так. Я люблю тебя. Я всегда жду, когда могу тебя коснуться. Я так люблю твое тепло. Я научилась ждать и готова к любым испытаниям! К любым, я все выдержу, только бы не расставаться больше с тобой никогда!

— Когда все закончится, мы не будем расставаться ни на минуту. Мы будем всегда вместе. Обещаю тебе! Кроме тебя мне никто не нужен, только ты! Моя, ты помнишь об этом, что ты моя?

— Да… помню, я только твоя…

Ночь мы провели на чердаке дома. Сквозь сон я слышала, что идут бои где-то. Но не понимала, как близко или далеко все происходит. На улице все время стоял звук сирены и шло предупреждение о том, что жителям рекомендуют отправиться в бомбоубежище. Мы с Гансом это сделать не могли. Он в военной форме и по факту уже считался дезертиром. А я вообще не знала, кто я. И кем мне быть. С документами на немецкое имя или я все же еще русская женщина? Ганс лежал с закрытыми глазами, сквозь темноту я рассматривала его профиль и думала о детях. Какая я мать непутевая, что за судьбу уготовила для своих детей. Юра, который ни в чем не виноват, сын врага народа и бывшей заключенной. Дочь, у которой родители враги, но не по своей воле.

Я не могла выносить всех мыслей в голове и заставила себя уснуть. Но тут же проснулась от грохота. Вскочив, посмотрела по сторонам, рядом Ганса не было. Я поднялась и пошла его искать. Как только увидела его, приблизилась и спросила:

— Что это было?

— Наши взрывают.

— Что взрывают?

— Все, что может обернуться против них, когда начнется правосудие.

— А как же Амалия? Мы ее когда заберем?

— Мы ее заберем, Мари. Пока надо оставаться здесь.

— Долго мы не протянем. Тем более без еды. Вода с водосточных труб, а вот продукты, где их брать?

— Я сейчас спущусь в квартиры. Хотя сомневаюсь найти что-то. Но все же.

— А с тобой нельзя?

— Ты такая смешная у меня. Если нас застанут двоих, не есть хорошо. Нас двоих арестуют. Жди меня здесь.

И снова мучительное время в ожидании. Я села в дальний угол, прижав колени к себе, и стала ждать. Слезы текли от жалости к себе, мне показалось, что я даже есть не хотела, но понимала, что вот уже двое суток без еды.

Ганс раздобыл для нас продукты. Выходить на улицу было нельзя, и мы оставались в укрытии. Звуки орудий раздавались все чаще, и мне казалось, они приближались все ближе. Их становилось отчетливее слышно. От этого делалось еще страшнее.

Я задремала. Сквозь сон услышала голоса. Ганс тоже услышал и сразу же посмотрел на меня, после чего тихо встал и направился к выходу, чтобы послушать. Я услышала где-то там, в глуши, до боли знакомую русскую речь. Это были военные Красной армии.

Надо было уходить, но куда и как? Мы находились в ловушке. Ганс посмотрел на меня, а я на него. Я не понимала, что происходит, и мне, как никогда, вдруг просто захотелось умереть. На мгновение представила, как в меня пустят автоматную очередь и тогда мне станет легче, все перестанет болеть, мой мозг перестанет думать, моя душа успокоится.

Мы стали тихо пробираться к лестнице, чтобы попробовать спуститься на этаж. Речь чуть поутихла, видимо осмотрев быстро квартиры на этажах, солдаты Красной армии стали обследовать следующее крыло дома. Мы с Гансом миновали все этажи и направились к черному выходу с другой стороны от парадного. Выглянув немного в щель двери, Ганс обернулся и приуныл. Я посмотрела на улицу и все поняла. Везде были наши.

— Ганс, а может, нам сдаться? Нас ведь не убьют?

— Мари, я офицер.

— Извини. Но я подумала, так мы спасемся.

— Мы и так спасемся. Если Германия капитулировала, то я…

Не успев договорить, Ганс резко обернулся, по инерции схватился за пистолет и, не успев поднять руку, тут же упал в дверной проем от выстрела автомата русского солдата.

Я в состоянии, словно мне снится кошмар, пыталась закричать во все горло, но продолжала стоять беззвучно. Я почувствовала собственный пульс, он бил по рукам и ногам, вискам, все мое тело испытывало учащенные удары. Уши заложило, лишь только звон внутри стоял. Слезы наполнили мои глаза, и передо мной все стало словно в тумане. Все плыло и внутри горело. Голова закружилась, и я подкосилась.

— Эй, фрау, или как там вас. Эй! Вы меня слышите? Как там на немецком? Черт побери. Женщина, вы меня слышите? — мужчина в форме обращался ко мне, чуть приблизившись.

Я упала на колени перед Гансом и закричала во все горло на русском: «Не-е-е-е-ет!!!!»

— Да ты наша, что ли? Все хорошо. Тебе ничего не угрожает. Слышишь? Пойдем, все хорошо. Эй, народ, кто-нибудь, тут девушка, из наших по ходу!

Он все говорил и говорил, а у меня просто словно челюсть свело, я захлебывалась слезами.

— Ну ты чего так убиваешься? Все, нет немчура. Звать-то как?

В конце января 1945 года Красная армия вступила на территорию Германии.

Впереди Марию ждал проверочно-фильтрационный лагерь.

Эпилог

1957 год.

Первый день весны. В большой зал здания Узла связи, в котором располагался Центральный телеграф и почта, вошла женщина, среднего роста, казавшаяся высокой за счет каблуков, со светлыми волосами, красиво уложенными в сложную прическу, с синими глазами и губами, накрашенными помадой насыщенного красного цвета. За ней шлейфом стелился аромат дорогих импортных духов и слышался стук каблуков.

Присутствующие в очереди обернулись в сторону всем известной личности. Гул толпы прекратился и перешел в шепот. Не обращая внимания на окружающих, женщина прошла вдоль стоящих. Словно шагая по подиуму, прямо державшая спину, с высоко поднятой головой, женщина приблизилась к окошку кассира. Сняв перчатку с правой руки и вложив ее в ладонь левой, она расстегнула свою сумочку, достала паспорт и конверт.

— Добрый день! Вы, как всегда, прекрасно выглядите. Как обычно? Заказным отправить? На ваше имя бандероль, кстати, имеется.

Женщина с синими глазами кивнула и продолжала наблюдать за работой сотрудницы. Спустя мгновение к женщине подошла немного неуклюжая и слишком довольная собой особа, поправляя повязанный платок и огромную сумку через плечо, она щурилась от яркого дневного света, который пробивался сквозь грязные стекла панорамных окон, и, словно включая все свое обаяние, обратилась к стоящей:

— Это как удачно я вас тут встретила. Здрасьте. А я же вам вот письмо нести хотела. А вы тута. Вот так повезло. А то смотрю, конверт ну весь прямо сплошная картинка. Вот весь в марках, да такие симпатичные. Издалека, сразу видно, прислали. Кто же это так у вас там вдалеке живет? Конверт плотный, открытка, может? Вот Танюше, внучке вашей, за радость будет!

Женщина с синими глазами обернулась в сторону очереди, которая вовсю заготовила свои слуховые способности и не меньше чем радостная почтальонша находилась в ожидании ответа, ведь раздирающее любопытство брало верх.

— А вчера какую коробищу вам привезли! На грузовике. Тяжелая, поди. Двое не справлялись! Шофер созывал, рядышком мужичье сидело. Помогали заносить. Ну коробища огромная. Чаво такое привезли-то вам, вот прямо любопытство было?

Женщина с синими глазами оформила корреспонденцию, оглянулась на вещающую особу и, немного выдохнув, сделала шаг назад. Распрощавшись с «хозяйкой» окошка, обратилась к светящейся от непонятно чего почтальонше:

— Телевизор, Люба, привезли. Это был телевизор в коробке.

Почтальон в юбке стала охать, пытаясь скрыть громкость своего удивления. Все стоявшие прикрывали рты руками, боясь ненароком сказать чего лишнего. А женщина с синими глазами вышла на улицу. Она шла быстрым шагом, не оборачиваясь. После остановилась и посмотрела на конверт, весь оклеенный марками.

Спрятав конверт в карман своего пальто, женщина приблизилась к припаркованному автомобилю. Водитель поспешил открыть дверь. Как только женщина оказалась в салоне, она запустила руку в карман и сжала конверт, не отпуская его всю дорогу до дома.

Зайдя домой, женщина с синими глазами посмотрела на себя в зеркало, поправив прическу, прошла вдоль коридора и зашла в просторную комнату, которую полностью заполняли лучи весеннего солнца.

Сев за круглый стол, она стала поправлять скатерть, разглаживая ее из стороны в сторону. Положив перед собой конверт, женщина вчитывалась в каждую букву адресанта. Услышав, как загремели дверные замки и тут же послышались шаги, она, не оборачиваясь, спрятала конверт под скатерть.

Зашла домработница. Женщина обратилась к ней:

— Надя, сходи, пожалуйста, в булочную, сегодня вечером Юра с семьей приедет. И вещи из химчистки забери.

Как только домработница вышла, конверт был вскрыт.

Прочитав первые пару строк, глаза остановились на главной, так долго ждавшей информации.

«…Вот что удалось выяснить, по вашему запросу были собраны следующие сведения. По спискам всех жертв концлагерей, расположенных на территории Германии и стран-союзников, заключенной с данными по фамилии Сивковская зафиксированы следующие пребывающие:…»

«…рождение детей от гражданок по фамилии Сивковская выявлено не было…»

«…рожденная девочка с данными по вашему запросу была зарегистрирована в момент оккупации в приюте временного содержания, далее отправлена в детский дом города N. Где было оформлено удочерение приемными родителями. Дополнительные сведения могут быть предоставлены согласно подтверждающим документам вашего родства…»

«…если вы вспомните еще какие-то сведения по вашей родственнице, обязательно сообщите в следующем письме…»

Убрав конверт в шкатулку под ключ, где хранились и другие важные письма, женщина подошла к окну и увидела внизу двух любопытных соседок. Узнав, что появился телевизор, многие хотели увидеть это чудо, о котором пишут в газетах и научных журналах. Женщина задернула занавески и поставила чайник на плиту.

Она знала, что та ложь на допросах была во спасение, скрыв правду и уничтожив свои документы. Про рождение дочери на германской земле и про любовь к немецкому офицеру тем более не смела упомянуть.

Годы проведенные в лагерях заключения были скрыты, но не память о них. Шрам на руке в виде ожога скрыл номер, но не воспоминания, связанные с ним.

***

Встреча Марии и ее дочери состоялась в 1995 году. В 1996 году Марии не стало. Амалия Кауфманн до конца своих дней проживала в городе Мюнхен, Германия.

Раиса так и не покинула родную землю, хотя имела возможность уехать за границу. Последние годы доживала в городе Херсон, Украина. Связь с Раисой Мария поддерживала до конца ее дней.

Все, с кем находилась в лесу Мария, были убиты.

Сын Юрий женился после армии, в браке родились две дочери. Умер Юрий в 2011 году.

Родной брат Марии жил и работал на Севере, умер в 1983 году. Младшего не стало в юном возрасте, погиб.

В брак Мария после ВОВ не вступила. Со слов внучки Татьяны: «Бабушка пользовалась популярностью. Ей всегда дарили большие коробки конфет и украшения. Из Астрахани передавали рыбу и икру. Бабушка ездила туда не часто, но после каждой поездки привозила чемоданы гостинцев. В ее доме мужчин не было, но они где-то имелись, все знали об этом, но не смели даже говорить вслух, тем более обсуждать эту тему. В праздники и день рождения бабушки, доставляли посылки, в которых, кроме подарков для нее, были и шоколадные конфеты для меня. А еще ей привозили всегда шампанское, но бабушка его не пила. Она вообще редко употребляла алкоголь. Лишь только в определенные даты позволяла себе рюмку водки, выпивая ее залпом. В церковь не ходила, иконы в доме не держала. С соседями держала нейтралитет. На пенсию ушла в 65 лет. Переехала на постоянное место жительства в свою родную деревню, которая в дальнейшем стала районным центром областного края, где и жила до конца своих дней. Дом бабушки был самым большим на улице и считался богатым. У забора возле калитки отсутствовала лавочка, как у всех остальных. Бабушка считала, что это пристанище для сплетников, а у нее были дела поважнее. Всегда красила губы яркой помадой. Духами пользовалась только импортными. Платья из дорогих тканей, все сшиты по собственному эскизу. Никогда не соглашалась на меньшее, это я точно помню. Работала исключительно так, чтобы позволить себе жить, а не существовать. Благодаря ей я объехала весь Советский Союз. Она умела удивлять и любила путешествовать. Была чистоплотной, со вкусом и тонким чувством юмора».

Перстень матери Марии внучка Татьяна передала своей дочери. Кольцо Ганса, которое дважды было сохранено во времена допросов и обысков, благодаря глотанию, Мария передала своей единственной дочери Амалии.

Допросы, которые перенесла Мария в фильтрационном лагере ни к чему не привели, все записи ее допросов впоследствии были удалены. Со слов Марии, в то время тоже умели купить себе чистый билет в будущее. Услуга за услугу — так она это назвала. Упомянула, что допросы женщин в фильтрационных лагерях были жестокими, и большая часть просто не выживала. Это с учетом того, что те, пройдя немецкий концлагерь, смогли выжить в надежде вернуться на родину. Сами же лагеря для лиц, побывавших в плену или окружении, представляли собой не просто фильтрацию, а жесткую проверку всех прибывших. Эти лагеря было принято считать «сенями» или «преддверием» ГУЛАГа. При проведении проверок много людей были ошибочно признаны виновными, вследствие чего подлежали аресту и наказанию. Те семьи, которые получали похоронки после окончания войны, считали своих отцов, мужей героями, по факту могло быть еще хуже. Он был убит своими же, как предатель, даже признанный ошибочно таковым. Захоронен в братской могиле, как и многие. Все публикации в СМИ говорили о том, что на родную землю вернулось чуть более 5 млн человек. И все они подлежали обязательной фильтрации. По факту же никто не мог знать о точных цифрах и что происходило на самом деле с этими людьми. Как и тогда, когда Мария отбывала свой пятилетний срок, она не встретила, к примеру, ни одного инвалида в фильтрационном лагере, со сложными диагнозами, как она выражалась, не путать с теми, кто в бою ногу потерял. О том, как избавлялись от детей с врожденными пороками, она рассказывать отказалась.

Герои — узники концлагерей, которые охотно рассказывали о своем пребывании в плену, у Марии вызывали отвращение. Она не комментировала ни одну историю, а лишь однажды произнесла фразу: «Красиво врешь! Концлагерь — это страшно, об этом не рассказывают в красках, об этом, если выжил, пытаются забыть, стереть из памяти!» Что имела в виду Мария, так и осталось тайной, возможно, то, что она как-то вскользь упомянула про «шестерок», так она сама в каком-то роде ею была.

Мария Никифоровна Сивковская занимала высокий пост в Облисполкоме, единственная женщина среди мужчин, которую боялись, уважали и которой восхищались. Ее портрет находился долгие годы на доске почета города, в котором она жила и вела свою трудовую деятельность, где на ее период выпало немало разных ситуаций, включая систему взяток управленческого состава. Именно Мария не участвовала в поборах среди коллег, за что однажды чуть не поплатилась. И все же она пыталась сломать систему под названием «дать на лапу», хотя бы на местном уровне. Слишком дорогой ценой дался ей урок на всю жизнь после воровства горсти зерна.