Оглавление

1. Воспоминания старого шамана. Модорхон
2. Введение
3. Глава 1. Небесная волчица
   1. Шоно, прощай…
   2. За пологом чума
   3. Пурга
   4. Милхай и Коля
   5. Для чего человеку голова
   6. Колина «головомойка»
   7. Мир тот, что рядом
   8. Путь «маленького странника»
   9. Редкие гости в этих краях
   10. Клешнеголовый друг
   11. Главное — захотеть и поверить!
   12. Живица — хороший повод
   13. Или сейчас или никогда
   14. Вот тебе крылья!
   15. Желтый воздушный корабль
   16. Разговоры с сыном. Наставник Милхая
   17. Любой идее нужно отстояться
   18. Аполлоныч, умудрённый жизнью
   19. Уход наставника
   20. Матёрым зубром называли
   21. Менять свою судьбу
4. Глава 2. Народ кочевой, северный
   1. Человек природы
   2. Песня северного кочевника
   3. Хозяин
   4. Друзья верные, мохнатые
   5. Ночью в тайге
   6. Новый рассвет
   7. Берелту и Аялик
   8. Микола и Виктор
   9. Бодоул
   10. Шаман Синкэн
   11. Другое имя
   12. Дух тайги
   13. Дочь огня
   14. Силы лесные, темные
   15. Зимнее утро
   16. Синкэн и Виктор
5. Глава 3. Вожак
   1. Менялась Природа
   2. Старый охотник
   3. Охота на козу
   4. Страшный волчара
   5. Что это было?
   6. Облава
   7. Волкодав и Фартовый
   8. Матерый на облаве
   9. Вожак и Волкодав
   10. Зверь в лесу
   11. Лесные долги
   12. Выстрел
   13. Возвращение
   14. Проводили, однако…
   15. Два любящих сердца
6. Глава 4. Родовой тайлаган
   1. Сон Милхая
   2. Внезапный приступ
   3. В больнице
   4. Мысли Милхая
   5. Наконец-то домой!
   6. Назад на свою работу
   7. Разговор с молодым начальником
   8. Огонь в печке
   9. Сибирская баня
   10. Соседский шкодник
   11. Совет старейшин
   12. Нету худа без добра
   13. Кто в доме Генерал
   14. Красна весна
   15. Девятое мая
   16. Опять в больницу…
   17. Помощь пришла
   18. Олег и Саяна
   19. Немножко истории
   20. Тайлаган, подготовка
   21. Обряд
7. Глава 5. Модорхон
   1. Хворь непонятная
   2. Кочевой шаман
   3. Хозяин тьмы
   4. Вернулся Синкэн
   5. Синкэн и Модорхон
   6. Время, природа, кочевники
   7. Рыбацкие премудрости
   8. Следующий раз
   9. Люди ветра, воды, огня и земли
   10. Берелту с сыновьями
   11. Дедушка в облаках
   12. Новое утро
   13. Слово песня танец…
   14. Шамана пересказ
   15. Кочевые хлопоты
   16. Синкэна судьба
   17. У костра вечернего…
   18. Кочевник северный
   19. Наступает Время
   20. Танцующая на ветру…
   21. Вернулся ветер…
   22. Художник у белой горы

Введение

Дорогой читатель!

Книга, которую вы держите в руках, — о северном народе, о далеких и суровых краях. О том, как люди проживают в не легких условиях и в жестком климате. О том, как он стал частью их сути и частью их мира. Книга о том, как живут люди единой надеждой, что после ночи наступит день и вновь засияет солнце на северном небе. Она о том, как тает снег, и бегут весенние ручьи, как появляется долгожданная зеленая трава. Как прилетают птицы с юга и поют свою новую весеннюю песню. Книга о том, как однажды юная душа приходит с неба и вселяется в маленького человечка. Первым криком она оповещает молодых родителей о своем появлении на свет, наполняет радостью и счастьем жилище северных людей.

Насколько сильна сущность человечка, насколько сильна его память? Ограничивается она одним поколением, или многими поколениями людей? Способен ли человек заглянуть в свое прошлое, прожить жизнь своего далекого предка; возможно ли постичь силу, раздвигающую границы нашего времени? — Вопросы вечные, вопросы не простые. Все они, отчасти, находят отражение в этой книге.

Истины предков — не сложные, они простые, — все те, с которыми мы сталкиваемся в нашей жизни. Большая часть из них, касается нас напрямую, влияет на нашу жизнь и на нашу судьбу. Я предлагаю, дорогой читатель, погрузиться в прошлое, в прошлое наших бабушек и дедушек, вспомнить своем о роде, о своем народе, потому, что это и есть ключ к развитию, — это есть наша точка отсчета.

Вперед мой друг, смелее приступайте к чтению книги!

С большим уважением к Вам, Автор

Герои этой книги, явились собирательными образами, вместившими в себя много поколений хороших людей и их характеров. Людей сохраняющих традиции, язык и культуру своего народа. Все, о чем сказано здесь, все герои и события настоящей книги, являются художественным вымыслом, а любые совпадения носят случайный характер.

Есть на нашей земле разные люди, проживают они в разных местах: на самом крайнем севере и на юге, в степи и в лесах, в пустынях и в безлюдной тундре.

В высоком предгорье — живут горцы, хранят они далекие истории и тайны.

Степняки — живут в Великой степи и сохраняют свои предания.

Люди тайги, — жизни не видят без родного леса и рек.

Есть еще люди пустыни, — жаркой и беспощадной для других, но, для них, такой близкой и родной.

Есть люди Севера, закаленные с самого раннего детства, люди крепкие своим телом и сильные духом. Не стоят они на месте, как сама жизнь, — в постоянном движении пребывают. Люди легкие, без больших домов и множества ненужных вещей. Все, что есть у людей Севера — это их олени; верные их друзья — собачки; легкий и теплый чум и родная природа со всеми ее стихиями.

Есть в книге новые истории, с новыми героями и событиями. Есть истории старые, с уже знакомыми, полюбившимися читателям героями.

Эвенки — один из не многих народов, что проживают на бескрайних северных просторах нашей Великой Родины, и о них эта книга, тоже…

Модорхон — это имя молодой девушки из древнего Эвенкийского рода…

Глава 1. Небесная волчица

Шоно, прощай…

Жизнь — она порой простая, порой сложная. Чего нам сулит новый день и новый поворот — только Богу одному ведомо. Но как бы не распорядилась судьба, мы всегда будем верить и надеяться, будем продолжать нашу прекрасную и бесконечную жизнь на земле.

Волчица, как и прежде, продолжила свой далекий путь. Обратный путь назад, к самой высокой звезде, к той, с которой мы пришли однажды.

Боль и холод охватили хищное тело. Еще сильнее ее пронзало чувство досады: она не сможет больше увидеть своих волчат и любимого Вожака. Силы покидали хищницу. Рано или поздно это должно было произойти.

Она лежала на снегу, истекая кровью, а рядом с ней был ее Вожак. Они прощались молча, и оба понимали — в этой жизни им уже не быть вместе.

Матерый обнюхал Шоно и нежно лизнул ее в морду. Знакомый и родной теплый запах, сменялся серым смертельным холодком. Боль постепенно проходила, холод проникал во все уголки звериного сознания. Учащенное дыхание постепенно угасало, с ним вместе угасала, все еще теплившаяся в теле жизнь. Последние мгновения Шоно провела со своим любимым…

Душа волка плачет. Никого рядом, только холодная Вечность и он — матерый Вожак, с израненным, в тяжелых схватках, телом и душой. Но Раны телесные заживут, а его душа так и останется рядом с Шоно. Никто не станет его любить, некому его поддерживать. Волчата уже подросли и показывали свой норов. То старший начнет огрызаться, — его нужно успокоить. То младшая станет шалить и доставать Матерого, а то и вовсе примется хныкать и жалостливо пищать. Им обоим не хватало материнского внимания.

Любовь на всю жизнь, какой бы не была, короткой или длинной: волки остаются преданными до конца, пока их смерть не разлучит. Так произошло и в этот раз. Волка, с его волчицей, разлучила смерть. Она скрутила хищницу, не дав опомниться, заставила быстро угаснуть красивое и сильное животное.

После ухода, волчица оставалась еще на земле: прощалась она со своими близкими. Пришла она к волку: сначала в коротком сне, а потом и наяву. Матерый весь день провел с Шоно, дав ей свои: крепкое тело, зоркие глаза, звериный слух и острый нюх. Все для того, чтобы Шоно могла почувствовать этот мир еще раз. Посмотреть его волчьими глазами, ощутить прикосновение младшей, когда та оказалась совсем рядом. Почувствовать любовь старшего, — повзрослевшего волчонка, — второго в семье, после Матерого. Она старалась, как могла, их утешить, давая понять, что это расставание не навсегда, а лишь на время…

По ночам Матерый сидел на опушке леса, смотрел на ясную белую луну и видел где-то там свою любимую. Он молча плакал, волчьими звериными слезами, а иногда он просто выл в бессилии. Выл на луну, пытаясь понять, почему Вселенная забрала ее. Выл на небеса, досадуя: почему не он покинул эту землю вместо Шоно.

А время бежало неумолимо, время легко и быстро летело.

Оно оставалось неизменным для всех существ в нашем мире.

Всегда такое одинаковое и всегда такое разное. Иногда оно было короткое как миг, иногда длинное, словно целая вечность. Природа меряла свои годовые циклы: сезоны теплые сменялись прохладой, не задерживали друг друга и не поворачивали вспять. За прохладой приходил холод. Заполонял, он, все природные ипостаси, охлаждал земные просторы. Но нет на земле ничего вечного, и холодная зима отступала со временем, приходила оттепель, — время надежд и рассвета. За весной опять возвращалось теплое лето.

Солнце ходило по своей дороге. Вставало оно на востоке, проносилось кометой по небу и пряталось за горизонтом на западе. Все менялось в природе, только не менялась память Матерого, не проходила его душевная боль.

Бывало, он мечтал, что когда-то и он пойдет в небо. Что они с Шоно снова встретятся и снова будут вместе. Он оставался слабым в те моменты. Мог запросто пропасть, вступив в смертельную схватку с сильным противником. Он мог взобраться на самую высокую скалу и сигануть оттуда, не раздумывая. Однако не разбиться у подножия, а воспарить: высоко-высоко, к белоснежным облакам, к самому солнцу, и еще выше — к самому Создателю. Туда, где есть его — волчье счастье, туда, где есть его волчица, которая любит его и всегда ждет.

Долго так оставалось, долго. Однако Матерый выбрал однажды жизнь, со всеми ее ударами и болью, с испытаниями и ошибками.

Другие волки помогали Вожаку, а волчата, в тот момент, становились для него единственным смыслом.

Матерый знал, что когда-то они снова будут вместе с Шоно. И если Господь им позволит, они вернутся однажды на эту Землю, чтобы родиться в стае маленькими серыми волчатами. Любимыми и единственными детьми большой небесной Волчицы…

За пологом чума

(северное сказание)

За пологом чума поднялась пурга. Ветер, словно раненный зверь, завывал за тонкими стенами жилища. Он поднимал над землей поземку, рвал и трепал все, что попадалось ему на пути…

Жилище пастухов, одинокое на просторах бескрайней тундры, казалось маленьким и ничтожным. Здесь, пастушьей хижине, теплилась настоящая жизнь. Среди морозов и ветров, вопреки любому разуму и тяжелым условиям, здесь жили северные люди. До моря далеко, кругом серо-белая, покрытая снегом, тундра, лишь местами вздымалась она своими неровностями-возвышенностями. Редкие лучики солнца проникали в эти места полярной зимой. Ночными отблесками переливались они на темном небе, являя людям чудо своего сияния…

Посреди чума горел огонь, живой и веселый, приветливый для людей и неприветливый для темных сил. Давно он там появился, стал для пастухов защитой природной и охраной.

По старым преданиям случилось так:

Однажды, еще в незапамятные времена, рассорились стихии, поругались промеж собой. Дождь стал заливать всю землю, а ветер начал валить деревья, вырывать их с корнями, ураганы поднимать и вихри.

Пришел к ним пастух со своими оленями:

— Зачем так сильно ругаетесь, траву грязью засыпаете, мне спокойствия не даете и моему скоту?

— Иди отсюда по добру по здорову, а не то, смою тебя и твоих зверей, — сказал ему дождь, и начал еще сильнее поливать землю. Реки от сильного дождя разлились, заполнили собой все низменности.

Поднялся пастух повыше, оленей своих за собою погнал. Не успокоился он, — к ветру пришел:

— Зачем задуваешь? С дождем, тучами темными, споришь? Залили вдвоем всю равнину, негде теперь мне скот пасти.

— Иди отсюдова ничтожный человечишка, а не то сорвусь, разметаю твое стадо и жизни тебя самого лишу. — Задул ветер с удвоенной силой, начал со злости скот по тундре разгонять.

Но пастух оказался не из робкого десятка, — с самого детства упрямый, пуганый непогодой и хищными зверями. Это его — пастуха была тундра, и скот был его, и правда была на его стороне. Поднялся пастух еще выше и оленей загнал в самое поднебесье. Обратился оттуда к Богу.

— Как же так, — Отец небесный, — я делом праведным занимаюсь, в тундре оленей пасу, чтобы стадо росло, семье и детям моим служило одеждой, пищей и кровом. Восхваляю дела твои в молитвах, чудеса твои в сказаниях передаю, чтобы знали люди наших о местах, о тебе, чтобы помнили.

— Чего там случилось? — спросил Бог у пастуха. Рассказал пастух про свою беду, о споре великом промеж стихий рассказал.

— Они там ругаются, а мы страдаем от этого. Помоги Отец, — успокой стихии. Не за себя ведь прошу: за семью и за деток моих, за стадо оленье, что в тундре пасется. Не один я живу в нашей тундре, много нас, пастухов, на бескрайних просторах, и все как один страдаем.

Подумал Бог и решил помочь. Ударил он молнией посередь ветра и дождя. Прекратили они спор, успокоились, грома и молнии побоялись. Высекла молния старое дерево, упало оно, задымилось, загорелось. Тепло стало вокруг. Подошли олени с пастухом к горящему дереву, смотрят на пламя, греются.

— Повелеваю, отныне и навсегда, сыну моему человеческому служить правдой и верой, — сказал Бог огню.

— А тебе повелеваю, сын мой, — уважать огонь, кормить его, чтобы не угасал, не оставлять его никогда в одиночестве. Как Бог повелел, так все и вышло.

Служит огонь человеку, от того времени: теплом его одаривает, пищу готовит. Защищает, он, от хищников, другие стихии не пускает в пастуший чум.

Бежит зверь в тундре, чувствует запах дымный, — понимает сразу: рядом люди, — нельзя туда, огонь там страшный. Боится зверь огня, пуще смерти — не друг он ему, совсем не друг.

Разгуляются стихии за пологом чума, но внутрь боятся заглянуть: — сильный Дух в чуме живет, — Дух большого огня. Не терпит он чужого вторжения: ни ветреного, ни водного, ни звериного. Так и крутят они за пологом снаружи, но внутрь не заходят.

И пастух выполняет свое обещание: сохраняет огонь, поддерживает, первой пищей его угощает. Не оставляет огонь в одиночестве: всегда рядом с ним кто-то есть. Общается с ним пастух уважительно, как со своим старшим братом…

Дружили с огнем пастухи и охотники, уважали его, — за горячее сердце и за пламенный Дух. Нету в тундре стихии сильнее Огня. — Он единственный защищает людей от мороза и ветра, от пурги и урагана. — Он единственный освещает им путь. Связывает людей с их прошлым, настоящим и будущим. — Нету в природе другой такой стихии, что помогает людям и служит им по завету Бога. Как и в прежние времена идут пастухи своей дорогой, прославляют великий небесный промысел.

Пурга

Зима пришла в тундру, длинная и бесконечно белая. Поменяла сезоны местами, по своему порядку их расставила. Теперь, ее законы, зимние, будут править в тундре, редких ее жителей себе подчинять. Разбежались звери по своим углам, в укромных местах от зимы попрятались. Кто-то из зверей, в самый мороз, затаился, в самую холодную непогоду. А кто-то до весны далекой улегся спать, чтобы не просыпаться во сне, не ворочаться, чтобы не мерзнуть в холодной тундре. Тихо вокруг стало, безжизненно.

Ветер и пурга, здесь, надолго поселились, стали по-своему править, мороз старый кряхтящий с собой принесли. Всех подчинили стихии: и животных и растения, горы местные и камни, реки и топкие северные болота. Один остался не подвластным стихиям, крепкий Духом и телом своим Человек. Жил он по другим законам, по заветам природы и Бога — отца своего. Никак не прощали, за это, стихии Человека не покорного, все учить его пытались испытаниями своими испытать…

Пурга все никак не прекращалась, дергала чум за пологи, со злости трепала оленьи шкуры. Не могла никак его разрушить, — людей оттуда выгнать не могла.

Кряхтел старый мороз, крепко сковывал воздух, и снег уплотнял своими ногами. Топтался он рядом с жилищем, прислушивался, услыхать хотел, о чем говорили люди. Но как ни старался он, — ничего не услышал через стенки чума, любопытство свое никак не утолил. Рассердился тогда мороз, оленей пастушьих, с собаками, попробовал заморозить. Но не замерзли олени и собаки, потому, что природа, им, теплые шубы дала. Лежат они на снегу отдыхают, на ветер никак не реагируют и на крепкий мороз.

Усилилась пурга, подхватила дым сверху жилища и понеслась по бескрайней тундре. Непривычный запах у дыма, вкусный. Вдыхала пурга дым: голова у нее кружилась от этого. — Пьяная становилась пурга, вредная, непослушная. Утихала на время, она, оседала, чум человеческий белым посыпала…

Вышел пастух из чума, полог отогнул. Почерпнул из плошки горячего бульону, и мяса кусочек с вареной кости срезал. Пошептал что-то на своем языке, поднял голову к небесам и разбрызгал бульон с мясом по ветру.

Подхватила пурга брызги и мясо, и снова понеслась по бескрайней тундре, прихватив с собой крепкий старый мороз.

Почерпнул пастух еще бульону с мясом, слова другие прошептал и снова разбрызгал. Ухватил ветер брызги бульонные, с кусочком мяса, и унес их в высокие зимние облака.

Достал пастух ложкой горячего из тарелки, еще мяса кусочек отрезал. Слова повторил и опять разбрызгал. Помолился, он, Богу, за жизнь свою пастушью его поблагодарил.

Прилетел ветер из под самых облаков, схватил угощения человеческие. Насытил плоть свою воздушную, Дух, свой, голодный утолил. Насытилась и пурга, успокоилась, позволила снегу спускаться с небес. Снежинки у снега поменялись: вместо рваных морозных колючек, стали легкими и пушистыми. Заполонили собой Всё, что было на небе и на земле. Стало Всё невидимым, однотонным и белым, Ничего не видать сквозь волшебный пух. Звуки совсем приглушились, тихо стало в тундре, безмолвно.

Только в чуме негромко трескал огонь, разливал тепло по всему жилищу. Пастухи собрались вместе и сели ужинать, закончили все свои дела. На ужин у них как обычно: похлебка из оленины, сдобренная солью и душистыми травами. Потрудились пастухи, заготовили их, коротким северным летом.

Зима длинная в этих краях, целых девять месяцев без просвета и без тепла. Мороз здесь крепкий трескучий, порою сильно звенит, Землю собой выхолаживает. Вьюга воет зимой, и пурга метет, — тоску на Природу вдвоем наводят. Тоскует она, печалится, былое прошедшее лето вспоминает.

Некому в тундре с морозом бороться, некому его прогонять. Так он и властвует на своей территории, сохраняет зимний порядок. Ни одна стихия зимой теплом не дышит, только лишь холодом, все ему подчиняются, все от него зависят.

Стабилен мороз в своей сути холодной, в отсутствии любого тепла. — В этом его сила, — в этом его весь морозный Дух.

Однако Природа сильнее мороза. Попечалится, она, зимой, покручинится, и за свое опять возьмется. Возвращает Природа весну назад, первые оттепели и ручьи с капелью, возвращает в великую тундру. За ней, за весной, птицы прилетают, новую жизнь за собой приводят. Просыпаются жители тундры, оживают, кормятся свежей пищей: зеленой и сочной. Плодится северная дичь, прирастает в тундре своим числом.

За птицами первыми и за весной поздней, наступает короткое лето. Не такое жаркое как на юге, но все равно долгожданное теплое.

Для человека, на севере, нет другой пищи кроме оленины, и кроме рыбы, пойманной в местных реках. Позаботилась природа-мать, дала пастухам верных спутников по всей их кочевой жизни. Где родились олени, как появились на свет, — только в легендах люди могли узнать. Служили они транспортом для людей, давали свои теплые шкуры и мясо. Вся одежда и обувь, и даже чум пастуший, и тот из оленьих шкур.

Так было всегда, сколько жив человек на севере. Много времени с того прошло, однако немногое поменялось. Не придумал пока человек ничего лучше, что природа ему дала. Еще много времени пройдет, но ничего не изменится: небеса будут такими же синими, солнце будет вставать с рассветом и садиться на закате. Будут олени верно служить кочевникам, а огонь — стихия Богом завещанная, согревать их жилище. Кочевать будут северные люди, пока жив человек, пока жива наша Земля…

Милхай и Коля

Коля с Милхаем прибирались как-то во дворе. Подметали настил, мусор собирали, чтобы сжечь его в старой железной бочке в огороде. Долго прибирались, устали. Пошли на скамейку под деревом сели. Отдыхают там, разговаривают.

— Деда, а у тебя лошадь или конь были? — спросил Коля у Милхая.

— Ну да, — лошадь была, Зорькой звали! Батя, мой, жеребенком ее купил. Мама у Зорьки, скаковой была, — быстро могла скакать. На праздник, Сур Харбан, люди отовсюду приезжали, соревнования устраивали. Зорька, наша, первые места занимала.

— Знаешь, какие там призы были? — дед закатил глаза, вспоминая свою юность.

— Скажи, скажи…! — сгорал от нетерпения Коля.

— За первое место — юрта Монгольская из кошмы — дорогой подарок, ценный.

— Деда, а как это, — юрта из КОШКИ? — не расслышал внук. — Ты, наверное, шутишь. Мурка у нас живет, а её…, — Не надо кошку на юрту…

— Да не кошка там, а кошма, — поправил Милхай. — Ковер, такой, из войлока, а войлок из шерсти бараньей или верблюжьей. Теплая получается кошма, ею юрту покрывают. Хорошо в ней и жару, и в холод. Снег и дождик тоже не страшны юрте. Летом, когда жарко, — кошму в один слой стелют; а зимой, когда холодно — в два.

— Деда, а юрту долго собирают?

— Если мы с тобой — долго, а если пастухи бывалые, — то быстро.

— А почему так?

— Потому, что они кочуют. Пару раз на дню: разбирают юрту, собирают. Первый раз — когда со стойбища снимаются, а второй — когда останавливаются на ночь. Я думаю, у них час на сборы уходит.

— Деда, а за второе место что давали?

— За второе — телегу конную. Хорошую крепкую, — с высоким бортом. Колеса тогда, у телег, были березовые, обернутые железной полосой. Долго служила телега, не скрипела, если вовремя ее смазывать. Ступицы дегтем набьёшь, — тихо едешь, как будто на машине по ровной дороге.

Выражение слыхал: «скрипит, как телега не смазанная»?

— А что оно значит? — задался Коля. Он сидел на скамейке и болтал ногами.

— Так про человека говорят, который вечно недоволен и на что-то жалуется.

— А третье место, — что за него давали?

— За третье место, — ковер шерстяной полагался. Тоже хороший — ручной работы. Его на стены вешали — для красоты или на пол ложили — для тепла.

— Деда, а какой был у Зорьки папа?

— Папа Зорькин — очень сильный конь, выносливый, хоть и беспородный. Зорька лучшие гены себе взяла: сильной была, выносливой — как папа, озорной и быстрой — как мама. Мы ее запрягали зимой и на санях по снегу… — Быстро по морозу на санях!

— А летом?

— Летом на телеге ездили: за сеном — на покос, или по воду к реке, пока колодцев своих не было.

Не заменимая она: чего по хозяйству увезти — привезти, самим куда съездить. Служила нам Зорька, а мы за ней ухаживали. Послушная была, не лягалась. Батя, её, подковывал, чистил на речке, купался с ней. Не было тогда другого транспорта кроме лошади.

— Так у вас даже великов не было? — удивился Коля.

— Ооо … — Велосипед тогда был роскошью. Это сейчас машины в деревне через каждый двор. А после войны, только велики!

— А их много было, деда?

— Один только, на всю улицу, — у наших соседей. «Симсон» назывался, — немецкий качественный, мы на нем по очереди катались. Дед, друга моего, учил нас устройству. Показывал, как шарики из втулки доставать, цепь в масле как кипятить, чтобы не вытягивалась и долго служила.

Говорил он нам, что после дождя, грязь попадает вовнутрь, смазка от этого хуже становится, и металл начинает ржаветь.

— А что делать, если дождь?

— Разбирать! Мы, после каждого дождика, разбирали, велик, смазку меняли и снова собирали. До того натренировались, что с закрытыми глазами могли все сделать. Так вот соседский велик, стал для нас, первой технической грамотой.

— Деда, а роботы умные бывают? — спросил Коля.

— Чего это ты про них заговорил?

— Я, их, у Димки, в журнале видел.

Милхай почесал затылок:

— Думаю, что бывают умные, не могу ничего тут сказать. Но, мне кажется, какой бы умный робот ни был, человек все равно умнее и гибче.

— Почему, деда?

— Потому, что человека — Природа создала, а она сама совершенна и любые, ее, творения совершенны. А робота, даже самого умного, создал человек. Не мог он так все продумать, как Природа и как наш Создатель. Нету души у робота, — один только ум металлический. А у человека есть душа. Она с предками может связываться, истории их собирать. Еще может знания черпать, и в прежние жизни ходить.

Для чего человеку голова

Так, что Коля — все в человеке продумано, человек — это самая умная машина.

— Деда, а для чего человеку голова? — спросил Коля.

— Голова человеку — чтобы есть в нее…, — улыбнулся Милхай.

— А еще?

— Еще, чтобы, ей, говорить, — чтобы мысли, всякие мыслить.

— …?…

— Глаза, еще, чтобы смотреть, а уши, чтобы слушать, — продолжил Милхай.

— А нос, чтобы дышать, — подхватил Коля.

— Еще, чтобы шмыгать им! — улыбнулся Милхай

— Деда, а волосы, нам, зачем? — спросил Коля.

— Волосы — чтобы их постригать и прическу наводить.

— Ну, деда, — скажи серьезно!

— Можно и серьезно. Волосы как антенны у приемника, — любое колыхание чувствуют, любую тонкую вибрацию. Через них голова принимает информацию, и через них же посылает.

Мысли, в нашем «приемнике», — как регулятор: в какую сторону подумаешь — на ту волну и настроишься.

— А как это?

— Видал шерсть у животных?

— У каких? — недоуменно спросил Коля.

— Да у любых, — у пса, у вашего, например?

— Ну, видел, и чего?

— А то, что он шкурой чует, так же как и любой другой зверь.

У нас же, у людей, шерсть только и осталась, что на голове да на бровях. Вот и чуем мы не шкурой как животные, а головой своей.

— Деда, а что значит — на бровях ходить? — тут же нашелся Коля.

— Эт, ты, где такое услышал? — удивился Милхай.

— Так тетя Клава в магазине говорила, когда Ванькин папа пьяный туда пришел.

— Вот, то и значит. Когда напьется человек, — не может стоять на ногах, падает все время, заплетается. Потому и говорят, что ходит он на бровях, что на них стоять не может.

— Деда, а если человек лысый, тогда как он мыслит?

— Тут другое дело, понимаешь. Сложно, мне, за всех людей сказать. Я тебе говорю, как оно изначально заложено. Лысый человек кожу свою использует как резонатор. У него все как и у других, но только немного по-другому.

— А почему?

— Потому, что все мы разные. Кто-то с большой шевелюрой ходит, а кто-то с короткой. У кого-то ухи торчат, — как у нас с тобой, а у кого-то их совсем не видно. Кто-то большой и сильный, как дядя Андрей, а кто-то худой, как дядя Байра. У всех есть свои особенности, но как-то все живут, понимаешь?

— …? — мотнул головой Коля.

— Ладно, давай этот разговор отставим на попозже, — он потрепал жесткие вихры у внука.

— Ты голову-то, свою, давно мыл?

— Ну, мыл.

— Дома?

— Не…, — у тебя, в бане.

— Так мы баню, неделю назад топили. Ты чего, мыться же надо, грязному нельзя ходить.

— Так я моюсь утром, лицо и руки, иногда не утром.

— Нужно полностью мыться, все тело обмывать.

Давай-ка, мы баню, сейчас затопим. И чего твоя мама, за тобой не смотрит совсем?

— Она мне говорила помыться, а я сказал, что у тебя помоюсь.

— Соврал, что ли?

— Не… а, не соврал.

— Ну, мы же будем когда-нибудь мыться? — выкрутился Коля.

Колина «головомойка»

— Будем, будем, — прям щас и пойдем. Дров только натаскаем, и воды.

Давай-ка, Коля, дуй домой, бабушку предупреди про баню. Пусть нам чаю согреет, да покушать, чего-нибудь. А потом под навес сходи, веник с крыши достань.

Коля сходил в дом, бабушку предупредил, как Милхай велел, а потом пошел доставать веник.

Милхай, же, взял ведра и пошел набирать воду.

Баню затопили, воды натаскали, веник запарили. Жаркая баня нагрелась, хорошая.

Милхай Колю раздел, сам разделся и повел в парную париться. Шапку надел на себя с верхонками, а на Колю шапочку нацепил. Сидят в парной греются, Милхай Коле рассказывает:

— Замечал, такое: если голову помоешь, тогда и телу становится легче?

— …? — пожал плечами внук. Он весь сморщился, покрылся капельками проступившего пота. Сидит рот свой от жары раскрыл.

— … свежесть появляется в теле, — продолжил Милхай. Получается, — мы всю информацию лишнюю смываем. Голову очищаем от плохих мыслей, — он подкинул воды на каменку. Каменка зашипела, клубы пара из себя выпустила.

Коля, от этого, еще больше съежился, пересел на нижнюю полку.

— Жарко, что ли? — спросил Милхай.

— … — Коля мотнул головой в ответ.

— Еще, когда моешься в бане, — идеи могут приходить, продолжил дед, как ни в чем, ни бывало.

— Задачи могут решаться с проблемами, которые раньше не решались. Так оно действует — очищение! — он достал запаренный веник, полил его холодной водой, отряхнул на каменку и стал себя охаживать.

Веником хлещет, жару нагоняет, — хорошо Милхаю!

Коля не выдержал, убежал в предбанник.

Милхай попарился, вышел, двери в предбаннике раскрыл, сидит на скамейке остывает с внуком.

— Голову, свою, лучше в чистоте держать! — продолжил рассказывать.

Коля сидит распаренный трет себя ладошкой. А под ней, кожа старая с грязью, в катушки собирается.

— Вот, видал как! — Щас попаримся, а потом помоемся! Новая кожа будет у нас, — молодая!

Коля молчит, устал он от жары, отдыхает.

— Хорошая банька, — дед легонько ткнул Колю в бок.

— Ну, остыли…, — пошли снова париться! — Милхай поднялся и пошел в парилку.

— Давай, давай, не сиди! — глянул на внука.

Тот опустил свою голову и смиренно пошел за дедом.

Знал Коля, что нужно париться в бане, и о том, что это «очень полезно для него». Слова, деду, поперед не говорил, потому, что знал его характер: ругаться дед не будет, но пока своего не добьется, никуда не уйдет.

Вошли они в парилку, уселись на полог. Милхай снова пару поддал. Жарко в бане, пуще прежнего.

— Всем микробам сейчас жарко, внутри организма, всем болезням от этого тошно, — продолжил Милхай. Достал веник, положил Колю на верхний полог. Стал внука охаживать веником. Парит его, кряхтит, а сам приговаривает:

— Терпи Колюня, щас мы всю грязь из тебя выпарим, всю старую шкуру обновим.

— Деда жарко, — взмолился внук.

— А кому сейчас легко? — Терпи, мне тоже жарко! Набрал в ковшик горячей воды, разбавил ее холодной, получилась теплая, даже прохладная. Полил на внука теплой водой, охладил его немножко.

Коля успокоился, лежит, греется на полке.

— Охолонился немного? — спросил дед.

— Угу, — ответил Коля.

— Тогда поехали дальше! — продолжил парить внука.

Попарил, его, водой теплой снова полил.

— Давай отдыхай, иди, а я сам попарюсь и тоже…, — за тобой.

Коля поднялся с полка и поплелся к выходу. Скрипнула дверь, — он вышел в предбанник.

В парилке послышались шипение и ритмичные шлепки от веника. Милхай подкидывал парку, парился, кряхтел от удовольствия. Не жалел себя нисколько, потому что любил это дело.

Отложил веник в сторону, поднял ведро холодной воды и опрокинул на себя.

— Ооо… о — хорошо! — зарычал Милхай и выскочил из парилки. Накинул на себя простыню и распахнул двери в огород. Стоит, отдыхивается, свежий воздух в себя всем телом впитывает.

Коля рядом сидит, на Милхая смотрит.

— Как оно? — спросил Милхай, не ожидая ответа.

— Думаешь, почему я так бегаю, как папка твой, молодой?

— Почему? — безразлично спросил Коля.

— Потому, что баня — это сила! Полезная она, очень. В ней человек молодеет, все свои мысли в порядок приводит и свое здоровье!

— Помнишь, я тебе про времена года рассказывал?

— Ага, — ответил внук.

— Так вот напомню: Времена года это как рождение, юность, зрелость и смерть человека. Человек проживая в наших краях, каждый год обновляется.

— А баня тогда зачем…? — спросил Коля.

— В бане человек, тоже всю жизнь проживает. Только не за год, а за полчаса, пока парится, отдыхает и моется. Обновляет себя и свой организм.

Коля сидел и слушал. — А куда ему еще деваться? — Никуда не денешься, будешь все слушать как миленький, что тебе дед говорит. — В этом и есть вся мудрость старших, в этом она и была испокон веков.

Попарились Милхай с Колей, помылись. Обновились душой и телом в сибирской бане. Домой пришли, чаю попили, поужинали, с бабушкой поговорили. И чуть позже, они легли отдыхать.

Прошел еще один день в жизни Коли и его деда — Шамана Милхая.

Мир тот, что рядом

Однажды когда Милхай с внуком пошли на речку, Коля спросил:

— Деда, как эту бабочку поймать, она такая шустрая? Я дома мух на окошке ловлю, а бабочку никак не могу поймать.

— Понимаешь, мухи рядом живут, с нами, и нас они не боятся. Сидят до самого последу и только потом улетают. Потому и ловить их легко.

­– А бабочка как?

— Бабочка в лесу живет, людей не подпускает близко. Потому и поймать ее тяжелее, чем муху с окна. Но если сильно захочешь то можно.

— Как?

— Сачком или другим способом.

— А каким? — удивился внук.

— А ты посмотри внимательно, представь себя очень маленьким — муравьем, на пример! Бабочки тогда, в сравнении с тобой, будут как большие птицы.

Дед остановился рядом и присел на корточки. Коля, озадаченный, тоже присел и внимательно посмотрел в траву. Долго всматривался, ничего не видел. Потом, вдруг, на глаза ему попался муравей, который тащил засохшую гусеницу, удерживая в своих маленьких клешнях.

«Вот это сила! Она же больше муравья в несколько раз», — подумал Коля. Он начинал понимать, что происходило в этом маленьком, насекомом мире. Коля становился всевидящим и всеслышащим, способным воплотиться в любую, даже самую малую букашку, прожить ее самую короткую жизнь на земле.

И тот муравей не стал исключением: Коля начал понимать Муравья.

Путь «маленького странника»

Путь Муравьишки лежал от старого куста с острыми колючками, до «большой горы», — его муравейника, возле крепкого векового дерева. Метров двадцать разделяли этот путь: для человека — ничто, однако для насекомого, с его тяжелой ношей и размерами, казались солидными и далекими. Муравьишка останавливался иногда, чтобы отдохнуть, и потом, спустя короткое время, снова продолжал свой путь.

Для него, как и для других мелких обитателей, не существовало другого мира, кроме того, в котором они жили. Мира, похожего на дикий непролазный лес, где травинки и веточки, были словно высокие деревья и лианы: взмывали в небо, иногда переламывались или переплетались друг с другом. Лес, тот, из-за своих малых размеров, был скрыт от людей, и потому был совершенно им не интересен.

Комары и мошки летали здесь, словно большие птицы, только вместо карканья, пения и чирикания они издавали сильные пронизывающие звуки.

Изредка, в самое жаркое время, на большие пальмы — цветы садились удивительные бабочки. Они поражали других обитателей «маленького леса» разноцветными узорами на своих больших крыльях. Муравей останавливался по дороге, любовался бабочками с их крыльями-парусами. Мечтал, что когда-нибудь, он обретет свои собственные крылья, и сможет оторваться от земли. Подняться высоко-высоко в небо, чтобы увидеть оттуда огромный луг, и весь лес вокруг него. Посмотреть, что там, за большим лесом, какие жители там живут.

А пока, он стоял внизу, рядом с высохшей гусеницей, и рассматривал большую бабочку, севшую на цветок.

«Какая же она красивая!» — подумал муравей. — «И у нее есть Небо!»

Тут совсем рядом пролетели кузнечики. Они мощно отталкивались своими лапками, раскрывали прозрачные крылья и высоко воспаряли в воздухе, стрекотали словно пропеллеры.

— «И у них тоже есть Небо!» — подумал муравей. — «Хорошо летать как бабочка, или хотя бы прыгать как кузнецы!»

В это время, на тропку, по которой шел Муравьишка, выполз большой дождевой червь. Словно большая красная змея, преградил ему путь.

«Как страшно!» — испугался муравей. — «Сколько раз это вижу — никак привыкнуть не могу». Он дождался, пока «красный земляной паровоз», перекатит наконец-то узкую тропку.

Муравей ухватил поудобнее гусеницу и пополз дальше.

Там, чуть выше, над землей, паук раскинул свою паутину. Хитрый «шестилапый охотник», — выслеживал свою «дичь». В двух местах его сети барахтались мошки, случайно попавшие в этот высокий «травяной лес».

Дальше, по тропинке, появились камушки и кусочки глины. Они как большие валуны, преградили путь муравью. Один бы, он еще пролез. Однако его тяжелая ноша не позволяла так просто перемахнуть через эти препятствия. С другой, открытой стороны, простирались глубокие лужи. Они были настолько большие, как огромные озера.

Муравьишка весь путь проделывал сам — не было у него помощников. Он полз по своей тропе, останавливался, отдохнуть, и двигался дальше. Менял направление, когда возникало препятствие, и снова полз. Муравей не роптал на судьбу и никогда не сдавался. Такая жизнь была, для него, одним и единственным смыслом.

Солнце осветило поверхность «большого озера». Посмотрело на муравья своими отблесками. Не выдержал муравей, зажмурился от этого блика, остановился снова. Тут же, высоко в небе, набежали тучки и закрыли солнце. На минуту стало хорошо и прохладно, и муравей собрался было продолжить путь, как, по водной глади, совсем недалеко пролетел паук-водомер. Проскользил на своих тонких лапках.

«Как это у него, получается?» — удивился Муравьишка. Он опустил гусеницу и подполз к луже. Запустил туда свою лапку, но она тут же скрылась под водой.

«Вот бы и мне так! — Пробежался бы поперед лужи, чтобы вокруг не обходить», — подумал он глядя на удаляющегося паука-водомера. Маленький странник пошевелил своими усами, вздохнул разочарованно, ухватил гусеницу и пополз дальше. Опять выглянуло солнце и снова стало припекать. Внезапно поверхность лужи стала прозрачной. Теперь она просматривалась почти до самого дна. Там под водой «кипела» своя, невидимая жизнь, с другими обитателями и другими растениями. Она была наполнена своим, совсем иным смыслом.

Всех наделил мудрый Создатель своей уникальной средой и своими неповторимыми способностями.

Редкие гости в этих краях

Прилетели стрекозы, — редкие гости в этих краях. «Четырехкрылые вертолеты», грациозно зависали в воздухе, издавая оглушающий звук. Словно корабли невесомые, неподвластные земным законам: движения резкие, непредсказуемые: летят вперед, воздух рокотом разгоняют, рябь поднимают на луже. Потом резко меняют свой курс и летят в обратном направлении, без отката, безо всякой инерции. Глаза — огромные радары, следят вокруг, — все запоминают.

Стрекозы облетали луг, записывали в памяти эту местность и все происходящее вокруг. Откуда они прилетели и куда полетят после? — Никто не знает. Кому они передавали свои послания? Может быть, одному и единственному разуму, который управляет всем этим земным многообразием, кто имеет везде мириады глаз. Тому, кто знает все и про всех: и про людей, с их непростыми судьбами, и про животных лесных, и про небесных птиц.

«Вот бы и мне так!» — с восторгом, подумалось муравью. «Летать как эти стрекозы, не знать ни усталости и ни страха, парить и над нашим лугом и над водой больших луж».

Родители и наставники учили Муравьишку: «не покладая лап своих» трудиться, выживать в большом муравейнике. Держать свои желания приземленными, везде и во всем поступать, так как велят правила и как делают остальные муравьи. И муравей трудился, и поступал по правилам, хотя в глубине души он смутно догадывался, что где-то есть другой мир и другие возможности, там, где можно летать как бабочка, где можно жить лишь своим любимым занятием.

Клешнеголовый друг

Однажды, когда муравей, полз по своим делам, ему по дороге встретился большой черный жук. Его ороговевший панцирь отливал на солнце цветными благородными красками. Усы, в три раза длиннее панциря, шевелились поочередно, исследуя что творится вокруг. Клешни на голове, загнутые полумесяцем, были в разы больше и мощнее чем у муравья. Острые зазубрины внутри, позволяли хватать добычу, и, если нужно, то с легкостью перекусывать. Если такой ухватит свою жертву, то уже не отпустит, пока не переломит ее пополам. Не было хищников, среди насекомых сильнее его.

Животные тоже не рисковали с ним связываться. От такого легко не избавишься — может большую рану нанести.

Даже люди жука побаивались, — мало ли, а вдруг за палец укусит.

Жук и муравей знали друг друга. Они совсем не были похожи: один был маленький, а другой огромный, один подвижный и легкий, а другой нерасторопный, медленный. Однако, несмотря на всю непохожесть, что-то их объединяло.

Муравей восхищался жуком, таким большим и сильным. Не было над ним никого: ни старших, и ни командиров. Он сам себе командир, и сам себе старший. Попробуй такому скомандуй, попробуй таким поруководи: — любые «руководилки» обломает, любые «командирки» откусит. Хорошо, если живым вернешься после встречи с ним.

Жуку, муравей, тоже нравился, за его трудолюбие и за его простодушный и открытый характер.

Муравей поделился с жуком своими мечтами, рассказал ему о своих, настоящих крыльях. Еще рассказал о небе, о бабочке и о других насекомых, которые могли высоко летать над землей.

На его рассказы жук не сразу ответил. Подумал сперва неспешно, пошевелил своими длинными усами. Повернулся к солнцу своим черным перламутровым боком. Солнце осветило жука, словно зеркало, поиграло, на его спине, яркими солнечными зайчиками. Один такой «зайчик» прыгнул в сторону муравья и на какое-то мгновение ослепил его. Муравей зажмурился, ослепленный светом. Но потом раскрыл глаза.

Жук рассказал своему маленькому клешнеголовому товарищу, что придет когда-то время и у него тоже вырастут крылья. Тогда муравей сможет оторваться от земли и полететь туда, куда ему захочется. И никто, ему, не будет указывать, как жить, и никто не будет им командовать.

— А если не вырастут крылья, что тогда? Ведь у моих братьев и сестер нет крыльев, и у моих родителей тоже нет.

— Поверь мне, есть муравьи с крыльями, — уж я-то знаю, я многое повидал в этой жизни! — важно ответил жук, сверкнув на солнце своим черным панцирем.

— А если не вырастут? — опять повторил Муравьишка.

— Даже если не вырастут, — ты все равно полетишь. Главное захотеть и поверить, — ответил мудрый жук. Он раздвинул свой панцирь, раскрыл большие прозрачные крылья и медленно, как огромный винтокрылый самолёт стал подниматься в воздух. Раздалось сильное жужжание, Муравьишку обдало потоками разгоняемого воздуха. Он еле удержался на месте. Мелкая пыль вихрями разлетелась по сторонам.

«Главное захотеть и поверить!» — повторил про себя Муравьишка.

— Но как же я? — только и успел он сказать, как жук набрал высоту, выбрал направление и быстро скрылся из виду. Поляна неожиданно опустела, и стало тихо. Лишь солнце изредка проглядывало сквозь густую траву, да легкий летний ветерок колыхал стебли и веточки высоких кустарников. А Муравьишка все стоял и смотрел зачарованно в небо, туда, куда только, что полетел его старший черный друг. Ему сразу вспомнилось недалекое детство, когда он хотел порхать как бабочка, перелетая с цветка на цветок. Красиво зависать, как стрекоза над лужей; жужжать как муха или хотя бы пищать, в легком полете, как комар.

Главное — захотеть и поверить!

Прошло время, муравей еще подрос. Теперь он забирался высоко на травинку и прыгал вниз, в надежде, что у него за спиной вырастут крылья, и он наконец-то полетит. Но, к сожалению, его опыт говорил об обратном. Муравей падал на землю, и крылья так и не отрастали. Однако Муравьишка не хотел сдаваться, — теперь у него была мечта!

Главное — захотеть и поверить! — повторял Муравей, когда ему было совсем трудно.

Когда на него смотрели с укоризной его родители и старшие товарищи. Муравьишка продолжал жить своей жизнью и делать свою не легкую работу.

«Ну, хорошо…, — крылья у меня не растут, — так что из этого? — Неужели не существует других путей? А может быть можно летать без крыльев? — Но как…?

— А может…, может им времени не хватает, чтобы вырасти!» — как озарение пронеслось у него в голове.

«Травинки — ну да, — они высокие, но падать с них быстро, — мало времени. Нужно найти что-то другое», — он поднял голову и увидел высокий куст.

«Вот, это будет получше!» — подумал муравей. Он смерил взглядом куст, и прикинул высоту самой высокой травинки…

«Эх, все равно не успеют отрасти». Он пополз дальше по лесной тропке в сторону родного муравейника.

«А что если подняться на дерево, на самую высокую ветку — Вот откуда и можно прыгнуть, и времени хватит для крыльев».

По возвращении домой, он поделился идеей со своим лучшим товарищем. Но тот почему-то начал отговаривать муравья:

— Да ты, что: — какое дерево, — куда прыгать? Посмотри на себя, ты же не кузнец и не муха. Это они могут прыгать и летать. А мы, муравьи, — можем только ползать. Придумал, мне, тоже, — на дерево…. Это ж так высоко, — ты же разобьешься! Бросай свою глупую затею, иди, лучше, работай. — Это самое верное средство от глупостей.

«Глупая затея» — словно эхом пронеслось в голове у муравья.

И он послушал своего товарища: оставил затею, успокоился и продолжил жить своей обычной жизнью. Продолжил работать и ползать по земле: от одного куста к другому, от дальнего дерева к ближнему, от лужи и до муравейника. Его теперь окружали другие муравьи. Они посмеивались над ним и над его мечтами, называли его странным и всячески подтрунивали над маленьким метателем. Меньше стало в жизни Муравьишки кузнецов и бабочек, таких прыгучих и порхающих, — меньше стало в его жизни чистого и высокого Неба.

«Мечты не сбываются», — думал порой муравей, и начинал грустить. Но потом он брал себя в руки и продолжал жить как все остальные и делать свою работу. Он почти, что смирился с тем, что никогда не увидит свое Небо.

Так продолжалось изо дня в день. Одно и то же: одна и та же работа, одни и те же лица и серые, ни чем не отличающиеся друг от друга будни. Все длилось до тех пор, пока однажды не произошло событие.

Живица — хороший повод

В муравейнике вдруг за понадобилась живица. Зачем, для чего? — Муравьишка этого не знал, да и особо ни у кого не спрашивал. Послали их вдвоем, с его старшим товарищем, добыть живицы на старом дереве. Высоко добираться, трудно, — задание не простое, не легкое. Однако Муравьишка согласился сразу. Все лучше чем по тропе ползать, — каждый день одно и то же.

Они, со своим товарищем, неспешно полезли вверх, цепляясь лапками за шершавую бугристую кору. Долго поднимались, останавливались, чтобы отдохнуть, и снова поднимались вверх. Когда добрались до первых веток, увидели на древесном стволе старую рану. Когда-то охотник шел по лесу, и, чтобы не заблудиться, сделал зарубку — стесал топором кору. Дерево защитилось — живицу выделило, и раны, его, стали затягиваться. Хотя до конца так и не затянулись. С тех пор, каждый год, на дереве появлялась живица.

— Свежую, нельзя трогать, — предупреждал Муравьишку товарищ.

— А почему?

— Липкая потому, что. Липче, чем сеть паучья. Если в нее попадешь, не выберешься, и никто тебе не поможет.

— А как мы ее соберем?

— Мы свежую не возьмем, — возьмем старую, застывшую, — он пошевелил длинными усами, указывая на красновато-коричневый участок на стволе.

— Так это и есть живица? — удивился Муравьишка.

— Она самая! — ответил старший товарищ. — Давай, помогай. Он уперся лапками и начал откусывать кусочек своими мощными клешнями. Муравьишка тоже откусил увесистый кусок, да такой тяжеленный, что едва удержался на дереве, когда тот полетел вниз. Он крепко схватил свою добычу и стал осторожно спускаться. Так не торопясь, они добрались до муравейника, доставили туда кусочки ценной живицы.

Позже, уже стоя земле, Муравьишка подумал: ­ — «Как же высоко мы залезли! А если подняться еще выше, — на самую высокую ветку. — Вот откуда можно прыгнуть!

Он долго стоял в нерешительности, сомнения и легкий страх одолевали его. Солнце освещало, муравья, такого маленького и слабого.

«А что он может, и зачем ему все это? — И что за идея, такая, глупая, не дает ему никакого покоя?»

Муравей постоял немного, еще немного посомневался. Потом глубоко вздохнул и решился.

Или сейчас или никогда

«А чего тянуть? — Или сейчас, или никогда!» — подумал муравей. Он, собрался с духом и полез обратно, на старое дерево, на самую высокую ветку. Долго поднимался, не оглядывался. Цеплялся лапками за крепкую кору, обходил смоляные выступы, чтобы не увязнуть в янтарно-тягучей массе. Чем выше он поднимался, тем сильнее его охватывало волнение. Сердце, его, стучало сильнее и сильнее, и, с каждым новым шагом, с каждым движением росло напряжение. Однако, чем выше он поднимался, тем сильнее ощущалась волнительная свобода, такая непонятная и такая манящая.

Тяжесть постепенно проходила, и на душе появилась легкость. Она охватила все тело и самою суть маленького существа. Вокруг него начал закручивался новый, неизвестный мир. Любые, едва уловимые колебания, здесь, наверху, становились заметнее. Крона у дерева, его ствол и ветки раскачивались в такт малейшим дуновениям ветра.

Муравей продолжал ползти вверх, никуда не оборачиваясь. Перед его глазами расступалась густая растительность, а за ней сияло летнее солнце, и проплывали белые облака на прозрачном небе. Огромные птицы пролетели рядом. Большие, гораздо больше бабочек, быстрее комаров и мошек. Они были совсем не похожи на стрекоз или кузнечиков, или даже на старого мудрого жука.

Другой мир открывался Муравьишке, другие существа его населяли. Неожиданно Муравьишка почувствовал свою воздушную суть. Суть новую и легкую, ту, ради которой ему хотелось жить и преодолевать препятствия, любые границы которые вставали на пути. Он все еще сомневался, правильно ли делает. Однако второго шанса не будет, если вдруг все пойдет не так.

Чем выше муравей поднимался, тем тоньше становился ствол у дерева. Ветки расступались постепенно, — небеса открывались маленькому Муравью.

Неожиданно волнение охватило его, непонятное и щемящее чувство, — то, которое он испытывал лишь однажды, в своем далеком детстве.

То были новые грани его существа: ветер — легкий как сон перед рассветом, воздух — чистый как первый глоток воды, солнце, — как самая светлая суть на земле!

Он поежился от охватившего чувства, остановился на мгновение. Ствол и ветки снова пришли в движение. Муравей только крепче вцепился в кору.

Волнение прошло так же неожиданно, как и появилось, на душе осталось спокойствие.

Он сразу вспомнил колыбельную песенку, которую когда-то пела мама:

Вот тебе крылья!

Муравей успокоился. Он набрал в себя больше воздуха, выдохнул и прополз еще выше. Там, почти у самой макушки, он прополз по мохнатой ветке, и крепко зацепился за пожелтевшую хвою. Оттуда, сверху, его родной муравейник показался совсем маленьким, а муравьи, обитавшие в нем, и вовсе стали невидимыми, словно мелкие песчинки на речном берегу.

Налетел сильный ветер, дерево зашевелилось, зашумело, ветки заколыхались. Оторвались хвоинки с муравьем и полетели вниз. Их закружило, вращая все сильней и сильней. Земля и небо, ветки и трава завертелись перед глазами.

Время замедлилось. Все что происходило вокруг, — стало не реальным, не настоящим.

Муравей продолжал крепко держаться за хвоинки, не понимая, что происходит.

«Я, наверное, падаю. Сейчас, у меня, вырастут крылья! — Поскорей бы, — промелькнула мысль. — Если не вырастут — разобьюсь».

Крупные и мелкие ветки пролетали мимо. Они, едва не сталкивались с Муравьишкой и с легкими хвоинками, за которые он крепко держался.

«Но, как же крылья?» — только и подумал Муравьишка.

— Вот, тебе …, — прошелестел ему Ветер. Он поймал, насекомое пожелтевшим сухим листом, который оторвал от соседнего дерева. Легкий березовый лист стал теми крыльями, о которых мечтал Муравьишка.

— Как же здорово получилось! — подумал с восторгом маленький испытатель.

— Пожалуй, — согласился с ним Ветер. Он улыбнулся своей веселой улыбкой, и понес Муравьишку вверх, задувая все сильнее и сильнее.

Желтый воздушный корабль

Маленький одинокий странник летел на своем листке. Он то поднимался в небо, выше самых высоких крон и макушек, то опускался, пролетая низко над самым над лугом. Никто не обращал на муравья никакого внимания. Все продолжали жить своей обыденной жизнью. Его собратья трудились по-прежнему, даже не догадываясь, что совсем рядом, есть другая, воздушная жизнь, жизнь, которая доступна каждому, нужно всего лишь сильно захотеть. Один лишь Муравьишка, пролетая над ними, видел этот мир по-другому. Видел, так как его видят небесные, большекрылые птицы. Он созерцал родные места с тех самых высот, куда никто не поднимался, из его окружения: ни кузнецы и ни мошки, ни мухи и даже ни фантастические стрекозы.

Ветер все поднимал и поднимал желтый воздушный кораблик. И теперь уже было так высоко, что муравью становилось страшно. Однако боялся он нистолько высоты, безграничной и поглощающей его взор, сколько пугающей неизвестности. Он боялся улететь далеко, далеко, совсем в другое место и уже никогда не вернуться в свой родной муравейник.

Сильный ветер продолжал веселиться, подгоняя золотистый воздушный кораблик. И никого рядом: ни души и ни звука, одно только синее небо и белые облака. Там, высоко в небе летел маленький Муравьишка. Он все так же крепко держался за край листа, шевелил своими усами и внимательно разглядывал проплывающие под ним далекие лес и поле, речку широкую, которую он никогда не видел.

«Где же мой дом…», — подумал Муравьишка, обдуваемый воздушными потоками. — «Но как же я теперь вернусь?»

— Вернешься, еще…, — прошептал ветер, продолжая поднимать муравья выше и выше.

Солнце, светившее на земле своими яркими летними лучами, здесь почему-то спряталось, появилась прохлада. Ветер поменял направление, стал кувыркать листок, поворачивая, его, разными сторонами. Муравьишка опять наблюдал небесный круговорот.

Ветер продолжал подгонять листок своими потоками, и чем выше он поднимался, тем становился слабее и слабее. Постепенно он почти утих. Тут кораблик подхватили другие, — горизонтальные потоки. Они проплывали в других, высоких горизонтах, каждый на своем месте, каждый в своем направлении. Они чем-то напоминали течения в безгранично-прозрачном небесном океане. Маленький «золотистый парус» больше не поднимался вверх, но плавно поплыл вперед. Внизу виднелась деревня с ее обитателями, — двуногими великанами, которые иногда появлялись в лесу и на лугу, где жил Муравьишка. Когда они проходили мимо, то могли нечаянно раздавить любую букашку, комара или даже большого жука. Но здесь, на такой высоте, муравей не боялся, что его раздавят или съедят. — Он теперь высоко и никто его здесь не достанет!

Муравьишка увидел солнце, такое близкое и теплое. Неожиданно он ощутил влагу и плотность проплывающих рядом облаков, силу могучего ветра, способного разрушить мир, или сотворить чудо. Здесь, высоко в небе, Муравей обрел наконец-то свое счастье!

Он многое узнал и увидел, многое пережил на пути к своей мечте. Теперь же ему предстоял путь назад, в его родные места, в родной муравейник к своим родителям, к своим любимым братьям и сестрам.

* * *

Так, просто и незатейливо, глазами маленького муравья, Коля увидел совсем другой мир, очень маленький и очень интересный! Теперь уже Коля не хотел ловить бабочек и мошек. А когда он шагал по лугу, то аккуратно ступал на траву, стараясь заметить, и не раздавить какое-нибудь мелкое существо.

— Деда, мне так понравилось! — Мир такой маленький, и в нем все живут. Я видел муравья, который тащил гусеницу; паука, — он ловил мух и комаров; червя дождевого, — он был похож на огромную змею.

— Еще, чего ты там увидел? — спросил Милхай.

— Еще, там были стрекозы, как большие вертолеты; цветы как пальмы; трава и веточки как деревья и лианы. Я даже начал понимать муравья и все его желания!

— И какие у него были желания? — улыбнулся дед.

— Он смотрел на бабочку и мечтал летать как она. А потом, деда, — он полетел, но только не на своих крыльях, а на маленьком листе!

А еще там была лужа, большая как наше озеро, и в ней были свои жители и растения.

— Очень интересно! — подтвердил Милхай.

— Все как ты мне рассказывал про мир животных и людей. У насекомых тоже свой мир и они похожи на нас! — перевел дух Коля.

— Ну, вот и хорошо. Посмотрели, а теперь идем дальше. И они пошли: старый деревенский Шаман и его маленький внук. Сколько еще будет подобных открытий, сколько жизнь предоставить новых уроков?

Мудрый Создатель улыбнулся довольно, и пошел по своим делам, полетел вслед за теплым ветром, за лес высокий и за дальнюю гору. — На сегодня, у него оставалось, — одним делом меньше.

Разговоры с сыном.
Наставник Милхая

— Батя, а у тебя наставники были — спросил однажды, отца, Степан.

— Да, был, — наш, местный, давно, правда. Я только на ферму пришел, после учебы, а он механиком уже работал. — Никифор Аполлонович, — уважаемый человек, — очень скромный и простой. Его начальство кликало — Никифор, а мужики наши, звали, его, Аполлоныч.

Когда я стал фуражиром, мы познакомились поближе. Проблем у меня тогда было — полным-полно. С народом толковать, чтобы работу делали. Где-то жестко приходилось разговаривать, даже с матом и с крепким словом. Где-то, наоборот — мягко и по-свойски. Не всё же на собраниях решается, — на колхозных совещаниях. Бывало, запанибрата общались: за одним столом, с тарасуном, с хорошей закусью.

Потолкуешь с человеком, за жизнь с ним поговоришь, — он тебя поймет. Люди ценят такие вещи, когда ты рядом, когда команды понятные и всё по справедливости. Потому и уважают, и не подводят. И даже если аварии случаются или авралы, тогда никого не нужно упрашивать, остаются работать безо всяких слов.

— А как с начальством? — спросил Степан.

— С начальством всегда аккуратно. На то оно и начальство, чтобы все видеть и за всеми присматривать. Вот, как раз там, за общей работой, мы и сдружились с Никифором.

Никифор старше меня был, опытнее, жизни больше моей видел. Мы с ним хорошо ладили, не смотря на разницу в возрасте. Общие интересы находили. Никифор Аполлонович помогал мне. А я тогда молодой был, не сдержанный. Сам на месте не сидел и других своей энергией доставал. Где надо головой подумать, до меня через ноги только и доходило. Характер горячий, мог обидеть случайно, или жестко ответить. Когда от начальства команду получал, старался сразу выполнить.

— А Никифор, какой был?

— Никифор Аполлонович, совсем другой: уравновешенный, — осаживал меня, в моих порывах:

«Не горячись, брат, сделать всегда успеешь. Ты сперва подумай, обмозгуй, посоветуйся с кем положено. Люди ведь не дураки: все видят и все понимают. И тебя поймут и твое решение тоже, если им объяснишь».

— Батя, а почему не торопиться? — удивился Степан.

— Потому, что наверху проверять могут: задание дадут не выполнимое, или бумажку не выгодную заставят подписать. Если спешишь — нервы себе выкрутишь и с людьми поругаешься. Дело свое не сдвинешь с места. А еще, — не торопись обещать, проси времени на раздумья, хотя бы день, или, в крайнем случае — час.

Любой идее нужно отстояться

Посоветуйся, прежде, со знающими, а уж на следующий день слово держи перед людьми.

— Так ты наверху авторитет заработаешь. Любит начальство, людей взвешенных, степенных, кто много думает, варианты прокручивает, и потом принимает решение. Любят тех, кто не отступается до самой победы.

И мужики, наши, уважают таких, кто с ними совет держит, а после, берет на себя всю ответственность.

В деревне сам знаешь, такой менталитет! — поднял указательный палец Милхай.

— Любой идее нужно отстояться. Хотя бы день и ночь, а после решение само придет.

— И как же ты? — спросил Степан.

— А как? — Не верил советам, все по-своему делал. Ругался с людьми и с руководством тоже. Был на плохом счету у них. Меня, за такое дело, на партком вызывали, выговор в карточку заносили. Вопрос даже поднимали о моем соответствии должности.

Вот, я тогда попереживал! — Не спал ночами, все думал, как людям в глаза буду смотреть.

— И чего наставник твой? — спросил Степан

— Вступился за меня Никифор Аполлонович, — взял под свою ответственность, на испытательный срок. Вдвоем то оно полегче. — Но мы справились.

Наставлял он меня, как с людьми разговаривать. — С кем-то жестко, по-командирски, а с кем аккуратно и с уважением: одного поощрить, а другого наказать.

«Нельзя с народом под одну гребенку, к каждому свой подход нужен», — учил он меня.

Тогда, после опыта своего, стал я делать, как Никифор меня учил. И тогда все на лад пошло.

Вот оно, как, Степа, — не один ты ошибками страдаешь, и я тоже ошибался.

— Понятно, — ответил Степан. — А как работа, как вы вместе работали.

— Нормально работали. Всякое у нас случалось: и вечёрки и ночевки, где-то план горел, — не успевали, где-то ремонт.

Никифор Аполлонович всегда помогал: человека нужного советовал, чтобы проблему решить. В перепалках колхозных, когда люди скандалами грозились, или начальство с руганью, на парткоме, — он слово веское вставлял, разряжал обстановку. Помогал мне авторитет заработать.

А еще, знался Никифор с важными людьми, связи у него были. Он меня, в свой круг вводил, знакомил с нужными людьми. Сам знаешь, в неформальной обстановке лучше дела делаются.

Мы, с Никифором вместе, праздники отмечали в компаниях, дни рождения, свадьбы, юбилеи.

По-отечески, можно сказать, он заботился. Рядом с ним я понимал: есть в жизни люди надежные, которые никогда не подведут, твои самые сокровенные тайны сохранят. А главное, такой человек, подножку тебе не подставит и нож в спину не воткнет.

Рядом с Никифором, чувствовал я себя уверенно.

Случись авария или ситуации непонятная — он принимал решение, всю ответственность на себя брал. Порой мне даже казалось, что Никифора ни какое событие не может расстроить. Никакой стресс не сможет выбить из седла. И это не только я подмечал, но и другие.

Аполлоныч, умудрённый жизнью

Старики деревенские говорили нам: Аполлоныч спокойный, потому что жизнь прожил и, во всех трудностях сам побывал.

Даже помню: когда он появлялся, напряжение сразу спадало, и люди успокаивались. Влиял, он, на других, своей уверенностью и спокойствием.

— А потом, что, — спросил Степан.

— Потом вы родились с сестрой. Заботы, у нас, хлопоты: сперва больницы, детский садик, школа. Школу окончили и дальше учиться пошли.

Нам с мамой, в то время, колхоз землю выделил и денежную ссуду для строительства. Мы тогда новый дом построили, тот, где вы сейчас живете. Сами же, в дедов перешли, только подремонтировали прежде.

В нем сейчас и живем, в нем и место, наше, родовое. Потому обряды у нас во дворе делаются.

— Батя, а как тогда было, в твое время, — чего интересного, — чем вы занимались?

— Времена хорошие были, у меня хорошо складывалось и на работе и в жизни. А занимались чем? — Да тем же чем сейчас: в колхозе работали, у других, профессии своей, учились. Трудились много, хозяйство восстанавливали, пятилетки в три года выполняли. Все было четко, почти по-военному.

Жестко тогда спрашивали, с любого руководителя, даже с самого маленького. За невыполнение плана могли премии лишить, или даже партийного билета. А за серьезные нарушения могли и срок дать.

— Ого? — удивился Степан.

— Вот тебе и ого, — ответил Милхай. — Ты как думал? Такую войну прошли, столько людей потеряли. Почти в каждой семье кто-то не вернулся с фронта. Страна в разрухе: и в городах и в селах. Хозяйство народное восстанавливать нужно, и за короткий срок.

У нас тогда и выбора-то другого не было: кроме как учиться и работать.

— А как вы отдыхали?

— Отдыхали в компаниях, на гулянках. По магазинам не ходили. Все свое, на огороде росло и в стайке бегало. В магазине, разве что, соль и спички. Ну хлеб там и товары какие, совсем необходимые.

Одежа — само шитая, в основном, — редко когда покупная. Обувь из-под мастера обувного, — был у нас обувщик в деревне.

— Интересно, — сказал Степан.

— А чего там сложного. Это сейчас ремесла забыли. А раньше, давно, — народ кочевал. Тогда и меня-то не было и родителей моих. Все, что было на себе — все своими руками делалось. Нет, торговля была, конечно, и кое-что выменивали на шкуры, на солонину. Мех ценился, если кто охотой промышлял. Но в основном все сами делали.

Мебель сами изготавливали, и по дереву, если чего. А вот железный инструмент, подковы, ножи, топоры — кузнец ковал.

— Батя, а культурно чего-нибудь было у вас?

— Было культурно, — в молодости моей. Кино к нам приезжало культурное. Один раз в месяц, — на грузовой машине, из поселка.

Народ, о таком событии, загодя извещали, — объявление делали в колхозе и в школе.

Люди у почты собирались, вечером. Натягивали простынь на стену, пленку в кинопроектор заряжали. Фильмы крутили про войну и про нашу Родину. Хорошие фильмы — душевные.

— Интересно как! — сказал Степан.

— Вот так оно и было, — ответил ему Милхай. Помял свою кепку в руках. Потом надел ее на голову и посмотрел вдаль. Вспомнилось ему время в жизни, время своей далекой молодости.

— Батя, ты про Никифора еще расскажи, будто вырвал из воспоминаний Степан

Милхай почесал затылок, сдвинул кепку на лоб и призадумался:

— Помнится, как-то Никифор собаку мне подарил. Наш старый пес, помер уже. Некому было хату сторожить. Вот и спросил я на работе: — может, есть у кого щенки от хорошей собаки. Мне тогда много разных советовали. А Никифор отвел меня в сторонку, и, так негромко, мне сказал:

«Зачем тебе дворняги беспородные, — от них толку мало. Я тебе хорошую собаку найду, ты только не торопись».

И точно, пара недель прошла, и он принес щенка немецкой овчарки. Пушистый весь, черный, только грудь и кончики лап белые. Из города, из питомника, специально привезли. Никифор говорил мне тогда, что это на день рождения мой, подарок от него.

Дорогой подарок получился. — Хорошая собака всегда хороших денег стоила. Очень умный пес. А когда он вырос, на задних лапах — почти с меня ростом был. Такая вот память осталась, от друга моего, — Никифора Аполлоновича.

— Батя, а почему память? — не удержался Степан. — С ним то чего случилось?

Уход наставника

Был момент, помнится: уборочная уже заканчивалась. План годовой «горел», хлеб убирали круглосуточно. А техника, — на то и есть, чтобы ломаться от работы.

Никифор Аполлонович болел за хозяйство всей своей душой. По вечерам ездил на колхозном УАЗике. Диспетчеру в поселок звонил, обстановку докладывал. Если нужно было, запасные части в поле привозил.

В тот раз, возвращался под ночь, уставший ехал. Поднялся с грунтовки на основной тракт: дорога хорошая, асфальтированная, можно большую скорость набрать. Километров восемьдесят в час шел, домой торопился. Темно тогда было, — не видать далеко. В сумраке он увидел, тени, — почти перед самой машиной, — фары их осветили. Быстро все произошло и неожиданно.

Никифор по тормозам ударил, но тормозного пути не хватило…

Хватились Никифора Аполлоновича только под утро. Нашли, его в смятой машине. Лицо почти не пострадало, но шея, поломанная и все тело. Не было, на лице, ни паники и ни страха. Как будто в обычной жизни: он просто лежал, отдыхал.

Позже выяснилось: кони выскочили с поля и стали дорогу перебегать. Никифор Аполлонович от удара уходил, колеса поставил в юз, и, на большой скорости, слетел с дороги. Машина перевернулась несколько раз и встала на колеса. Все у нее было на месте, только уже без крыши.

Медики из поселка, что на аварию приехали, — сказали, что смерть была мгновенная. Никифор даже испугаться не успел.

Матёрым зубром называли

Старики местные говорили промеж собой, что это духи пришли за Никифором. — Что закончил он путь на земле. А еще говорили, что он не мучился, — сразу ушел на небо, — к своим предкам. — Все потому, что не было за ним грехов и плохих дел. А добрых дел, — было много.

При жизни, Никифора, — Зубром матерым называли. Горел, он, сердцем своим и за собой других увлекал. Не прятался за чужими спинами, ответственности не боялся. Таким его и запомнили:

— Жил как в бою, — на самой передовой, и ушел по-солдатски! — остановился Милхай, вытер рукой проступившую слезу. Никак он не мог забыть своего наставника. Долго еще сидел молча, о чем-то вспоминая.

Степан сидел рядом с отцом. Он тоже молчал и ничего не спрашивал.

Прошло с минут пять, а может больше. Милхай успокоился, пришел в себя и продолжил.

— На том месте, где Никифор разбился, — знак поставили, чтобы водители скорость свою снижали. Но знак ничего не поменял, — люди все равно попадали в аварии.

И про это старики говорили: — Духи свою норму требуют, — по любому поводу забирают людей.

— Так, что Степа: далеко собираешься — капай перед дорогой. На святых местах спичку с сигареткой ложи, монетку серебряную. Проси у духов, чтобы тебя пропустили. Предков наших родовых вспомни. Благодарствуй за все, что есть у тебя: за детей и за семью, за дом и за работу. Прощения у них попроси за то, что тревожишь.

— Батя, а я слышал, водку нельзя с собой брать. Почему так? — спросил Степан.

— Если нету надобности, — не бери. Без нее можно по дороге ехать. А когда доберешься, куда хотел, — там и купишь ее.

— Но почему? — не унимался Степан.

— В водке, вся энергия собрана, — видно ее в любом месте. Если едешь и водку везешь, да еще и не капаешь, тогда Духи могут рассердиться, аварию могут устроить.

— А если и капать, — то чем?

— Капать лучше молоком, или белой пищей. Ты же не старейшина и не шаман. Им можно водкой и тарасуном, — ответил Милхай. — Я же про это на обрядах рассказывал.

— Не помню, еще повтори, — попросил Степан.

— Повторяю, — запоминай хорошенько:

Водкой, простому человеку, капать не надо. Там, где капают люди, — места очень тонкие. Духи могут туда приходить. Ладно, просто придут, и ничего не сделают. Но могут там и темные появиться. Преследовать человека станут. Человек не готовый, не выдержит, — умом своим тронется, или в случай несчастный попадет.

— А старейшины, тогда как? — уточнил Степан.

— Старейшины и шаманы — готовые люди. На обрядах бывают и многое видят. Защита у них сильная. С ними вряд ли чего случится. Так что, Степа, слушай, чего тебе говорят, и делай, — а в подробности не лезь. Народ эти вещи давно заметил, — народу можно доверять.

— Батя, тогда скажи: почему не справедливо получается? Духи ведь неугодных забирают, — тех, кто мерзкое делает, — не удержался Степан.

— Так и есть.

— Но, как же Никифор? У него ведь все по-другому было, — возразил сын.

— У него по-другому, — да. Лучших людей тоже забирают. Только в другое место, туда, где они нужнее, — ответил Милхай. Он снова прервал разговор. Посмотрел наверх, где сияло солнце, и где проплывали облака. Подумал о чем-то своем.

— Когда Никифора Аполлоновича хоронили, много народу понаехало. Из округа были люди, из области. Даже из Москвы прилетел земляк, из министерства.

Хорошие слова говорили, добром поминаниями Никифора Аполлоновича. Председатель, наш, не удержался, — заплакал, — да и не один он плакал.

Остался Никифор, в памяти у людей, добродушным и улыбчивым. Для него, дело сельское, — было на первом месте, а понятие Родина было не пустым звуком.

Похоронили, его, рядом с отцом и дедом, — на общем деревенском кладбище.

Разного я повидал к тому времени. Видал, как старики уходили. Как зрелые люди — в самом рассвете, и как совсем молодые. Но когда он ушел, будто все поменялось. Жизнь моя стала пустой и бессмысленной. Ходил я, как будто чумной, будто землю из-под меня выбили.

Менять свою судьбу

Сильно я горевал, будто он — Никифор, родственником мне был близким. Заболел я, после его похорон, и слег на целую неделю. Температура под сорок, кости выламывало, и есть не ничего мог, только воду одну пил. Душа, моя, не на месте была.

Всё слетело, как пыль с сапог. По-другому начал смотреть на людей, ценить начал то, что есть, к старикам стал прислушиваться.

А пока болел, — жизнь свою передумал, — слова Никифора вспомнил. Оценил я его слова.

На работу вышел уже другим человеком. Несколько лет еще проработал, после того события.

— Батя, а как шаманили в твоей молодости? — перевел разговор Степан.

— В ранешние годы шаманить совсем запрещали. Даже преследовали за это. Но, в мою бытность, к такому делу спокойно относились. Не то, что само собой разумеется, но глаза закрывали на это. Народ шаманил спокон веку, и будет шаманить, — как ты его не переделывай, — сказал Милхай. — А чего переделывать? — Все равно бесполезно.

— А ты как начал шаманить? — спросил Степан. Он посмотрел на отца и замялся. Понял, что трудно ему ответить.

Милхай не сразу ответил. Помолчал с минуту, другую.

— Батя? — тронул за плечо Степан.

— Ась…? — встрепенулся тот.

— Я говорю — как шаманить ты начал?

— Шаманить…, — повторил Милхай и уставился в одну точку.

— Случилось, у нас, что все мужики уходить стали, — неожиданно начал он. — Один за другим, все в течение года… Кто-то от старости своей ушел. Другие, что помоложе, — те раньше срока.

Старики тогда, о нашем Роде заговорили: сказали за предков наших. Объяснять начали, почему все происходит.

Я тогда заболел, как назло: — бредил по ночам, — духов стал видеть. Самым старшим в Роду оказался. Остальные, — кто был постарше меня, — все ушли.

Старики мне сказали, что весь Род наш, на мне сошелся. По этой причине и заболел я, и чуть не помер тогда.

Подготовили меня. Хоть я и сопротивлялся, хотел и не принимать ответственность, но потом согласился.

Деды деревенские проводника нашли, чего нужно купили, что положено приготовили. Потом собрали народ из деревни и провели обряд. Посвятили меня в шаманы, представили предкам, как положено. А после, я сам стал шаманить. За всех наших, перед Богом, грехи отмаливать. И вот что я понял тогда, Степа, — он посмотрел на сына.

— Чего, — недоуменно спросил тот.

— Лучше самому судьбу менять, — иначе она тебя поменяет и весь твой Род.

А я, пока жив, буду делать, то, что положено. Вам — детям и внукам, — дорогу открывать, — помогать тем, кто помощи попросит. А не станет меня, — тогда знай, что может случиться, и будь готов к этому. В деревне всегда есть старейшины: бабушки и дедушки, которые помнят и понимают, что с человеком происходит. Они и проводника найдут, и, то что нужно для обряда, — все сделают.

Степан нахмурился и помрачнел этих от отцовских рассказов. Сидел весь хмурый и задумчивый, то и дело потирал свой лоб.

— Да не дрейфь, ты, — стукнул по плечу Милхай.

— Может и не случиться этого. — Знал бы я наперед — сказал бы. Но я не знаю. Да и неправильно это, — в книгу раньше срока заглядывать. Хотя готовым нужно быть ко всему…

Рассказ отца стал неприятным откровением для Степана. Удивленный, и даже шокированный, от всего услышанного, он не сразу пришел в себя.

* * *

Много вопросов было в тот день. И один, из них, был такой:

— Батя, скажи: вот у нас капать положено на святых местах, — сигаретку и спичку ложить, и монету еще. А как у других, — есть что-то подобное?

— Ну, где-то оно и есть, а где-то и нет. Одно могу сказать. Если ты оказался в чужих местах, тогда спроси у старейшин местных, присмотрись, как они поступают. Чужие традиции нужно уважать, где ты бы ни был.

А если чего-то делают люди перед дорогой, тем более, если просят тебя что-то сделать, — тогда сделай, не пренебрегай. Не принимай это за оскорбление.

— Батя, а почему по-разному то у всех? — спросил Степан.

— Потому, что мы разные, — в разных местах живем, и разным Духам поклоняемся. Обряды разные у нас и обычаи. Законы свои, понимаешь: там где тепло — одно, а где холодно — другое.

Однако за всеми различиями, есть у людей и другая сторона.

— Какая? — спросил Степан.

— Мы под одним Богом ходим, — куда бы ни пошли, и куда бы ни поехали. Он всех нас принимает и всех любит.

Слушал Степан отца, но думал, почему-то, о своем. Переваривал его слова.

— То, что тебе говорю — делай, — продолжил Милхай. — За собой следи, и за своей семьей. Детям твоим: Коле с Катей — сейчас особая поддержка нужна. Вот и поддерживай их, и помогай. Мы, с мамой, — не вечные, когда-то и вам с Оюной главными становиться. Так, что, Степа, сына своего — сам воспитай, а жена твоя — за дочкой присмотрит.

— Ну, да, — нехотя согласился тот.

— Не ругайся на Колю сильно. Он мужик, только маленький, — свою жизнь проживает, и свои ошибки делает.

— Так, а если не слушается?

— А ты сам себя вспомни. — Много ты нас слушал, когда маленький был? А подростком когда…? — глянул Шаман на Степана. Тот потупил свой взгляд, — припомнилась, пара моментов из юности.

— Ну, то-то же. С сыном можно строжиться, и наказывать можно. Но только не сильно. Нельзя в нем стержень мужской поломать. Ты взрослый, а Коля твой — маленький. Он тебе никакого отпора не даст, и защититься от тебя не сможет. Вот потому и старайся по-хорошему, — объясняй, ему, чего хочешь.

— Ну, так я по-хорошему, только не всегда получается. Не слушается, он, — вот и ругаюсь. Не могу смотреть, когда беспорядок, а он бездельничает.

— Беспорядок, ладно, — ты такую вещь пойми: когда-то сам будешь старым, а Коля, к тому времени, силу наберет. Воспитай его так, чтобы он тебя взрослым слушался. — Одного твоего слова. Уважения его заслужи, делами своими и своей работой. Вот тогда и будет порядок. А если беда, какая случится или заболеешь ты, — так он сразу придет и поможет.

Поговорили, Милхай со Степаном, вопросы свои обсудили, и разошлись, каждый по своим делам.

А Жизнь деревенская рядушком посидела, послушала Шамана с сном, и потекла дальше, своим неспешным чередом. День уже клонился к закату. Тучки на небе нахмурились, обещались к ночи пролиться дождем.

Наступила ночь. Тихо вокруг: ни души, ни собачьего лая, только сверчки поют. Постояла ночь, небом своим покручинилась, да так и не пролилась дождем. А на утро ветер прилетел, и все тучи разметал.

Солнце поднялось из-за дальнего горизонта: — новый день наступал в деревне, новое время и новые события…

Глава 2. Народ кочевой, северный

— «Все на этой земле повторяется,

Жил был северный народ. Кочевал он много, перебирался на оленьих упряжках с утра и до позднего вечера. Недолго стояли стойбища на одном месте. Пока олени пасутся, пока траву с веточками объедают, люди рядом с ними находятся. А как объели траву, как опустел для них лес своим кормом, так двинулись люди дальше кочевать.

Долго сохранялся такой уклад, ничего не менялось у народа. Был у людей свой язык, не простой и не понятный для других, однако напевный и искренний. Много в нем было слов от самой природы. Лес, тундра, деревья, трава и снег — все по-особому говорилось, по-своему.

У снега, к примеру, много имен: ветреный снег — одно имя носит, морозный лежалый — другое. Свежий и «теплый» — третье, «мохнатый» — четвертое. Еще был «ледяной снег» — рыхлый весенний, или крепкий и плотный. Много очень точных и емких названий. На каждую погоду — свои имена. Важные они были для пастухов, потому как менялась погода, менялся от этого и пастуший уклад.

Раньше так старики молодым говорили:

«Для городских жителей снег почти одинаковый: — толи чистый, — толи грязный, может пушистый или колючий. У нас, жителей севера, снег всегда разный, много характеров у него, много своих названий. Важно для северного кочевника, какой сегодня снег. По его состоянию и погоду определяли, и охоту, и наперед события, могли предсказывать кочевые люди. Много примет они замечали.

Человек природы

Человек, который кочует, сильно от природы зависит: от циклов ее, от изменений разных. От капризов природных тоже зависит. Связь у людей образовалась со всем живым, не живым, и со всем окружением лесным. Как думали они, как мыслили — так все и получалось. Если думали плохо, сквернословили, недоброго другим желали, — тогда отворачивалась от них природа, учила людей своими уроками.

Связь совершенно не сложная: следствие проявилось — причина рядом где-то. Подумай и найдешь ее сразу. Вот так люди, через простые истины, наблюдения свои и знания, становились мудрыми. Суть вещей понимали и природную истину.

Были у людей Духи, почитаемые и свои божества. Поклонялись они, уважали небесного Бога. Прославляли в песнях своих, детям в колыбельных рассказывали. Воспитывали, их, историей края родного, словами первыми, молоком материнским. Позже, когда подрастали дети — взрослую жизнь начинали постигать.

Солнце, для них, ходило от рассвета к закату, горизонты открывало новые и новый опыт».

Знали Кочевники: — все в этом мире подвижно, нет ничего постоянного. Менялись места для кочевок, и природа везде была разная. И если понимал человек ту подвижность, — тогда он свободу свою обретал. Обретал он счастье земное, и большую любовь.

Одни старики кочевые так молодых учили:

«Веками искал человек, где лучше. Где он никогда не бывал. Казалось ему, что в других местах и реки прозрачнее, и трава гуще, и солнце там светит ярче. Небо глубокое синее, там, — еще глубже и еще синее. Но попав на чужую сторону, понимал человек со временем: все на земле одинаково, только с разницей небольшой.

И как бы не отдалялся, он, от корней своих, от мест знакомых и родных, — всегда он стремился попасть назад. Родные места свои навестить. — Таковы у природы законы, — таковы у людей правила.

Другие старейшины, из других мест, для своих людей повторяли:

— «Хорошо где нас нет: — там, в тех местах хлеб пышнее, возможностей больше. Красот распрекрасных полно и зимы не такие суровые. Есть там счастье и новые звезды. Все это так, но лишь на поверхности. Люди другие там и климат не каждому. Уклад и порядок другой в тех местах. Человек, на чужой стороне, должен встроиться. Подчинить самого себя под чужие законы, и правила».

Третьи старейшины своим молодым вторили:

— «Есть посреди кочевого народа другие люди. Помнят они о своем месте, — о старцах мудрых своих родовых. Легко таким на любой земле. Куда бы они ни пошли, и куда бы ни ехали. Везде, их, предки поддерживают, и везде раскрывают двери. Сохраняют они, кочевые пути и дороги. Ведут за собою других людей, к новым звездам и к новому счастью!»

Песня северного кочевника

Хорошая жизнь на земле, без горя и печали,

Есть на земле и другая жизнь,

Будет у моих детей жизнь светлая,

Тепло пастухам внутри чума, уютно.

Женщины песни пели мелодичным голосом,

Что там делают люди, и зачем там живут?

Катились кочевники по своему пути от раннего утра и до позднего вечера. К вечеру только становились на постой. Сами себе хозяева, сами себе гости. С духами местности здоровались, со своими духами вместе кочевали.

Оленей, они, распрягли, и пастись отпустили. Чум «подняли» высόко, — возвели его быстро на хорошем месте. Вещи в новое жилище из саней перенесли. Олени у кочевников приученные, от кочевья далеко не уходят. Траву копытят под глубоким снегом, питаются, силы восполняют для следующего дня. Собачки тоже умные, хозяевами прикормленные, — не далеко улеглись от чума, — лежат от дальнего перехода отдыхают. Шерсть у собак густая, защищает их от мороза и от ветра. Обо всех позаботилась Природа, о своих коренных обитателях.

* * *

Хозяин с хозяйкой развели костер в чуме, огонь запустили в свое жилище. Загорелся он, разгорячился, дымом стал виться. Через отверстие стал наружу выходить.

Высыпал пастух травы, из мешочка, в огонь. Молитву свою не хитрую прочитал. Подхватил огонь пахучую траву, проглотил, ее, сильным пламенем, обдал жилище травяным запахом, обкурил его изнутри: — каждый мелкий уголок, — каждый закоулок в чуме.

Услыхали Духи таежные, прилетели, пришли на запах. Поздоровался пастух с ними, поприветствовал и в гости пригласил. Обрадовались, Духи, новым пришельцам, — пастухам почитающим местные правила. В чум вошли, расселись вокруг костра. Рядом с пастухами сидят, греются, разговаривают и общаются беззвучно друг с другом. Понимают их пастух со своею женой, понимают чужое присутствие.

Хозяйка ужин стала готовить, первой пищей огонь кормить. Через стихию огненную к предкам своим обращаться, к бабушкам далеким, к хранительницам старых историй. Запела хозяйка песню в половину голоса, песню хорошую, про свою жизнь в тайге. Услышали Духи, ее, — обрадовались. Сидят на местах у очага, слушают внимательно. В котле варится похлебка, чум ароматами наполняет. Готовит хозяйка ужин, бульон деревянным черпаком помешивает. Закончилась песня пастушья, и тут же началась другая.

Дети кочевников рядом сидят, смотрят на свою мать и на своего отца. Слушают песни и глядят на костер. Длинный день у них оказался: большой переход сегодня сделали. Устали за всю дорогу, проголодались. Ждут с нетерпением не дождутся, когда же их мама покушать положит.

Сготовился ужин, стала хозяйка похлебку по плошкам разливать. Сперва хозяину налила, потом детям малым, а потом и себе. Мясо выложила на большой поднос. Отрезал пастух кусочек мяса и кинул в костер, еще отрезал и еще кинул. Поднял свою плошку и покапал бульоном в огонь. Снова Духов поприветствовал, покормил костер свежей пищей.

Радовались Духи местные новым гостям, — пастухам кочевым радовались. Пищи попробовали, песни их послушали. Приняли подношения от людей, рядом с ними посидели. Погрелись, они, у костра, а потом разлетелись по всей Тайге.

Наполнялась Большая Тайга радостью, от почтения и от любви от своих детей. Наполнялся «дом» пастухов новой энергией, с новой силой входили люди в Большую Тайгу.

Хозяин

Есть у любого народа такое слово, понятное на любом языке. У северных людей так поставлено: — один хозяин в доме, один человек ответственный голова. Он несет свои мысли, — он по своим путям ведет семью. Обеспечивает ее новым местом, теплом и огнем, пищей сытной. Добычей лесной обеспечивает — если охотник, рыбой пойманной — если рыбак, олениной — если пастух олений.

Есть у хозяина свои правила и свои законы. Подчиняется им вся его семья. Так сложилось давно, такими устоями жили, его, предки далекие, так будут жить, его, дети и внуки.

Хозяина все слушают, и никто ему не перечит. Если сказал чего, — тогда выполняют.

Гости редкие появляются в чуме, в первую очередь здороваются с хозяином и с хозяйкой, разрешения просят войти в жилище. Разрешает, хозяин, гостям, — никогда не отказывает.

Разница есть оттого кто хозяин:

— Молодой хозяин в чуме — это одна история, — старый — совсем другая. Тут как жизнь сложится, — у всех она разная. Кому-то повезет со своими стариками пожить. Их навыков и мудрости рядом набраться.

Чувствует старый хозяин силу, — вперед идет и семью большую ведет за собой. А коли время пришло для него, так он старшему сыну место уступает, сам с ним рядышком становится, — вторым человеком. Хорошо молодому, если отец его рядом. Есть всегда с кем посоветоваться, мыслями своими поделиться.

Так в природе суровой заложено: — один Вожак в стае посреди хищных зверей, — один Хозяин в чуме, посреди кочевых людей.

В этом чуме был взрослый хозяин со своею женой. Были у них дети: три сына и младшая дочь. Далеко кочевали пастухи, надолго не задерживались в одних местах. Где их родина, где их предки? — Одному только Богу известно.

Предки, их, — в пути похоронены, — на бескрайних сибирских просторах.

Родина их — почитай вся земля кочевая: — где переходы длинные, — где остановки пастушьи, — там и место их, — там родина для кочевников. Не привязанная она к одной земле, никем не якоренная.

Свобода народная северная, — сила Духа кочевая. Предки далекие, истории старые, — все в головах и в сердцах пастухов сохраняются. Память о близких родных — у них, в душах, в потаенных самых уголках. Легкие люди северные, по своей сути — быстрые. На месте не сидят, — всегда двигаются. В этом движении жизни свои находят: — новый рассвет встречают в одном месте, а к закату — в другое место перебираются.

Старики говорили про северный народ:

«От первой остановки, от самого первого кочевья и до последнего следа оленьего — все это их земля, — все это их Родина. Где ступила нога кочевого человека, там тайга благословенная стала. Все потому, что любит Природа движение, и детей, своих, кочевать отправляет. Прославляют, ее, дети, с почитанием к ее стихиям относятся. Так оно было раньше, так оно есть сейчас, так оно будет дальше, покуда жив кочевой народ, покуда заботится о нем Природа.

Вечер поздний стоял в тайге. Небеса теменью укрылись, затянулись мутными непроглядными облаками.

Задумалась Тайга перед сном, решила снегом убранство свое припорошить. Нахмурилось темное небо и просыпало на Тайгу крупные белые хлопья.

Лежат олени на снегу, сверху снегом густым посыпаются. Глазами хлопают, ресницами большие снежинки ловят. Морозно было до сих пор, пока снег не посыпал с небес. А когда разошелся сильно, — потеплело сразу, хорошо стало вокруг, тихо.

Друзья верные, мохнатые

Собаки лежат на снегу рядом с оленями, уши свои навострили. Для них ночная работа — самая главная. Где ветка хрустнет, где птица своим крылом взмахнёт — любое движение учует собака, любое колыхание услышит.

Есть у кочевников две опасности посреди тайги.

Первая — хищники лесные. На тот случай собаки выручают, если что — предупреждают пастухов. Для защиты от зверя ружья есть у кочевников, пули в них, огнем отлитые.

Вторая опасность серьезнее, — нету ни пули на нее, ни ружья. — Эта опасность — Духи чужие, местные, — не приветливые бестелесные существа.

Бывает, стараются пастухи их задобрить, — угощениями вовремя накормить, — молитвами своими упросить. Но гневаются, все равно, Духи, гостей непрошенных не принимают. Уводят, их, не теми дорогами, голову кружат старшему пастуху.

Могут, Духи, зверем хищным прикинуться, — отклониться заставят людей от своей дороги. Могут птицей вверх полететь, — знак людям не тот подать. Бывает, призраками темными, посреди деревьев, носятся, — страху на кочевников нагоняют.

Но бывает и так, что кочевники сильные, — не боятся призраков этих. Тогда Духи пугают оленей, на животных домашних страхом влияют. Боятся олени призраков, движение свое останавливают. Но и здесь пастухи смелые, — управляют своими оленями.

Так, со зверьем лесным, хоть как-то можно поладить, — по-хорошему разойтись или пулями, его, отогнать. Но вот с Духами — не всегда получается. Не силен человек, на них влиять, — нету такой способности. В этих особых случаях, когда трудно совсем становится, молится Богу кочевник и Природе молится, предков своих поминает. Просит защиты, благословления, продолжение своего пути просит.

Помогают кочевнику его родители, земные и небесные: — Бог по-отечески строго, его, наставляет, а Природа — ласково и по-матерински.

В каждом таежном действии, в каждом явлении непонятном, есть серьезное испытание, и урок есть особый, — смысл для того человека. Понимает он: — если исправит ошибки в пути, — тогда он проходит урок. Мудрость предков своих познает, постигает тогда, он, истину.

Небеса перед ним открываются, очищаются от темных туч. Путь у кочевника становится светлым и легким, прямым становится без поворотов и лишних петель.

Жизнь кочевая — не быстрая: сколько нужно ногами пройти, сколько копытами оленьими побежать. Всю судьбу в жизни отмерить, судьбы детей своих сопроводить. Так оно было по всей кочевой судьбе: помогали пастухи друг другу, по пути своих предков следовали.

Летом рек держались и ручьев, чтобы самим напиться и оленей с собаками напоить. Посреди стоянок костер разводили, дымокур устраивали, — травой, от гнуса, себя и животных окуривали. Рыбачили рыбу в таежных реках, на дичь лесную, в пути, охотились. По-хозяйски жил человек. Лишнего у Природы не брал, про запас ничего не прятал, — только самое нужное в кочевом пути. Там где прошли кочевники, — ни трава не примята, — ни деревья живые не срублены. Лишь сухие убрал человек, завалы природные за собой почистил.

Понимал кочевник: вся тайга, на его пути, и весь лес — это дом его, а дома у себя, — по-хозяйски нужно: аккуратно ходить и ездить, — прибирать за собой лесные стоянки. Не один человек на свете, есть и другие, которые в лес придут, или на оленях туда приедут. Негоже гостей встречать в неприбранном доме, — мусор негоже за собой оставлять.

Старики кочевые так объясняли:

«Что для природы хорошо, то для пастуха северного благостно.

— Солнце утром выглянуло, тайгу осветило, — хорошо пастуху, — новый день для него наступил, — новые события в его дороге.

— Спряталось солнце за тучи, — тоже не плохо: по прохладе легко кочевать, — не так жарко для оленей и для людей.

— Дождик пошел — землю напитал, — поросла трава и растения в лесу, — плодами Природа кочевников одарила: грибами и ягодами, мхами и травами оленей накормила. Намочила дождем жилище пастушье, сверху вниз по нему скатилось. Очистилось жилище от всего старого, освободилось от пыли и грязи путевой. Стало оно еще легче, еще воздушнее стал кочевой путь».

Летели пастухи по земле на оленьих упряжках, землю ногами своими и оленьими вращали. Помогали они горизонт поднимать, от раннего восхода и до позднего заката. Вечером, когда на ночевку становились, горизонт с другой стороны опускался. Отдыхала природа от дня трудового, тьмою ночною она укрывалась.

Дни, для кочевников, быстро летели: все в пути, все в своей дороге. Каждым рассветом ясным и каждым новым закатом, отмеряли их кочевые жизни.

Месяцы, следом, за днями шагали, сезонами разными людей испытывали.

После лета теплого и осени плодородной приходила зима в тайгу, наступали морозы трескучие. Менялся лес: из зеленого теплого, становился белым холодным. Замерзала тогда земля, реки с ручьями покрывались льдом и снегом.

Пастухи снег собирали, таяли на горячем огне, чай для себя кипятили и пищу готовили. Зимним днем кочевали люди. А вечером длинным, и темной ночью, смотрели люди на высокое небо.

Небо морозное чистое, звезды как солнышки яркие, — все на ладони видно.

Длинная, долгая северная ночь, — хороша она для раздумий. Думает много кочевник, — жизнь свою осмысливает. Созерцает Природу северную и ее не простые посылы.

Звезды на небе высоком, свою мудрость, ему, рассказывают. Смотрит на них человек, — о безграничной Вечности думает. Думает он о родных и о Вечности, и об этом он песню поет.

Все, что видит глазами кочевник, все, что есть у него на душе — все обретает куплетами песня, и мелодией, его, голоса оборачивается.

Мысли, его, лёгкие, — как и он сам. Мысли, его, веселые — как его кочевая жизнь. Откуда они приходят? — Из Вечности. И туда же, — в далекую Вечность уходят.

Ночью в тайге

Ночь наступила, ветер подул, поземку над землею погнал. Летит он, играет поземкой, полог у чума пытается отогнуть, посмотреть хочет на пастухов и на их жилище.

Лежат олени на снегу, от поземки ветреной глаза прикрыли. Сохраняют тепло под оленьей шерстью. Завтра не скоро наступит, нужно ночь переждать до времени. Лежат собаки мохнатые на снегу, накормленные своим хозяином. Самые лучшие друзья, его, по его кочевой дороге, — верные помощники на его пути. Калачом свернулись, греются в шубах собачьих, носы в шерсть густую уткнули. Уши у них подрагивают, не спят уши, — все слушают. Сквозь поземку ветреную и сквозь шум от деревьев слышат. По слуху чуткому и по запаху узнают они новости в темноте. Дополняют, они, с человеком друг друга, верностью служат, ему, и храбростью.

Волк серый, больше собаки, порой, — но не боятся, его, собаки. Кабан пострашнее волка и поболее, — однако, и он для собак не страшен. Не страшатся, его, друзья человеческие, сразу в драку вступают с ним.

Медведь по тайге ходит, — самый большой и опасный зверь: ходит не слышно, нападает внезапно. Однако собаки и тут наученные: не пускают медведя к кочевью, чуют, они, зверя заранее, заранее, они, лай поднимают. Будят, они, пастуха со своей семьей.

Но если зверь совсем рядом, — тогда собаки дерутся, — защищают своих хозяев.

Проснулись хозяева ото сна и от лая собачьего, — поняли, что происходит. Достали они ружья с пулями, вышли из чума и стали в медведя стрелять. Но медведь не дурак, –под пули не лезет. Дальше отходит, на оленей напасть пытается. Собаки и здесь рядом, — не дают развернуться, подскакивают.

Ходит медведь, будто тень посреди ночи. Почти не заметно его и почти не слышно. Но пастухи опытные, — глаза у них острые. Днем и ночью хищника различают.

Поначалу пугают медведя «хлопком оружейным». Боится медведь человеческих выстрелов. Но если он не боится вдруг, тогда люди прицельно в него стреляют. Худо, тогда, медведю. Ранить хищного зверя, у кочевья нельзя, — может дел он наделать, — на зверей напасть, — на людей. Если стрелить в такого медведя, то только прицельно и только убить его.

Здесь, на севере, все пастухи: — и охотники и рыбаки. Без пищи в лесу не останутся. Глаза у них меткие, и сердца холодные. Не дрогнет рука, у них, — ничего не испугается: ни волка, ни кабана, ни большого бурого гостя.

Походил медведь возле чума пастушьего, ревом своим, собак попугал, да так и ушел в тайгу ни с чем. И потом не вернулся назад. Отвернулся от тех пастухов с оленями, в покое, их, на время оставил.

Успокоились люди, и зажили по-новому: безо всякого страха, и безо всякой паники.

На одном месте стоят, — не боятся, и кочуют с оленями, — не беспокоятся.

Много дичи, возле людей, — целое стадо оленье, но и много от них и опасности — ружья их и собаки. Люди здесь меткие, пули у них быстрые. Можно шкуру свою потерять, и без головы на мохнатых плечах остаться.

Новый рассвет

Проходит длинная зимняя ночь, светает. Тихо на рассвете, изморозь после снега появляется, туманом покрывает низкие места. За дальними белыми деревьями, на светло-синем небе, желтеет новый горизонт.

Расступается туманная дымка, освещает лесную округу. На рассвете самый сильный мороз, то, что за ночь накопилось: крепкий холод и лед, — все выходит наружу. С первый солнцем оголяется зимняя сущность. Белый сезон завершает свой годовой цикл.

Лежат олени на снегу, глаза приоткрыли, вся шерсть и морды у них в изморози. Собаки рядом с оленями, лежат своими ушами подрагивают. Поработали ночью собачки, отогнали бурого зверя.

Вышел пастух из чума, накормил собак, набрал котелок свежего чистого снега и вернулся в свое жилище.

На рассвете кочевники поднимаются. Хозяйка первой встает, огонь малый, почти угаснувший, сухими дровами разводит. Заботится она о своих домочадцах: воду из снега растапливает, греет чай для них утренний. Просыпаются дети, матери с отцом помогают. Завтракает все семейство, чай пьет из лесных трав. За чаем сидят, разговаривают. Отец со старшим сыном общается, дает ему разные поручения. Подрос уже старший, и два брата его, тоже подросли. Одна сестра пока еще маленькая, любимая дочка у своих родителей.

— Второй чум надо строить, дети взрослые уже, — проговорил Хозяин.

— А куда нам торопиться, в нашем чуме пока не тесно, — отвечала хозяйка. — Зимой, чем больше народу, тем теплее.

— И то верно, говоришь. Зиму вместе поживем, а к весне, по теплу, новый поставим, — согласился пастух.

— Оленей надо на новый чум вырастить, где столько шкур на него наберешь? Наш-то хороший: ни ветра, и ни мороза, — сколько лет на него растили, — покачала головой хозяйка.

— Потеплеет к весне, мы сосновой коры наготовим, и жердей нарубим. Будет новый чум для сыновей. Два чума рядом, — считай родовое кочевье!

— И не жалко тебе детей? — Под корой-то холодно, — возразила хозяйка. — Это ж не под оленьими шкурами.

— А чего, я молодой, когда был, — мы с таким чумом круглый год кочевали. — Привыкнут, поди.

— Хорошенькая привычка, — в морозе сидеть, — ответила ему жена.

— Если холодно будет, тогда к нам, в старый чум придут. — Кто же прогонит их, из родительского жилья? Взрослые сыновья уже, — пора жизни учиться, — не все же нам с тобой делать.

— Ну, если только на лето и на осень, — тогда ладно, — смягчилась мать. — А потом, по первым морозам, снова к нам. Переживала хозяйка за своих детей. Они для нее всегда маленькие, какие бы ни были — а все равно ее дети.

Старшие братья пили чай и слушали своих родителей. Не перебивали, не вмешивались во взрослый разговор. Позавтракали пастухи, планы обсудили и дальше кочевать собрались, потому, как ночью, прошлой, знак был природный от хищника.

Снялись с места пастухи, чум собрали и дальше покатили по лесным тропам и по дорогам. Едут, пока, ночь вспоминают беспокойную, знаки пытаются понять.

Нету случайных знаков в тайге. На каждое действие, на каждый звук и движение, — есть своя причина и свой особый смысл.

Едут кочевники дальше, оленями своими управляют. Великая тайга бескрайняя: — что на север, — что на юг, — что с востока на запад, — все одинаково, на многие километры, — все далекие дали сибирские.

Поет Душа у кочевника, радуется каждому новому дню. Можно многое увидеть, многому по пути научиться. Еще одну жизнь короткую пробежать, еще одну страницу в судьбе закрыть.

Берелту и Аялик

Берелту-пастух, был самым старшим из своего рода. Немало зим суровых пережил, кочевал с оленями по бескрайней тайге. Раньше он жил со своими родителями — в большой кочевой родове. Потом, когда вырос, женился на красивой девушке Аялик, из другого далекого рода.

Свой чум построили Берелту и Аялик, свои сани сделали, оленей своих завели. Началась у них другая жизнь, самостоятельная. Ходили, они, тропами предков, вслед за родителями кочевали. Приглядывался Берелту за отцом, все повторял за ним. Набирался, рядом с родителем, навыков и умения. Позже, когда силой окреп, поднатаскался в кочевках совместных, попрощался с родителями и пошел своей дорогой.

Много времени, с того прошло. Теперь только Аялик и Берелту. Никого рядом помочь, не у кого совета спросить. Сам себе выбрал судьбу Берелту, — другую, ни на чью не похожую. Не стал со всеми кочевать, покочевал своими путями. Отец его, был крепким пастухом, обеспечил сына оленями. Собачек сыну выделил — все, что нужно для жизни в тайге — все ему дал. Рыбачить Берелту научил, и стрелять из ружья. Мать Берелту молилась Богу, чтобы все у молодых сложилось. Чтобы невестка, Аялик, — детишек ему нарожала здоровых и крепких. Дети в кочевой семье всегда радость и подмога: подрастут, окрепнут, станут матери с отцом помогать, дедов с бабушками радовать.

Народились собаки своими щенятами, новых собачек принесли пастухам. Народились новые олени, пополнилось стадо у Берелту. Стал он теперь хозяином у своих оленей и своих собак.

Ходили пастухи путями разными, короткими и дальними. По тайге кочевали и по бескрайней холодной степи. Улыбалась Природа молодым пастухам, дарила им свою любовь и радость.

Старый художник — Создатель картину рисовал на своем холсте. Новую судьбу уготовил, он, молодым, — чистую, и ничем не закрытую, со своими земными радостями, со своими уроками трудными и испытаниями сложными. Подарил он, им, новый шанс на земле: жизнь достойно прожить и оставить след, на ней, в своих детях.

Микола и Виктор

Время бежало рядом с кочевниками. На ночь оно останавливалось, отдыхало вместе с ними, а утром, с рассветом вставало и снова в путь собиралось.

Родились у кочевников дети. Старшего назвали Микола, как русского Николая, — геолога, с которым они повстречались однажды. Отец выстругал деревянный нож для сына, чтобы с самого раннего возраста привыкал. Кода тот подрос, Берелту посадил его за стол. Достал ему кость из супа и дал помусолить, зубы молочные, об нее, поточить.

А когда, сыну, пять лет стукнуло, у него появился собственный нож. Конечно, не такой острый, и не такой большой как у отца. Но маленький, и самый, что ни на есть, настоящий. Микола копировал Берелту, повторял за отцом все его движения. В особенности, когда тот срезал кусочки мяса с кости.

Шло время. Сильным Микола рос, и со своим непокорным характером. Доставалось ему, от отца, за упрямость. Воспитывал, его, Берелту как старшего, — по всей своей строгости. Никакого спуску, ему, не давал.

Аялик пробовала защищать сына, однако Берелту не позволил:

— Негоже ему, хозяину, в воспитании сына жену свою слушать.

Так у них было: Микола нашкодит, что-то сломает нечаянно. Берелту строжится, ругает, его. А как он уйдет за полог, по своим делам, — так Аялик к Миколе бежит, — жалеет, пока отец не увидел.

Так оно, в молодой семье — один в лес пошел, а другой по дрова подался. Не может материнское сердце по-другому, — не выдерживает, когда дитя, его, плачет.

Родила Аялик второго сына, — новую жизнь принесла в пастуший чум. Родился второй сын. Виктором его нарекли, как близкого друга Берелту. Рос Виктор покладистым и послушным, не в пример старшему. Не такой силы, правда, как у Миколы, но и упрямости такой не было. Спокойный парнишка, словно другое отражение брата. Совсем не похож на него. Когда был маленький, любил у мамы на руках посидеть и на огонь оттуда поглядывать. Даст Аялик Виктору кость вареную с хрящиками. Сунет Витя, ее, в свой беззубый рот, и мусолит как маленький зверек. Глаза прикрывает от удовольствия, мурлыкает словно котенок.

Отец и ругать-то, его, не ругал. — Так всегда понимал Витя, — без ругани. — Не перечил никогда своему отцу.

То, с одной стороны, хорошо было, — послушание как вроде. А с другой-то — не очень. Мужиком ведь рос, не девчонкой, — свой характер обязан показывать. Но, как бы то ни было, а природа брала свое. Чего в человеке малом заложено: и характер его и покладистость, — то и будет во взрослой жизни, если только жизнь человека не поменяет. И ему, Берелту ножик выстругал деревянный, а в пять лет настоящий подарил.

Подросли Микола с Виктором. Вдвоем теперь бегали по пастушьему чуму. Один за другим носились, играли друг с другом, новый мир познавали для себя.

Радовались родители счастью: сами живы, здоровы и дети у них появляются, — пока они молодые, пока силы есть растить и воспитывать.

Но два сына мало, — нужно троих хотя бы, чтобы род продолжился, чтобы народ кочевой становился больше.

Вновь полетело время, для молодых родителей. Одна кочевая стоянка сменяла другую. Менялись пейзажи и местности, менялась Природа. Одно лишь оставалось неизменным — уклад кочевой переменчивый, дорога вечная, не похожая ни на чью, другую.

Сезоны покатились один за другим. Зима приходила после осени, а лето после весны. И не было разницы, кто пред лицом материнским Природным проходит: толи зверь лесной, толи человек. Одинаково для всех проносились годы, одинаково солнце вставало рассветом и закатом, лик земной закрывало.

Создатель-художник, старую книгу открыл. Полистал в ней потертые страницы, посмотрел внимательно и перешел на другое место. Последовал, он, за молодыми кочевниками. Достал свой мольберт, чистый холст на него расстелил. Краски замешал на небесной палитре, и начал писать другую историю.

А кочевники дальше жили. — Новые рассветы встречали. Днями, свои, расстояния меряли. На закатах — в ночную тьму уходили.

Жили кочевники и совсем не ведали, что небесный Мастер наблюдал за ними. Что своей рукой, он, жизни их, наперед расписывал.

Бодоул

Задумали как-то Берелту и Аялик третьего родить. Приложили усилия, потрудились своей молодой Природой.

Аялик, когда жила вместе с дедами, — от матери Берелту, молитвы женские узнала. Переняла от нее знания и умения. Теперь уже сама молилась за семью, за мужа и за его мужскую силу. Немного времени прошло, и появился на свет еще один малыш. Раньше времени, правда, слабый здоровьем, худенький и бледный. Думали, по первости, что не выживет. Дала Аялик, сыну, защитное имя — Бодоул, что означало — жизнь. — Хорошее имя дала. Окреп он постепенно, нагнал свое время, и вес хороший набрал. Румянцем здоровым в лице поменялся, стал такой же крепкий, как его братья.

Микола и Виктор ходят по чуму, переваливаются, — как два больших медвежонка. За ними, Бодоул в оленьей одежде ползет, — маленький медвежонок неповоротливый.

Берелту говорил жене:

— Счастливые мы с тобой! Таких богатырей народили. Подрастут, когда, мне хорошая помощь будет. Но знаешь, рук теперь у нас много мужских. А вот женских — только твои.

— Ты это к чему? — усмехнулась Аялик.

— Дочку бы нам, — хитро прищурился Берелту. — И мне на радость и тебе в помощницы.

Улыбнулась Аялик, согласилась с мужем, и по-своему, по-женски ласково притянула его к себе. Ночь в то время длинная была, дети мерно посапывали на своих постелях. За пологом чума отдыхали олени и собаки. Вся Природа отдыхала после короткого зимнего дня. Спали ветер и снег. Тундра, укрытая плотным туманом, убаюкала мелких и крупных зверей. Не ходили волки вокруг, не шатался медведь-Хозяин тайги. Только Аялик и Берелту не спали: трудились самым приятным трудом, — дочку маленькую зачинали.

Помолился Берелту ранним утром, ребенка просил для себя и для жены. Услышали Духи-защитники, по-своему за него у небес попросили. Дней прошло несколько, и приснился Аялик сон, что идет она по тайге, а Природа ее встречает, поет ей песню птицами, ранними птахами. Ветром теплым ее обдувает, плачет слезами дождевыми от радости. Но слезы, ее природные, на Аялик не капают, — рядом землю орошают. Только одна лишь капелька, на молодую пастушку, падает. Расцветает Аялик, в своем сне, — потому, как, благословение получила от матери всех кочевников — от родной Сибирской Природы.

Проснулась утром Аялик, вся светится от счастья. Как голубка сутра воркует, мужа своего ласковыми словами называет, сыновей своих гладит. Радуется всему, что вокруг нее.

Берелту удивляется:

— И чего это с мамой случилось, что за радость такая? Поделись с нами, хоть, — может быть, и мы порадуемся.

— У меня настроение хорошее, вот и радуюсь. Сон еще хороший приснился, — рассказала она мужу про свой сон.

— Ну, я думаю так, — сказал Берелту. — Небеса нам ворота свои отворили. Приняли нас с тобой Небеса. Мы теперь не простые кочевники, мы теперь Небом меченные! Все что начали — все закончим, а все что у нас в мечтах — обязательно сбудется!

Шаман Синкэн

Полюбила Природа таежных кочевников, родилась у Аялик и Берелту девочка. Долгожданная радость пришла в их чум. На рождение дочки они пригласили шамана. Шамана звали — Синкэн, что значило — хозяин, Дух, покровитель охоты и диких зверей.

Пришел он в чум, к молодым родителям, посмотрел на ребенка. Лоб ему оленьей кровью помазал.

— Это зачем? — удивился Берелту.

— Так положено у нас, — ответил ему Синкэн.

— Девочка родилась, — наши духи родовые должны ее знать, защищать, ее, должны. Посмотрел, на нее, внимательно, на ее лицо и ее глаза.

— Дочка красивая у вас. Светлая у нее душа, необычная.

— Дядя Синкэн, а почему необычная? — спросила Аялик.

— Восприимчивая, она, — может не только наш мир, — живых людей видеть, но и воздушный — небесный, и подземный — темный тоже.

Светлые существа вверх, вашу дочь, поднимают, — силы свои дают, чтобы свету, она, служила и Небу. А подземные духи — к себе тянут. Там, в подземном мире, тоже нужны такие.

Спорят светлые силы и темные, малую душу на свою сторону склонить хотят.

Аялик напугалась от слов Шамана, забеспокоилась, стала переживать за свое дитя.

— Скажите, а как ее уберечь, как защитить от таких напастей.

— Пока человек маленький, — за ним только его родители. Слабый он против других, и воли своей нет, — ответил Синкэн.

— А что нам-то делать? — повторил вопрос Берелту.

— Чтобы дочь охранить от темноты подземной, вы сперва ее одним именем нареките. А потом, когда год пройдет, сожгите все вещи, ее, — в новые оденьте, и дайте другое имя.

— И это все? — не удержалась Аялик.

— Нет это не все. Еще, не показывайте ее никому, до времени. Не нужно судьбу испытывать, взгляд недобрый на дитя навлекать.

— А потом? — спросил Берелту.

— Потом, после года, темные духи придут, станут искать по имени — но нету старого имени у ребенка. Станут по запаху искать, — но постели, с одеждой тоже нет. Потеряют тогда, они, ребенка и уйдут ни с чем.

Душа с новым именем сживется, другие защитники к ней придут, — светлые. Там уже и показывать можно: и родным своим и гостям. — А после, — другая жизнь начнется у вашей дочери.

Как сказал Синкэн пастухам, так они и поступили. Нарекли свою дочь, при рождении, именем Дёлбо, потому как ночью она родилась. А еще, это имя, больше для мальчиков подходило. Пришли темные, узнали о рождении мальчика Дёлбо, да так к нему и привязались. Стали беспокойствами донимать, хворями разными терзать. Допекли до того, ребенка, что стал он своего имени бояться. Как назовут по имени, — сразу плакать начинает, капризничает, и в лице меняется.

Синкэн — Шаман успокаивал:

— Ничего, ничего, это она так борется, — тяжело ей сейчас. А вы не смотрите, и душу свою не рвите. Придет год когда, — все сразу изменится, только сделайте, как я говорил.

Берегли родители маленькую дочку, никому ее не показывали. Духа-хранителя подношениями угощали. Он по-своему дочку в своих мирах защищал.

Минул год, от рождения младшенькой. Вечером, накануне, собрала Аялик старую постель, все одеяния дочери и ее игрушки, и бросила их в огонь. Накинулся огонь и все пожрал. Жарко стало в чуме, хоть одежду с себя снимай. Открыла Аялик полог у чума, свежим воздухом проветрила. Наполнился чум другой энергией, новой и сильной. Испарились старые запахи и все нехорошие мысли.

Надела Аялик новые одежды на дочку, сшитые своими руками. Новые постели в колыбельку ей постелила. Спела песенку перед сном для Дёлбо, — убаюкала свое дитя. Ночь полетела быстро, только глаза закрыть и успели. Закружила пурга у чума, ветром стала, его, задувать. Чум хороший, хозяйский, — из крепких жердей построенный, — шкурами оленьими крытый. Тепло в таком чуме и совсем не ветрено.

Полетели олени ночные, мысли человеческие в небеса разносить. А оттуда, с небес, снами заветными возвращались на землю, — каждому пастуху свой сон достался.

Снилась Берелту — хозяину семейства, дорога: та, по которой его деды и отцы к морю восточному добирались, делом жизни считали побывать на том море. — Долго добирались, не одними летом и зимой.

Воды у моря холодные, бьются они о берег, о скалы и о камни, пеной соленой «кипят». Реки пресные крупные и мелкие, — питают, его, — Силу, морю, пресную отдают.

Есть у Восточного моря свой сильный Дух, и уходит оно далеко, за острова великие, в самый Тихий и медленный океан. Многие люди стремились туда, побывать у моря, и желание свое и мечту загадать.

Предки Берелту — дедушки старые, так своим молодым рассказывали:

«Тот, кто море Восточное увидит, — навсегда счастливым останется. И любое желание, его, по велению Духа морского, исполнится».

Верил Берелту предкам, понимал их опыт и опыт своего народа. Снилось ему, как он катит на оленьей упряжке, далеко по знакомой тайге. А потом, когда кончилась тайга, тундра началась дикая и безлюдная. Не один Берелту катит, а со всей своей семьей. Долго ли, — не долго — сам того не понимает. По дороге дети его взрослеют, растут у него на глазах. Только нет почему-то его дочери рядом. Где-то, в другом месте она, с другим народом живет, и совсем не кочует.

Раздосадовал сон Берелту, всю душу разбередил. Неспокойно ему стало за дочку.

Аялик той ночью свои сны, — женские видела. Отличались они от мужниных. Видела, как в тайге появился красивый дикий олень. Белого цвета, — самый большой и самый быстрый. Видела, как он прыгнул легко в их кочевье и смешался с домашним стадом. Выбрал себе олениху-важенку, и они ускакали вместе в далекий лес. Несколько дней их не было. Переживала Аялик за ту олениху, — думала, что совсем ушла важенка с молодым оленем. Но вернулась олениха из леса. А потом разродилась в домашнем стаде, беленьким олененком-«пыжиком», с большими и черными глазами.

Проснулась посреди ночи Аялик. Поднялась, дочку свою проверила. Все хорошо, все спокойно: дети спят, муж любимый тоже отдыхает. За пологом никто не воет, и не рычит. Собаки спокойные, — не лают и не тревожатся. Призадумалась Аялик: для чего такой сон ей приснился, и, причем здесь дикий олень? Думала, думала, да так и не смогла разгадать. Снова легла на постель, полежала еще, и скоро уснула.

Другое имя

Наступило долгожданное утро, поднялись пастухи чуть свет, и каждый занялся своим делом. С новым именем проснулась их дочка, — с именем Модорхон. Глаза открыла, улыбается, хорошо откликаться на новое имя, старого будто и не было. Одела, ее, Аялик, в новые одежды. Рядом с собой посадила.

Сидят пастухи завтракают.

Пришли темные духи, стали мальчика — Дёлбо искать. Но нету больше такого имени. Попробовали по запаху, по одежде найти, — и тут ничего не смогли поделать. — Нету старой одежды и старого запаха.

Хитрые духи так удумали: раз ребенка нет, тогда игрушки, его, остались, — по ним можно душу малую найти. Но нету игрушек, — все их сожгла Аялик. Походили, они, по пастушьему чуму не увидели мальчика Дёлбо, развернулись, да так и ушли, и больше никогда не возвращались.

Покапали пастухи крепким чаем, предков своих помянули. Духов-помощников задобрили, и про Духа огня не забыли.

Берелту помолился, с благодарностью, за все, что дали свыше: за здравие домочадцев, и за оленье стадо. За новый день, за детей и жену, и за любимую дочку, — маленькую Модорхон.

Позвали пастухи Шамана, — дочь показать свою годовалую.

Пришел он в чум, поздоровался, подарочек для их дочери принес. Достал, из-за пазухи, сверток. Развернул его, а там сумочка небольшая, цветными нитками вышитая.

— Это ей, — передал, он, Аялик для дочери.

— Какая красивая, — обрадовалась Аялик.

— У нас, у кочевников, так положено: — мальчик родился — нож ему, как мужчине, а если девочка родилась, тогда ей сумочка женская.

— Спасибо Вам Дядя Синкэн, — поблагодарила его хозяйка.

— Посмотрите, пожалуйста, нашу дочку. Как она выросла, что ее дальше ждет?

Тот посмотрел внимательно, пошептал на огонь по-своему, и молодым сказал родителям:

— Хорошая, у вас, девочка, только судьба, у нее, не простая. Расходится она на две линии.

— Как это, дядюшка Синкэн? — уважительно спросила Аялик.

— А вот как. Природа ее пометила, — со способностями ваша дочь. Будет животных понимать, людей лечить травами и молитвами. А еще…, — тут шаман прервался.

— Ну-ка ручки, ее, покажи.

Аялик протянула ребенка поближе.

Синкэн посмотрел на маленькие ладошки, погладил и тут же отстранился.

— …? — подняла брови Аялик.

— Сила есть у твоей Модорхон…. — Очень-на редкий дар, понимаешь…, — он неожиданно посмотрел наверх, на отверстие в чуме, высоко — куда выходил дым. Потом Синкэн проговорил едва слышно.

— Вы что-то сказали, — не поняла Аялик.

— Не каждому, говорю, сила такая дается. — Одному, только из тысячи, на всю нашу тайгу.

— Какой дар, какая сила? — переспросил Берелту.

— Сильная сила, и дар большой! — повысил голос Шаман.

— Такое сокровище нельзя при себе держать, — нужно им пользоваться!

— А чего нам делать то?

— Отдавайте, чего положено, раз Природа так порешила.

— Ой, не пугайте меня, дядя Синекэн, — забеспокоилась Аялик. Своим материнским сердце она смутно догадывалась, о чем говорил Шаман.

— Пометили Духи дочь вашу, — помялся он, будто растягивал время. — Дело, такое — серьезное. — Выбор будет у нее: служить назначению своему, по всей ее жизни.

— Что за назначение такое, и чему служить…, — пробубнил Берелту. — А если не служить, тогда что?

Но Синкэн продолжил, будто и не было никакого вопроса:

— Пойдет дочь ваша по пути не легкому. Останется, она, с другим народом. Тот народ кочевал раньше, как мы, но теперь он оседлый.

— Это как же так, на кого же я ее оставлю? — раскудахталась Аялик.

— Ничего, привыкнешь, — дочка пока что с вами. А как подрастет, окрепнет, — так судьба за ней сама придет. Никакой помощи от вас не потребует.

— Ой, — схватилась за сердце Аялик. — Люблю я ее. Это как же: — мы кочуем, а дочку с чужими людьми?

— Ты себя-то вспомни: ты же с родителями не осталась. Забрал тебя Берелту с собой. Вот и Модорхон, как вырастит, так муж, ее, будущий, к себе заберет.

— А если ее не отдать? — воспротивилась Аялик.

— Если поступишь так, — тогда другая судьба придет, — очень короткая. Не будет она выполнять назначения, — заберут небеса вашу дочь. Так что сама выбирай, — чего ты желаешь для дочери?

Аялик побледнела, села на постель, закрыла лицо руками. Плечи, ее, задергались, слезы потекли из глаз.

— Поплачь, поплачь, — успокаивал Синкэн.

— Не все в наших руках, тем более судьбы детей наших, — он погладил Аялик по голове. — Мы, для них, не закон. Но как у нее на Роду написано, так оно и сбудется.

— Это как же? — всхлипнула Аялик.

— Ты за дочку свою не печалься. И сама посуди: если дочка своим путем пошагает — тогда жизнь проживет, но в чужих краях. Но если с тобой останется — тогда пропадет по дороге… — Этого хочешь, ты?

Аялик утерлась, — печаль и слезы исчезли, а лицо ее стало серьезным…

— Нет, не хочу.

— Тогда будь уверена, что дочка твоя свой путь выберет. Редко будешь с ней видеться, но будешь знать, что жива и здорова, — а это главное для тебя.

— Да, спасибо, дядюшка Синкэн, — успокоилась наконец-то Аялик.

Пока Шаман общался с хозяйкой чума, остальные внимательно слушали, и ни слова при нем не проронили. Тихо было, только огонь трещал смоляными оттаявшими сучьями.

Духи, те, что пришли к Синкэну, — все рядом сидели и слушали.

— Готовь Модорхон для взрослой жизни.

— Так я же…, — маленькая же она, — чего мне с ней…, –стушевалась мать.

— Она хоть и маленькая, но все понимает. Разговаривай, рассказывай, про родителей своих, про предков Берелту. Не обычный ребенок у вас, — чистым небом меченый.

Синкэн достал из своего мешка светлый тряпичный кулек. Насыпал оттуда травы на руку, нагнулся, пошептал и кинул в огонь. Огонь отозвался, воспламенил траву и метнулся высоко вверх, к самому верхнему отверстию.

Чум озарился ярким всполохом. Домочадцы отпрянули от огня. Жарко стало внутри.

— Духи света у вас в гостях, — проговорил Синкэн. — Вы вот чего, — обратился он к Берелту.

— Потеплее, станет, — выйдете с дочкой за полог, покажите, её, солнцу, — небесам покажите. Разведите огонь, птаху певчую принесите в жертву. Унесет душа птахи послание в небо, о том, что есть на земле светлый ребенок, и все пожелания ваши тоже унесет.

— А что дальше, дядюшка Синкэн? — спросила Аялик.

— От того времени, птаха, проводником станет, для вашей дочери. Появляться будет перед событиями, предупреждать ее станет.

Дух тайги

Шаман посмотрел на огонь, на дым, вьющийся к самому небу. Замычал неожиданно, — запел, не открывая рта. Пастухи обратили на него свои взоры.

Синкэн прикрыл глаза и начал раскачиваться в такт своей же мелодии. Голос Шамана играл, — становился то громче, то тише. Он менялся в тональности: от мужского и грубого, и до женского тонкого. Были моменты, когда он срывался на визг.

Потом, неожиданно, голос Шамана стал очень низким. Будто Дух тайги пришел чум, в мохнатой медвежьей шкуре.

Лицо у Синкэна стало злобным и страшным. Глаза его помутнели, зрачки расширились и заполнили все глазницы.

Огонь в очаге вторил Шаману. Плавно раскачивался в такт, его, и в его тональность.

Когда Синкэн перешел на визг, — огонь вытянулся в тонкую линию. Языками алыми он струился наверх. Потом же, когда голос стал низким, пугающим, — огонь вдруг расширился, пригнулся к земле, и обдал своим жаром кочевников.

Где-то там, далеко послышался вой: — не то собаки, — не то волка. С каждым мгновением он становился сильнее, протяжнее. Потом он прервался резко, затих и совсем исчез. Показалось кочевникам, что ушли волки, и беда от них тоже ушла. Но потом, вой, послышался рядом.

Пастухи напряглись: переживали, они, за оленей своих и за собак. Лес большой, непонятный, звери в нём бродят хищные. Мало ли, — что за опасность придет из леса.

Тут пролетела птица над чумом, — криком своим известила людей.

Ветер поднялся, загудел, стал трепать у деревьев макушки и ветки. Чум кочевой попытался подергать, шкуры оленьи с жердей сорвать.

Собаки залаяли, забеспокоились; олени подняли, стали греметь колокольчиками-боталами. Наполнялось кочевье таежными звуками.

Дети смотрели внимательно: — то на Шамана поющего, — то на огонь и всполохи, — то на своих родителей.

Берелту ухватил ружье и хотел уже выскочить за полог, но Синкэн приоткрыл глаза и знаком остановил его.

— Зверя не бойся, он, как пришел, так и уйдет.

— А кого тогда? — спросила Аялик.

— Человека недоброго. От него ты не спрячешься, если чего задумал. Сам, он, себе и закон, и хозяин, — что угодно сделает, какие угодно законы нарушит…

Слушала Аялик Шамана, держала на руках свою маленькую дочь. Насторожилась она, от волчьего воя, так же как ее муж. Понимали пастухи: если волки рядом, — ничего хорошего от них не жди. Один если, волк, — не страшно: собаки его отгонят Два волка — хуже. Но если стая придет, тогда только чудо поможет. Сидеть, в таком случае, и ничего не делать, будет совсем не правильно. Но и не слушать Шамана тоже.

— Люди не все плохие, в основном хорошие, — проговорил Синкэн.

— Берелту, сходи, пожалуйста, посмотри, чего там. Не спокойно, что-то, у меня на душе, — повернулась Аялик к мужу.

Тот оделся, взял ружье и вышел из чума.

— Микола, Виктор, — давайте со мной, — поднял полог Берелту. Клубы свежего морозного воздуха проникли в жилище кочевников.

Огонь колыхнулся в очаге, забеспокоился. Покачал своей яркой головой и тут же успокоился. Продолжил мерное горение.

Старшие сыновья быстро оделись, повязали ножи на свои пояса, и тоже вышли. Огонь вторил движению каждого: — колыхался, когда поднимался полог.

Дочь огня

Дух огня охранял жилище и служил сигналом для кочевников. Если горит равномерно, беззвучно — хорошо все, — нету рядом никого, и темных духов тоже нету. Если же он трещать начинает, затухать внезапно или разрастаться, — значить есть причина, на то.

Встрепенутся тогда пастухи, насторожатся. Ружья с ножами схватят, молитву защитную произнесут.

Много знаков было сегодня, — много того, что Аялик с Берелту никогда не видели. Волновалась хозяйка за своих детей, и за мужа. Но старый Шаман в гостях, а это значит, чудеса и непонятности могут быть. — Не все они хорошие, и не все плохие.

Понимала Аялик: пока Синкэн с ними — беда не случится. Призовет он предков на помощь, и темные духи не посмеют войти. Успокоил хозяйку уверенный голос Шамана и его слова.

Модорхон потянула ручки к огню. Аялик увидела дочерины порывы и поднесла её поближе.

— Ну, чего ты, чего? — сказала Аялик. — Видишь, огонь там, — нельзя туда! Она хотела вернуться назад, как огонь, поднимавшийся ей до пояса, неожиданно стал маленьким. Теперь он едва высовывал яркие языки сквозь дрова и угли.

— Ой, — это как это! — удивилась Аялик, посмотрела на Шамана, но тот лишь развел руками. Потом посмотрела на дочь, а та улыбалась и что-то гулила по-своему.

Аялик глянула на огонь, и только сейчас заметила, как он вторил дочери:

— Она гулит и огонь подрастает, колышется. А как Модорхон перестанет гулить, так и огонь не колышется, — прячется сразу в угли.

— Это ты, что ли? — спросила Аялик у дочери. Но та не ответила, потому, что была маленькой и еще не умела говорить. Модорхон повернулась в сторону мамы и засмеялась своим детским смехом.

Огонь, вслед за девочкой, тоже «рассмеялся». Яркими всполохами, повторяя каждый звук ее и каждую ее интонацию…

Аялик смотрела зачарованно на эту «огненную идиллию». Не верила, она, своим глазам, и тому, что сейчас перед ней происходит.

Однако Синкэн ничему не удивлялся и продолжал прибывать в своем спокойном состоянии. Он лишь хитро прищурился, улыбнулся едва, но тут же переменился в лице и посерьезнел.

— Теперь понимаешь, чья это дочь? — обратился Синкэн к хозяйке чума.

Аялик глянула на Шамана, но ничего не ответила. Она подложила дров в очаг, придерживая, Модорхон, рукой.

Огонь задымил, от сырых дров, задумался ненадолго.

Модорхон потянулась наверх, к дыму, выходившему из отверстия в чуме.

— Туда тебе надо? — мать подняла ее выше.

Девочка посмотрела на небо, потянулась руками туда.

Дым, поднимавшийся снизу, облек Модорхон, обступил и окутал.

— Апчхи…, — чихнула девочка, потом закряхтела и стала выкручиваться.

— Ладно, ладно, — сказала Аялик. Опустила дочку к себе.

Модорхон начала играть: — то за нос, её, схватит, — то за волосы, — то за уши. Улыбалась довольная, что ее мама позволяет с собой поиграть.

— Ну, все, все, — уворачивалась Аялик от маленьких цепких ручек, прикрывая свои глаза. Она отпрянула от горящего очага, села рядом и опустила Модорхон на колени.

— Любопытная девочка, — проговорил Шаман.

— Дядюшка Синкэн, скажите, какая у моей дочки судьба, — счастье, у нее, будет?

— Не простая жизнь, ее, ждет, — ответил Синкэн. — Но трагедии я не вижу впереди, — он посмотрел на огонь и немного подумал.

— Все у нее сложится и проживет она долго. И семья будет, и ребятишки, и внуки.

Берегите дочь, она род ваш продолжит и род своего мужа.

— Спасибо, Вам, вы меня успокоили, — ответила Аялик. Она притянула к себе Модорхон и принюхалась. — Запах, такой родной и такой приятный.

Модорхон притихла, на коленях у мамы. Языки яркого пламени отражались у нее в глазах.

— Еще расскажите…, — продолжила Аялик.

— Больше того, что сказано, — не скажу. Дальше — ее жизнь пойдет.

Шаман поднял руки и тихо проговорил молитву.

Дым стал постепенно «таять», и потом совсем не исчез. Огонь разгорелся, растрескался смоляными сучками.

Тут полог отогнулся и в чум вошел Берелту со старшими сыновьями.

— Ну, как там? — спросила Аялик.

— Да спокойно, вроде. Все обошли мы: олени целы, лежат, собаки тоже отдыхают.

— А ветер?

— Нету ветра никакого.

— Но как же, а волки? — удивилась Аялик.

— И волков тоже нет, — ответил ей Берелту.

— А кто тогда выл? Кто наш чум за жерди дергал, и птица еще…?

— Не знаю, я, — Берелту прошел на свою половину, разделся и положил ружье.

Тут они снова услышали волка и крик пролетающей птицы.

Все подскочили, и дети и взрослые.

— Не может этого быть?!! — встрепенулся Берелту. Он переменился в лице, опять схватился за ружье.

Волк завыл сильнее, а за волком послышался медвежий рык.

Домочадцы только заметили, что их гость — Шаман ни на что не реагировал, сидел на устланной старым лапником земле, с полузакрытыми глазами.

— Дядюшка Синкэн? — Это вы…? — взволнованно спросила Аялик.

Тот не сразу откликнулся, погруженный в какое-то странное состояние. Он открыл глаза, окинул взором жилище и хитро улыбнулся. В то же мгновение снаружи прекратились рычание и вой.

— Это вы сделали? — еще раз спросила Аялик. Она недоумевала: как можно, они же ясно слышали волка, птицу, медведя. Но Шаман здесь, внутри, а звуки снаружи. И это было необъяснимо.

— Не пытайся, дочка, понять не понятное, — не все в этом мире можно объяснить.

— Но как…? — недоговорила Аялик. Шаман ее прервал:

— Пойду я, пора мне. Забираю с собой ваши сомнения, болезни и беды. Светлые силы теперь здесь, они охранят вас и ваших детей сберегут.

Синкэн поднялся, накинул свое одеяние и вышел за полог.

Вокруг воцарилась тишина.

Домочадцы приходили в себя после всего пережитого. Общение с Духами было редким для пастухов, в основном это происходило через Шамана. Однако сегодняшний случай стал особенным.

Дети то и дело поглядывали на родителей, а те пребывали в полном недоумении.

— Так чего, может, чаю попьем? — вырвал Берелту остальных из оцепенения.

— Да, да, конечно, проголодались уже, — спохватилась Аялик. Она была так взволнована, что забыла пригласить почетного гостя за стол. Да он и сам заторопился куда-то, — не захотел оставаться.

Аялик разлила чай по плошкам, домочадцы поужинали, и, наполненные новых впечатлений, легли спать. Быстро уснули, каждый на своем месте, даже не храпели и не ворочались.

Силы лесные, темные

Тишина наступила в кочевье. Как и прежде, природа отдыхала по ночам. Успокоила всех обитателей до самого рассвета. Новая суть приходила в тайгу — темная и безлунная ночь. В такое время: — никто не ходит, не ползает и не летает. Тихо кругом, даже хищники стараются избегать такого времени. Темные силы бродят по лесу. Никак их не распознать. Любые движения, колыхания и легкие всполохи улавливают эти силы. Забирают, они, в нижний мир слабые неокрепшие души и души больных существ. Старые души тоже к себе забирают. Все прячутся в такое время: без луны и месяца, без ярких звезд на высоком небе. Никто не хочет к ним попадаться: ни звери и ни птицы.

…Бодо (жизнь) светлая уходит из леса, долбо (ночь) темная наступает…

Есть у живых существ другой уход — благостный. Не боятся его звери и птицы, и приходит он всегда ко времени.

Для жизни новой, молодой — свое время. Для жизни зрелой и спокойной — другое. А для смерти — иное время. Оно никогда не рано и никогда не поздно, — оно всегда вовремя.

Есть у смерти свои стражи. Если положено кому-то уйти, — тогда он уйдет, не задержится, и время свое никем другим не заменит.

Бывает и так, что приходит смерть своей холодной походью, высматривает, будто приценивается, видимой для людей становится. Хватает одних, на глазах у других неожиданно, безо всякого повода, и безо всякого сомнения. Быстро все делает, беспощадно, и в назидание живым. Каждому в его глаза заглядывает, холодом смертельным обдает их души.

Страх тогда поселяется, среди живых существ, и тяжелая пугающая неизвестность.

«Кончится жизнь, оборвется неожиданно, а что дальше? Куда человек уходит, что с ним становится? Где его новая жизнь: в небесах светлых или в тёмном гнилом подземелье?»

С самых давних времен мучились люди, переживали поэтому. Однако старшие знали из рассказов предков, что жизнь не кончается, она продолжается в детях и внуках, продолжается в других молодых, в новых поколениях на нашей земле.

Глянула смерть в глаза человеку и рядом прошла, не стала его трогать, душу другую с собой забрала. Онемел человек на время, окаменел, в душе, своим разумом. Долго не может прийти в себя. А когда приходит, — жизнь у него меняется. Новый шанс получает он, что-то исправить в жизни, доделать или что-то поменять. Кто-то понимал урок смертельный, — менялся вовремя, продолжал жить и бороться. Кто-то не понимал, не делал своих уроков на земле. — Того вслед забирали силы, не оставив, ему, никакого времени.

Хранили баланс темные силы, в природе, хранили, его, вместе с белыми.

Белые — днем, темные — ночью. — Таков порядок и закон у вселенской бесконечной жизни.

Уснули в тайге стихии, бушевавшие в этих местах. Пока отдыхал ветер, под покровом ночной темноты, мохнатые тучи услали весь горизонт и все высокое небо. Ни луча и ни света кругом, ни живой души в лесу. Некому тучи разогнать, небо от них освободить. Нахмурились тучи, поднатужились, и стали снежинки из себя выдавливать.

Поплыли снежинки в воздухе, легкие и пушистые, очень плавно, будто рыбки в темном океане. Еще тише стало вокруг, еще неприметнее. Ни звезд на небе не видать и не месяца.

Лес в густой темноте стоит, своей тишиной наслаждается.

Спит хозяйка в чуме и видит такой сон:

Большая деревня посредине леса. Люди в ней разные: пастухи, что пасут баранов с овцами, коней и коров; ремесленные люди, что живут своим ремеслом. Торговцы, что ходят со своим товаром в другие места.

Там, в той деревне, живет ее младшая дочка, — любимая Модорхон. Как так случилось, случайно ли, намеренно ли, — Аялик не смогла распознать. Не успела сон до конца досмотреть. Зимний рассвет наступил, — хмурый и не яркий. Вставать пора: огонь угасший распалить и других поднимать, — завтрак для них сготовить.

Зимнее утро

Так за своими женскими хлопотами и провела Аялик утро. Подняла кочевое семейство, и посадила завтракать к горячему очагу.

Берелту вышел из чума, морозом обдало его лицо. Солнце стало на небе проглядывать, горизонт хмурый ото сна очищать. Зимний таежный восход, позднее летнего наступает.

Если летом солнце рано поднимается, — туманом может лес накрыть, то зимой, оно не торопится: долго спит, а когда встает, самый мороз за собой приносит. Ясно становится и очень холодно.

Посмотрел Берелту вокруг, поежился. Снег под ногами хрустит: — Хрусть, хрусть, хрусть, — да так громко, будто с усилием. Не прошло и пары минут, как лицо, у пастуха, прихватило, ресницы и борода покрылись изморозью.

Стоит, он, смотрит, наблюдает за лесом, — за своими животными смотрит.

Деревья стоят все в инее, воздух звенит от мороза.

Собаки лежат на снегу. Калачами свернулись, морды хвостами накрыли, носы свои попрятали. Олени тоже лежат, без движения, в теплых своих оленьих шкурах.

Повернулся Берелту, поднял полог и вернулся назад, в теплый чум. Внутри, в чуме, его передернуло, — случается такое, когда с мороза в тепло заходишь. Он подсел к очагу, к своим детям и к жене.

— Хорошо как у нас! — Тепло и огонь горит, — дети мои со мной! Аялик пищу вкусную наготовит, — чего еще в жизни надо! — сказал с удовольствием Берелту. Он раздул свои ноздри. Вдохнул запах от дыма, и от разогретой, на очаге, пищи.

Жена передала ему плошку, наполненную до краев, и лепешки с вареным мясом.

Берелту принял их с благодарностью. Стал уплетать, припивая горячим чаем.

Дети тоже завтракали, поглядывая на отца то и дело. Они как волчата, накинулись на лепешки и вареные косточки. Обгладывали все: даже жилки и хрящики не оставляли.

Лица у них помятые, взъерошенные, — только проснувшиеся.

Старшие Микола и Виктор ловко орудовали маленькими ножами, подаренными отцом. Ухватывали зубами мясо, отрезали кусочки с костей.

— Не торопитесь, давайте, — учил сыновей Берелту. — Отрезать нужно от себя, вот так, — он показал.

— Только осторожно, чтобы нос себе не порезать, — улыбнулся он, показывая пальцем на старый шрам.

— Это чего, пап? — спросил Микола.

— Это папа так торопился, — сказала Аялик. — А ты кушай, давай, не отвлекайся. Ты старший, на тебя все смотрят, — она ласково потрепала сына по голове.

— Так бывает, когда два дела делаешь сразу, — ответил им отец.

— Я, когда был помоложе, отвлекался за обедом: разговаривал много, мух своим носом ловил, — он улыбнулся.

Захихикали сыновья над отцовскими словами — про нос и про мух.

— Нельзя так, надо или одно делать или другое. Вот Духи меня и дернули под руку. Резанул я свой нос. — «Наелся» на весь день! — он махнул рукой и продолжил срезать кусочки мяса с кости.

— Папа, а как это — мух носом ловить? — спросил Виктор.

— Это значит не тем делом заниматься. Когда все едят, — нужно есть, не отвлекаться, — ответил Берелту.

— А ты сильно порезался? Нос, у тебя, долго болел?

— Долго. Он еще на погоду начал ныть, — Берелту смешно раздул ноздри и нахмурил брови.

— Мне тогда кличку дали — Резаный Нос.

Сыновья переглянулись и даже перестали, есть.

— У папы вашего не только эта кличка была, — добавила Аялик.

— А какая еще? — спросил Виктор.

— Раненый Олень.

— А почему?

— Он дикого оленя ранил, но догнать не смог. А потом другим хвастался. — Потому и прозвали.

— Папа не промахивается, — возразил Микола. — Он всегда попадает, я сам видел, когда мы на диких коз ходили.

— Только Дух охоты не промахивается, — ответил сыну Берелту. — Он попадает всегда, — лучшую добычу себе забирает.

— А мы можем, как Дух охоты? — спросил Микола.

— Мы люди, — не духи, мы, даже если метко стреляем, то все равно иногда промахиваемся. Вот я, когда маленький был, ­– мимо стрелял. Потому и звали Раненым Оленем, — ответил Берелту, пережёвывая очередной кусочек мяса.

— Мама, а у папы сейчас есть кличка? — спросил Виктор.

— У папы есть имя, — Берелту! Он больше не Резаный Нос и не Раненый Олень, — ответила Аялик.

Маленький Бодоул сидел, рядом с братьями и все внимательно слушал. Он поглядывал то на отца, то на мать, то на свою младшую сестру. Ничего не спрашивал, но все запоминал. Спокойный, и почти не разговорчивый. В отличие от других, он, в основном, пребывал «сам в себе», — держался особняком от других. Хотя оно понятно: младше братьев своих, — легкая мишень для усмешек. И здоровьем он «не вышел», — слабый был от рождения.

С Модорхон же Бодоул вел себя по-другому. Он очень любил ее и заботился. Иногда, когда старшие уходили с отцом, он оставался в чуме, чтобы помогать своей маме. Он нянчился со своей сестрой, играл с ней в охотников и волков. Рассказывал разные истории, которые сам же и придумал. Когда Бодоул выходил в лес, за дровами, приносил оттуда какой-нибудь замысловатый сучек или камушек. Радовалась сестра, его, маленьким подарочкам.

— Смотри, вот это олень, — видишь какие у него рога, — как у наших оленей! — показывал он на обломок веточки и подавал в руки Модорхон.

— А вот тут собаки бегут за медведем, чтоб он наших оленей не съел, — раскрывал, брат, кусок бересты с похожим рисунком.

Модорхон крутила ветку, и внимательно рассматривала рисунок на «природном холсте».

Таким был Бодоул: в одних случаях молчаливый и угрюмый, а в других разговорчивый и веселый.

Модорхон любила его. После мамы с папой, к нему на руки шла. Чувствовала, она, доброту и заботу брата. Пройдут многие годы, детство и юность останутся позади, однако их чувства и привязанность друг к другу сохранятся, так же как и в далекие детские времена.

— Ну, чего размечтались, давайте, ешьте, — сказала Аялик детям, подливая им чай в плошки.

Семейство в сборе, за общим столом. Все сидят, кушают. —

Радовалась Аялик своему женскому счастью. Жизнь летит — не останавливается. Они с Берелту кочуют с оленями. Сыновья, их, рядом, — учатся кочевой премудрости. Модорхон, — любимая дочка, подрастает.

Все самое нужное: олени, собаки, чум из жердей и оленьих шкур, убранство внутреннее, не затейливое, — все у них есть с собой. А то, что сверху нужного, — другие вещи дополнительные, — все это обуза для кочевников.

Все это груз тяжелый, не подъемный, — никому, в тундре, не нужный.

Выпили чай пастухи и лепешки съели — вот и кончился завтрак. Семейство разбрелось по «разным углам» каждый по своему делу.

Берелту пошел на охоту, старших сыновей с собой взял. Вышли за полог, а там олени. Верные своим хозяевам, давно поднялись, бродили не далеко, копытили траву под снегом.

Деревья встретили людей своими белыми ветками и стволами. Иней окутал лес. Воздух звенел, разносил любые звуки и малейшие шорохи. Снег стал жестким на морозе, хрустел под ногами, будто мелкие крупинки битого стекла.

— Как же сегодня холодно, — поежился Микола. По праву старшего, он уже мог охотиться вместе с отцом. Все атрибуты охотничьи были у Миколы. Нож, с полированной деревянной ручкой, висел в ножнах на кожаном поясе. Он хоть и маленький, но бриткий, острый как пчелиное жало. Ружье висело на плече, — безотказное, проверенное долгим временем. Был еще кожаный кисет с сухим табаком и с деревянной трубкой. Ружье, кисет и трубку, Миколе, подарил его дед, когда был еще жив. Он говорил внуку:

— Охотник, в наших краях, может и не курить, но трубку с кисетом обязан иметь. Дым пустить перед охотой, помолиться прадедам нашим, духов лесных задобрить.

— Но деда, как я дым-то пущу, звери меня учуят, — говорил Микола.

— Зверь подойдет, какой надо, — за это ты не бойся. Не сам подойдет, Дух Охоты, его, на тебя выведет. А дым нужен, — чтобы свои тебя приняли, а чужие, чтобы сторонились. Трубка старая — родовая. Чуют, ее, Наши, — запахи вдыхают вместе с дымом. Тебя, посреди других, различают, и помощь тебе подают. Будешь делать, как я сказал, — тогда хищники мимо пробегут. — Невидимый ты, для них, станешь.

— Почему так?

— Потому, что спрячут Свои, — накинут накидку невидимую.

— А что за накидка? — удивлялся Микола.

— Она такая…, — не из нашего мира. Легкая как туман и прозрачная как вода. Кто под ней окажется, невидимый сделается для хищников и для плохих людей. Только для своих будет видимый.

Как говорил дед Миколе, так тот и делал. Слушался Микола своего деда. Все по-его старался делать.

Времени, с того разговора, прошло, — и не стало больше деда. Остался он, в воздушном погребенье лежать. А душа, его, полетела к праотцам далеким, — к кочевым охотникам, на небесных оленях. Понеслась за другими зверями охотиться, не за земными, лесными, — но за небесными.

А Микола подрос, и начал с отцом на охоту ходить. Не всегда, правда, и не все у него получалось.

«Мал ты еще, — мало опыта у тебя», — говорил ему отец. И Микола старался, — нарабатывал свой собственный опыт. Однако, даже без опыта, стал подмечать Микола: как говорил, ему, дед когда-то, — так оно и сбывалось.

Синкэн и Виктор

У Виктора, младшего брата Миколы, не было своего ружья и кисета с трубкой. Зато был нож и амулет, подаренный родовым шаманом Синкэном — Солнце, сплетенное из кожи, на кожаной веревочке.

Синкэн рассказывал Виктору:

— Две вещи есть у тебя: нож отцовский и мой амулет. Носи этот амулет, — он охранит тебя. Видишь солнце, — оно старое, — долго живет на свете. Оно предков твоих видело, всю жизнь им освещало. Теперь и тебя за собой поведет. А нож отцовский, — силу тебе передаст мужскую. Храни его на поясе, в ножнах, и без надобности не доставай. Когда будет трудно, обратись мысленно к солнцу, защиты у него попроси, ножны возьми своей рукой и вспомни далеких предков. Они всегда шли вперед, — ни перед чем не останавливались.

— Дядя Синкэн, а почему так, — спрашивал маленький Виктор.

— Потому что, если бы они остановились, путь прервали, тогда бы не было на свете ни твоего отца, ни тебя, ни меня, ни других людей на земле.

Слушал Виктор шамана и делал так, как он говорил.

А все, что говорил Синкэн, — все сбывалось.

Когда шли на охоту с отцом и старшим братом, Виктор торопился, не отставал от них. Видел солнце на небе, сразу шамана вспоминал и его слова. Гладил рукой амулет на груди, а другой — нож на кожаном поясе. Помогали Виктору предки, вели, его, за собой. Силы тогда прибавлялись, исчезала усталость у Виктора. Тогда и охота, у отца, удавалась, и Виктор везде поспевал за старшими.

— Старые люди мудрые, жизнью наученные, — они всегда правду говорят, — поучал Шаман.

— А если неправду? — спрашивал Виктор.

— Если не правду, тогда это не люди вовсе, а только отражение в чистой речной воде. Живет такой человек на свете, и вроде не живет. Не будет, о нем, памяти для других, и уважения, от них, не будет.

Один раз скажет, неправду, второй раз соврет, а потом и сам станет в неправде жить. Кривой мир своим обманом строить.

— А что такое: «кривой мир»? — удивленно спрашивал Виктор.

— Кривой — это значит не наш, не земной. Нету в нем доверия и дружбы. Счастья в нем тоже нету. Есть только ложь и холодный расчет. Живет человек в этом мире за счет других, как воришка ворует энергию. Только сам не понимает, что не у других ворует, а у детей своих. Одним днем живет и одной жизнью.

— Дядя Синкэн, — у нас ведь одна жизнь!

— Нет, не одна. Только не все знают об этом, а те, кто знает — не понимают. Когда человек понимает, — он не станет врать, потому, что мысли и действия, его, в следующую жизнь переходят.

— Это как? — удивился Виктор.

— Вот как: если он плохо поступает: хитрит и обманывает, наживается на других, — тогда Духи, его, метят своей несмываемой меткой.

Приходит такой человек в другую жизнь. И когда он взрослеет, то вся его ложь, несправедливости прошлые, — все против него становятся. Он бы и рад поменяться, но ничего не выходит. Метка из прошлой жизни светится, — всем показывает:

«Вот он я, — проучите меня как следует».

— А что Духи? — спрашивал Виктор.

— Духи учат, испытания дают, — ловушки свои расставляют. Могут петлять, уводить человека от цели. Голову могут кружить и дороги ему закрывать. Не напрямую, — через хищников или через плохих людей.

Так, что, Витя, — доверяй старым людям. Нельзя без доверия жить.

— Но…, дядя Синкэн, — попытался тот возразить.

— Если неправду, кто, говорит, — тогда мимо, его, пропускай. Будто и нет этого человека, — ответил Шаман.

— Ты, главное, свое слово береги, — оно самое чистое и самое жесткое. Как поставишь его сначала, — такая и жизнь твоя сложится, — такие и люди будут вокруг тебя. Сделаешь его сильным и четким, будешь его держать, — тогда в жизни все сложится. И люди вокруг тебя соберутся честные, — в трудный час тебе помогут.

Запомнил Виктор разговор с Шаманом. Кроме отцовского обучения, получал он теперь и другие знания, — от дяди своего, от Синкэна.

Говорил еще так Шаман:

— Доверяй своим чувствам, научись понимать их.

— Почему?

Потому что они как Небо большое, как проводник из другого мира. Они от предков наших, — далеких прародителей. В чувствах сокрыта огромная сила, она сильней человека и сильнее любого зверя.

— Сильнее медведя?

— И медведя сильнее и волка и многих других хищников. Потому, что чувства — от Бога, от Создателя нашего. Бог природу рисует чувствами, и мир познает через своих детей. — Чувствами человек живой, — чувствами он общается со своей душой и с душами других людей.

— Но, дядя Синкэн, мы же словами говорим, а не чувствами.

— Словами — да, но не только. Мы в слова, свои, чувства вкладываем, и от них, другой человек к нам относится. Настороженность вкладываем, недоверие, — и человек, к нам, с тревогой и с недоверием.

Такой он был, дядя Синкэн, — свою жизнь не легкую прожил, а теперь и племянникам помогал прожить.

Наставлял молодых ребят: как шагать по пути кочевому, как законы земные соблюдать. Потому и жизнь у племянников была легкая, — что впереди них маяк светился, — за собой их вперед увлекал.

Глава 3. Вожак

Вожак, в волчьей стае, — самый сильный волк, самый умный и самый хитрый. Крепкий Дух у Вожака, — крепче Духов других волков, ничто, его, не сломит и ничто не свернет. Выбор Вожака, в стае, — всегда осознанный и своевременный. Сытая стая — хороший вожак! — Вот она истина волчьей жизни.

Но Тайга большая, — много в ней места, и хищнику и жертве. Нет ничего постоянного, для вόлков в Тайге. Каждый день — новый для хищников — новая погоня и новая добыча. — Нету покоя для них никакого.

Как задастся охота, — так и день они проживут, а не задастся, если, — оголодают, звереть начнут. Новая погоня тогда потребуются, новые силы, чтобы выследить жертву и чтобы догнать.

Была, у Вожака, любимая волчица, — заботливая мать его маленьких волчат. Попала она под случайную пулю в охоте, и внезапно ее не стало.

Поменялся Вожак с того времени. Остался один в своем хищном роде. — Не на кого больше опереться Матерому, — не у кого больше поддержки найти. Если раньше много было беспечности, безрассудства у волка, то теперь он стал осторожным, на рожон не лез. Если что-то уже и делал, — то неспешно, обдуманно.

Зрелый волк, — Матерый, — нет у него силы дурной, — той что лапам покоя не дает. Если ему и охотиться, добычу выслеживать, — тогда основательно, — без суеты и без спешки. В стае Матерого — есть, кому бегать и кому суетиться. Много, там, молодых волков не опытных.

Большая Тайга кругом, — много жителей. У каждого жителя есть свой дом и свои заботы. Есть, кто, в ней, днем живет, — молодь свою растит и по лесу бегает. С наступлением ночи, прячутся такие жители, отдыхают от прошедшего дня.

Ночью, в Тайге, другие жители просыпаются. Они другую жизнь живут — скрытую и совсем непонятную. Есть такая жизнь у серых волков.

Разные времена случались в лесу. Бывали годы урожайные и дождливые. Трава тогда вырастала хорошая, с деревьями ветвистыми и с густым кустарником.

Родила дичь потомство, — множилась новым приплодом. От того и хищникам хорошо, — было чем поживиться, плоть свою утолить. И человеку спокойней: не лез хищник по стайкам, и по чужим огородам.

Хорошо в урожайный год, спокойно. Можно планы планировать наперед, с мыслями собираться: — нет никакой конкуренции и никаких врагов рядом. Всем и всего в достатке: и воды, и пищи. Счастья на всех от Природы, и от Природной любви.

Хотя, не всегда было так.

В хорошие тучные годы — ширилась стая молодыми волками. Разрасталась по всей тайге. Учились молодые волки, росли и охотились, за своими родителями бегали.

Но сменялись годы, — трудными временами. Годы засушливые приходили, и тогда — ни травы в лесу, — ни воды в ручьях и речках.

Мало корма для дичи, — мигрировала дичь в другие места. Пищи все меньше и меньше для голодных и хищных ртов.

Приходилось тогда, волчьей стае, защищать свое от набегов, — от чужих хищников отбиваться. Иногда и самим нападать приходилось, — наведываться на чужие владения.

Голодали волки, редкой добычей перебивались. Но как бы не было голодно, старались они не встречаться с людьми.

Было среди волков правило и негласный лесной закон. Подчинялись закону серые хищники. И пока сохранялся закон, человек не вмешивался в их порядки.

Время шло: жизнь у людей и волков — шла параллельно, — рядом бежала она, на своем расстоянии.

Менялась Природа

Однако так не всегда было. Менялась природа сезонами, циклами своими. Пожары случались в ней, засухи, наводнения. По своим природным причинам они случались. Мог человек стать причиной всех этих бед. Он, хоть и подобен Создателю, но порой поступает как зверь ненасытный или дитя неразумное. Откликается Природа, на посылы его и на действия, — наказывает человека, тогда.

Годами засушливыми — урожаи губит, пожарами лесными — выжигает злость человеческую. Может дождливыми гόдами — реки поднять, — затопить поселенья людские, — скот загубить и всю живность его.

Хищников насылает, Природа, к людям. Вот тогда те две линии: стаи волков и людей, — очень близко становятся, а совсем уж тяжелой порой, — они вовсе сталкиваются.

* * *

Бывало, в голодный год, забредал волк в деревню, начинал скот беззащитный драть, ущерб крестьянам, в хозяйстве, наносить. Не разбирался хищник, тогда, не церемонился: все что само в зубы «попалось» — все это «волочим ножом» резалось.

Поначалу, для волка, все хорошо шло. До того момента, пока не касалось хозяев. А как замечали хозяева гостей непрошенных, — тут и случалась расплата, — страшная волчья облава. Собирались охотники деревенские, с ружьями и с собаками, — кто на технике, а кто просто на лыжах, — шли в загон, волков загонять.

Огородят, охотники, лентами и флажками периметр. Гонят стаю волков на стрелков.

Стрелки у них меткие, обученные, — все с большим опытом. Им что белке в глаз, что в бегущего волка, — почти без разницы. Метко бьют и ружья быстро заряжают.

На прорыв прорываться, волкам, — шансов мало. Из десятка волков единицы уйдут, а может и не уйдут, если охотники хитрость свою применят.

Получалось так, что сперва, одному волку было хорошо, — по чужим стайкам, курятникам лазить, а потом, за его проделки, — вся стая под пули попадала.

Был Закон у природы — самый главный. — Закон неотвратимости. Действовал, он, четко и безупречно. Нарушил его — отвечай по всей строгости таежной.

Знали, старые волки, лесные законы. Кто-то, — от других волков, о таком слышал, а кто-то — сам попадал в облаву, и лишь чудом оставался живым.

Так, они, опыт свой и свою мудрость волчью, передавали молодым еще не опытным хищникам.

Но жизнь не простая штука, не предсказуемая: любит она историю повторять. И не все уроки проходят на чужих ошибках.

Появлялся волк молодой, из стаи, — шел он по легкому пути, не задумывался. Пересекал линию двух заклятых природных хищников: линию волков серых, и линию людей поселенских.

Заберется такой в деревню, и вместо лесной добычи, станет хозяйскую живность драть.

Соберутся тогда охотники и пойдут в лес, со своими ружьями и своими собаками. Будут, как и в былые годы, — выстрелы грохотать, пули свистеть, — волчьи жизни из лесу выхватывать. Так, она, — легкая добыча для одних, — становилась тяжелым кровавым бременем для других.

Редкий волк уходил в облаве, и если такое случалось, — тогда, он, на всю жизнь получал урок.

Позже, в другое время, он с другими волками делился. — Опыт свой жизненный, им, рассказывал. Шла история рядом, за ним, — и за ним же она повторялась заново.

Была у волков своя иерархия, держались они, ее, и чтили. Подчинение в стае — жизнь, неподчинение — смерть. Иначе не выжить в таежном краю. Охотились волки на мелкую дичь, — на грызунов и на зайцев. На дичь, что покрупнее — на косулю, и на козу. Секача-кабана загонять пытались, — зверя быстрого, страшного. Тот и сам кого хочет, — сможет убить. Могли волки пойти на оленя, и на большого сохатого — на лесного быка.

Были у волков свои конкуренты. Бурый медведь, например.

У медведя того, — своя голова на плечах ­– бурая. Никто в нее не заглянет, — и никто мысли, его, не поймет. Он — самый старший в лесу, хотя и не очень разумный. — Самый сильный и самый опасный зверь.

Если задумал чего-то медведь — тогда несколько вόлков ему не помеха.

— Сам, он, если пойдет — обходи его стороной.

— Если медведица, с медвежатами, на пути попадутся, — тогда от нее еще дальше держись. Не станет она церемониться, — разметает и волка и кабана, и любого другого зверя.

Охотники старые так молодым говорили:

Материнский инстинкт — это страшная сила. — Никто не пойдет супротив него.

Природа разумная — не дает в обиду, матерей своих с малыми детками. Знают это охотники, — соблюдают простые истины. Матке молоденькой сохраняют жизнь.

Матка если погибнет, — не даст приплода, — не пополниться живность тогда в этой в местности. Плохо станет и звѐрям и хищникам. Человеку от этого тоже плохо. — Снова появятся волки в селении, — пересекутся тогда параллельные линии.

Так рассуждали бывалые люди:

В мудрой Природе, — не все напрямую видится:

— Кое-чего не заметишь сразу.

Лишь опосля, на себе почувствуешь,

— То, чего сделал не так, и чего ты нарушил.

Теми простыми законами жили охотники, — те же законы другим пересказывали.

Старый охотник

Жил охотник старый в деревне, уважаемый был среди других. Промышлял он охотой и рыбалкой.

Летом рыбу добывал на реке, уды на нее ставил, иногда неводил. «Морда» еще была из ивовых прутьев. — Она на порогах ставилась. Горловина, у нее, узкая длинная. Рыба заходит к приманке сквозь горловину, а обратно выйти не может, путается. Так и остается в ивовой «морде».

Придет охотник, «морду» вытряхнет, рыбу всю соберет и до дому…. А дома посолит, — и в бочонок, ее, в деревянный. — В подпол спустит, в прохладное место. Зимой достает соленую рыбу и лакомится, — других людей своими припасами угощает.

Иногда он коптил рыбу в коптильне: на сосновых шишках и на еловых ветках.

Рыбачил, бывало, на икромете, — ровно меру свою вытаскивал. Не нужно было охотнику сверх этой меры. Только себя самого прокормить и с родными своими поделиться. Оттого и рыбалка была, у охотника, хорошая, что Природа ему позволяла.

Зимой охотник — подо льдом рыбачил. Насверлит лунок в широком месте, рыба наверх поднимается, чтобы через лунки подышать. Охотник, ее, прикормит и удит, добычу из реки вытаскивает.

Ходил на охоту старый охотник. С поздней осени, по весну. Капканы ставил на мелкую промысловую дичь, на зверька пушного. Зайцев, тоже, капканами добывал. С верной собакой, на уток охотился.

Бывали случаи и большая дичь попадалась. И все, в основном, в одиночку.

Одному лучше: ни от кого не зависишь, никому ничем не обязан. — И думается одному лучше, у костра, когда вечер наступает. Котелок кипит, ароматы вкусные издает. Наливает, охотник, похлебку из котелка, — угощается, — радостно у него на душе.

— Нету лучше на свете, чем у костра посидеть, и похлебку свежую, из дичи, поесть.

Прохладно, к ночи, делается. Похлебка горячая, — в ложке парит, согревает охотника изнутри.

Посидит он, пламя живое покормит, с Духами местными пообщается. Посмотрит потом на ночное небо, звёздами белыми все усыпанное. Помечтает о чем-то, вспомнит былое: о родных своих и о своей молодости. Глубоко вздохнет и скажет не громко:

«Ничего человеку не надо, другого, кроме как на природе жить, и плодами, ее, пользоваться».

Потом он прикроет глаза, и моментом тем насладится.

Духи, его, послушают, примут, его, угощения. Погреются возле яркого пламени. Посидят рядом с охотником, размышления, его, поддержат. Обернутся свежим ночным туманом и пойдут потихоньку в свой мир.

Так он жил тот охотник, — в одиночку с самой молодости. Тайга для него ­– мать родная. Берег он её, и она о нем тоже заботилась.

Позже, в зрелые годы, он ходил на охоту с командой. Брали, его, деревенские, уже как фартового деда. Был с ним фарт, — выходила лесная дичь на него. Знал старый охотник таежные законы и таёжных Духов. Любила, его, Тайга, — за знания, и за — научения молодых. Следил фартовый, чтобы все было правильно, чтобы законы таёжные соблюдались.

Бывали случаи, — люди пытались нарушить закон. Тогда упрямился дед, — не позволял твориться плохому. Знали охотники о таком, — слушались бывалого деда. Если брали, его, с собой, — то на многое не рассчитывали. Однако без дичи, с охоты, никогда не возвращались. А потому, и семьи охотников, завсегда были с диким мясом.

Охота на козу

Как-то зимой, когда трещали крепкие морозы, старый охотник пошел добывать козу. Собрался, как положено с вечера, все, что нужно приготовил. Утром поднялся пораньше, делов еще несколько по хозяйству сделал. А когда все закончил, — подался в лес. Морозно в лесу: снег хрустит под ногами, а изо рта пар идет. Едет старик на лыжах: где-то в горку поднимается, а где-то с горы спускается, — по своим стариковским тропам едет.

Знал охотник местность: — сколько всего хожено-перехожено. — Сколько, он дичи стрелил, а сколько мимо него прошло? Однако чем старше становился охотник — тем больше опыта прибавлялось. Меньше становилось ошибок и промахов.

Знал старик не только местность, но и порядки местные понимал. Понимал: за каким зверьем можно ходить, и по какому сезону.

Половину дня, он, козу выслеживал. После полудни скараулил и стрелил. Сразу попал в нее, — не промахнулся.

Стреляный дед, опытный, — без суеты на дело идет, — если стреляет, то точно.

Трудно зверю уйти от него. Сохранил, он, острое зрение, не смотря на свой возраст. Память еще сохранил отменную и холодную ясную голову.

Карабин, у деда, проверенный, — не менял никогда своего карабина. Следил за ним: чистил вовремя и смазывал. Относился, к нему, как будто к живому. После точного выстрела разговаривал, гладил, тряпочкой карабин протирал. Оттого и ружье служило: никогда не ломалось, и никогда не клинило.

Когда-то, еще в далекой молодости, подсмотрел охотник походную хитрость. Другие бывалые, чтобы с тяжестью не таскаться по лесу, — прятали свои ружья в дупле.

Так и он тогда поступил: заприметил подходящее дупло, примерил, чтобы свой карабин помещался, и с тех пор оставлял, его, там. Обернет плотной тканью, залезет на дерево, схоронит ствол, сверху чопом дупло закроет. До дому уже без ружья подается, с одной лишь добычей.

В прошлый раз, когда он козу стрелил, — долго с ней прокопался. Пока суть, да дело, — сумерки наступили. Подкатился, охотник, к дереву, лыжи поставил, ружье свое тряпкой обернул и в дупло положил, — до следующего раза. Сам добычу на себя взвалил и в деревню…

Однако не все по его пошло.

До деревни дедовой, по светлу катиться — далеко, но не сильно. Однако уже стемнело: лес, в округе густой, и еще кустарники…

Рядом завыли волки, зарычали, по следу его пошли.

Несет охотник козу, кровь у козы капает, — указывает волкам дорогу.

Жалко, деду, добычу бросить: — сам, своими руками добыл, — целый день на нее потратил. Однако серые рядом, и деваться некуда. Бросил, дед, свой трофей на снег, а сам побежал, сколько было силы.

Отстали волки, — вроде как помогла добыча, — отвлекла их на малое время. Запыхался охотник, устал, остановился отдохнуть. Стоит, руками оперся в колени, вокруг оглядывается. Не видит глазами волков.

Прислушался… — никто не воет, не бежит за ним. Успокоился и собрался дальше, однако не тут то было. Поднялся он, покатил на лыжах. И понять не успел, как перед ним появился волк.

Страшный волчара

Серый волчара, в половину роста. Глаза большие сильные, клыки острые, страшные. Что особо запомнил охотник — вся морда, у волка в шрамах. Губа, у него, едва срощена. Большой зверюга, опасный, — запросто мог задавить старика.

Волк подошел, рыча и оскаливаясь. Обнюхал деда, осмотрел головы, и до самых пят. Заглянул в глаза, но того, что искал, не увидел. Что-то иное увидел волк: то, что другим зверям не положено видеть.

Всякое было с охотником: и с волками встречался, и с медведем, и на сохатого раньше ходил.

Однако такого случая не было в его памяти. Он и ответить ничем не мог: ружье, у него, — в дупле осталось, на дереве. Коза, его, — у других волков. Теперь он сам стал добычей для волка.

Помолился дед, попросил о помощи. За себя попросил и за свою жизнь. Сердце, у него, заходится, руки холодные, ноги ватные. Тишина зазвенела в ушах, напряжение достигло пика.

Волк, его, обнюхивает, зубами лязгает, деда вокруг обходит. Дед стоит, не шевелится, — только смотрит на зверя из-под своей ушанки.

Тут они встретились взглядами. Волк зарычал, сразу морду оскалил. Он прижался к земле и хотел уже прыгнуть. Но почему-то помедлил. Снова поднялся, принюхался, навострил свои уши.

Старик словно «шкурой» почувствовал холод: — дернулся от испугу, и уже попрощался с жизнью. Дрогнул: на волка глянул, а потом посмотрел на небо.

Там, высоко за деревьями, где, еще недавно, горела луна, — появилась тень. Она быстро приближалась, становилась все больше и больше. Росла до тех пор, пока не накрыла собой всю поляну.

— Карр… рр, — неожиданно громко крикнул ворон. Он пролетел высоко, над деревьями.

Волк оторвался от деда и тоже посмотрел наверх. Повертел своей головой, а потом зарычал.

— Карр… рр, — снова послышалось. Тень покружила вокруг и развернулась в другую сторону. Волк снова зарычал и оскалился.

— Карр… рр, — раздалось эхом вдалеке. И после, все стихло. Лунный свет осветил поляну, осветил кусты и деревья, осветил деда-охотника и большого волка.

Волк перестал рычать. Он подошел к охотнику, поднял заднюю лапу и помочился на него. Потом развернулся, рявкнул и скрылся за деревьями.

Дед стоял не живой и не мертвый, не зная как ему быть: бежать оттудова поскорее или на месте оставаться.

Прошло немного времени, появились другие волки, — много волков. Они подошли к деду, окружили со всех сторон. Зарычали, в предвкушении легкой охоты. Понимали они свое превосходство: подрались даже, меж собой, из-за не убитой, пока, добычи. Обозлились волки, друг на друга и на старика.

Тут набежал ветерок, напахнул от деда. Отпрянули волки, почуяли запах Матерого и отошли назад.

Пошевелился дед, — зарычали они, но почему-то не тронули. Покружили вокруг, поскалились, развернулись и ушли восвояси.

Что это было?

— «Что это было?» — подумал старик.

— «Как это, — как такое возможно?»

Он все стоял и не мог поверить, что его отпустили.

Пощадил Вожак старика, — не стал его убивать, и другим не позволил этого.

Как дед домой вернулся, — даже не вспомнил. Поменял одежду, волком помеченную, на сухую. Воды на печке нагрел, мыла хозяйского в тазик построгал. Замочил грязные вещи и оставил их на ночь. Сам помылся, чаю себе с кипятил. Сидит думы свои невеселые думает. Трясет старика от нервов, от всего пережитого. Руки ходуном ходят, кружку с чаем не держат совсем.

— «Да чего со мной не так? Был молодой — не боялся, а ту, волка какого-то…», — подумал он и полез в подпол. Достал оттуда большую бутыль. Откупорил ее, накапал в стакан — граммов сто пятьдесят. Посмотрел на свет и прикинул. Долил еще, — до самых краев. Вернул бутылку на место, огурцов соленых из банки выудил, сала соленого порезал и хлеба ржаного. Присел на табурет. — Сидит и трясется, как будто насквозь промерз. Взял стакан, а рука не дает, — не держит совсем, все расплескивает. Взял двумя руками, чтобы не разлить, наклонил аккуратно. Капнул на пол, прошептал имена своих предков-охотников. На махнул, за один раз, и все проглотил.

Съежился от «горючего», сжался в большой комок. Рукавом своим занюхал. Взял соленый огурец откусил, пожевал. Сало на хлеб положил, тоже кусочек откусил, вместе с соленым огурцом. Сидит, пережевывает, вкуса почти не чувствует.

Хорошо стало в организме, жаром обдало изнутри. Согрелся старик, и дрожать перестал. Помутнело у него в голове, поплыло, мысли стали в кучу сбиваться, глаза собрались в одну точку. Усталость на него навалилась. Он поднялся еле, и, на шатающихся ногах, добрел до своей кровати. Стянул с себя одежду, улегся и сразу уснул.

Только сон беспокойный был, кошмары, его, одолевали. Волк тот приснился страшный, словно предвестник каких-то событий. Другие хищники, — много их. Снился лес и охотники, гонщики и стрелки. Волчья облава снилась. Однако потом все спуталось.

Долго тянулась ночь, никак не заканчивалась. Даже проснулся старик посреди нее. Встал, чаю холодного хлебнул, сходил на мороз, в уборную, дров подкинул в печку, и дальше спать. Опять не спалось нормально. Метался дед во сне: бредил, звал на помощь, убегал от кого-то.

Утром проснулся, майка вся мокрая, и подушка тоже. Поднялся, он, майку с наволочкой поменял. Печку, остывшую, растопил. Разогрелась печка, распалилась, — тепло стало в доме.

Достал дед одежду, замоченную с вечера. Постирал ее, отжал и в тазик положил. Надел валенки на ноги и шапку на голову. Накинул тулуп на плечи и вышел за порог.

Холодно на улице, морозно. Трещит мороз, за лицо хватает, пальцы к мокрому тазику примораживает.

Развесил, дед, вещи на веревку и вернулся в дом. Скинул тулуп и валенки, шапку снял, чаю согрел. Сидит за столом, руки об горячую кружку греет, мысли свои утренние собирает:

— «Помогли мне, однако, не оставили одного…

А коза, — что коза? — Ну, съели ее. — Так не меня же! — Нету их больше, и волка того тоже нету» — почесал он затылок, отхлебнул из кружки, и продолжил сам с собой, в голове, рассуждать:

«Одно не понятно, — сон для чего? Морда, еще, вся в шрамах?» Посидел старик, чаю попил с сухарями. Покрутил свои мысли вокруг вчерашнего, и окончательно успокоился. Потом он убрал со стола, оделся и пошел по своим делам.

Утро выдалось доброе и морозное, и новый день, тоже, чудным оказался. Пощадила Природа охотника, — руку ему свою подала. Сохранила, его, стариковскую жизнь, — из такой передряги вытянула.

Облава

Однажды зимой повадился волк в деревню. Проберется задними дворами, через дыры в заборах, и прямиком в овчарню. А там овцы в загородке стоят, блеют на него беззащитно.

Аппетит у волка не меряный, не ограниченный никем: ни собак нет в овчарне, ни охотников. Порежет, он, овец направо и налево, и только одну с собой заберет.

Почувствовал зверь безнаказанность, беззащитность человеческую, и совсем страх потерял. Во второй раз собрался, уже с «напарником». Так же ночью пробрались незаметно. Навалились на хозяйский двор, собаку порезали и корову в загоне.

Хозяин проснулся от шума. Спросонья не понял, что там за возня такая. Пришел в себя, схватил ружье с патронами, и выскочил во двор. А во дворе ничего не видно: кто нападает, куда стрелять? Чтобы скотину свою не поранить выстрелил хозяин в воздух: — один раз, — второй. Стал ружье перезаряжать.

Услышали волки выстрелы, — поостереглись. Была у них память в генах.

«Человек просто так не будет стрелять: может и вверх пальнуть, а может и прицелиться. Незачем волку судьбу испытывать, лучше идти подобру, поздорову».

Подались они, из деревни, огородами дальними, через дыры в заборе и сразу в лес.

Увидел хозяин свою собаку: на земле лежала вся в крови. Корову увидел разодранную в стайке. Закручинился, настроение совсем потерял. Злость накатилась на него и сильная ненависть к волкам.

Корова — кормилица для семьи, потеря ее — тяжелая. Не найти ей замену, тем более если одна. И собаку жалко, — хороший пес, верный, — первым встал на защиту.

Недолго думал хозяин, собрался поутру и пошел до соседей. Разговоры, у них, хотел говорить, своими бедами поделиться.

Второй этот случай был, и с каждым разом все опаснее и опаснее. Собрались мужики деревенские, покумекали, порассуждали и решили с облавой в лес пойти.

Места, в той деревне, известные, — много охотников среди мужиков. Ружья у всех: у кого один ствол в доме, у кого два. Не стали, они, волков дожидаться, очередного пришествия. Пошли до деревенского старейшины, поговорить с ним, порешать чего же дальше делать.

Выслушал, их, старейшина, подумал потом и сказал:

— Если зверя не отвадить, — тогда он осмелеет, на людей станет кидаться. А у нас лес рядом, — никаким забором не огороженный. Утром детишки в школу ходят, а днем старики в магазин. — А если волки навстречу? — Чего тогда?

Этот зверь ничего не боится, — только силу одну.

Так, что, скажу свое мнение: — собирайте народ, и все на облаву.

Волкодав и Фартовый

Собрались мужики, всех охотников деревенских подняли. Ружья взяли с собой, патроны, продукты положили в рюкзаки. Пошли в лес, туда, где провожатый, им, указал.

Интересный он человек: дичь для него, что крупная, что мелкая, птицы, хищники — все как один.

Старики поговаривали, что провожатый в лесу как в своем огороде, если что надо ему, — то везде найдет, как угодно достанет. А сразу не достанет, так выследит.

С малого детства охотился провожатый, еще со своим дедом. Дед, его — тоже промыслом зарабатывал. Крепкий он был от природы. На медведя ходил в одиночку, на самого страшного. Только никак нынче: — с ружьями и с пулями, — но как раньше, — с ножом одним и с рогатиной. Там не стрелишь уже, и не достанешь медведя издали. Только силой одной и ловкостью, умением своим и опытом. Мало было таких охотников, да и не жили они долго. Сами, как хищники, погибали в схватках.

Но провожатого деду везло. Жив оставался сам, и с медвежьей шкурой в трофее. От него-то, от деда сродного и взял провожатый свой первый опыт.

Он — провожатый — особенный человек. Нутро, у него, тоже особенное. Для него дичь — это не птицы, и ни козы и даже не лоси. Волки — вот его дичь.

Провожатый — как волкодав. В промысловой среде ему даже кличку такую дали. Если пойдет на волка — тогда стрелит одного, — может двух. Но если команду свою соберет, тогда вся стая волков кровью умоется.

Жил в деревне еще охотник. Не молодой, правда, и не быстрый, но было, у него, ружье и патроны, и порох у него всегда был сухой. Крепкий старик, Духом своим особенно, мудростью своей стариковской. Брали его мужики как знающего, как талисмана живого фартового.

Было у деда чутье, и если он в деле, тогда и охота была, и добыча. Но если заболел, или отказался по какой-то причине, тогда охота — большой вопрос: могло случиться все что угодно. Случай нехороший происходил, или домой возвращались без дичи. Одним словом, кто в деле, — тот понимал — деда, с собой, обязательно нужно брать.

Раньше, в дедовой молодости, когда шли на волков, — костры разводили. Боялся огня зверь, и не ходил в ту сторону.

Гнали волков на охотников, а те их гасили своим, ружейным пламенем.

Мало чего поменялось с тех пор.

Наступило новое время. Костров уже не разводили. Брали с собой веревки с красными тряпками-флажками, дымом смоляным прокопчённые, — вроде как вместо огня получалось. Брешь в лесу огораживали (лес большой, и расстояния большие, — столько стрелков не хватит, чтобы поставить за каждым деревом).

Видели волки флажки красные, чуяли запах дымный, и в сторону убегали. Генная память им говорила: — где огонь, там всегда опасность.

Все провожатый, продумал– он же Старший охотник, — и он же Волкодав. Распределил загонщиков, направление задал. Рассказал чего нужно делать в охоте, а чего нельзя:

— Загонщикам не стрелять, — идти только по своим направлениям.

В номера он поставил метких стрелков, им пояснил другое:

— Зверя в ловушку гоним, каждый за свой сектор ответственный.

— Если волки на вас выходят — тогда стреляем.

— Если в чужой сектор пошли, — тогда отпускаем.

— Следим за звуками, загонщиков слушаем.

— С номеров, без команды, не сходим, не курим и огонь не разводим.

Зверь не дурак: огонь увидит, и дым почует. Будет искать слабое место, и если найдет, то пойдет на прорыв. Может на вас кинуться. Поэтому в номере «не спать», — стрелять быстро и четко!

— За раненым зверем не бегать.

— Можете дострелить — дострелите, если в другой сектор уходит — отпускайте.

— Без моей команды не начинать, — слушать меня.

— Вопросы? — спросил провожатый.

— А если коза выскочит, можно стрелить?

— Нельзя! — Стреляем только в волков, другую живность не трогаем.

— Мужики, а куда это наш дед подался? — задал вопрос молодой охотник. — Он, почему вас не слушает?

— Не мешайте деду, он на облаве не первый раз. Сам все знает, если надо чего, так сам все и сделает. — Фартовый, он, понимаешь!

Пока старший охотник рассказывал, дед подошел к большому дереву, снял рукавицы и похлопал его по стволу. Втянул ноздрями свежий морозный воздух, задержал немного, и шумно выдохнул. Посмотрел наверх, на макушку, на ветки. Достал кисет из-за пазухи, раскрутил его, и посыпал на снег табачком.

Мужики, в это время, слушали провожатого, и, одним глазом, поглядывали на деда.

Старик снял свою шапку, поднял правую руку и начал молился. Вспомнил, в молитве, духов лесных. За себя, за охотников слово сказал. Предков своих попросил о помощи.

Не простая охота сегодня, — опасная. Никто не знает, чем закончится. Человек, в такие моменты, не разумеет сам. А зверь, тем более, не поймет человеческих замыслов.

Вспомнил дед свою молодость, свою первую охоту и первую добычу. Родных своих вспомнил, юность далекую, жизнь свою длинную. Постоял немного у дерева, воздухом морозным подышал. Одел рукавицы и шапку, и пошел на свое, назначенное старшим охотником, место.

Разошлись стрелки по своим номерам. Стали дожидаться волков и гонщиков.

Матерый на облаве

Вожак самый главный у волков. Как он себя поведет, так и другие волки повторят за ним. Не менялся такой уклад почти никогда. Случалось, когда Вожак становился старым, он уступал другому, — молодому и сильному волку. Бывало, его убивали охотники, тогда другой волк становился Вожаком. И чем жестче был этот порядок, тем стабильнее была стая. Тем лучше была охота. А лучше охота — сытая стая, а сытая стая — хороший Вожак.

Разные были годы: хорошие — когда всем хватало добычи, средние, — тоже нормально, и жизнь у волков веселая.

Но в тот год выдалась засуха: мало выпало снега и дождей, мало травы наросло. А то, что выросло, — лесные пожары спалили летом. Не стало корма для дичи, дичь начала мигрировать, уходить со своих мест.

Оголодали, волки, отощали в поисках лесной добычи. Однако никто в поселение не лез. Знали хищники последствия, каждый Вожак их понимал. В селении много дичи, и пробраться туда не сложно. Сходил один раз: добыл овцу или барана, второй пошел — корову задрал. А на третий раз — человека встретил с ружьем, да так в деревне и остался, под ногами лежать у людей. Своей содранной шкурой и мордой оскаленной, их детишек в доме пугать.

Никого, из волков, не прельщал этот путь. Все они понимали:

Человек — опасность для волка. Если он сам не ответит, то другие за ним придут. Убей человека, — последствия быстро наступят. Будут тогда охотники по тайге ходить, волков преследовать, в загоны их загонять. А там, стрелки из ружей стреляют, волков пулями лόжат. Облава для волка — игра со смертью. И шансов остаться в живых не много.

Учил Матерый своих молодых волков:

— Человек самый страшный хищник: у него и ружье есть, и быстрая техника, и собаки. Он для нас самый первый враг. Потому и расходятся наши дороги: нам в одну сторону, а человеку в другую. И живем мы в разных местах: человек — в поселении, а мы, волки, — в лесу. Но не все среди них умные, не все знают леса и наших порядков. Однако есть среди людей другие. Те, кто рядом с тайгой живет и с лесу кормится. Старые волки их называли — «лесные люди».

— А как их узнать, «лесных»? — спросил Вожака молодой волк.

— Узнать не просто: они, как и мы думают, как мы наперед рассчитывают. Понимают, они, нашу жизнь, наши правила и законы.

— Расскажи про облаву, — попросил Вожака другой волк.

— Есть на облаве загонщики, — это люди специальные, которые загоняют. Они могут шуметь, в воздух стрелять и собак натравливать.

— А для чего?

— Чтобы стаю погнать на стрелков. Специально готовятся, все продумают. И если погнали загонщики, — значит, тропы наши уже обложили.

— И чего?…

— Значит туда не прорваться.

— А если в другом месте пробовать? — стал донимать молодой.

— В другом месте — другие люди, «лесные», — их нужно бояться. Если кто-то из волков на номер вышел (место, где сидит стрелок), то уйти оттуда — шансов не много. Можно петлять, уворачиваться, — но это, скорее всего, не поможет.

— Почему?

— Охотник на номере, — далеко видит и стреляет метко. Если опытный, — тогда двух волков стрелит, или трех.

— А если всем, и сразу,… — на прорыв? — спросил молодой волк.

— Можно и всем. Но охотники тоже умные. Они загоняют в такое место, где могут двое стрелков стоять или трое. — Именно там смерть и прячется. Никто не уйдет оттуда — все полягут.

— А если навстречу… к загонщикам, — спросил другой волк.

— Хорошая мысль, правильная. Но если мы, волки, что-то задумали, значит, охотники знают об этом. Догадываются через своих «лесных людей».

— А может их хитростью обойти? — спросил Вожака молодой.

— Можно и хитростью, но без логики.

— Как это?

— Как никто раньше не делал, поперед нашим законам. — Там прорываться лучше, где никто нас не ждет.

Слушали волки Матерого, но не все понимали, о чем говорил. Не было, у них, опыта, и больших облав, у них, тоже не было. Приходилось им на слово верить, тому, что Вожак говорил.

Так было в природе:

«Один Вожак в волчьей стае, — только он, для волков, закон и порядок».

* * *

Началась облава, стали охотники шуметь, бить колотушками, звуки громкие издавать. Все ближе и ближе доносились их голоса. Напугали, они, лесных зверей, со своих мест заставили стронуться.

Если облава пошла, — берегитесь звери: — не берут охотники ни пленных, ни раненных!

В зимнем морозном лесу «разошлась охота». Будто рыбак своим неводом рыбу сгоняет, так охотники гнали волков в свою ловушку.

В такой обстановке, все что ни делается и ни решается, — все очень быстро, — нету времени: на остановку, и на раздумья.

Уходили хищники от погони, оставляли свои места. Вожак впереди бежал, уводил за собой остальных волков. Понимал он: — охотники им не дадут уйти, — никого, в этот раз, не выпустят. Думал прорваться сквозь ленточки с флагами. Ближе пробрался, принюхался…, ­– только ветер легкий и крепкий мороз. Навострил свои уши, прислушался, — вроде все тихо. Иней покрыл половину морды.

Неожиданно, где-то там впереди, он услышал хруст снега. Волк пригнулся на лапах, присмотрелся.

Щелкнул затвор.

— Назад все! — Это ловушка, — сказал он другим волкам.

— Обложили нас, путь для отхода закрыли.

— Все за мной! — он повел за собой, волков, в другую сторону.

Позади них, шумели, кричали загонщики, зажимали хищников с разных сторон.

Не было выбора у волков, кроме как прямо бежать, и попытаться насквозь прорваться. Придется сегодня, им, выходить на стрелков.

Волки скрывались в лесной чащобе, прорывались сквозь заросли, шли напрямик. Общей кучей бежали, потом рассыпались порознь, петляли по снегу глубокому, взад и вперед. Старые волки с толку сбивали, рычали и выли, уводили охотников в сторону. Но потом возвращались к стае, и вместе пытались прорваться. Были, среди тех охотников, люди особые. Все уловки волков они знали заранее. Был, среди них, самый главный охотник, — их провожатый, и их «Волкодав».

Вожак и Волкодав

Сегодня был его черед, и Матерый это хорошо понимал. Вся история, для него, повторялась. Раньше, когда он был молодой и не опытный, тоже случилась большая облава.

Старые волки, тогда, вперед пошли. Первые выстрелы грохотали, — первые пули доставали их жизни. Потом наступило затишье, когда охотники заряжали ружья.

Для волков — это был лучший момент. Можно было рвануть между выстрелами, попытаться, за это время, уйти.

Однако не многим тогда улыбнулось удача, не многим вόлкам открылось Небо.

Но был среди них, молодой и не опытный. Слышал, он, выстрелы, видел, как старые волки бежали. Видел, как снег закипал, под их лапами, от горячих смертельных пуль.

Выжил молодой волк, повзрослел, заматерел. Выжил, он, для того чтобы историю свою и опыт, другим волкам передать, тем кто еще не видел облавы, и тем, кто ее никогда не увидит. Сегодня, Матерый, — в своей стае, и многое от него зависит: будут волки жить дальше, охоту продолжат, или погибнут.

Эта охота похожа на прошлую. Те же места, тот же взгорок и тот же распадок. Охотники-люди: загонщики и стрелки; местность та же и время облавы. Все повторяется заново. Одно поменялось, стая уже другая, — с молодыми волками и с другим Вожаком.

Хорошо подготовились люди, все ошибки свои прошлые предусмотрели. Все бреши прошлые по затыкали, прорехи и дыры веревками обвязали красными.

Вожак видел это и как никто понимал:

«Трудно уйти от такой облавы, трудно, после нее, остаться живым. Если сегодня везение будет, — тогда единицы волков спасутся. Но если не будет, что тогда?

— Прорываться всем вместе? — Решение не лучшее для волков. Проходить врассыпную, — тоже не выход: тогда, однозначно их всех перебьют.

Не было, у волков, ни времени и ни выбора. Пробежали они по тропе, вдоль натянутых красных флажков и веревок. Спустились в распадок: — место зажатое, между двух холмов. Удобное для прорыва: свободное и открытое.

Вожак бежал впереди. Перед самым зажимом, Матерый замедлился. Что-то ему подсказало:

— «Там охотник сидит, и возможно, еще не один. Нельзя туда волкам, именно там их и ждут».

Повернулись волки, поднялись на высокий холм, в то самое место, где был старый сухой валежник. Странное место, — гора вроде, высоко, а на самом верху — болото. Топкое место, не пригодное ни для охоты, ни для преследования. Но по зиме пройти можно, — только высокие кочки, и быстро по ним не пролезешь. Снегу еще наметает, да так, что человеку по пояс будет. А волку, в том месте — хоть с головой ныряй.

Поднялѝсь, за Матерым, волки, — серые жизни ему доверили. Иначе нельзя было, в стае, иначе в тайге не выживешь. Однако и здесь оказались флажки, — и здесь, их, тоже ждали охотники.

Нужен другой выход. Принял тогда, Вожак, иное решение. На холме неудобное место: не проходное, и не простреливаемое. Из-за валежника далеко не увидишь: деревья, поваленные, высоко торчат, своими ветками обзор загораживают. Тут одному-то охотнику не прицелиться, а двоим и троим — и подавно. — Могут, друг в друга попасть, перекрестным огнем зацепить.

Логика есть у «лесных людей»: не полезут волки в такое место. Не пойдут, они, через кочки болотные, и по глубокому снегу, если рядом есть тропы проторенные и места, для них, хоженые.

А потому, волков ждут, но только в другом месте.

Даже если и ждут стрелки, то, скорее всего, их не много.

Постепенно картина складывалась. Было все, как и в прошлый раз: — два врага, две заклятые сущности, — снова рядом, — по разные стороны.

С одной стороны — провожатый с охотники. Сутью своей, он, чуял волков. Все приготовил, всех по местам расставил. Оставалось им только ждать, когда гонщики волков погонят.

С другой стороны, был Вожак со своим волками. Вся, его, морда, истреплена, тело изранено. Все, что помнил Матерый о людях, — вспомнил, все, что должен был сделать — сделал.

«Кто останется жив, из стаи, кто погибнет? — Одним Небесам только ведомо, и большой Таежной истории».

Принюхался Вожак, осмотрелся, — увидел охотника за деревьями. Что-то было знакомое, в том охотнике: — то ли запах его, то ли одежда, а то ли черты лица. Узнал, его, Вожак: встретились, как-то, на лесной тропе.

Он оставил других волков, а сам прокрался ближе.

«Хорошее место охотник выбрал: чуть выше «зажатого горла». Не видать, его, снизу, а ему все видно отсюда. И стрелять отсюда тоже удобно.

Поджидал, охотник, волков, — и давно уже. Осматривался, ружье держал в изготовке. Случись, чего — его только вскинуть, и стрелить…. — Ко всему был готов охотник.

Он понимал: с одной стороны, — волки низом пойдут. Там, для них, легче и проще. Здесь их встретить — не много шансов. Однако кто знает, — могут они и наверх подняться, — могут и рядом пройти.

Слушал старик и принюхивался. Любые звуки слышал, любые запахи ощущал. Всматривался далеко, в лесную чащобу. Все замечал вокруг, только главного он не видел. — Матерого волка, который стоял за кустами. Он сливался, и был почти не видимый. Только глаза, его выдавали — крупные и черные.

Зверь в лесу

Зверь, в лесу, сильней человека. Лес — это дом его. Здесь ему каждая тропка знакома, каждый куст или дерево. Проходит, их, зверь не однажды: может ночью пройти, может днем. Даже без солнца проходит, в самой кромешной тьме. И труда, для него, не составит, спрятаться от кого-то или кого-то найти.

Но это в обычное время.

Однако сегодня оно не обычное. Человек не один пришел в лес — много людей, и все с ружьями и собаками.

Метались волки по лесу, в поисках своего спасения, и не было им ни покоя, ни радости: — вся жизнь в охоте, — вся жизнь в погоне. Такая она, — волчья, лукавая, хитрая:

Сегодня ты кого-то загонишь и съешь. Завтра — загонят тебя, чтобы жизни лишить, шкуру твою снять и под ноги бросить.

Тут Матерый увидел деда:

— Собран весь, напряжен: — нет у него расслабленности.

«Скорее всего — один», — подумалось волку.

Видел раньше, Матерый, и группы охотников, и охотников-одиночек. В группах, они, расслабленные: могли пошуметь, поговорить или куда-то двинуться.

Однако дед не шумел и не двигался. А если так, — значит он одиночка.

Но волк еще понимал и другое: — всякое может быть на облаве. Возможно, что этот старик не один.

Неожиданно они встретились взглядами. И хотя между ними было приличное расстояние, они все равно узнали друг друга.

Дрогнул Старик, ружье свое вскинул, но не с испугу, — трудно напугать старого охотника. С некоторых пор, он стал суеверным и на любые знаки и события настораживался, остро реагировал.

Волк стоял напротив охотника и никуда не прятался. Он будто всем своим видом пытался чего-то сказать.

Так и стояли напротив друг друга:

— Охотник, в своем старом тулупе, в шапке и валенках. Наблюдал напряженно за хищником через планку своего прицела. Указательный палец, лежал на спусковом крючке, — в любую секунду готовый выстрелить. Любая случайность, движение легкое, или волнение, — нажмет на курок охотник. А пуля не станет медлить, — сорвется она из патрона, порохом движимая, стволом направленная. Полетит туда, где охотник укажет.

— Волк, — в своей серой израненной шкуре, познавший чужие выстрелы, стоял и смотрел на деда. Взгляд, у него, был не зверя затравленного, но Матерого волка, — хозяина стаи, и своей территории.

Узнал его дед: те же волчьи глаза, та же морда, со шрамами, и тот же звериный оскал.

Передернуло старика от встречи, холодок неприятный пробежался по его спине.

Лесные долги

Мать-большая Тайга –приметная, помнит она все поступки, все деяния и хорошие, и плохие. У себя в памяти она пишет: — кто кому чего должен, сколько времени есть и в который раз…

В прошлый раз этот волк пощадил старика, — не стал убивать и другим волкам не позволил. Теперь был, его, — старика черед.

Лесные долги отдавать нужно, — такие, в Тайге, законы. Однако, охота, загоны, другие охотники — не поймут, они, деда. Осудят его, если волка отпустит. И, возможно, никогда, после этого, не возьмут с собой на охоту.

«Да на кой оно мне…» — подумал в сердцах старик, «Не человек судит в лесу — Духи лесные. Если нарушу правила, тогда не то, что охота, жизнь покатится по другой тропе. В прошлый раз этот волк был с другими волками. Возможно, и в этот раз то же. А если они на прорыв пойдут, — тогда он и ответить не сможет. — Видел в последний раз, — много их, — задерут его».

Знал и Матерый лесные законы, но кое, что он еще понимал: если пропустит старик его, — то других навряд ли. Станет стрелять, то одного, может двух, или трех убьет.

«А если старик не один…, — если рядом другие охотники? — Тогда много волков полягут. Нужен другой выход».

Времени немного прошло, но, сколько мыслей, их, обоих, посетило. Они по-прежнему стояли и смотрели друг на друга. И пока, ничего не решались, предпринять.

Напряжение росло. Не было слышно ни гонщиков, ни их шума. Будто были, они, где-то совсем в ином, не реальном мире. Только Дед и Матерый по-прежнему оставались здесь.

Мир, неожиданно стал расплываться, растекаться вязкой реальностью. Тишина зазвенела.

Напряжение и гул, стали настолько громкими, что старику показалось: еще немного и у него лопнут барабанные перепонки. Он начинал нервничать, взмок на морозе: один шорох малейший, одно неверное движение и он сорвется, выстрелит. Но дед не выстрелил, сдержался.

Рядом прокричал ворон. Вырвал обоих из нервного оцепенения. Он пролетел так низко, что едва не задел макушки деревьев, покружил над волком, сильно взмахнул крылом и потом улетел обратно.

Снизу, его, услышали, однако никто не поднял голову, никто не отвел своего взгляда: ни старик-охотник и ни Матерый волк.

Знак это был для охотника. Он хотел опустить ружье, однако не смог. Не понятное чувство охватило его. Старику показалось: будто бы волк управлял его волей, будто бы как-то воздействовал на него.

Матерый смотрел на охотника, своим непростым и тяжелым взглядом. История, с ним, повторялась. В прошлый раз, на него тоже же смотрели в прицел. Тогда они с Шоно спасли ребенка, который заблудился и замерзал в лесу.

Нервы сдавали у деда. Он понимал: всего один выстрел их отделяет, — только лишь один выстрел…

Внутри, у него, все сжалось, комок подкатил к самому горлу. Сердце, в груди, стучало бешеным молотом. Палец, его, дрожал на спусковом крючке, рискуя в любой момент сорваться и выстрелить.

Старик едва пересилил свое волнение. Опустил ружье, давая понять волку, что его отпускают, и теперь они точно квиты.

Однако волк никак не отреагировал, не пошевелился даже. Наоборот, он весь напрягся, снова зарычал и оскалил свою страшную морду. Стал медленно подходить к охотнику. Поджал голову и приготовился к прыжку.

Старик снова поднял ружье и прицелился, но по-прежнему не стрелял.

Вожак рявкнул громко, сверкнул глазами и прыгнул на деда.

Тишина перестала звенеть, напряжение резко разжалось.

— Баа… х… — прогремел громкий выстрел. Прокатился по лесу своим отголоском. С макушек, и веток посыпался снег…

Выстрел

— Тихо! — провожатый прижал палец к губам. — Слышали, — сказал он другим охотникам. — Почему один выстрел? Должно быть несколько, если на прорыв пошли.

— А если один волк? — спросил другой охотник.

— Подождем немного. — Никому не сходить с места, без моей команды!

Прошло время. По-прежнему не было слышно: ни выстрелов, ни каких-то других звуков. Только шум загонщиков, который приближался все ближе и ближе.

* * *

На выстрел деда прибежал молодой охотник. Перед его глазами предстала картина:

— На белой, припорошенной снегом, земле, лежал большой серый волчара. Своей тушей он придавил деда. Молодой наставил ружье на волка, и с опаской, шаг за шагом, подошел ближе. Ткнул осторожно стволом.

Туша едва колыхнулась, — никакой реакции не последовало. Молодой ткнул сильнее, чтобы убедиться, наверняка.

Неожиданно волк пошевелился и стал издавать непонятные звуки.

Молодой отшатнулся, уронил ружье, и упал на спину. Потом резко вскочил, судорожно схватил ружье и снова наставил на волка. Но Волк не шевелился больше, и не издавал никаких звуков. Охотник снова приблизился. Паника и страх, в душе, не давали ему покоя, не позволяли разумно мыслить.

Раньше, на длинных привалах, старые охотники рассказывали, ему: про лесных Духов и про разные лесные странности.

Молодой охотник был очень мнительным: во всем он видел потусторонние силы. В любом, даже в малом, он находил скрытые знаки. Он стоял рядом с волком, и не решался выстрелить, боялся, чтобы ненароком деда не зацепить.

— Дед, ты живой? — спросил он. Но на его слова никто не ответил.

Страх притаился, у него в душе: руки похолодели, он весь побледнел.

И тишина вокруг…. Ни шороха и ни треска.

Морозный ветерок поднялся, закачались большие деревья. Снег осыпался с макушек и веток, обдал молодого снежной пеленой.

Утерся охотник, мокрое лицо рукавом обтер. Снова глянул на волка: — такого большого он видел впервые в жизни. Молодой набрался смелости и ткнул его еще раз.

Неожиданно, под волком, застонал старик, а потом шевельнулся едва.

«Показалось, наверное», — успокоил себя молодой.

Тут пошевелился волк.

Молодой отпрянул, снова, — не удержался на ногах и снова повалился. Потом быстро поднялся и попятился назад. Руки, его, не слушались, он прицелился и нажал на спусковой крючок.

— Щелк, — глухо прозвучало.

«Осечка, что ли?» — пронеслось в голове. Жар охватил молодого, лицо, его, покраснело от прилива крови. Он судорожно передернул затвором, но патрон оттуда не вылетел. Ружье оказалось не заряженным.

Волк снова зашевелился.

— «Мистика какая-то» — подумал охотник. Нервный холодок пробежался по всему телу. Он попятился назад, рассыпая патроны и нервно пытаясь зарядить ружье.

Еще и сомнения терзали: стрелять нельзя, — можно деда зацепить. А подойти близко — боязно, — волк-то шевелится!

«Как соскочит, еще, — как набросится… Здоровый зверюга! Мужики, еще, — со своими рассказами…».

Тут, сзади, кто-то сильно ткнул, его, в спину. Молодой развернулся резко и чуть не выколол себе глаза.

Старое сухое дерево, на которое он наткнулся, преградило ему дорогу.

— Й..ёдрёное коромысло! — Стоишь, тут, ветки свои растопырило, — выругался охотник, вытирая лицо от снега. Повернулся в сторону волка и старика.

Он стоял в стороне, успокаивал сам себя, и боялся подойти ближе.

Из-под волка не было видно ни рук, и ни головы деда. Страшно даже подумать, что там такое случилось.

Успокоился молодой, присмотрелся еще.

Волк опять зашевелился. Снова бросило в жар охотника. Он поднял ружье и выстрелил в воздух, перезарядил и снова выстрелил. Эхо разнеслось отголоски по лесу, по всем, его, дальним заснеженным закоулкам.

Возвращение

Дед застонал, под волком.

Наконец-то охотник совладал с собой. Он словно вышел из оцепенения. Страх, у него, улетучился, и разум вернулся к нему. Положил, он, ружье на снег, подошел ближе и попытался оттащить зверя. Но волк тяжелый, — никак не поддавался.

На выстрелы потянулись другие охотники.

— Чего тут у вас? — спросил подошедший.

— Не видишь, что ли? — ответил молодой.

— Живой, он, нет? — кинул взглядом на деда.

— Давай, уже, помогай, — процедил молодой сквозь зубы. Они вдвоем упёрлись, перевалили хищника и освободили старика.

Тот был не жив и ни мертв, — белый весь, как полотно. Лежит, глаза открытые, на расспросы никак не реагирует.

— Батя, ты как? — спросил Старший.

Тот поморгал неожиданно, пошевелил руками, ногами и так же неожиданно стал подниматься. Мужики от шарахнулись от него, будто от мертвеца восставшего.

— Ттт… ы чего так пугаешь! — стал заикаться Старший. Он подхватил свою шапку, свалившуюся у него с головы.

Дед ничего не ответил. Он только уперся руками на свои колени и закашлялся. Постоял немного на четвереньках, пришел в себя. Потом встал окончательно. Одежда, у деда, была вся в крови.

— Как вы? — спросили охотники. — Ничего не болит?

— Нет, — мотнул головой. Он отряхнул одежду, и прислушался: ничего не болело, только голова кружилась, и в ногах не было крепости. Перед глазами, всё ещё, оставался Матерый и его последний звериный оскал.

— А другие волки…, — где они? — спросил дед у охотников.

— Не видели их, — как испарились будто. Мы думали — через вас ушли.

— Один, вон, попытался…, — махнул молодой охотник.

— Не пытался, он, — он на меня прыгнул, — ответил старик. — Пойдем, посмотрим, куда подевались.

Они обошли весь ближайший периметр, пересмотрели шаг за шагом. Все облазили, везде обнюхали, — однако нигде ничего.

Позже, случайно, охотники увидали следы, рядом с флажками и красными веревками. Чуть дальше, не далеко от того места, где стоял фартовый, — следы уходили насквозь…

— Обхитрили нас волки, — сказал с досадой Провожатый. Он весь кипел, негодование его охватило. Он достал из кармана кисет с табаком, оторвал газетку, наспех скрутил самокрутку и раскурил ее. Руки затряслись от злости. Табачный дым застилал глаза. Волкодав закашлялся, сплюнул в сторону и бросил самокрутку на снег.

— Кхэ, кхэ, кхэ…, — еще прокашлялся.

— Обхитрил…, — это он меня обхитрил, — сказал старик, указывая на серую тушу.

— Как это? — Да разве такое…, — недоумевал молодой.

— Не может быть? — вторили ему другие охотники. Глаза у них расширились, — не могли, они, поверить своим глазам. Только сейчас до охотников стало доходить: чего на самом деле, — на сегодняшней охоте, произошло.

Матерый осознанно пошел на выстрел, спасая жизни других волков.

— Но он же мог вас порвать! — сказал молодой охотник.

— Если бы хотел порвать, — порвал бы раньше, — ответил дед.

— Откуда вы знаете? — Встречались, что ли? — удивился тот.

— Да уж, была одна встречка… — Такую морду не забудешь, — кинул, он, на застывший волчий оскал.

— Брр..рр… — передернуло старика. От одного только вида ему становилось плохо.

— Не хочу ничего вспоминать. Дед поднял ружье, поправил свою одежду и отошел в сторону.

— Ну, тогда, поздравляю вас? — сказал молодой охотник. — С почином, однако!

— Да иди ты…, — отмахнулся от него дед.

— Какой почин, — ты головой-то думай, — осек, молодого, старший товарищ. — Он едва жив остался, а ты тут со своим лезешь…

— Давайте, собираемся, уже, и пошли назад. Облаву закончили, волков упустили. Не думаю, что мы их тут встретим, — почесал затылок, и посмотрел в сторону болота.

— А этот ­– он бросил взгляд на лежащего зверя.

— Вожак, он, их!

Охотники переглянулись.

— Серьезно? … Как ты определил? — задался вопросом Молодой.

— А ты раньше видел такого? — спросил Старший вопросом на вопрос.

— Нет, — такого не видел.

— На морду его посмотри: видал, — весь порванный, в шрамах. Не пойдет простой волк на охотника, под пулю не полезет. Так только старые волки делают, когда молодых спасают. А этот не старый еще.

— И дурным, его, не назовешь, — подхватил другой охотник.

— Был бы дурной, — они бы здесь все лежали. Но их нет…, а мы здесь.

Поди насмехается, над нами, — там, у себя, в небесах, — показал пальцем вверх.

— Не говори так! — Он на выстрел пошел…

— И не ради своей шкуры, — ответил другой, опытный охотник.

— Ну, дед, ну ты даешь! Матерого Вожака положил, да еще какого! Повидал волчара, — многое повидал.

— Дед, а давай мы, тебе, эту шкуру выделаем, — предложили ребята.

— На кой она мне, — буркнул тот еле слышно. Ему явно не нравились их разговоры.

— Дома положишь на пол, или на стену приколотишь. Гости придут, похвастаешься, расскажешь им про охоту.

— Да ты не стесняйся, бесплатно сделаем!

— Нет, — ответил тот.

— Тогда нам, ее, отдай, — мы ей найдем применение.

— Нет, — ответил старик.

— Ты чего, батя? Мужики же, как лучше хотят, — вступился Старший.

— Вожак сегодня ушел, — ответил дед.

— Событие в лесу. — Для нас, — людей, оно не понятное. Не ясно, еще: хорошо или нет. Если все правильно сделаем, — тогда обойдут нас Духи, не тронут. А если будем глумиться, — тогда всех изведут поодиночке.

Замерли охотники, рты свои поразевали. Не знали они того, о чем дед говорил. Однако доверяли, ему, и в таких делах слушались.

Тихо стало в лесу: ни шороха, ни движения, — зазвенело в ушах от такой тишины.

— Оглохнуть можно, — проговорил Старший, открывая рот. — Давление упало, однако.

Внезапно поднялся ветер, задул, пыль снежную погнал от земли.

Вороны налетели из ниоткуда. Закружили над охотниками, напугали, их, своим карканьем и хлопаньем крыльев. Небо наполнилось темными телами, даже свет, белый, начал от этого меркнуть.

Покружили птицы, покричали над головами охотников, и полетели вверх, расширяясь по всему горизонту.

Шум вокруг: ни слово сказать, ни соседа рядом услышать.

Молодой охотник засуетился, глаза у него забегали, руки затряслись. Мечется из стороны в сторону, места себе не находит.

— Нам бы эта…, — потянул за рукав Старшего.

— Чего тебе? — спросил тот, не отрывая взгляда от воронов.

— Нам бы домой, а…,

— Может ну ее… — эту охоту, и волка этого….

Не удержался он на ногах и упал. Шапка его скатилась на землю, он поднялся резко и побежал без шапки. А куда бежать-то? — Лес кругом, — вороны.

Дернулся, сперва, в одну сторону, а потом в другую. Посмотрел на других охотников и назад к ним вернулся. Шапку свою еле отыскал, напялил ее, всю в снегу, еще и задом наперед.

Стоит, с другими, трясется. Весь бледный как поганка осенняя.

Стоят другие охотники, сами боятся пошевелиться. Глазами, своими, в небо смотрят, мысли в головах крутят.

Пугает их Небо, словно живое и темное существо, страх на людей наводит. Ветром пургу поднимает, деревьями снежными качает землю. Злится Большое Небо на гостей непрошенных, хочет охотников со своей земли стряхнуть. Затряслась земля, задрожала, гул поднялся из ее глубин. Деревья белые тоже затряслись, снег посыпался с макушек и ветвей. Люди не удержались на своих ногах, попадали от тряски, повалились на белый снег. Крутит пурга темное небо, снегом вокруг засыпает.

Вороны черные снова вниз повернули. На людей летят, каркают, клювы пораскрыли, когти острые, для них, приготовили.

Поднялся Фатровый с земли, встал на колени и начал молится. Попросил у Небес прощения, у Природы, еще, и у Духов лесных. Вспомнил всех своих предков, всю родову свою вспомнил. Попросил их о помощи, за себя попросил и за всех остальных охотников.

То, что они сделали, то сегодня и вышло. Только глумиться над сыном природы, не дозволено никому. Не прощает Природа такого: ни своим существам, ни чужим.

Встал Фартовый дед, во весь свой рост, сгорбленную спину в первый раз разогнул.

Вороны летят, охотников пугают, земля трясется, устоять не дает на ногах. Только дед Фартовый стоит и молится. Во весь голос у земли прощения просит.

Охотники тоже поднялись. Сбились в кучку со страха, как будто щенки у кормящей матери. Смотрят испуганно то на небо, то на воронов, то на деда. Сами того не поняли, как за дедом Фартовым начали повторять. Каждый по своему, кто как мог и как знал, обратился к Богу. Даже тот, кто не верил, и тот поднял руку к небу.

Проводили, однако…

Услыхала Земля молитвы и просьбы, — успокоилась. Ветер пургу перестал гонять, снегом белым на землю сыпать.

Пошумело Небо, покружилось, стало очищаться от вороньих тел. Неожиданно резко стихло. Никто теперь не каркал и не хлопал крыльями.

— Проводили, однако, — сказал негромко Фартовый.

— Чего, батя, говоришь? — спросил старший охотник, открыв свой оглохший рот. Напугался он, никогда таких явлений не видел. Весь «Волкодав», с него, вылетел от испуга, храбрости наглой, у него, больше не стало.

— Ушел Вожак, говорю, к волкам своим небесным, — птицы его проводили, — ответил Фартовый.

— Разве так бывает?

— Бывает, — ответил старик. — Пойдем скорее отсюдова, не место нам здесь, — совсем не место, — он заторопился.

— А волка куда? — спросил другой охотник.

— Никуда, — мотнул головой Фартовый. — Природа сама решит.

— Не мы здесь хозяева, — совсем не мы. Волки сюда не вернутся, а нам большего и не надо.

Поднялись охотники с белой земли, вещи и ружья со снега подняли, и быстро пошли назад, — в свое родное селение…

* * *

Стоял зимний вечер. Снежинки кружили над горой. Тихо было вокруг, ни звери не ходили, ни птицы не летали. Все словно замерло в тайге.

Гора, с которой недавно спустились охотники, ожила, озарилась свечением непонятным.

Охотники обернулись назад. Лес, потемневший, было, первыми зимним сумерками, стал расходиться, расступаться перед свечением.

Был свет — не то от луны, не то от солнца. Но от всей бесконечной жизни, и от счастья вселенского. От бытия на прекрасной нашей земле.

Прощалась Природа со своим родным Духом. Духом Матерого, ей преданного, — Вожака своей волчьей стаи.

Прощался Вожак со своими родными. Всех он увидел в последний раз.

Главное сделал, в жизни, Матерый: поднял своих волчат, вырастил, и в трудный момент защитил. А последним своим поступком, он воспитал других волков, — молодых.

Так, когда-то давно, старые волки учили других, — молодых и неопытных…

Успокоился Дух Вожака: ушла его стая, никто не погиб из волков. Сквозь веревки они прошли и сквозь красные флаги. Страх свой нарушили перед огнем. Потому и остались живы, что не все в этой жизни проходит по правилам.

Оставил Матерый свое тело на холодном кровавом снегу. Воспарила Душа, его, над горой и над лесом. Поднялся он высоко, высоко, — в самые дальние облака. Туда, где небо глубокое синее, где солнце рассветом приходит на землю и покидает ее закатом. Туда, где давно ждет Матерого, его любимая и преданная Шоно.

Два любящих сердца

Время другое пришло для живого,

Полетели на небо, одно за другим,

Минул год. Много снега растаяло и дождей пролилось от того дня. Солнце не раз обернулось вокруг земли, деревья добавили еще по одному годовому кольцу.

Музыка света входила в большую тайгу. Легкий ветер бережно колыхал старые сосны и березы, напевая свою воздушную песню.

Радость пришла в волчью стаю: наконец народилась новая долгожданная серая молодь. Маленькие еще слеповатые щенки жались друг к дружке и тыкались своими носами в теплое материнское вымя.

Новый день наступал в природе, новые молодые души открывали свой новый путь!

Глава 4. Родовой тайлаган

Сон Милхая

Однажды Милхаю приснился сон, будто пришел к нему в гости его старый друг, дед Микель, — так его люди промеж собой звали. В миру же, он был Жамса. Пришел Жамса в дом, уселся за стол: сидит чаем угощается, нахваливает плюшки хозяйкины, а сам речи ведет:

— «Удружил ты мне услугу, Милхай. По твоему совету, отпустил я сына, по его судьбе. Хорошо теперь у него. Вот за это, я тебе, благодарствую».

На что Милхай отвечал ему в своем сне:

— «И чего тебе, Жамса, не лежится, не отдыхается, неужели из благодарности ко мне пришел?»

— «Должок отдавать нужно, — так мне сказали. Угомонился я уже, на том свете, успокоился. Но меня потревожили, сказали, что некому больше идти. Выходит я, из твоих близких, самый ближний остался.

А теперь слушай, Милхай, внимательно. Пора тебе собираться в гору, — ждут тебя там. Заканчивай свои дела: кому чего должен — отдай, если тебе кто должен — прости. Не копи обиды, — их за собой не унесешь, только душу свою нагрузишь.

— «В какую гору, какие долги?» — опешил Милхай.

— «Все когда-то в гору уходят, — такая, она, жизнь. Никто супротив нее не имеет силы. Ни ты и ни я, и никто на земле. Она потому и кончается, чтобы другим дорогу открывать. Чтобы не мешать молодым свои ошибки делать. Ты, сам то много советовался, — когда молодым был».

Слушал Микеля Шаман, и становилось ему не по себе. Не думал он раньше над этим, совсем себе не представлял. А даже и представлял, если, — то не так.

— «Но почему, мне, тебя-то прислали?» — спрашивал Милхай.

— «Потому, что понимали, мы, друг друга. Сам подумай: кто другой окажись на моем месте, — ты же не поверишь? — А мне, — наверняка».

Задумался Милхай. Все это было таким необычным для него:

«Дед Жамса как живой, разговоры, его, за столом и за чаем». Милхай хоть и понимал, что спит, однако все, что происходило вокруг, казалось таким настоящим, и таким реальным. Милхай постарался запомнить каждое слово своего товарища.

Разные бывали ситуации, в жизни Шамана, разные практики. Довелось повидать и хорошего и плохого. И доброго светлого, и такой черноты, что лучше и не видать никогда. Но узнать о себе такое…, — да еще от умершего друга…

Поплохело Милхаю, побледнел он, сидя за столом. Неприятно было услышать о своих днях последних.

— «И сколько у меня времени?» — спросил Милхай у Жамсы.

— «Думаю, что достаточно, чтобы закончить все…, — помедлил, он, малость, и потом продолжил:

— Обычно о сроке последнем мало кому говорят. Но тебе сказали, — особенный ты, наверное!»

Услышал Милхай про свою особенность, но легче, от этого, не стало. Он понимал, что когда-то наступит и его день. Однако не думал, что так неожиданно…

А жить, хотелось, — еще как хотелось. Своих дел полным полно и планов. И детям еще помочь надо и внукам.

«Катя девица уже, — парни, за ней, хороводом ходят. Колюня — внук, как он без меня останется?» — думал во сне Милхай. — «Мне ведь есть, что им показать, есть еще чему научить!»

Неприятно было узнать о своей судьбе, тем более о ее окончании. Погрустил Милхай, на Жамсу посмотрел и немного успокоился.

— «А можно по-другому как-то?» — с тайной надеждой спросил Милхай.

— «Как?» — улыбнулся Жамса.

— «Чтобы мне тут остаться…»

— «Думаю, да, только ты сам не захочешь», — невозмутимо ответил Жамса.

— «Это почему?» — удивился Милхай.

— «Потому, что вместо тебя, молодые уйдут».

— «Нет, пускай лучше я», — твердо ответил тот. — «Свое я пожил, повидал, — грех мне на что-то жаловаться. Хорошо, хоть времени дали, исправить, и своих навестить, в последний раз, — повторил Милхай мысли Жамсы.

— «Ладно, Милхай, засиделся я тут с тобой. Пойду, а-то рассвет скоро, — нельзя мне, людям, на глаза появляться. Сам понимаешь, не правильно, — мертвым перед живыми ходить», — посмотрел Жамса на своего друга.

— «Да не печалься так, — есть у тебя время, — дадут еще подышать. Только ты встречу, нашу, всерьез прими…

— И вот еще, — чуть не забыл», — он хлопнул себя по лбу.

— «Отсчет, для тебя, с этой ночи пошел…», — сказал Жамса. Поднялся из-за стола, пожал Милхаю руку на прощание, и вышел за дверь.

«Как он двери открыл, — он же Дух?» — удивился Милхай и выскочил вслед, за порог. Во дворе никого не было, только небо предутреннее начинало проясниваться. Из глубокой ночной темноты оно становилось синим и насыщенным. Рано было по времени: — ни звезд, ни облаков не видать.

Вдохнул Милхай, ночного воздуха, насладился моментом. Отлегло от души, у него, словно что-то поменялось.

«Как хорошо на этом свете!» — подумалось, Шаману. Ночная прохлада начала пробирать его сквозь легкую одежду. Зябко на улице, хоть и во сне, а все равно зябко.

Постоял Милхай, поежился, на небо снова посмотрел.

От сегодняшней ночи и до самой последней, будет он по утрам вставать, радоваться каждому рассвету и каждому новому дню. Будет молиться, с благодарностью, за любой вздох и за любое прожитое мгновение.

Вспомнились Милхаю строки, когда-то сказанные:

Раньше, когда дед Жамса был еще жив, когда они с Милхаем ходили, друг к другу в гости, он говорил своему товарищу:

«Дорогу, свою, нужно до конца пройти, дела свои уладить, что задумано — закончить. Время теперь о себе подумать. О светлом подумать, о небесах. О предках своих: как придешь ты, к ним, и чего о себе расскажешь».

Все эти разговоры и все речи упомнил Милхай. Свою жизнь упомнил. Были в жизни Милхая случайности, неприглядности не хорошие. Те, за которые приходилось ему краснеть. Однако хороших дел — было больше.

«Как проснусь, напишу, чего сделать надо… — Людей туда напишу: кому добро сказать и кого простить. Кого наказать тоже напишу», — подумал Милхай. Постоял еще у крыльца, развернулся и вошел в дом. Там он разделся и лег спать. — Так, вот, просто и легко, — в своем собственном сне.

Наступило утро. Солнце покатилось по небу, припекло. Собаки облаяли первых прохожих, по вылазили из своих будок. Гуси и утки, из хозяйских дворов, с кряканьем и гоготанием подались на большую деревенскую лужу. Пастухи погнали коров на дальнее пастбище. Люди работные ушли на работу, детей своих увели в детский сад. Магазин деревенский уже открылся.

Рядом с домом Милхая гулко протарахтел тяжелый трактор Андрея. Поехал в лес Андрюха, по своей работе. Зажила деревня привычной жизнью, будто и не было ничего. Все проснулись, уже давным давно.

Только Милхай никак не мог пробудиться, хотя обычно вставал задолго до первых петухов. Не спокойная душа у него: всего ему нужно сделать, везде порядок навести.

А если во дворе порядок, да в хате еще, — тогда и голова лучше думает, мысли свои по полкам сортирует.

Однако чего-то случилось с Милхаем, словно часы, его, природные поломались. Раньше, он сам поутру вставал и других поднимал. А теперь его надо будить…

Янжима давно хлопотала по кухне, обед готовила. Не стала она тревожить супруга:

«Умотался вчера, уработался. Пусть пока отдыхает, — спит, наш дед, пока ему спится».

Внезапный приступ

Как проснулся, Милхай, не вспомнил, даже, свой сон. Все как в тумане: — толи было чего, толи не было? Поднялся, побрел на улицу, в уборную, а потом к умывальнику, руки и лицо обмыть, ото сна освежиться.

Вот, она, жизнь пенсионная: спешить, торопиться, некуда, никто тебя не гонит. Сам себе командир, сам себе и солдат. Государство о тебе заботится, пенсию платит, но только мало ее, не хватает в деревне. Потому и не спят здесь долго, работают все, хозяйством животным, огородным живут.

Пошел Милхай в дом, Янжима ему чаю налила с ватрушками, творога со сметаной сделала. Улыбнулась, погладила нежно по плечу. Спросила как он спал, отдыхал, как себя чувствует.

Милхай же сам не в себе: лицо хмурое, озабоченное. Руки не слушаются, пальцы дрожат, ложка прыгает, мимо рта норовит творог пронести. Отложил Милхай ложку с творогом. Взял плюшку, откусил и к чаю потянулся. Руки дрожат, стакан расплескался, кипятком всю скатерть облил. Поставил Милхай стакан, руками о стол уперся. Вдохнул глубоко, выдохнул. Побледнел весь, как полотно: стал, что скатерть льняная, — что его лицо.

Янжима встрепенулась.

— Да чего же, ты… — Плохо совсем? Давай-ка, пойдем потихоньку, в комнату ляжешь. Уложила она Милхая, подушек ему принесла под голову, чтобы повыше было. Открыла форточку.

Полежал Милхай на кровати, от неприятного ощущения по ворочился. Тяжесть в груди сдавила дыхание, сердце зашлось, заколотилось. Помутнело в его глазах.

Янжима не отходит от мужа, спрашивает как самочувствие:

— Где болит, скажи-ка?

Милхай не ответил, лишь схватился за сердце.

— Я щас, — убежала на кухню. Там достала из шкафа сердечные капли, накапала в ложку и принесла со стаканом чистой воды.

— На, вот, выпей.

Милхай отвернулся, не захотел.

— Давай, давай, не вредничай. Эк тебя прихватило, — на ногах не стоишь, — протянула ему ложку.

— Чего там? — сказал он из-за спины

— Это капли, мои. Я их всегда пью, когда мне плохо, — мне помогает.

— Ну же, как маленький, прямо, — поворачивайся, давай!

Милхай повернулся.

— Раскрывай свой рот.

Милхай раскрыл. Янжима ему, как ребенку, влила ложку с каплями и подала стакан с водой.

Милхай выпил и сразу сморщился, как от горькой микстуры.

— Как ты пьешь эту гадость! — выдавил из себя.

— Заговорил хоть, — едва улыбнулась Янжима.

Милхай лежал высоко на трех высоких подушках. Прохладный воздух из форточки постепенно наполнял комнату. Дышать стало полегче.

— Вот и порозовел, — ну-ка, на меня глянь.

Милхай повернул голову и посмотрел на супругу. Сделал усилие, улыбнулся. Получилось не очень. Боль притупилась, но никуда не ушла, стала ноющей.

— Так, ты полежи спокойно, никуда не поднимайся, а я быстро, — за Марией в медпункт. — Накинула легкую курточку и побежала за деревенской медсестрой.

Время потянулось долгими минутами. Тихо стало в доме, даже слышно как часы тикают на стене.

Ветер поднялся во дворе: деревья листьями шумят, даже в доме их слышно. Порывы сильные, — хлопнули форточкой: прикрыли ее сперва, а потом снова открыли.

Пыль поднялась на дороге, закрутилась вихрем и понеслась вдоль улицы к самому магазину.

Капли подействовали наконец-то. Милхай расслабился и прикрыл глаза. Лежит на кровати, сам себя укоряет.

«Дел, на сегодня, на планировал, а теперь вот лежу тут…, — за то меня их никто не сделает».

Снова вспомнил, он: и Жамсу-деда и свой сон. Будто с минуту назад с ним общались.

Говаривал дед Микель, покудова был жив:

«Старость, она безжалостна, — никому спуску не дает. За все молодые годы, за излишества свои, человек расплачивается. Тяжело в старости: снаружи — во внешности, внутри — в организме, и в душе постаревшей. Ходить тяжело, и сидеть и лежать. А еще тяжело смотреть вокруг и принимать уходящее время.

Человек, ведь, никогда с этим не смирится. Будет искать, будет страдать, и все равно, будет стремиться к жизни».

Когда Микель жил, в делах, своих печных, стремился к лучшему. Другим деревенским пример подавал. А когда ушел, — светлую память о себе оставил, и еще, ученика Гришу, заместо себя, печником.

Вернулась Янжима, привела с собой медсестру.

Мария помыла руки, достала из сумки специальный аппарат. Одела его Милхаю и померила давление, посчитала пульс. Посмотрела внимательно ему в глаза, и сказала Янжиме, что нужно вызывать скорую помощь.

Милхай за противился:

— Никогда я в больницу не ездил, если и болел, то дома. Ты мне, дочка, таблеток лучше дай. Я все выпью, — обещаю. Отлежусь, денек-два, а там небось и пройдет.

— Да вы, что? — вытаращила на него глаза Мария.

— Жить вам, что ли надоело? — С таким-то давлением я вас ни за что не оставлю. Только в поселок, в больницу. Там хорошие доктора. Подлечат вас, витаминчики поколют, сердце поддержат. Полежите там, отдохнете, как молодой выпорхните оттуда.

— Как же, выпорхнешь у вас, — скривил губы Милхай. — Один такой выпорхнул, — недавно поминки по нём справили.

Нет уж, я лучше своими ногами по земле похожу.

— Ладно тебе упрямиться, — дело Мария говорит. Раз в больницу, — значит в больницу, — сказала строго Янжима.

Милхай глянул на нее, и отвернулся к стенке, — обиделся.

— Вот таблетки, — выпейте сейчас, чтобы давление снизить, — протянула Мария. — Водички бы, запить ему? — кивнула Янжиме.

— Да, да, сейчас, — Янжима сбегала на кухню налила воды в стакан и принесла в комнату.

— Повернись, — сказала мужу.

Милхай повернулся.

— На, вот, выпей.

Милхай открыл рот как ребенок. Янжима положила ему таблетку и поднесла стакан. Милхай сделал несколько глотков и сморщился.

— Какая горькая…

— Правильно, так и должно быть, — ответила Мария.

— Вас если сладким кормить, так вы все, у меня, заболеете. Чего тогда делать буду? А, так, горького дам, никто не захочет больше.

— Все, я здесь остаюсь до приезда скорой. У меня, если что, и лекарства и шприцы, а вы до нас сходите, машину вызовите.

Янжима пошла, вызывать скорую, а Мария осталась с Милхаем.

Приехала скорая помощь, забрала Шамана в больницу. Там определили, куда положено, чтобы здоровье, его, пошатнувшееся исправить. Как он сам сказал: чтобы ремонт профилактический провести организму.

В больнице

Милхай лежал в больнице. К нему приехал сын Степан, повидаться, по проведывать, гостинца передать. Янжима, мать Степана, так наказывала:

— Ты отца не тревожь, слабый он еще. Поговори с ним, расскажи, только про хорошее расскажи, про себя, про внуков.

— Ладно, мам, постараюсь не беспокоить.

— На, вот, еще, — Янжима подала сыну кулек с творожными ватрушками, пачку заварки, коробочку с рафинадом, и маленький кипятильник с литровой баночкой.

— Дед наш любит вечером почаевничать. Гостинцами нашими побалуем его. Сейчас это важно, любая новость, любое известие должны быть только хорошие.

— Ладно, мам, я постараюсь, — забрал кулек, положил к себе в сумку, накинул куртку и пошел на остановку.

* * *

— О, Степа! А я только о только тебе вспоминал, — долго жить будешь! — обрадовался Милхай, когда увидел сына у себя в палате.

Степан протянул ему сумку с гостинцами.

— Чего там?

— Да, мама тебе собрала.

— Тааа… ак, ватрушки мои любимые! — достал из пакета. — Молодец мама, помнит. Сахар, чай, банка…, вот, — кипятильник! — Хорошо, что принес, а то мы сами пытались его изготовить, — Милхай показал почерневший шнур с оплавленной вилкой.

— Это…? — посмотрел Степан.

— Оно самое — кипятильник! Из двух лезвий бритвенных. Спички между ними вложили, и нитками перетянули. Лезвия соединили проводами и в розетку.

— Видимо не очень…, кипятильник? — спросил Степан.

— Наоборот, отличный! Литровая банка за 15 секунд закипает. Только вот…, — осекся Милхай.

— Ась? — махнул головой Степан.

— Спалили мы его, — кипятильник наш, и чуть больницу не подожгли, — улыбнулся Милхай своей добродушной улыбкой.

— Искры из щитка полетели, и свет погас во всей больнице. Так после этого, к нам в палату, врачи с санитарами сбежались. Кричали, ругались, и еще сказали: если такое повторится, тогда выпишут всех…, к ёшке моталке…, за несоблюдение режима.

Степан улыбнулся, довольный, что отец в хорошем настроении и шутит.

— Вот еще, — достал из-за пазухи газету, которую купил в киоске, возле больницы. — Это тебе, — новости, на досуге, почитать, — положил ее на стол.

— Ты сам-то как? Как себя чувствуешь?

— Да, вот, лежу: сплю и ем, системы капают, вены все по истыкали. Таблеток столько никогда не пил. Врач говорит, что они мне теперь заместо завтрака, обеда и ужина, — махнул головой Милхай.

— Понимаешь, Стёпа, ходить не разрешают, если надо куда — на каталке везут, будто я инвалид какой-то, — надулся он от досады.

— Да нет же, батя, — хорошо все. Врачи о тебе заботятся. Ты потерпи, подлечись, рано ходить еще.

— А как же хозяйство, а корова, а покос?

— Отдыхай пока, мы сами справимся. Андрюху попрошу на покос съездить, травы накосим, высушим, и домой привезем. За коровой вашей мы прибираем: то я прихожу, то Оюна, иногда Катюха. За курями смотрим и за поросём.

— Тогда ладно, — немного успокоился Милхай. — Но мне бы с людьми повстречаться, поговорить, дела порешать.

— Успеется, и дела и люди, — все успеется. Вот подлечат доктора, на ноги поставят, так и пойдешь по своим делам, — сказал Степан.

Мысли Милхая

— Э… эх, — махнул рукой Милхай.

«Не поймет, он, меня, все равно. А сам я не буду говорить. Лишь бы мать не проболталась».

Не знал Степан про сон отцовский и про Жамсу печника, что к нему приходил. Милхай об этом ни с кем не делился кроме своей супруги.

Пока лежал в больнице, сам себе планы строил: чего нужно в первую очередь сделать, а чего на потом отложить. Вспомнил про дальний поселок, что на берегу моря. Не было у них проводника, после того как местный шаман ушел. Никто из родных, его, не взял на себя это бремя.

Ездил туда, Милхай, несколько раз, обряды родовые проводил. Все потому, что местные старики на него указали. Таков был порядок у Шамана: если требуется помощь — то отказывать нельзя.

С тех пор, чувствовал Милхай, на себе, ответственность, и с тех же самых пор, пытался с местными родовыми разговоры вести. Но ничего не менялось, никто так и не решился, а старики местные не могли повлиять на молодежь, не имели они такого влияния как раньше.

Сейчас же — волей, неволей придется кого-то искать, — и уже в строчном порядке. А сколько времени у него в запасе — Милхай этого не знал.

Еще одно дело оставалось у Шамана — родовой тайлаган. По всем срокам пора проводить. Оно и к месту: на большой обряд разные люди приедут. Там Милхай и свидится с ними: кого-то простит, с кого-то спросит. Стариков уважит своим почтением, молодых жизни поучит. С другими родовыми шаманами пообщается, про другие роды новости узнает.

«А зачем ему новости узнавать, и встречаться с кем-то, — все равно собираться в гору?… — А затем, чтобы там… наверху, — своим родовым рассказывать».

Мыслил Милхай наперед, и поправлялся одновременно. Со временем ему гулять разрешили. Терпеть, он, не мог свою ненавистную каталку.

— Мне лучше ногами по земле ковылять, чем на колесах по ней катиться. Так оно привычнее — всю жизнь на своих ногах, — делился он с санитаром, когда тот пришел забирать «инвалидную карету».

— Значит, сбылась ваша мечта, — улыбнулся санитар. Забрал каталку и помог Милхаю подняться с постели.

— Теперь потихоньку и недалеко: до туалета и обратно. А завтра можно в коридоре походить, — укатил санитар и закрыл за собой дверь в палату.

«Какое счастье, снова бегать!» — он, конечно, гулял втихаря, пока врачи не видели. Теперь же, всё…, — официально разрешили.

Прошел Милхай, помыл руки, взял газетку, которую привез Степан, напялил очки на нос и уткнулся в чтение последних новостей.

Прошло еще время, и Милхая выписали из больницы. Подлечили, подлатали, — стал, он, как молодой: хоть пахать, хоть сеять, хоть урожай собирать. — С поправкой на возраст конечно.

Наконец-то домой!

Приехал Степан на мотоцикле, за отцом. Забрал его, и покатили они по дорогам, через поля и луга, через гору и через лес. В родных местах останавливались, Милхай доставал папироску спичку, монетку ложил на спиленный пенек. Капал табачком, молитву предкам произносил. Благодарил их за прожитый день: за солнце на небе, за ветер, что пролетал и тихонько шевелил зеленой листвой.

Стоял Милхай и смотрел наверх, на редкие и прозрачные облака. Дышал полной грудью и радовался. Невозможно ценить свою жизнь по-настоящему, если ты не прошел однажды по самому краю. Если кто-то родной по этому краю прошел и не смог удержаться.

А ценил ли Милхай свою жизнь? — Ценил, — еще как ценил! Он и своих терял, и сам, однажды, едва удержался. Однако не цеплялся за нее, из последних сил. Думал так, обо всем этом:

«Все по сроку приходит. Если и наступит выбор когда-то: или он, или кто-то другой, из его родовы, — Милхай не задержится — шагнет не задумываясь. Его век и так уж не малый. Другим, Бог, и того не позволил прожить».

Постоял Милхай, мысли свои по ветру пустил. Взгрустнул немного по своей далекой молодости. Потом уселся в коляску, надел шлем на голову и скомандовал сыну:

— Домой едем, сынка!

Степан дернул стартером, газанул, включил передачу и покатил с отцом по грунтовой лесной дороге, оставляя позади себя легкую пыль.

Дома Степан натопил баню. Милхай помылся, наконец-то, за все долгое время в больнице. Смыл после своей болезни все хвори, лекарства и горькие микстуры с капельницами. Все это с банным жаром и с потом вышло.

Хорошо Милхай пропарился, помылся! — И домой… — горячий чай с молоком пить и с бабушкиными ватрушками. А чуть позже, к ним в гости внуки пришли.

— Ну вот, все снова в сборе! — сказала Янжима разливая чай по кружкам. Она напекла блинов, нафаршировала их ливером с луком, наварила бараний бухлер с лапшой, и, конечно же, сделала деду его любимые ватрушки с творогом.

— Кому нужно сметаны — ложите, — она достала из холодильника баночку жирной загустевшей домашней сметаны.

— Оюна, суп всем наливай, — распорядилась хозяйка.

Невестка взяла поварёшку и начала разливать бухлер по тарелкам. Бухлер жирный, горячий — парит, вкусным наваром пахнет.

Мясо отдельно на тарелку сложили. Ребрышки у барана — самая вкусная часть, не считая хребтины, конечно (филейки, — говоря по-простому). А дальше, кому, что нравится. Кому-то грудинку нежную, кому варёные потрошки, кому мякоть, а кому с жирком…

Поели ребята с хорошим аппетитом. Сидят, чай с молоком попивают, бабушку хвалят за вкусный обед и за ее выпечку. У деда спрашивают про его здоровье, и свое, за столом, рассказывают.

— Как у тебя дела, Коля? — спросил дед.

— А как? — День и ночь с пацанами носится, да с Димкой по гостям друг к другу ходят, — ответил ему Степан.

— Да ты погодь за него отвечать. — Как у тебя, Коля? — переспросил Милхай.

— Нормально, деда. Мы, с Димоном, в лес ходили, там старый вездеход нашли.

— Что за вездеход? — удивился дед.

— Да у нас за деревней, на проселочной дороге, брошенный. Давно там стоит, — списали уже, лет сто назад, — ответил Милхаю Степан.

— Таа..ак, и чего там? — спросил дед.

— Димон там детали выкрутил от радио. Завтра будет приемник паять.

— Не хорошо чужое брать, — сказал с осуждением Милхай.

— Так он же старый, — попытался возразить внук.

— Все равно не нужно.

— Так и я про это же Димке говорил, а он: — «Ничейный, ничейный!»

— Ладно тебе, батя. Вездеход тот брошенный, все что могли, с него, уже поснимали. Чего там еще пацаны возьмут?

— Я всетки схожу до Михалыча, спрошу. Нехорошо как-то получается. В его хозяйстве техника работала, — значит, он хозяин.

— Ну, это ладно, понятно. А у тебя, Катя, как дела?

— У нас практика началась. Мы на ферму ходим, коров доим, убираем за ними.

— О как? — удивился дед. — Я вроде недолго в больнице лежал, а у вас столько всего произошло.

— Катя у нас старшеклассница, а у них практика на каникулах. Можно к дояркам пойти поучиться или в столовую, к поварам, — сказала Оюна.

— А кто так решил? — спросил дед.

— В школе так сказали, что только две профессии можно выбрать. Вот мы и выбрали.

— Почему дояркой? — спросил дед

— Про поваров я сама могу рассказать и показать тоже. А на ферме Катя не была ни разу. Пускай поучится, может профессию себе выберет.

Внучка сморщилась, по ней было видно, что она этого не хочет.

— Ладно, как решили, так и правильно, — мудро парировал дед. Он понимал, что любой трудовой опыт — это опыт. Даже если он не понравится. Внучка хотя бы представление получит, а потом другую профессию выберет.

— Их там кормят еще бесплатно, и даже денежку обещали заплатить. Небольшую, правда, но все таки, — продолжила Оюна.

— Так я только за! — поддержал дед. — Молодцы, что решились. Правильно, — воспитание трудовое нужно прививать. Хотя бы в таком возрасте. Еще и накормят и денег дадут, — красота! — сказал Милхай.

— Ты, у нас добытчица теперь! На карманные расходы себе зарабатываешь, — подбодрил он Катю.

— Я пойду, — дернулась внучка.

— Подожди, видишь, дед с тобой разговаривает, — осек ее Степан.

— Отпусти ее, ей на ферму надо, она отпросилась специально, с дедом, чтобы повидаться, — сказала Оюна мужу.

— Хорошо, иди доча. — Раз надо так надо, — одобрил Милхай.

— И ты, Коля, тоже иди. А мы с твоим папкой и с мамой поговорим.

Внуки поднялись из-за стола, и вышли на улицу. Милхай с Янжимой, со Степаном и с Оюной остались.

— Ну как у вас? — глянул Милхай на сына.

— Да нормально все, — ответил Степан.

— Сена накосили с Андрюхой, сохнет пока. К выходным, если у него получится, поедем собирать.

— А если дождь пойдет до выходных? — возразил дед.

— Нет, не должно быть. Я узнавал на ферме, там сказали, что жара будет до следующей недели. Им сводки передают из округа, редко ошибаются, — ответил Степан.

— Ошибаются, — это ты правильно заметил. Я когда работал, мы попадали, не однажды, на их прогнозах. Тут лучше не ждать выходных. Если трава высохла, тогда ее надо собрать и в копны.

— Так, а технику где взять? — Андрей только в субботу может или в воскресенье, на мотоцикле туда не наездишься.

— Я вечером к Юрию Михайловичу схожу, спрошу у него за трактор. Небось не откажет. Еще про вездеход списанный у него спрошу, где Коля с Димой запчасти на свой приемник скрутили.

— Да ты бы лег полежал, — после больницы-то. Не пропадет ваше сено, никуда не денется. Раз говорят на ферме — дождя не будет, значит, его не будет, — сказала Янжима.

— Степа сам все сделает.

— Да, да, батя, ты отдыхай, мы все до делаем, раз уж начали.

— Ну, это уже мое дело отдыхать мне или работать. Отдыхать сам знаешь, где будем, а сейчас помогите маме прибрать со стола, а я пойду.

Милхай поднялся из-за стола, прошел в коридор, накинул легкую куртку, надел кепку на голову и ботинки на ноги и вышел во двор.

— Ладно, не обижайтесь на отца, у него своя жизнь и свои планы. Вы его берегите, один он у нас. Если чего поперед говорит, так не спорьте, соглашайтесь. Он у нас старший, ему и решать, — успокоила сына с невесткой Янжима.

Оюна со Степаном помогли ей убрать со стола и помыть посуду. Потом они собрались и пошли домой. Дома тоже дела есть, которые кроме никто за них не сделает.

Назад на свою работу

Милхай пошел на ферму. Такая родная, и до боли знакомая, дорога на его работу, которой он посвятил свои молодые годы.

«Поразительно, вроде немного времени в больнице пролежал, а как все изменилось!» — думал с восторгом он.

«Это как же, так все придумано: деревья эти, трава, воздух, вдохнешь его — закачаешься! А солнце, а ветер!» — Шел Милхай вдоль, мимо соседских дворов и удивлялся самым простым и обыденным вещам.

Второй шанс ему дали, не стали торопить события. Милхай хорошо понимал это. Сколько времени у него оставалось, — это уже не важно, главное успеть побольше. А там как судьба, его, посмотрит, на какую сторону свернет…

Кроме дел текущих, которые никогда не переделаешь все, были у Милхая другие дела, которые он не мог оставить.

Так за своими мыслями он прошел вдоль по улице. И на удивление, никого не встретил по дороге. С одной стороны понятно, — день рабочий, каждый своим делом занимается. Но старики-то и дети куда подевались? Никого на лавочках, и спортивная площадка в школе, — обычно на ней ребятня играет, а теперь никого.

Повернул Милхай в проулок, прошел еще немного, и — вот, она, ферма.

— «Ворота открыты, в сторожке пусто — непорядок», — подумал Милхай, проходя на огражденную, высоким забором, территорию.

За сторожкой стоял трактор с разутым колесом, а рядом с ним по локоть в мазуте, ковырялись Андрей-механизатор — Степанов друг и Федор — бывший участковый, а ныне сторож деревенских мастерских.

— Здорова мужики! Помощь вам в подмогу! — поприветствовал Милхай.

— Здравствуйте дядя Милхай, — поднял Андрей свою голову. Он утерся грязной рукой, оставив черный след под носом.

— Привет Милхай, — по приветствовал Федор.

— Руки грязные, подавать не буду, — показал он.

— Ладно, ладно, работайте, — ответил Шаман.

— Ворота закрыть, а то непорядок какой-то?

— Закрой, пожалуйста, — ответил Федор, помогая Андрею стягивать прикипевшее колесо со ступицы.

Милхай притворил ворота и закрыл засовы.

— Вы не в курсе, Михалыч у себя?

— Должон быть, — процедил от натуги Федор. Они с Андреем сдернули наконец-то колесо, и уронили его на землю.

— Фу! — выдохнул Федор. Отошел в сторонку и продолжил разговор:

— После обеда он никуда не уходил. Я бы его увидел, если что.

— Ну, тогда я пошел, — сказал им Милхай.

— Угу, — задумчиво ответил Андрей, вытирая ветошью свои огромные кулаки.

«Вот же здоровый парень», — подумал Милхай. — «Каких богатырей земля наша рожает!»

Он прошел весь сельский двор и повернул в контору. Там, у себя в кабинете, сидел Юрий Михайлович — молодой начальник мех мастерских. Весь погруженный в работу: на переносице очки в роговой оправе, на столе кипа отчетов и бумаг. Обычно с ним рядом механик, но сейчас день, — у механика другая работа, не сидит он в конторе.

В соседнем кабинете, была бухгалтерия с бухгалтером и счетоводом, а дальше, по коридору, — зал заседаний, где проводились планерки и колхозные собрания.

По большому счету, все в конторе оставалось как прежде, в его, Милхаеву бытность. Разве, что ремонт сделали, мебель переставили, и перегородки лишние по убирали. То же самое, как и много лет назад.

В мастерских же фасады покрасили, крышу перестелили, оборудование новое завезли: работай — не хочу.

И люди теперь все новые, молодые, а раньше, здесь их родители работали, — Милхаево поколение. И это хорошо, потому, что жизнь не стоит на месте, времена меняются, а вместе с ними меняются и ферма и деревня.

Разговор с молодым начальником

— Здравствуй, Юрий Михайлович, — Милхай прокашлялся в кулак.

Тот поднял голову и улыбнулся:

— Здравствуйте, здравствуйте! — вышел из-за стола и пожал протянутую руку. — Какими судьбами к нам? Слыхал я, от наших мужиков, — приболели. — Как здоровье ваше, как семья?

— Спасибо уже получше. Семья хорошо. А к вам, я, с просьбой, — остановился Милхай, не зная с чего начать.

— Ну, что ж, с просьбой так с просьбой. Скажите чем вам помочь, а мы если сможет — поможем.

— Да я трактор хотел на завтра попросить. Пока в больнице лежал, Степан траву покосил. Вроде бы высохла уже, а до выходных далеко еще. Если дождь пойдет, тогда все труды прахом. Сам-то обычно заранее договаривался, чтобы никого в колхозе не напрягать. А тут, меня нет и Степа в первый раз…

— М-да, перед фактом меня поставили. — Завтра говорите? — он подумал, полистал свои бумаги.

— Давайте на завтра. Только сутра Андрей, у меня, в поселок едет, а после обеда освобождается. После двух вас устроит?

— Устроит, спасибо большое! — протянул свою жилистую руку Милхай.

— И вам спасибо, что не забываете нас, — улыбнулся Юрий Михайлович, пожимая руку Шаману.

— Я чего хотел… Помнится, тайлаган родовой должен быть. Вы по срокам не подскажете, когда. А то родственники звонят из другого города. Собирались в этом году прилететь, но не получилось, только на следующий получится, — спросил Шамана молодой начальник.

— Хорошо, я подскажу, — очень заранее подскажу. Или сам приду к вам или Степу отправлю. Мне сперва со стариками нужно свидеться, поговорить, а после, уже, решим.

— Ну, вот и ладненько! — ответил Юрий Михайлович, и снова углубился в свои бумаги.

— Еще у меня …, стушевался Милхай.

— …? — вопросительно поднял взгляд Юрий Михайлович. Он снял очки и положил на стол.

— Да мне тут внук рассказал, что они с другом вездеход нашли за деревней, старый, разобранный весь.

— И…?

— Отвинтили они запасную часть, какую-то для приемника. Увлекаются пацаны, уже второй год собирают.

— Получается?

— Коля говорит что да. А я вот не знаю, ругаться мне на него или нет. Вездеход не наш, — у него свой хозяин есть. Спросить надо было. Степа мне сказал, что колхозный, он, списанный. Вот я и пришел к вам.

— Да, это наш. Мы его на разбор тянули, но не дотянули, трактор закипел. Все ценное, сняли, хотели сварочный привести, — порезать в металлолом. Да руки не дошли: — то одно у нас, то другое.

А пацанов не ругайте, пускай свой приемник делают. Спасибо что напомнили мне. Как сварочный из ремонта привезем, так уберем эту рухлядь, чтобы глаза не мозолила.

— Спасибо, — ответил Милхай.

Юрий Михайлович кивнул одобрительно, потом напялил очки и снова погрузился в отчеты.

Милхай вышел из конторы, довольный. Настроение у него поднялось. Все что хотел, на сегодня, — все сделал.

Дома он поговорил с внуком, объяснил, что в следующий раз, прежде чем брать что-то, нужно хозяина найти, или у папы спросить, как поступать, или у деда. Коля согласился.

Еще дед поинтересовался, почему на спортивной площадке никого нет, разве их секция не работает?

Внук рассказал, что их отпустили на лето, а после каникулов, когда начнутся школьные занятия, — они начнут готовиться к зимнему хоккейному сезону. Тренер уехал в отпуск, к родственникам в другой город.

— Ну, тогда понятно, — ответил Милхай.

— Еще, Коля, дома как будешь, папе своему скажи, что с трактором я договорился. Завтра в два часа поедем, сено собирать.

— Хорошо, деда, скажу.

— А сейчас ты куда собрался, — спросил внука.

— К Димке, приемник новый собирать

— Покажете, хоть, когда сделаете?

— Конечно, покажем, деда! — ответил внук и побежал к своему другу.

Пока ходил Милхай на ферму, сильно умотался. Сказывалась слабость после больничная.

«Чем скорее начну двигаться, тем быстрее выздоровлю», — подумал Милхай.

Огонь в печке

Он сходил под навес набрал охапку дров из поленницы и принес их в баню. Раскрыл дверцу, а там золы, — что в бочке воды после дождя, — до половины топки почти. Взял кочергу открыл малую дверцу зольника, а оттуда зола на пол рассыпалась — весь забит под завязку.

— «Сколько тут мусора, у меня!»

Начал Милхай золу из зольника вытаскивать и высыпать на железный ковш. Наполнит ковш и в ведро.

Зола сыплется, серым «дымом пылит» ведро наполняется постепенно. Второе ведро взял, — первое с горкой наполнил.

Зольник очистил, стал топку очищать. Только внутри шурудит, часть в ковш идет, а часть через колосник вниз проваливается.

Кочерга внутри скочит, за какой-то уступ цепляется. Еле вычистил. Как закончил в топке, увидал причину: колосник прогорел, — покорежило его.

Покрутил Милхай чугунину в руках, посмотрел на нее, и в угол отложил. Пошел в стайку, принес новый, запасной. Вставил в нужное место — как в часах подошло.

Разделался с печкой, почистил, что нужно поменял. Сидит довольный на табурете, — еще одно дело сделал — вроде как в голове порядок навел.

— «Так оно лучше думается, когда вокруг порядок», — похвалил себя Милхай. Положил дров в печь, а снизу бересты нащипал, поджег. Береста коптит черным дымом и сразу гаснет.

— «Что ты будешь делать, не горит и все», — попробовал еще раз поджечь. — И дрова сухие, и поддувало чистое, — но без толку!

— «Ааа… а, так вот же!» — хлопнул по лбу грязной ладонью. Поднялся, открыл дымоход и снова разжигать.

Новой бересты надрал с березового полена, поджег. Береста покоптила и стала постепенно разгораться. Милхай закрыл дверцу, взял ведра и пошел воду набрать. Натаскал воды. Уселся отдохнуть. Прислушался — не трещит огонь в печке, не гудит.

— «Опять…? Чего еще надо? Все же открыто, и на улице не жарко, чтоб не тянуло». Взял, кочергу, постучал по железной трубе. Послышалось шипение. Сажа стала ссыпаться в топку. Простучал Милхай всю трубу, вытащил из топки и из зольника сажу вместе с дровами. Собрал во второе ведро, — до краев получилось. Взял оба и унес в огород, рассыпал под яблоньки и под смородиной. — Хорошо зола от дров для растений, — минеральная подкормка получается.

Вернулся, дрова назад засунул, новой бересты нащипал и поджег. Береста разгорелась, дрова пламенем запалила. Воздух в печке прогрелся. Потянула тяга, дым из трубы повалил.

— Ну, давай уже! — сказал Милхай невидимому собеседнику.

Тот растрескался наконец-то, стал Шаману звуки подавать. Пламенем из дверцы выглядывает, — смотрит на деда.

— Привет, привет! — Тоже рад тебя видеть, — сказал Милхай огню.

— Бах! — взорвался внутри смоляной сучек.

— Не ругайся там! — ответил Милхай, вытирая пот и золу с лица. — Ну не было меня, в больнице я лежал, — прости уже.

Огонь успокоился и ответил своим мерным горением. Хороший он, не обидчивый, простил старика.

Посидел Милхай возле печки, подумал, время скоротал, пока баня греется.

— Давай, тут, не балуй! А я за веником. — Пошел под навес достал с крыши веник, принес его.

Печка красная, жарко в парилке, вода в баке шипит.

Налил Милхай в тазик горячей воды, веник березовый туда опустил. Лежит веник в воде распаривается, наполняет парную березовым ароматом.

— Ладно, я домой. — Сходил домой, помыл в умывальнике лицо и руки от сажи. Сказал жене, что пришел, чтобы не волновалась.

— Опять куда-то собрался? — спросила она.

— Да я баню топлю, — ответил Милхай.

— Тогда вот тебе чистую простынь и полотенце. Чай горячий есть с молоком, ватрушки.

— Давай, — Милхай взял чайник с кружкой. Достал из холодильника мясо, нарезанное на кусочки.

— Не унесу за раз.

— Я тебе помогу. Янжима взяла полотенце с простыней и кулек с мясом, Милхай — чайник с чаем, кружку, ватрушки на тарелочке. И пошли они в баню. Янжима все положила в предбаннике и вернулась в дом.

Милхай сел на табурет перед печкой, дверцу открыл, и начал кидать туда кусочки мяса.

Обрадовался огонь угощению, поглотил все и сразу. Пошипело мясо, прогорело без остатка.

Потом Милхай чаю плеснул немножко. — Зашипел огонь, запарил.

Еще раз плеснул, — опять зашипел огонь. Разломил Милхай ватрушку с творогом и кинул в топку. Обрадовался огонь вкусной ватрушке, — разошелся пламенем, ласковым стал как ребенок. Не горит, а облизывается, — и мягко, так, безо всякого жара.

— Ну, вот наконец-то, — сказал Милхай. Отломил еще кусочек ватрушки, кинул в огонь, капнул чаем на землю и пригубил. Потом помолился про себя. Вспомнил всех своих предков. Духа огня помянул, духов местности и природных стихий. Сказал им спасибо за свое возвращение,

— «Благодарствуйте», — так сказал.

Услыхали, духи, молитвы, — обрадовались, снова вместе они с Милхаем, — с Родовым деревенским Шаманом.

Откусил Милхай ватрушку, разжевал и запил ее чаем. Сидит, смотрит, как в печке огонь горит: из дверцы, — то дымом пыхнет, — то языки красные высунет.

— Хороший, хороший, — похвалил Милхай. Сам чай потягивает и ватрушку жует. Вспомнилось ему детство и юность, картины в глазах появились. Мама и папа его, родные дяди и тети, братья и сестры, деды его и бабушки. Все пришли к Милхаю. Со всеми он пообщался, поговорил, прощения у них попросил. Даже прослезился немножко скупой мужской слезой.

Сибирская баня

— Пора, однако! — сказал вслух сам себе. Открыл дверь в парилку, а там жара, «уши сворачивает в трубочку».

Он разделся, натянул войлочные шапочку на голову и рукавички на руки.

— Ну, я готов, — открыл дверь и вошел в самое «жерло» сибирской бани. Набрал в ковшик горячей воды и сполоснул полог. Еще раз набрал и подкинул на каменку.

Зашипели горячие камни, обдало Милхая влажным паром.

— Теперь совсем другое дело! — Залез на полог, лежит, греется. Полог горячий и воздух прогревают старые кости, ревматизьмы с хандрозами лечат.

Лежит Милхай, блаженствует, даже глаза прикрыл. Давно в бане не парился.

Полежал еще немного, поднялся, подкинул горячей воды на каменку, а сам за веник. И ну давай хлестать себя березовым. По бокам, хлещет, по ногам и по рукам, по спине и по животу.

Телу жарко стало, аж спасу нет, а руки не жжёт в рукавицах. И голова в шапке спрятанная, — мозги не плавятся, не вытекают оттуда!

Раскраснелся Милхай, распарился. Сердце стучит как пулемет, хворь с лекарствами, с потом выходят.

«Вот она, истина!» — плеснул еще на каменку. Зашипели камни, — обдало Милхая так, что он не выдержал, присел от резкого жара.

— Не…, на первый раз хватит, — сказал он и выскочил в предбанник. Там завернулся в чистую простынь, приготовленную Янжимой, и раскрыл настежь дверь. Постоял там немного и уселся на порог. Сидит, пар от него валит, лицо все красное, вены и жилы проступили. Пот с носу капает, утирает лицо Милхай, остывает понемногу.

Собака во дворе услыхала хозяина и давай лаять, — к нему в огород проситься. Но Милхай не пустил. Все грядки пес потопчет, и курей передавит. Пускай лучше там бегает, — там, потому что, у него место.

— Хорошо жить! — выдал он с восторгом.

Посмотрел на растения, — все растет, зеленеет в огороде: морковка, картошка, свекла, лук, укроп, петрушка, салат. Огурцы помидоры в теплице. По краям кустарники с ягодами, деревья плодовые. Янжима еще цветы посадила. Красиво цветут, ближе к середине лета и к концу.

Постройки у Милхая не новые, но крепкие ухоженные. Следит он за хозяйством, а сын ему помогает. Да внуки, еще, прибегают, деда с бабушкой проповедовать.

Хорошо у Милхай в доме.

— «Свое — есть свое!» — подумал он. — «И чужого не надо. Никуда бы не ездил, всю жизнь бы прожил в наших краях!»

Пока сидел в своих раздумьях — остыл. Поднялся осторожно, чтобы голова не закружилась, постоял чуть, и прошел в парилку, на второй заход. Простынь повешал на дверь, подсыхать, напялил шапку и варежки.

Поддал парку, — все в тумане от пара. Взял веник, и ну — хлестать себя. Веником машет, жар нагоняет, так жарко, аж кожа мурашками покрылась. С одной стороны пропарил себя, с другой. Окунул веник в таз, вытащил, стряхнул с него лишнюю воду и продолжил хлестать.

Парится Милхай, дурные мысли вместе с потом выгоняет. Оздоравливается, душу свою очищает.

Печка горит внутри, углями трескает, дрова поедает. Не может она тихо работать, — обязательно пошуметь надо, внимание к себе привлечь:

— То, бывает, дверью скрипнет, то ухнет гулко.

— То каменкой зашипит, пар горячими камнями нагонит.

Устал париться дед, умотался, терпежа никакого от сильной жары. Выскочил из парилки, схватил ведро с холодной водой и в огороде на себя опрокинул.

— Брр… рр! — громко зарычал. Стоит весь мокрый. Остыл от воды. Снова простыню на себя накинул. Чаю налил в кружку, сидит в предбаннике попивает, потом весь исходится.

Соседский шкодник

Смотрит Милхай — курёнки из стайки повылазили. По огороду ходют, ботву своими клювами щиплют.

«Непорядок, надо назад их загнать». Только хотел подняться, увидал кота соседского. Тот перелез через высокий забор, спрыгнул на землю и тоже в огород. Затаился в ботве картофельной, сидит, выжидает: когда курёнок ближе подойдет, чтобы поймать его.

— Ах ты, — карась копчёный, — схватил Милхай второе наполненное ведро, размахнулся со всей силы, и выплеснул в ботву.

— Мяя… яяяууу!!! — подпрыгнул кот.

Куренки с криками и кудахтаньем разлетелися, разбежались по огороду, понеслись со всех ног в свою стайку.

Огромная масса воды упала неожиданно на котову голову. Из ниоткуда, — из космоса, можно сказать, по, его, кошачьим понятиям. Он ощерился облезлой шерстью, напоминая, больше, мокрое существо, нежели разъяренного кота.

Огляделся, старый шкодник, по сторонам, сверкает напугано глазами, ничего не может понять. Увидал Милхая с поленом и как скакнёт вверх с того места. Метра на два подпрыгнул.

Тут, на излете, Милхай и подбил его! — Запустил поленом в нежданного гостя.

— Мя….! — послышалось громко и отрывисто.

Сбитый кот, кубарем полетел по картошке. Покрутился несколько раз через голову, через лапы. Упал в ботву, подскочил, еще упал, и еще подскочил. Запрыгнул на деревянный настил, не далеко от собаки, потом на навес, на забор поднялся, и прыгнул к себе в огород.

Пес Милхаев залился громким лаем, — давно досаждал, ему, этот кот.

Рядом, за забором, соседская собака залаяла, а за ней другая, — у других соседей. Так по всей улице, одна за другой, покатилась собачья песня!

— Не полезет больше! — сказал Милхай. Он запахнулся простынью, взял пустое ведро и вернулся в баню. Подкинул в печку дров, чтобы его супруге еще попариться. Взял мыло и вехотку, и пошел мыться. Помылся когда, воды еще принес, собрал свои вещи и пошел домой.

Дома Янжима накрыла стол, поесть приготовила, а сама собралась баню.

— Ты приляг, отдохни, я тебе постель свежую постелила.

— Хорошо, — ответил он. Налил горячего чаю в кружку и унес в комнату. Отхлебнул немного, и поставил на стул, рядом с кроватью. Включил телевизор и лег поверх постели.

Когда Янжима вернулась из бани, Милхай уже спал, с работающим телевизором.

— Набегался, устал, даже не покушал, — укрыла его супруга, выключила телевизор, а сама ушла на кухню, чтобы прибрать со стола.

Закончился день для Милхая — такой длинный и насыщенный. — Первый после выписки из больницы.

Наступило утро, Коля внук прибежал к деду. Следом за ним Степан пришел.

Собрались, они, мотоцикл завели, инструмент завернули тряпками и поставили в люльку.

Впереди Степан сидит, позади Милхай, а в коляске Коля. Поехали они на поле, туда, где траву скосили. Андрей на тракторе позже подъехал. Траву в кучки сперва стаскали, а потом в телегу погрузили. Хорошо получилось: — телега большая, две копны можно с нее собрать. Привезли домой, разргузили, и снова в поле, — за остатками. Закончили с покосом поздно под вечер.

— Хороший нынче год, травы много наросло. И место покосное хорошее, за один раз все сделали, — улыбнулся Милхай.

— Пойдем с нами, Андрей, поужинаем, — пригласил тракториста.

— Не, спасибо, поздно уже. Мне еще до поселка ехать, а завтра в город.

— Тогда ладно. Милхай принес из дома кулек с гостинцами: выпечку Янжимы и банку меда, от друга своего, — пасечника Батора Цереновича.

— Да нет, вы что, — не надо, — отказывался Андрей.

— Надо, — настойчиво сказал Милхай.

— Это не тебе, а хозяйке твоей и детям. Целый день их батя работал, меда с ватрушками заработал. Угощаться будут, деда Милхая с бабушкой Янжимой вспоминать.

Андрей поблагодарил Шамана, взял у него гостинцы, попрощался и поехал в поселок.

— Еще одно дело с плеч, — сказал Милхай.

— Таких дел — лет на триста хватит…, — не переделаешь их все, — ответил Степан и пошел домой.

«Триста — не триста, а год, может два, у меня, есть», — подумал Милхай и пошел к себе.

Поужинали они с бабушкой, чаю попили, поговорили немножко, погасили свет и спать легли.

Совет старейшин

На следующее утро поднялся Милхай, ни свет, ни заря и подался до стариков деревенских, поговорить с ними.

Давно встретиться собирались, да все дела у Милхая. — То одним, он, занят, то другим. То в больницу попал, а без него дела не делаются.

Поздоровался Милхай со старшими людьми. По-простому, но с уважением.

— Хотел с вами посоветоваться: тайлаган, когда лучше провести?

— Провести нужно так, чтобы люди собрались, — ответил ему седовласый дед, тот, что был пониже ростом и похудее. — Издалека приедут, каждый от своей семьи, и от Рода. Тут, понимаешь, срок нужен, чтобы успели все.

— Деньги еще собрать, закупиться, — сказал другой старик, чуть помоложе и покрупнее.

— И продукты приготовить, — поддержала, их, бабушка.

— Баранόв надо, тарасуна и водки, — если тарасуна не хватит. Хлеб, саламат… — продолжил старший старейшина.

— Продукты — это по женской части, — там есть, кому думать, — ответил Милхай.

— Я, конечно, понимаю, делов много: навес надо построить, скамейки со столами с городить. Котлы еще привезти, и с транспортом договориться. — Но это второе дело. — Первое — когда?

Старики задумались.

— И еще, — есть обязательство одно, не решеное. В дальнем поселке, у моря, нет родового шамана. Старики ихние на меня указывали. Раньше я туда ездил, а теперь не могу, — старость, болезни…, — он взялся за сердце.

Старики помахали в ответ головами.

— Надо кого-то у них поискать, а наш тайлаган — самое место. Народ приедет, пообщается, решит, кто из приморских лучше подходит. А я, им, с посвящением помогу.

— И это тоже надо…, — сказал старший старейшина. — Но в этом году, думаю, поздно будет, — не успеем мы людей собрать.

— Чего не успеть-то, — все успеем, — возразил ему тот, что помоложе.

— А я тоже думаю к чему спешка такая, — загодя всех оповестим. Тут же как: у кого-то работа, у кого-то учеба. Кому отпроситься нужно, кому в отпуск, — поддержала, первого, бабушка.

— Мне кажется, не нужно ни под кого подстраиваться. Только срок назначить чуть заранее. Время еще позволяет, — возразил ей Милхай.

— Правильно она говорит, не надо торопиться. Людей, лучше, настроить и дела наши, недоделанные, доделать, — согласился с бабушкой старший старейшина.

— В этом годе родственников много ушло, — сказала бабушка. — Обряд проведем не по времени — только хуже сделаем. — Люди еще больше уходить станут.

— Дело она говорит, — тайлаган до следующего года оставим, а в этом хорошо обдумаем, подготовимся, народ оповестим, — сказал седовласый дед.

Такое решение всех устроило. Всех, кроме Милхая. Думал он, переживал. Понимал, что дело серьезное, и не знал, сколько у него времени оставалось.

«А если завтра уходить, — как тогда? За себя никого не оставил, и в поселке приморском, — тоже никого. Да обряд, этот, не провел….

Но делать нечего, — приходится соглашаться. Не рассказывать же про свой сон. Старики не поймут меня».

Пришел домой, Милхай, расстроенный.

— Ты чего такой? — спросила Янжима.

— Нормальный, — попытался тот уйти от ответа.

— Давай, рассказывай, я же вижу, — в лице поменялся.

— Обряд, думал в этом году проводить. Поговорили со стариками, а они решили, что рано. Не успеем подготовиться, говорят, и людей предупредить не успеем.

— Ну, так и пусть. При любом деле спешка — только хуже. Сам вспомни: когда ты спешил, чего путного выходило?

— Да нет же, ты не понимаешь, — осек ее Милхай.

— А ты скажи, чего не понимаю, — вдвоем-то легче проблему решить.

— Я про сон, про свой: не знаю, сколько мне оставили. А тут обряд переносится, еще в поселке шамана нет…

— Не правильно, это, — за других решать. Сами поди умные, — головы-то есть у них?

— Ну, есть, — буркнул Милхай.

— Вот, — о чем тебе говорю, ответила она. — А про сон толкуешь, — ты серьезно, что ли? — Уйти от меня собрался, усмехнулась Янжима.

— Я тебе уйду! Я тебе так уйду, что ходилка, твоя, ходить больше не сможет!

Улыбнулся Милхай, обнял свою супругу, поцеловал.

— Это другое дело, — улыбнулась Янжима и погладила супруга по голове, как малого ребенка.

— Чаю налить, или может, пообедаешь?

— А давай чаю, — есть, пока не хочется.

Янжима налила чаю, они попили с булочками, поговорили еще.

Потом Милхай пошел во двор, заниматься делами хозяйственными, а Янжима осталась на кухне, посуду прибрать, помыть, продукты в холодильник составить. Достала из тумбочки листок, исписанный простым карандашом, надела очки, и чего-то там пометила.

Милхай трубку с собой прихватил, с кисетом и с табачком. Сел, во дворе на скамейку, раскурил. Сидит, клубы пускает, и думы свои думает.

Не спокойно у него на душе. Понимает: такие сны так просто не снятся. И совпадений столько не бывает.

Первое, свое, предупреждение он уже получил: — никогда раньше на сердце не жаловался, а тут — на тебе — и сразу в больницу.

Доктора сказали: — хорошо, что приехали вовремя. А если бы нет, — тогда бы, возможно, и не спасли.

«Марии спасибо, — скорую вызвала. Меня не послушала. Но это ладно, а как дальше-то жить?

Для чего Жамса ко мне приходил, — рассказывал для чего?» — подумал Милхай.

— Для того и приходил, — неожиданно услышал он голос

«Почудилось, что ли?» — Он потушил трубку, и положил на скамейку.

«Как же, почудилось, тебе…» — услышал снова.

— Кто это? — громко спросил Милхай. Поднялся, обошел вокруг, — никого. На дерево глянул, на крышу, на забор. — Старый забор, — покосился уже. Краска облупилась.

— Как раз то единственное, в хозяйстве, чего Милхай упустил.

«Еще одно дело образовалось», — подумал он. «Надо забор поправить и столбики поменять. А время останется, — покрасить».

— Под скамейкой-то смотрел? — послышался снова голос.

— Нет, — машинально ответил Милхай. И заглянул под скамейку. Но потом пришел в себя.

— Кто здесь?

— Да тихо, ты, соседей напугаешь. — Микель это, Микель, — товарищ твой.

— Ты где? — отшатнулся Милхай от голоса.

— Здеся я, здеся! Только не видимый, для тебя.

Милхай повращал глазами, еще раз осмотрелся, повернулся через плечо, и все равно ничего заметил.

— Потерял кого?

Милхаю стало не по себе: — одно дело с духами общаться, в мыслях своих уходить туда, — другое, товарища, ушедшего, услыхать, как живого.

— Да ладно тебе, не придуривайся. — Ты же шаман! — словно прочитал его мысли Жамса-невидимый.

Милхай посмотрел на свою трубку, на кисет, табачок понюхал. — Обычный табак, — не может с него так почудиться. Потом обратился к своему невидимому собеседнику.

— Ты зачем здесь?

— Ну не я же про тебя все думаю, — заняться мне больше нечем…. Как обо мне подумаешь, — так я переворачиваюсь на том свете, — успокоиться не могу.

И ладно бы просто помянул и забыл, так нет же, — не забывает, — вопросы еще задает!

— Так ты зачем…, — недосказал Милхай.

— Затем, что сон твой, — в руку тебе. Все что раньше тебе говорил, — так и есть, — ответил Жамса, прежде чем Милхай закончил.

— И сколько мне осталось? — спросил Милхай.

— А я почем знаю. — Ты сам-то как думаешь?

— Я тоже не знаю, — боюсь сильно, на тот свет уйти. А еще боюсь, — не успеваю дела доделать. Переживаю из-за этого.

— Ну, тогда успевай! — строгим голосом сказал Жамса.

— Только меня оставь в покое.

Милхай посмотрел еще раз на трубку, на кисет, не веря в реальность происходящего.

…сильнее принюхался — табак как табак.

«Нет, все равно…» — подумал Милхай

— Чего там еще?

«Не может быть такого, я вроде не сплю», — ущипнул он себя.

— Еще как может!

Тут Милхаева трубка поднялась со скамейки и больно стукнула его по лбу. Из глаз посыпались искры. Не ожидал Милхай удара, не успел увернуться.

— Эх ты, Фома не верующий! А я-то думал, ты меня поймешь …, — махнул рукой Жамса, развернулся и ушел окончательно в свой далекий и невидимый мир.

Милхай вдруг почувствовал, что рядом никого больше нет. Он успокоился немного, потер свой ушибленный лоб. — От удара, у него соскочила шишка.

«Рассказать кому — всё равно не поверят, — скажут: совсем тронулся, старый». Поднял упавшую, на траву, трубку, обтер ее и положил в карман.

Нету худа без добра

Неподалеку на заборе, Милхай заметил соседского кота. Тот сидел, поджав свои лапы и злорадно прищуривался. Видом своим показывал:

«Вот оно, возмездие — никто не уйдет от него». — Все видел кот, и все слышал.

— Опять ты здесь! — глянул Милхай и пошел в его сторону.

Тот испугался, шерсть свою вздыбил и побежал от деда по высокому забору. Быстро перебрался на крышу стайки. Метнулся с одного конца на другой, и спрыгнул на поленницу. Поленница, не прочная, не рассчитанная на котову массу, — зашаталась. Кот едва успевал перебирать лапами, чтобы не завалиться.

— Бах… бабах… бах… — послышался грохот падающих одиночных дров. Не удержался и кот — «посыпался» вместе с ними.

— Бух… бубух… бубубуххх… — Высокая поленница, словно большая волна, «накатывала» на жесткий деревянный настил. Кот прыгал и уворачивался, метался, зажатый в угол навеса. Замелькало все… — Где кот, где дрова? — Ничего не понять.

Потом все утихло… — Дрова уже не падают, и кот не мяукает.

Подошел Милхай, и начал завалы разгребать. Жалко ему стало соседского кота. Отгребает дрова, в сторону откидывает, чтобы самому пробраться. Долго он прокопался пока не нашел бедолагу.

Очередная кошачья жизнь пролетела под Милхаевским навесом. Однако у кошки много жизней, минимум еще три в запасе.

Зашевелились дрова, там, где Милхай только, что разгреб. Из-под поленьев, хаотично наваленных друг на дружки, высунулась усатая морда.

— Миу…, — послышалось жалобно.

— И чего тебе дома не сидится? Скачешь, тут, по чужим заборам, — сказал Милхай, и стал доставать придавленного кота.

Скрипнула дверь в воротах. Во дворе появился Коля. Заглянул в дом, поздоровался с Янжимой, а та отправила, его, деду помочь.

— А где деда? — спросил внук.

— Во дворе, где-то, занимается, а может в огороде или под навесом.

­Коля глянул, но во дворе никого не нашел.

— Деда? — крикнул он.

— Коля иди сюда, — услышал внук Милхаев голос.

Внук не стал обходить по тротуару, пошел напрямую, сквозь высокую картошкину ботву. Отворил калитку.

— Ой, а зачем ты поленницу развалил? — удивленно спросил он.

— Не я это, — вытащил из завала соседского кота. — Вот он, — поднял высоко на руках.

Кот посмотрел испуганно на своего спасителя, потом на Колю. Потом вдруг потянулся лапами к Милхаю.

— Ну, чего ты? — Все уже позади, не бойся, — погладил Милхай кота. Тот прижался к деду и жалобно замяукал, будто маленький котенок.

— На забор залез, а потом меня увидел и побежал…

— …? — вопросительно посмотрел Коля.

— Испугался, наверное. Давай-ка назад все соберем. Милхай положил кота на настил, а сам стал укладывать клеть для поленницы.

— Раз уж вышло, — в баню дров унесем. Они собрали: Милхай побольше охапку, а Коля поменьше и отнесли в предбанник, высыпали возле печки. Потом вернулись.

— Как тут много работы, — посетовал внук.

— Знаешь, Коля, — нету худа, без добра. Мы тогда торопились, поленницу плохо собрали. Если бы кот на нее не прыгнул, и не развалил, она бы сама упала, когда мы за дровами пришли. А представь, упадет такая, — сразу покалечит, — сказал Милхай.

— Это мне урок. Давай-ка ее, в два ряда соберем. Места займет, конечно, зато надежно, — не развалится.

Сказали, и стали делать: укладывать дрова в два не высоких ряда.

— Во, и топор мой нашелся, — я-то думаю, куда задевал? — А он оказывается в поленнице лежал. Говорю же: нету без добра, худа! — улыбнулся дед.

— Деда, а что это значит? — не понял внук

— Значит, все хорошо будет. И с котом соседским, и с поленницей повалившейся.

Так за работой, Милхай хоть отвлекся от своих не веселых мыслей.

— Нельзя, понимаешь, все время о плохом думать, иначе оно к тебе в жизнь придет.

— А я и не думаю, — ответил Коля, укладывая очередное полешко в ряд.

— Ты смотри-ка, не уходит, рядом с нами сидит.

— Кис, кис, кис, — позвал кота Милхай.

Тот посмотрел с недоверием, развернулся и побежал в сторону забора. Там в самом углу, рядом со стайкой, была небольшая дыра. Кот повернулся, глянул еще раз на Колю с Милхаем, махнул своим пушистым хвостом, шмыгнул в дыру и исчез.

«Странно, столько раз мимо ходил, ни никогда не замечал», — подумал дед. Он сходил в стайку, принес ножовку и молоток с гвоздями. Отпилил подходящую доску, и наглухо заколотил кошачий лаз.

Когда они закончили с дровами, было уже поздно. Стемнело на улице.

— Пойдем, покушаем, — позвал Милхай.

— Пойдем, деда.

Они прошли в дом, помыли руки и сели за стол.

Янжима накормила своих мужиков вкусным ужином, расспросила, чем занимались, Колю-внука расспросила.

Поужинали Милхай с Колей и Янжимой, силы свои уработанные восполнили. Пообщались, новости местные обсудили. Прибрали на кухне — бабушке помогли, и собрались отдыхать. Так и закончился очередной деревенский день. Наступила ночь. Коля остался ночевать у деда, а на утро убежал домой: маме с папой помогать.

Кто в доме Генерал

Дома, у Степана с Оюной, своих забот — полный огород. И, то, к себе внимания требует, и другое. К чему не притронься, — везде руки нужно приложить, смекалку творческую смикетить. Почти как у деда с бабушкой дома, только беспорядку больше. На стариков, есть время, помочь, а на себя, как обычно, не хватает.

Оюна так говорила своим домочадцам:

— У нас, дома, как в поговорке старой, про портного:

— Всех обшиваем, а сам в панталонах не заштопанных ходим.

Оюна порядок наводит, старается, а Степан с Колей, ленятся, только из-под её, женского напора, начинают по хозяйству помогать. Обидно ей, она хлещется, уют создает, а мужикам все равно: могут носки свои раскидать, трусы, где попало оставить. Про майки с рубахами говорить не приходится. Следить за порядком постоянно нужно, иначе зарастешь, — весь дом грязью покроется.

Женское дело такое — все нужно успеть: — и прибрать, и постирать, и пищу сготовить, и за обормотами своими проследить, чтобы в свежем ходили, в стираном да в наглаженном.

Мужики же, как дети малые, чего увидали, то и надели на себя. А чистое — не чистое, глаженное — не глаженное для них почти, без разницы. Если чуть красивее обезьяны выглядят — то для них уже достижение!

Кстати, — скотина в стайке, — тоже на женских плечах. Ее покормить, убрать, воды принести, по поить, подоить. Еще и огород с картохой и с грядками. Прополки, всякие — засолки, варенье — моленье, поливки — наливки….

— Все успевает женщина, — откуда, у нее, время только берется!

Под каждого из домочадцев подстроиться, к каждому свой подход найти. Всех с утра напоить накормить, по местам расставить, каждому свою задачу обрисовать.

Катя старшая дочь, — со своим гонором: то учеба у нее, то парни с девчатами погулять зовут. Не хочет она помогать, ленится.

Серчает на нее Оюна, ругается. Достается Кате от матери за свой характер и за лень.

Степан пытался, было, защищать ее, но Оюна одернула мужа:

— Не лезь в наши женские дела, сама разберусь. Если не ругать ее во время, тогда кто из нее вырастит? Кому она нужна будет, такая ленивая? Я, ее, по-женски воспитываю, как мать, а ты Колю по мужской части воспитывай. Прививай ему навыки свои трудовые, чтобы инструментом умел работать: молотком топором, пилой. Пилил, чтобы, сверлил, молотил. Сам-то к жизни приученный, а теперь давай, сына своего приучай.

Не было у Степана аргументов «против», потому как все, что Оюна говорила, то и было все правильно для него.

Милхай, по этому поводу говорил Степану:

— Есть в семье Командир и все его слушаются — это муж, конечно же! — Он самый сильный и самый умный. Но есть еще Генерал в доме, — это жена. И чего Генерал Командиру скажет, то Командир, со своими солдатами, и будет выполнять!

Ты посмотри, если мужа с женой с техникой сравнивать, так оно по-другому получится:

— Женщина в деревне — не машинка посудомоечная, — она настоящий комбайн многофункциональный.

— Мужик с женщиной рядом, — так, себе, оператор ленивый. Все в семье на женщине держится: и порядок и уют.

А еще и любовь природная, за которой — ой как следить нужно. Чтобы глаза мужнины, только на свою супругу смотрели, только ей любовались.

Пока люди молодые — все красивые: только помыли голову, причесались и уже нормально. А вот старше становятся: семья и хозяйство, переживания, да здоровье не самое крепкое, — все отпечаток накладывает.

Потому, для женщины, чем старше, она — тем, для себя самой, времени больше требуется. Спрос для ее красоты одинаковый, — что в двадцать лет, что в сорок пять.

А раз так, Степа, тогда нам мужикам вдвойне нужно ценить своих женщин, помогать им, и любить.

Вот такая, она, — мудрость народная. Не могут никак мужики без женщин, не приспособлены они к этому.

* * *

У Коли Милхаевского своя жизнь летом:

— Дедушка и бабушка, — сходить к ним в гости.

— Папа и мама, — помочь, им, по дому, по огороду.

— Ягоды лесные и грибы — ждут, чтобы собрать их.

— Пацаны, друзья на речке — искупаться, позагорать.

— Рыбалка с папой и с дедом, — ужин с ухой, у вечернего костра.

Много всяких событий разных. Лето быстро пролетело, и совсем незаметно. Осень пришла на двор. Школа опять началась, одноклассники Колины встретились.

Урожай хороший поспел. Уборочная началась колхозная, огородная. Все что руками человеческими с заботой сажено по весне, обработано по лету, все с благодарностью по осени в закрома пойдёт, на долгую холодную зиму. А зимой, у Коли, хоккей на замерзшем озере.

Так и еще один год пролетел для Милхаевского внука. Наступил другой, Новый, со всеми своими радостями, со своими заботами — хлопотами. Очередное кольцо годовое на дереве, в лесу, наросло, — очередная морщинка появилась на лице у родового Шамана.

Как-то все незаметно минуло. Память Милхая, помнить забыла, про сны и про встречи с дедом Жамсой. Про его разговоры и предупреждения. Хотя с людьми, Шаман, встречался, и дела не оконченные старался доделать.

Одно дело оставалось не оконченным, — самое ответственное и самое большое — родовой тайлаган. Потому и болела душа у Милхая. Тяготилась она не выполненным делом.

Зима набрала свою силу, поморозила лес и деревню. Принесла в природу снег и пургу. Походил старый мороз, потоптался по земле, усыпил лесных жителей. Крепким холодом, их, своим поморозил.

Но всему когда-то конец приходит. Надоело морозу по лесу шататься. Покряхтел он, старый, похлопал деревья своими морозными руками. Ночное небо ясными звездами усыпал. Холодными ветрами на природу подул. Устал, он, на одном месте, развернулся однажды, и пошел на другое.

Красна весна

Весна наступила, после холодной зимы, все в природе сибирской закрутилось по-новому.

С каждым днем становилось теплее и теплее. Снег в лесу пока лежал белый и не тронутый, однако в деревне он постепенно темнел и уплотнялся. Ночью мороз подмораживал, покрывал его ледяной корочкой.

Потекло с крыш домов, стаек и сараев.

Сосульки нарастали каждую ночь, на радость местной детворе. Есть такая забава весенняя — крыши от «ледяных наростов» очищать. Пацаны накатают снежков побольше, покидают вверх, пока в сосульки не попадут. Сосульки попадают на снег, а потом ребятня начинает «клин клином» вышибать.

Ледяными «морковками» под крышу метятся, стараются побольше сосулек насбивать. Еще соревнуются друг с другом — кто из них больше собьет. Взрослые на них не ругаются, потому, как полезное дело делают дети. Главное, чтобы безопасно было. Сосулька острая и тяжелая, вниз как снаряд летит. Под нее лучше не попадать совсем.

Милхай, сосульки, метелкой длинной сбивал, и Степану про его крыши напоминал. Капает капель дневная, в ручейки собирается, а ночью замерзает. Нарастает во дворах и на улицах, лужи большие скапливает. Добавляется работы деревенским жителям. Теперь лед нужно долбить, ручейки мимо дома направлять.

Снег почернел, стаял кое-где, раскрыл всю не убранность прошлогоднюю. Кто траву в огороде не убрал, кто технику, разобранную, у ограды бросил. Кто-то мусором зарос с самой осени.

Весна обнажает все неприглядности, которые зима своим белым снегом спрятала.

«Красна весна» — деревенские так говорили, потому как менялась природа. Только сперва, после самой зимы, не красная она, а грязная.

«Зимний асфальт» оттаял, раскис. Дорога теперь не укатанная и ровная, а жидкая с лужами и с ямами глубокими. Осторожно надо катиться на технике, чтобы в луже чего не отломать.

Скользко на улице и мокро. Тяжело, по ней, пешком передвигаться. Пока от одного конца деревни дойдешь до другого, — натанцуешься, напляшешься, все обутки в грязи измажешь. Грязь на них налипает, тяжелыми ошмётками отваливается. Человек как слон становится, — опора, у него, широкая, — походка тяжелая. Получается не прогулка, а спортивная тренировка.

В магазин старики идут — тренируются! В школу школьники утром — тоже. Дети малые — в детский сад, а их взрослые мамы и папы — на работу. Все как один по улице ходят, ноги свои марают, грязь тяжелую, за собой, тащат.

Такая, она, весенняя деревня, — вся веселая и спортивная.

Радуются люди теплой и солнечной весне. Празднуют, они, проводы холодной зимы.

Время проходит, вместе с зимой. А солнце все ярче печет. Подсыхают улицы и дворы деревенские. Снег только в огороде остался, да и то в самой тени. В лесу же, он, не тронутый еще стоит.

Март прошел, апрель пролетел, а за ним май приближается. Теплый месяц, праздничный. Настроение радостное у людей. Вспоминают, они, свои корни, историю свою прошлую, детям о ней рассказывают.

Девятое мая

Перед майскими праздниками приезжал к Милхаю родственник из другого города. Разговаривал с ним: о себе рассказывал, о семье и о своих родных. Попросил Шамана в школу сходить, передать в музей газету со статьей об отце-фронтовике. Поговорили, они, родных вспомнили, чаю попили и разошлись, каждый в свою сторону. Родственник уехал в город, а Милхай по делам пошел, в деревенскую управу.

Наступили праздники, первое, второе, девятое мая. Весна, тепло на дворе, солнце хорошо припекает. Но кое-где, в лесу, все еще прохладно, старый снег там лежит.

Птицы местные: воробьишки и голуби, вороны и синички чирикают, каркают и воркуют. Радуются весеннему теплу и солнцу.

Собрался Милхай, оделся по парадному: в легкой куртке, в костюме с брюками, в лакированных ботинках на ногах и в кепке на голове. Газету во внутренний карман аккуратно сложил и пошел до деревенской школы. Сам к директору хотел зайти, газету фронтовую в школьный музей передать. Раз пообещал родственнику, — нужно дело сделать и слово свое сдержать.

Пошел по дороге, однако — никого на ней: ни машины не ездят, ни люди не ходят. Куда только все подевались?

Идет, мысли свои собирает, на соседские дома посматривает, думает какой ремонт нынче у себя провести.

Тихо вокруг: ни дуновения случайного, ни ветра. Слышно даже как ботинки по дороге шлепают, с каблука на носок перекатываются. Задумался Милхай, потерял бдительность. Неожиданно налетел сильный ветер. Порыв такой силы, оказался, что Милхай еле устоял на ногах. Кепку, его, сорвало с головы и понесло далеко вперед. Удержался Милхай, отряхнулся от пыли, и пошел, туда, где лежала кепка. Только подошел, он, наклонился, как еще один порыв, более сильный и более мощный, сильно рванул Шамана и уронил навзничь. Милхай и понять ничего не успел, как оказался на земле. Все произошло очень быстро, словно большой грузовик вылетел из-за поворота и проехался по нему.

Он открыл глаза, — солнце светит, земля вращается, все плывет вокруг. Попытался, Милхай, встать, но не смог, — голова тяжелая, будто не своя. Прикрыл глаза, полежал немного, прислушался. Ничего не болит вроде, ноги целы, — пошевелил. Руки на месте, пальцы работают. Голова только кружится немножко.

От дороги начало холодить: май все-таки, не август и не июль. У нас и в июле-то на земле не полежишь, может хандру на себя натянуть.

Мерзлота в Сибири вечная: снаружи жарко летом, а чуть солнце закатилось и сразу прохладно сделалось. Дождик, если сильный пойдет, то почему-то холодный, а не теплый, как раньше, в Милхаеву молодость. Погода в дождь совсем портится.

Снизу потянуло холодом. Милхай понял, что нужно подниматься, — хоть через силу, иначе можно простыть и надолго заболеть. Попытался сам подняться, — тяжело, ничего не получилось. Попробовал по-другому. Перевалился со спины на живот, поднялся на колени, оперся руками, и тут его пронзила резкая боль!

Слезы полетели из глаз, в голове снова помутилось, но Милхай не упал, удержался на коленях. Правая рука, плечо, — жгучая боль, — такая, что невозможно терпеть.

Милхай заревел как медведь, зарычал, чтобы легче стало. И действительно стало полегче. Боль притупилась немного.

Никого вокруг, — деревня, будто вся на парад ушла: ни людей, ни животных — пустая улица. Хоть бы кто-то живой. Вот упадешь, — и никто к тебе не поможет.

«Как же, я, так — на ровном месте? И ветра нет, уже. — Будто специально меня караулил», — подумал Милхай, превозмогая резкую боль.

Тут Шаман увидел перед собой черного мохнатого пса. Тот подбежал, лизнул его в лицо и радостно завилял хвостом.

— Черныш, привет дорогой, — обрадовался Милхай своей единственной надежде. Погладил собаку здоровой рукой.

— Давай приведи своего хозяина, — видишь тяжело мне, — не могу идти. Милхай попробовал приподняться, но боль опять сразила его. Он скрючился, но по-прежнему остался на коленях. Пес по-щенячьи взвизгнул, отпрыгнул назад, и помчался в сторону своего двора.

Через некоторое время прибежал Гриша — подмастерье деда Микеля. С тех пор как ушел Микель в гору, Гриша на его место встал, — печником сделался деревенским.

До того момента, был маленький и худенький. А теперь возмужал, силы набрался и опыта, навыки деда Жамсы перенял. Он теперь не Гришка — принеси-подай, а уважаемый молодой печник — Григорий.

— Дядя Милхай, что случилось с вами? — спросил взволновано.

— Плечо, — выдавил из себя Милхай, схватившись за больное место.

— Идти можете? — просил Гриша.

— Нет, — мотнул головой Шаман.

— Тогда подождите, я быстро. Гриша сорвался с места и куда-то убежал.

Пяти минут не прошло как он и еще один парень подъезжали к Милхаю на мотоцикле.

— Это, Сава, сын дяди Андрея, — представил своего друга Гриша.

— Привет Сава, батя твой не заругается, что мотоцикл, взял? — спросил Милхай.

— Не, дядя Милхай, я беру, его, когда мне надо. Далеко все равно не езжу, — так, по деревне, да на речку с ребятами.

— Давайте аккуратненько поднимаемся, — командовал Гриша. Они вдвоем осторожно подхватили Милхая.

Милхай охает, пыхтит от боли, но старается терпеть. Негоже старику свою слабость молодым показывать.

Довели его до мотоцикла, посадили в коляску. Сами залезли на «железного коня».

Шлем защитный — один на всех, остальные кожаные — пилотские.

Сидят рядом «два пилота»: одни молодой и здоровый, а другой побледневший, старый, — ветром весенним подбитый.

— Куда вам? — поинтересовались ребята.

— Домой, а там разберемся, — ответил Милхай.

— Может в медпункт? — уточнил Сава.

— Домой, — настоял Милхай. — Медпункт все равно не работает, — праздник же.

— Ну, домой так домой, — согласился Сава. Он покачал, ногой, откидным стартером, дернул посильнее.

— Др-ррр, др-др-др, — резво отозвался двухцилиндровый мотор.

— Дрр-рынь…, дрр-рынь…, — газанул Сава. Включил передачу с характерным хрустом. Повернул рулем, от обочины к середине дороги, и они поехали, оставляя позади шлейф сизого выхлопного дыма.

Черныш с радостью понёсся за мотоциклом, во весь свой собачий опор.

Шерсть его перекатывалась в такт движению и потокам воздуха. А позади, как руль у корабля, балансировал, его, длинный мохнатый хвост.

День, начавшийся для Милхая так скверно, постепенно, понемногу, по крохам малым, стал изменяться.

Приехали они домой, выгрузили Шамана. Довели до крыльца, прошли в хату и там уложили на кровать. Янжима. перепугалась за своего супруга.

— Чего случилось, что произошло?

Потом уже, когда все выяснила, она немного успокоилась.

— Вам спасибо за деда. Вот гостинцев, от меня, возьмите, — праздник же сегодня! — завернула каждому по полпирога с вареньем.

Приготовила, думала гости придут. — Пришли, — только не по хорошему поводу.

«Ну да ладно: все живы хоть, и за это спасибо», — оставила Милхая лежать на кровати, а сама оделась и побежала до Марии, деревенской медсестры.

Пока ее не было, Милхай приходил в себя.

­– «Надо ж так. Чего я не правильно-то делаю? Или обидел, может, кого?» — продолжал размышлять.

Намедни поругался, он, с Байрой — деревенским столяром. Пообещался, тот, помочь с навесом для родового обряда, — давно уже. Милхай, на него, про надеялся. Да только, тот, ни рукой, ни ногой не пошевелил, — лишь обнадежил зря.

«Чего я на Байру взъелся?» — укорял себя Милхай. «Ну, такой он и есть необязательный. Сам виноват, — не с тем связался. Вот, меня, и наказали, за мою несдержанность».

Пришла Мария, осмотрела плечо Милхая. Покрутила его, повертела, да так, что от боли он взревел как медведь раненый.

— Терпите, чего вы так орете, будто вас убивают! — с неумолимым видом сказала Мария, и продолжила свои «медицинские тесты».

— Ой, ой…, больно, больно…, — взмолил, о пощаде Милхай, совсем уже покорным голосом.

— Таа… ак, — сказала Мария. — Всё ж понятно.

— Чегось? — уставился Милхай, утирая слезы.

— Так перелом у вас, — надо в больницу.

— А может я здесь, на кровати…, — отлежусь, травки попью. Бабушка меня полечит, — глянул он, на супругу, ожидая поддержки.

— Раз Мария говорит, значит, дело серьезное, — дома не полежишь, — ответила Янжима.

— Да это не долго, там, у них в поселке и рентген есть. А может я и ошиблась. Сделаете снимок, авось и пронесет, — сказала она. Посмотрела еще раз на Милхая, — живой вроде, не умирает.

— Пошла я, позвоню, скорую вызову, — засобиралась Мария.

— Кстати, как вы? — Сильно болит? — задала ему странный вопрос.

Милхай ничего не ответил, он только побелел как скатерть.

— Так стоп, — ну-ка, на меня посмотрите, — глянула на него. Тот едва повернулся, — лицо бледное, обескровленное. Уже и говорить не говорит, и смотреть, толком, не смотрит. Достала Мария нашатырь и сунула под нос Шаману. Тот нюхнул и отпрянул от неожиданно острого запаха, порозовел сразу и начал чихать.

— Все, я остаюсь здесь, а вы сходите к нам, позвоните в скорую. Мой Миша дома, он подскажет как, — сказала Янжиме. Отвела ее в другую комнату:

— У него шок сейчас. Я укол поставлю обезболивающий, но нельзя, чтобы он отключился.

— Чего, так плохо все? — прошептала Янжима, и прикрыла рот рукой.

— Да не волнуйтесь, вы. Жить будет, только с ним рядом нужно…. — А вы идите, идите….

Сама набрала шприц, помазала спиртом и вколола Милхаю куда положено. — Милхай скрючился сперва, больно стало от укола, — он даже ойкнул. Но потом ему полегчало.

Янжима за переживала, за своего мужа. Выскочила за порог, даже дверью не хлопнула. Побежала до Марииного дома, чтобы в поселок позвонить, скору помощь вызвать.

Потянуло из двери, — сквозняк образовался.

Поднялась Мария, прошла к выходу и притворила дверь. Потом она вернулась назад, — в Милхаеву в комнату.

Опять в больницу…

— Расскажите, как так, геройски, плечо свое поранили, — уселась Мария на табурет рядом с постелью Милхая.

— Да геройского ничего и не было. Пошел я в школу, газетку передать в музей. Про фронтовика, к празднику, — родственники попросили. Пока шел по дороге, меня ветром опрокинуло.

— Это ж, какой ветер нужен, чтобы вас «опрокинуть»? — улыбнулась Мария.

— Я и сам удивляюсь. Солнце вроде, птички чирикают, и тут он …. — Может, делаю чего не так? — Может, наказали меня?

— Ну, это вам виднее, — вы же шаман.

— Раскапризничался, я, перед тобой, — ты уж прости старика.

— Да ладно, вам, с кем не случается. Я тут обезболила, — до приезда скорой хватит. А там, в поселке, у них свои порядки. Обследуют они, вас, на ноги быстро поднимут.

— Может, того…, — отлежуся я? — Дома полежу денек другой, авось и пройдет.

— Какой дома? — Вы о чем говорите…

— Так у меня ж не нога, — рука же, — попытался поднять Милхай и тут же застонал от боли.

— Не, не, — лежите спокойно. Мы не знаем как там, а если перелом, а если со смещением? Шевелиться будете — осложнения будут, — настращала, его, Мария.

Долго они разговаривали, пока Янжима не вернулась. Напоила, она, Марию чаем со своей домашней выпечкой. Гостинцев еще завернула мужу, ее, и сыну.

А чуть позже пришел Степан, он от Савы узнал про отца. Решил с ним поехать, в поселок, в больницу, — сопроводить на всякий случай.

Милхай, ему, перед отъездом газетку дал, и наказал строго: при первой же возможности, директору школы отнести, — в школьный музей.

Потом приехала скорая помощь. Доктор проверил Милхая, переговорил с Марией. Они собрались, посадили больного в машину и поехали. В больнице сделали рентгеновский снимок. Оказался перелом ключицы и трещина ребра. Домой не отпустили, — сразу в гипс с перевязкой, и в стационар, под наблюдение.

Опять Милхай оказался в больнице, — и году не прошло…

«Что за полоса такая? Раз уж дали время, так хотя бы здоровым дела закончить. Еще тайлаган родовой, а я в гипсе?» — не отпускали, Шамана, мысли.

Положили его в общую палату на шесть мест. Обычная практика: травма не серьезная, — жить можно. Народу многовато, но это не страшно. Храпят по ночам, спать не дают, воздух портят иногда. Не привык Милхай к таким условиям. Привык дома спать в своей комнате. В тишине, под мерное тиканье настенных часов. Но ничего не попишешь: как обстоятельства сложились.

Пока он лежал, — перезнакомился со всеми.

Больница — свой распорядок: ни тебе вправо, ни тебе влево. Подъем по расписанию, отбой, процедуры, уколы, капельницы и дневной сон час. Вечером в шесть покормят и всё. А как вечером быть?

Мужики, — деревенские все. Шесть часов, для них, — самый разгар работы. В восемь, в девять, а то и в одиннадцать, — время поужинать.

Привыкает организм к такому расписанию, и никак его уже не переделаешь. За голодают мужики в больнице, на казённых харчах. Родным потом жалятся, а те заботливо тащат из дома свою приготовленную пищу.

Тяжело попадать сюда во второй раз, — все лечение заново повторять. — Не самое лучшее время, но, что поделаешь: — если есть недуг, — тогда нужно лечиться.

Начались больничные будни: потянулись дни, похожие друг на друга. Перелом сложный, осколочный, ключица все никак не срасталась.

Доктор лечение назначил: лекарства разные прописал, мази и прочие медицинские припарки. Только лежал Милхай уже долго и ему, все это, слабо помогало. Еще, не мог он спать по ночам, когда кто-то ходит и гремит по палате.

Привезли как-то деда тяжелого, после реанимации. Так он всю ночь стонал, звал своих родных. Никто не мог уснуть, в ту ночь, в Милхаевой палате.

Мужики «ходячие» позвали сестру. Пришла медсестра, укол деду поставила. Успокоился дед ненадолго, уснул вроде как. Но потом стал разговаривать. Сам с собой с закрытыми глазами. Смеяться даже начал, а потом заплакал. Видать чего-то приснилось ему. И так всю ночь голосил. А под самое утро запел дед. Его и будить пытались и успокоить. Он проснется, помолчит немного, а потом снова поёт.

Такой, у нас, народ одаренный. — Даже в больнице в беспамятстве и то поет, — нисколько не унывает! Так с дедом напевным и пролетели выходные дни. Его днем системами да уколами накачают. Он выспится за день, а к ночи снова концерт закатывает.

— Хорошо как у вас! Весело, песни поете, — заглянул в палату дежурный врач.

— Да уж, достался нам соловей, — ответили мужики.

— Потерпите немного: в понедельник, его, родственники заберут, — повезут в городскую больницу.

— Эт хорошо, только кого к нам заместо деда?

— Ууу…, — за это не волнуйтесь! Там полная реанимация больных. Мы и в палату вам привезем, и в коридоре коек понаставим.

— Ну, спасибо, — успокоили. А то мы думали, после деда скучать придется.

— Не придется, — это я вам гарантирую, — улыбнулся врач и пошел в другую палату.

Наступил понедельник, Деда действительно забрали родственники. Тихо стало в палате — некому стало петь. Мужики даже заскучали, без его песен.

А Милхай успокоился немного, поспал в тишине. Ближе к вечеру пришел заведующий — бывалый доктор. Разные случаи были в его практике. Подумали они, вместе с лечащим, покумекали, лечение поменяли. Еще сказали Милхаю холодец кушать.

«В нем свиные хрящи, — кальция много. А кальций, при переломах, — самое нужное для организма. В таблетках, он, плохо усваивается, — не берет, его, организм. Но в холодце — другое дело. Не зря же народ его любит холодец, особенно зимой, — особенно с чесночком и с горчичкой».

Привезли холодец Милхаю. Начал он кушать, и новое лечение принимать. Поправляться стал. Ключица подживала понемногу. Однако рука по-прежнему не поднималась выше груди. Застоялась, видать, — связки как деревянные стали, и в мышцах силы никакой.

Доктор ему посоветовал разрабатывать, только осторожно, чтоб и без фанатизма.

Продержали Милхая еще с неделю, лечение закончили и выписали. А дома заботы ждут, хлопоты деревенские. Только работать тяжело, правая рука не работает. Да люди, еще, приходят со своими просьбами: покапать, обряд провести. Как работать, какие обряды? — Рука почти не шевелится, а если с усилием делать, тогда так больно, что никакие лекарства не помогают.

Мария — медсестра деревенская, сказала Янжиме, что такие переломы долго заживают. Полгода минимум, — и то у молодых, а у старых, — может год, а может и полтора.

Но не было, у Милхая, ни года, ни полутора, — чтобы посидеть, и руку свою заживить. Ему работать надо, — дела не завершенные закончить.

Помощь пришла

Помощь пришла, откуда ее не ждали. Приехал как-то родственник к Милхаю по своему поводу. Привез с собой нужного человека, молодую женщину. Она с переломами работала и с вывихами, была, в этом деле, хорошим специалистом. Сильная, многим помогла. Выздоравливали люди, заживали за короткий срок. Связки она растягивала, делала упражнения с Милхаем. Тянула так, Милхай пощады просил. Но не рвала, его, а настойчиво и аккуратно. Для нее перелом, подобный, был обычной практикой.

«С одного разу ничего не сделается, надо к вам поездить, — так она говорила. Еще говорила: если Милхай согласен, тогда она поработает с ним.

У Милхая не было другого выбора, и он согласился: скоро большой тайлаган, а там он нужен здоровым.

Так и ездили, в родовую деревню: родственник и молодая женщина. Через день, через три, по возможности. Каждый раз она правила руку Милхаю, разрабатывала ему связки.

В благодарность за помощь, угощал, их, Милхай вареньем из лесных ягод. Меда в дорогу давал, от друга своего, Батора Цереновича, знатного пасечника из соседской деревни. Так оно посреди сельчан: — кто, чем богат, тот тем и делится.

А время шло, бежало, летело безостановочно. Все что мелкое, было задумано, то решалось сразу, все, что крупное подходило близко и ждало своего решения.

Вот и лето уже в разгаре, наполняться стало теплом и солнцем.

Речка прогретая, ребятню к себе притянула. Ходят они купаются, ныряют в речке, греются у костра на берегу. Под солнцем ярким загорают. Взрослые тоже сюда приходят, в выходные или после работы. Отдыхают, природой здешней наслаждаются, рыбку хорошую рыбачут. Знатная рыбка по сезону идет, словно птица перелетная своими путями путинет. Живет Природа, и другим созданиям жить позволяет.

Трава у нее зеленеет, силой луговой наливается, радует местных пастухов. В подворьях хозяйских живет скотина: коровы, бараны, свиньи и козы. Заботится человек об ней, а взамен получает молоко, мясо и шерсть. Урожай растет в огородах и в колхозных полях, человеком ухаживается, чтобы осенью одарить, его, своими плодами.

«Как же в Природе продумано!» — рассуждал Милхай сидя на крыльце. — «И все б хорошо, да рука никак не заживает, а мне обряд скоро проводить».

Жарко стоит на дворе: ни ветра, ни дуновения. Мухи жужжат, летают назойливо, на Милхая со всех сторон садятся. Куры ходят по двору, зерно, рассыпанное клюют, когтями острыми землю раскапывают.

Собаки соседские залаяли, видать кто-то рядом прошел.

«Хорошо как у нас, — нету больше такого места нигде! Почему я в молодости этого не замечал?» — одел Милхай свою кепку.

«Эх, мне бы пожить подольше, Колю с Катей повыше подсадить», — встал он с крыльца, кур на дворе всех распугал. Разбежались куры по углам, в огород через дырку в заборе, по ускакивали.

Поднялся Милхай по ступенькам и вошел на веранду. Там разулся, отворил тяжелую дверь и ступил через порог, в свою родную хату.

Олег и Саяна

Приезжал в родовую деревню Олег, Милхаева родственник. Когда-то, давно, его дед вынужден был переселиться в другой город, за многие сотни километров отсюда. Его сын, — Олега отец, бывал в деревне на родовом обряде. Тогда, — в то давнее время, обряды другой шаман проводил, старый. Милхай тогда еще не шаманил, другими делами занимался.

С тех самых пор, Олег, вместе с отцом, навещал эти края, приобщался к вере своих предков. Когда он повзрослел и начал зарабатывать, — тогда купил машину и сам ездил, без отца. Повзрослел Олег, ошибок своих понаделал, начал в жизни разбираться. Осознанно принял, Олег, то, что было у него на душе и в его Роду.

Время прошло, и он женился, а после, стал приезжать к Шаману вместе со своей женой Саяной.

Саяна хоть и была не из этих мест, но мужа любила и поддерживала:

— Там твои родственники и твои предки. Раз тебе положено «капать», значит давай, поедем, твоих навестим и обряд сделаем.

Она — молодая женщина, общительная, обладала внутренним обаянием, как будто светом изнутри светилась. Ко всем относилась с вниманием, с уважением. Разговоры поддерживала и мужу помогала. Все любили ее, и невольно тянулись к ней.

— Хорошо мне здесь! — говорила Саяна Олегу.

— Тут все люди простые, и отношения у них открытые. Говорят тебе все, что думают, не утаивают ни чего. Соседи друг друга знают, здороваются. Ребятишки, посмотри, — все улыбаются, — они здесь счастливы. У нас таких мало в городе. Взрослые, у нас, озабоченные, хмурые, и дети, их, тоже. А у детей, какие заботы? — Никаких!

Нету здесь, как в городе, злости, и зависти. Все тут как-то по-доброму, по-хорошему.

Природа, — посмотри, какая! Солнца так много, будто не в Сибири живем, а на юге! А еще лес и речка. — Ребятишкам раздолье!

Может когда-то, на старости, участок здесь купим, дом построим, — переедем жить.

— Так за домом смотреть надо, по хозяйству работать, — возражал ей Олег.

— Я хозяйства домашнего не боюсь. Оно, для меня, только в радость. Корову с тобой заведем, молоко надоим, творог у нас будет и масло. Курочек еще, несушек. Ты только сена заготовишь.

— Хорошо говорить, а знаешь, сколько это работы? — попытался переубедить, ее, Олег

— Конечно, знаю, Мы еще, огород посадим, баньку построим. Или, может, готовый дом купим, вместе с баней и стайками, чтобы все готовое было.

Ты скажи только, — и мы переедем сразу.

— Да я не против, но куда я на работу устроюсь? Ты с детьми дома, а мне куда деваться? У меня в городе работа, и платят там хорошо. Здесь не смогу работать.

Давай детей сначала выучим, а потом, ближе к пенсии, может, и переедим. А они, к нам, в гости будут приезжать, внуков привозить. На это я согласен, а раньше, — нет.

Еще посмотри: — тебе ведь нравится в кино сходить, в кафе, в театр. Заскучаешь здесь, назад запросишься.

Не деревенские мы с тобой. В городе выросли, к городу, к суете привыкли. Там, у нас, рядом все, а здесь далековато будет.

Подожди, время придет, может сюда и переедем.

Согласилась Саяна с мужем. А куда ей деваться, раз муж решил, значит так и будет. Значит, ничего не поменяется до самой пенсии. Понимала, Саяна, Олега и во всем поддерживала.

Немножко истории

Родилась Саяна в деревне, рядом с большим городом. Детство и юность там же провела. Домашнее хозяйство: животные, огород и посадка, прополка и сбор урожая, рынок осенью, — все это она прошла. Нравилось, ей, работать на земле. Хорошо себя чувствовала в деревянном доме. В детстве и юности на коне каталась, за свиньями убирала, корову доила и цыплят выращивала. Близок ей был — деревенский уклад.

Олег же, в отличие от Саяны, хоть и жил с родителями в доме с огородом, и помогал им картошку садить с грядками, но к земле так и не привык.

Жить в городе, в квартире — это было по нему.

Когда у Олега с Саяной родились дети, подросли немного, они купили участок, недалеко от города. Построили дачу с баней, зелени насадили и ездили туда отдыхать и париться. Какая никакая, дача, — а своя, своими руками сделанная. Отдушина от городской жизни, от ее забот ежедневных и хлопот.

* * *

Бывало дело, Олег приезжал к Милхаю один, без своей супруги.

— Расскажи мне про семью, про Саяну свою. Где ты такую красавицу нашел? — спрашивал, его, Шаман. — Нравится, она, нашим: хорошая, добрая и дети к ней идут.

— Мы на курорте познакомились, в Саянах. Еще шутили потом, про Саяну из Саян.

Родители, меня, привезли в санаторий, желудок лечить. Сами пробыли день и уехали. А меня оставили. Я тогда в институте учился.

Саяна туда по курсовке, из другого города.

Красиво там было: горы, воздух чистый, речка горная бежит, шумит под камнями. Водопадов, — нигде таких не увидишь. Туда и тропинки есть оборудованные — терренкуры называются.

Люди, отдыхающие, ходят за водой в лечебницу, на процедуры разные с ваннами. После лечения в горы поднимаются, на водопады посмотреть и желания загадать.

Еще там рыночек был, куда вещи везли из Монголии. Хорошие, шерстяные, мы там себе кое, что купили. Травы еще продавали и разные народные средства: женьшень, золотой корень, чабрец, иванчай, и всякое другое.

А однажды, мы поехали на экскурсию, в местную деревню, в музей краеведческий. Там по дороге, в автобусе, мы и познакомились. Потом уже не расставались, — Саяна, со мной, все время была. Мы с Саяной велики брали напрокат, катались по деревне, достопримечательности изучали. Еще ходили на водопой, и к реке спускались. Ездили на вышку, далеко от нашего санатория. Там принимали душ лечебный.

У меня ощущение было, как будто мы знаем друг друга уже много лет.

Такое общения у нас было.

Потом, когда все закончилось, я поехал в свой город, а Саяна в свой.

— Романтично у вас, как! — улыбнулся Милхай. — Прям история целая, — книгу можно писать.

— Наверное, да. Мне Саяну Бог послал. Я, за это ему, благодарен.

— А потом как? — спросил Милхай.

— Потом мы писали письма. На почту ходили, на переговоры, по телефону межгороду разговаривали. Саяна еще училась в институте. Когда она закончила институт, — мы поженились.

— Где жили, у родителей или отдельно? — спросил Милхай.

Первое время, — в общаге и на съемной квартире, — все по молодости было. Это потом уже, родители деньгами помогли, мы свою квартиру мы купили.

Прошли тогда через многое: и ругались и мирились, двух детей родили.

— А как с работой? — поинтересовался Милхай.

— А с ней так. Я тогда на стройке работал, а Саяна учителем. Потом я расти начал, — повысили, меня, до начальника. А Саяна родила ребятишек и дома осталась.

Теперь я с работы прихожу, а они встречают меня, радуются. И Саяна спокойна, что дети при ней.

— Сейчас на работе нормально?

— По-всякому. Бывает хорошо, а бывает проблемы. Авралы всякие или с начальством поругаюсь. Но Саяна меня поддерживает, успокаивает, — выход может подсказать. Я и сам ее поддерживаю когда ей плохо. Одной, дома тяжело сидеть, — вот я ее и развлекаю. Идем мы тогда на улицу, после моей работы, гуляем. В выходные тоже не сидим: собираемся в поход или в лес. Так мы и живем, и никого нам больше не надо.

— Это хорошо, когда муж зарабатывает, а жена дома с детьми сидит, — заметил Милхай. — Только не у всех получается, и не всегда. Ну да ладно, прости, что перебил.

— Ты продолжай, Олег, я слушаю!

— Так вот, время шло, начали, у нас, денежки появляться. Стали мы с ребятишками ездить в разные города. Смотреть, как люди живут, местные музеи, экскурсии посещать. Пару раз на море съездили, — детям позагорать, фруктов поесть. Примерно так.

Выслушал, Милхай, своего гостя, чаем его напоил. Потом они сделали то, ради чего Олег приехал. Милхай еще посожалел, что Олег Саяну не привез.

— Ты один не приезжай больше, жену с собой бери. Ее тут все любят! И осенью ко мне заглядывайте, живете не так далеко, — на машине своей — сел и приехал!

На том и порешили. Олег укатил к себе, в город, а Милхай остался в деревне, со своими деревенскими заботами.

Тайлаган, подготовка

Не знал Милхай своего времени, однако точно понимал, что этот тайлаган — его будет.

Отсчет уже тикал, после встречи с Микелем. Потому-то и к делу, он, отнесся очень серьезно. Когда еще увидит своих родных и близких. Кого-то может раз единственный и увидит. Но ничего, — рассуждал Милхай: — коли дано этот путь пройти, — тогда все основательно надо сделать, безо всякой суеты.

Никто, из близких, не знал про Милхая, и про сон его, и про встречу с печником. Единственному человеку, кому он сказал, — это своей супруге Янжиме. Поделился с ней, когда в больнице лежал.

На то Янжима отвечала ему, что сны — это не правда, и пускай муж, ее, любимый только попробует уйти. Она, его, никому не отдаст и от всех защитит.

Успокоился тогда Милхай и после, выздоравливать начал.

Янжима же, всерьез приняла те рассказы мужа. Переживала сильно, только виду не подавала. В ту ночь, после общения с Милхаем, долго не могла уснуть, — думы свои нелегкие думала. Поднялась посреди ночи, сходила на кухню, капель сердечных выпила.

— Ба, ты чего, — спросила спросонья внучка Катя. Она поднялась, когда услышала бабушкины шаги.

Коля, ее младший брат, спал в другой комнате и ничего не слышал.

— Нормально все, — давай ложись, — тихо ответила бабушка.

Улеглась Катя, а за ней и сама Янжима легла. Полегчало ей, думы все прошли и она сразу уснула. На следующий день встала пораньше, печь растопила, завтрак начала готовить. По кухне хлопочет, а сама, в голове, рассказы мужнины держит. Никак не выходят, сны его, и предупреждения пасечника.

«Это как же получается, — если верить в приметы, — тогда хоть ложись и помирай. А если не верить?» — размышляла Янжима.

«С другой стороны, нельзя не верить. Вдруг это предки говорят, меня предупреждают. Пускай тогда он думает, — как думает, — это его шаманское дело. А я буду молиться за него», — уверилась Янжима в своих мыслях.

Отрезала она кусочек свежего мяса, открыла дверцу и бросила. Придвинула табурет к печке и села напротив. Пламя шипит колышется, — Янжиму освещает:

— Огонек, дорогой, — люблю тебя и храню, прими мое угощение. Ты наш дом защищаешь, греешь, и пищу готовишь. Защити Милхая, — мужа моего. А еще просьбу мою передай бабушкам — хранительницам рода, — назвала их всех поименно. Достала сметаны в чашке, и тоже в огонь отправила, молоком покапала и творогом. Посидела возле открытого огня, посмотрела, как он подношения принимает. Молитву предкам, про себя, прочитала. Закрыла дверцу и пошла дальше, по дому хлопотать.

Сготовила, Янжима, завтрак, внуков своих посадила.

— Все, у нас, будет хорошо, — сказала мягким голосом. Погладила Колю и Катю. Те посмотрели на бабушку удивленно, но ничего не поняли. Переглянулись друг на дружку, и продолжили завтракать. А когда позавтракали, сказали Янжиме:

— Спасибо баба, очень вкусно!

Потом они оделись и побежали: каждый по своим делам…

* * *

Минули легкие и беспечные дни. Время уже подступало под самый Милхаевский порог. Ждало время Шамана, но пока, что только на улице. За воротами ждало, — в его сторону поглядывало.

Чуял Милхай напряжение. Всем своим сердцем ощущал — и ответственность, — и тяжелый груз.

Тянуть дальше некуда. Молодежь наросла, своих детей нарожала. Старики подошли к такому возрасту, что стояли уже у самой черты. Нужно было их вместе собрать; род показать большой; предкам, их, представить; помолиться и открыть дороги.

Стали, по срокам, к обряду готовиться. Скинулись дѐньгами, от каждой семьи в роду. Все нужно сделать: тарасуну нагнать, баранов хороших выбрать, и продуктов к обряду закупить.

Еще, под хороший повод, решили навес построить.

Материалу потребного наготовили: на столбы и на прожилины, на доски и на бруски. Гвозди и скобы купили, — чтоб материал крепить. Мастики битумной, — обмазать столбы в основании, чтобы потом закопать их в землю. Шифер с рубероидом взяли, — постелить на крышу.

Мужикам работным денег оставили. Они хоть и возьмут по минимуму, но совсем бесплатно нельзя. Каждый труд должен оплачиваться.

Кликнули всех: и далеких и близких родственников.

Сможешь приехать, не сможешь, а от семьи должен быть человек. Ну и вклад соответственно, — вклад от каждой семьи. От городских, побольше, — там и доход повыше. От деревенских поменьше, — они сами участвуют, помогают на месте: на стройке строят, баранов на обряде бьют и разделывают. Кто-то продуктами пай соберёт, а кто-то своими руками трудовыми отработает. Одним словом, решили: кому и чего, куда и сколько.

Милхай организовывал тайлаган: продумывал, со стариками советовался. Команду своим помощникам дал, а те, народ оповестили, деньги собрали, и купили чего положено. Работников, по деревне, нужных собрали.

Строительством же навеса, Милхай сам руководил. Доски с брусьями он не таскал, но рядом стоял и показывал. Старший он, а дело старшего — указания давать, контролировать и за работу спрашивать. Есть другие, помоложе него: — есть, кому бегать и кому суетиться.

Все поучаствовали — кто, чем смог.

Юрий Михайлович техникой подсобил. Андрею, трактористу путевку выписал и направил, его, на подмогу к Милхаю. Автобус, единственный в колхозе, для людей организовал: мало ли, куда увести-развести потребуется, груз какой небольшой по месту доставить.

Мужики с лесосеки лес наготовили, на Андреев трактор его погрузили. Тот из лесу привез на телеге и на пилораму сразу. А там Миша-сварной за старшего. Распустили бревна на доски и брусья. Все сделали по Милхаеву заказу, чтобы потом к навесу приступить.

Водитель автобуса, Никонорыч, в поселок съездил. Там купил гвоздей и скоб, рубероида в рулонах, инструмента потребного и в деревню привез. До стройки доехал и там сгрузил.

Закипела работа: все при месте и все при деле. Милхай, как в былые годы, людей на стройку собрал. Сам руководит, и навес, под его руководством, строится. Успевают, по времени, подготовиться к самому обряду.

Еще один человек хорошо помог — Клавдия-медвежатница. Она мелочи на себя взяла: посуду к обряду, бидоны и ведра организовала. Продавцом работала Клавдия в магазине. — Связи у нее везде. Со столовой договорилась: народу много приедет, — никакой посуды на всех не хватит. А там как-никак мероприятия проводятся: свадьбы, поминки, торжества разные. Полно там всего и знают они, — чего и куда, — зачем и сколько. Не отказали Клавдии с ее просьбой, потому как сами через нее продукты заказывали, через нее же, и товар дефицитный доставали.

Обряд

В назначенный день собрались люди из деревень и улусов. Из дальних городов самолетами прилетели, поездами приехали. Из ближних — местными автобусами.

Кто торопился сильно — на такси прикатил. Дело серьезное, ответственное: Милхай на обряд позвал, — нельзя опаздывать.

Несколько родов собралось, тех, что из самых близких. Кто говорил — человек триста вышло, а кто уточнялся — триста пятьдесят. Кому верить — не ясно, но в любом случае много. Туда же шаманы пришли и старейшины из других Родов.

Из поселка приморского людей послали, чтобы они к Милхаю доехали. От их Рода деньгами скинулись и барана еще привезли.

Тарасуну в деревне нагнали, однако его не хватило, — пришлось водкой докупать. Ничего не поделаешь: традиция есть традиция, — требует она так поступать, как решат старейшины. А старики ничего не меняли: как оно было раньше, — так все и оставили.

Милхай же, не был сторонником водки. Не хорошо, она, на человека влияет, а в особенности, если в больших количествах. Сколько людей спиваются, сколько молодежи судьбу меняет. — Была жизнь светлая молодая, стремилась к своему развитию. Но как с водкой связалась — покатилась под гору, стала серой и даже темной.

— Но, а свадьбы как, рождения, и другие праздники? — задавали ему вопросы.

— Разные ситуации, и события разные. Если повод искать, — тогда поводов будет много. А по каждому пить — так сопьешься. Во всем, понимаешь, мера должна быть.

Так оно у Милхая, не только на словах было, но и в деле. Он, как Шаман, ответственность на себя взял, снизил негласную норму. — Уполовинил ее, чтобы выпили люди, предков своих помянули, пообщались друг с другом, но никак не упились. Думал Милхай далеко наперед. Хотел, чтобы люди, со временем, пить совсем перестали, а в особенности на родовых обрядах.

Развлечься, настроение себе поднять, — можно на трезвую голову. Если так делать, тогда и молодежь здоровее будет и потомки появятся крепкими. Род тогда будет шириться, развиваться, а за родом, и другие роды меняться станут.

Думал Милхай, что оставит после себя. Помнил он время, что за ним оставалось. Много ли, мало ли, — все нужно с умом прожить и по своей совести…

* * *

Степан с Андреем завели трактор, загрузили полную телегу. Чугунные котлы, на нее, закинули, чтобы было в чем бухлер сварить. Топоры положили и лопаты, дрова колотые, чтобы по лесу не ходить, не искать. Сверху, на дрова, Клавдию Петровну посадили, с посудой и с продуктами. По дороге заехали к Милхаеву родственнику, баранов скрученных у него забрали. Дальше по деревне поехали. Продукты с посудой разделили поровну, на две части:

— Одну часть с Клавдией — внизу оставили, под новым.

Женщины стали продукты готовить и на стол накрыть. Там дожидались своих мужчин.

— Другую часть — наверх на место обряда.

Поднялись Андрей со Степаном на тракторе на гору. Скинули с телеги чугунные котлы, треноги для их поддержки, дрова и инструмент. Сняли оттуда баранов и стали разводить костер.

Когда все люди съехались, в деревне родовой собрались, мужчины в гору пошли. Там, на священном месте, на большой поляне, в лесу, проводился тайлаган — обряд почитания эжинов (хозяев).

У всего, в природе, есть свой эжин: у каждой местности, и у разных явлений. У неба, у солнца, у ветра, и у земли есть эжины. У гор и у рек, у деревьев. У людей — у каждого рода свой покровитель. Их нужно задобрить подношениями и молитвами, помощи у них попросить.

Разные люди встретились: приветствуют, разговаривают друг с другом. Последние новости обсуждают.

Милхай тоже приехал, на своем мотоцикле: только не за рулем, а в коляске. Родственник, его, привез. Рука и плечо, все никак не зажили у Шамана, тревожили по-прежнему.

Со многими повстречался Милхай, поговорил обстоятельно. Стариков встретил, уважил почтением: расспросил о детях и о внуках, побеспокоился о здоровье.

Давно так не собирались: в последний раз лет пять-семь назад, а может быть восемь. Некоторых уже не стало, — ушли старики в свой последний путь. Других, — болезнь подкосила. А у кого-то все в порядке было и со здоровьем, и своими со стариками. Но не смогли, они, приехать по каким-то причинам.

То время — стабильное было, люди не меняли своих мест — где родились там и оставались жить и трудиться. Лишь некоторые поменяли места. У каждого свои обстоятельства были и свои причины.

Перед обрядом, пока до горы добирались, люди новости обсуждали. — У кого какие дела рассказывали, как здоровье и как семья. — Самые простые вещи и самые повседневные.

Хорошие новости обычно звучали так:

— У кого-то родственник молодой женился, от родителей переехал отдельно жить. Другой сына родил, а третий дочку. Ширился от этого Род, продолжал свое движение.

По делам денежным был прирост:

— Кто-то — на машину накопил, хорошую покупку сделал — дефицитную, кто-то — к родственникам в Столицу съездил, посмотрел на Москву-матушку, привет ей от своей земли передал.

— Один — дом на земле поставил, баню из бруса срубил, а у другого — стадо пополнилось, разрослось его домашнее подворье.

Жили люди привычной жизнью, простым вещам радовались: — детей своих растили, и семьи тянули за собой.

Все собрались на горе, выстроились в линию. Уборы надели на головы, ремнями подпоясались, ножи в кожаных ножнах на тех ремнях. Каждый свой пай тарасуна и водки вылил в общий котел. Оттуда, из общего чана, на всех разделили, — каждой семье отдельно.

Впереди всех Милхай стоял. Он произносил молитву, поминал в ней предков, шаманов живших задолго до него. После, он разбрызгивал тарасун. Обращался в молитве с просьбами, разрешение просил в подношении даров.

Оттуда, с высокой горы, открывалась Милхаева деревня. Окруженная лесом и полем, с речкой и с чистым озером. Пересеченная дорогами перекатными и людскими путями. Сколько времени она здесь жила, скольких людей видела и разных событий?

Одно только Время помнило обо всём и за всем следило. Проходили годы, подрастали у родителей дети. Молодые становились старше, старшие становились мудрее. Мудрые старики, жизни свои прожившие, и многое повидавшие на родной земле, заканчивали свою жизнь и уходили в гору. Время менялось, — все проходило со временем, но в чем-то оно оставалось по-прежнему. Соблюдало, Время, циклы природные: и в самой природе и в повторении жизни людей

Мудрый Хозяин местности — местный Эжин, наблюдал за своими людьми. Он сидел на высокой горе, где они проводили обряды. По весне он смотрел, как снег тает, как текут ручьи и сливаются в реки. Как трава наливается соками, и как солнце питает землю своей теплой лучистой энергией. Наблюдал Эжин, как природа живет, как присматривает за своей живностью. Много лет наблюдал, — за порядком следил природным.

Много лет здесь была деревня, много лет здесь жили люди. Каждый — свою историю нес за собой, и других людей после себя оставлял.

Дети и внуки, правнуки. Деды и бабушки, прадеды и прабабушки. Папы и мамы, хозяева своих семей. Родственники близкие и давние, соседи в Родовой деревне. Ближе таких людей никого нет. Хоть поссорятся, они, хоть поругаются, но потом помирятся и заново в дружбе живут. Такая, она, — суть человеческая, — не ровная и не стабильная. Всегда разная человеческая суть.

Молитву обрядную провели. В жертву баранов принесли. Часть — своим Духам отдали, другую часть — в котлах сварили и угостились сами. Немного выпили, пообщались, предков своих помянули. Чуть отдохнули от обряда, и пошли под гору, в родовую деревню. Там разошлись по большим дворам. В каждом дворе есть старший хозяин. Он своим предкам капал и своих родовых поминал. Все, что положенное выполнил старший хозяин, у людей своих — порядок в душах навел.

Как все сделали, во дворах люди, так собрались все в одном месте, — под большим навесом с женщинами. Там они общались и кушали, радовались своему празднику. Там шаман другой костер развел, и, в окончание, произнес молитву. Молились вместе жители, благодарили своих предков, духов местных и высоких божеств. Просьбы свои отправляли, благодарности им посылали. Делились, друг с другом, радостью, счастьем делились с родными людьми.

Все Милхай выполнил, чего раньше задумал. Всех, кого нужно, — простил. Кого не видел давно — повидал. С кем разговаривать было нужно — поговорил. Никого без внимания не оставил.

Из поселка приморского, он помог человека выбрать, который останется за него. Который пойдет до конца со своим Родом, и кто отмаливать этот Род будет.

Обязательства, свои, — выполнил Милхай, с чистой душой и с чистой совестью.

Время теперь походило — его, Милхаево время…

Пока стояли люди, пока молились вместе и радовались, — дождь пошел проливной, — как самая большая благодать, — как подтверждение, что их услышали Духи, что приняли их молитвы и жертвы, и небеса для людей открыли.

Радовалась Природа, что сыны, ее, — помнят свои традиции, — предков своих помнят и свои Родовые корни…