Хамархан Хамтай Александр

Воспоминания старого шамана. Путь волка

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Иллюстратор Юлия Хрущева

© Хамархан Хамтай Александр, 2019

© Юлия Хрущева, иллюстрации, 2019

История от автора, имеющего отношение к шаманизму, родовыми корнями связанного с землями традициями и культурой одного из коренных народов Сибири. События происходят в 70—80-х годах прошлого века.

Книга о развитии человека, прошедшего дорогу духовного наставника и носителя веры. Она вмещает в себя любовь, потерю и разочарование, восстание из небытия, другую жизнь, в развитии и постижении нового смысла. Книга для семейного прочтения

12+

ISBN 978-5-4493-9588-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Воспоминания старого шамана. Путь волка
2. Введение
3. Посвящения
4. Глава 1. Шонό
   1. На волчьей облаве
   2. Встреча утреннего рассвета
   3. Несостоявшееся нападение
   4. Мышиное братство
   5. Черный обитатель неба (турлааг)
   6. Смертельная схватка
5. Глава 2. Шаман Милхай
   1. Обряд годового капания
   2. Городские родственники
   3. Степан с мальчишками. Урок механики
   4. Окончание обряда
   5. Детское увлечение
   6. Наука жизни
   7. Милхаевские заботы
   8. Детство и юность внучки
   9. Колины практики
6. Глава 3. Из глубины времен. Дух улигер
   1. Обвал
   2. Сила своей дороги
   3. Караван. Переправа через реку
   4. Стоянка кочевников. Дух — хранитель очага
   5. Стихии природы. Легенда о горах
   6. Наследие мастера
   7. В другой стране за перевалом
   8. Горный монастырь. Молодой росток
   9. История Вани и Коли
   10. Почетное потомственное ремесло
   11. Сезонные заботы
7. Глава 4. Лосинная охота. Хандагай
   1. Почин воинствующему Духу
   2. Возвращение в Сибирскую Тайгу
   3. Сильный дух. Предупрежденье птицы
   4. Вожак и стая
   5. Урок охоты для волчат
   6. Неожиданный перелом в борьбе
   7. Опасный зимний случай
8. Глава 5. Возвращение к истокам
   1. Лето, первая ягода
   2. Димкин радиоприемник
   3. Детство Шамана. Урок для Коли
   4. Приглашение на охоту
   5. Печник Микель. Искусство Мастера
   6. Союзники Шамана
   7. Когда проводились обряды
   8. Амулеты, обереги. Дед и внук
   9. Заготовка дров
   10. Мужское хобби
   11. Познание огненной стихии
   12. Внезапная встреча
   13. Возвращение к истокам
9. Мои благодарности

Введение

Дорогой читатель! Книга, которую вы держите в руках, окунет вас в незабываемое приключение с простым и емким названием — жизнь. Все, что в ней происходит, — поистине интересно, увлекательно и стоит написания многих романов. Не пожалейте времени для прочтения моих скромных трудов. Я верю, что каждый час и каждая минута, проведенная за книгой, вернется сторицей хорошего настроения и порцией поучительных моментов. Возможно, в ней вы откроете кое-что новое для себя. Возможно, то, что я писал, вы уже знали раньше. Для одних из вас она станет откровением, а для других — источником тепла и света. Так или иначе, она будет полезна для семейного прочтения и интересна как для вас, так и для ваших детей.

Вперед, мой друг, не смею вас задерживать, смелее приступайте к чтению книги!

С уважением, Автор

Главный герой — Шаман Милхай — явился собирательным образом, вместившим много поколений хороших людей и их характеров, сохраняющих традиции, культуру и язык своего народа. Все, о чем здесь сказано, — имена, герои и события настоящей книги являются художественным вымыслом, а любые совпадения носят случайный характер.

Посвящения

Великому и многочисленному народу, я посвящаю эту книгу. Буряты — коренной народ Сибири. Он расселился от Енисея до Селенги и дальше на восток. Издревле шаманизм был основной религией у бурят. Она — самая близкая к Богу и к нашей Природе. Еще задолго до появления науки и медицины, шаман был духовным наставником и целителем в этих краях. Он был тесно связан со своей местностью и со своим Родом.

По сути своей, буряты близки к природному естеству — они сохраняют родовые связи, и с почитанием относятся к старикам. Из поколения в поколение они передают народный фольклор и эпос. В далекой древности буряты жили охотой и рыбалкой, в меньшей степени развивалось собирательство. Современные наши земляки, те, кто покинул дом, разъехались по всей стране. Кто-то и вовсе покинул пределы нашей великой Родины.

Все это — наши люди, сохраняющие в душе кусочек Рода, своей культуры и самобытности. Раз в год многие из них прилетают в родовую деревню, чтобы поклониться предкам и земле. Так высоко наш народ чтит свою веру, сохраняет корни и родной язык. Он передает традиции из поколения в поколение: от старых — молодым.

Родовым шаманам всего большого Рода, жившим когда-то на нашей Сибирской Земле. Своей жизнью они были свидетелями многих перемен. С ними вместе ушла целая эпоха людей, тех, кто создавал и защищал свою Родину.

Шаман никогда не давал готовых решений, стимулируя других к собственному развитию. Он говорил о нераскрытых способностях, о том, что нужно работать над собой, раскрывать таланты и правильно воспитывать подрастающую молодежь.

«Ты наш, оба твоих рода имели эхэ шаманов. Разберись в душе, зачем тебе дана такая Сила. Для чего тебя оставили на этом свете. Приходит время, когда необходимо брать ответственность не только за себя, но и за других. Родовые духи давно наблюдают сверху. Используй все лучшее, что есть в тебе, что при рождении дано самой Природой. Есть в жизни вещи, которые за тебя не сделает никто и нигде, ни на земле, ни на этом белом свете. Расскажи другим, пускай они узнают о наших землях, наших людях и культуре. Передай им суть и знания — те, которые из поколения в поколение передавали люди».

«Спасибо тебе, Родовой Шаман» за то, что укрепил мою веру и воспитал мой дух. Я буду помнить твои наставления и передам другим все эти знания».

Родовым Предкам. Людям, проходившим свой путь еще задолго до наших дней. Всей жизнью, славными делами они вносили вклад в Великую Историю. Оставили свой след на нашей земле и добрую память для молодых потомков…

Глава 1. Шонό

На волчьей облаве

Однажды, в далеком прошлом, когда была большая волчья облава, ее родители куда-то вдруг исчезли. Она слышала лай собак и сильный грохот, выстрелы охотников и предсмертное рычание волка. Потом, внезапно, все окончилось и стало тихо. Время потянулось. В лесной глуши, послышался морозный хруст и звук приближающихся шагов. С каждым мгновеньем они становились все громче и громче. Совсем рядом, маленькая волчица услыхала разговор людей. Это были два охотника, которые подъехали, сняли широкие деревянные лыжи, подошли и начали осматривать логово. Охотник, что помоложе, поднял двуствольное ружье, взвел курки и с осторожностью направил внутрь. Убедившись в отсутствии опасности, охотник убрал ружье и запустил рукой. Он долго шарился впотьмах, пока не нащупал маленький пушистый комок. Человек ухватил его и потащил наружу. Это был щенок. Он извивался весь, пытался вырваться и норовил схватить зубами. Охотник поднес его поближе и осмотрел внимательно. Покрутил со всех сторон, и обратился к старшему:

— Батя, да это же волчица, — девочка. Пропадет в лесу, одна без матери. Зачем мучиться животине, пристрелить бы её, и дело с концом, — еще раз посмотрел на маленького рычащего зверя.

— Не торопись, Степа, не на то у тебя голова на плечах, чтобы палить направо и налево. Дай-ка гляну на эту щенушку, — он сердобольно взял волчицу и внимательно осмотрел. Та перестала рычать и успокоилась в его теплых жилистых руках. И даже показалось, как будто улыбнулась старику. Окрас у хищницы был светло-серый, а мордочка, грудь, кончики лап и хвоста — белые. Легко можно спутать со щенком северной лайки, словно и не волчий был детеныш.

«Видать приглянулась отцу, раз стрелять мне не позволил!» — подумалось Степану. А тот снял шубенки и положил заботливо щенушку в шапку, чтобы по дороге не замерзла. Затолкал ее в мешок. Вместо своей ушанки надел легкую вязаную шапочку, поднял со снега рукавицы и закинул мешок за плечи. Они еще раз осмотрелись и решили возвращаться — путь назад не близкий, — надо засветло доехать.

Охотовед, устроивший облаву, был на снегоходе, он быстро добрался до своей заимки. У Милхая со Степаном не было такой техники, поэтому они добирались до деревни медленно, — на деревянных лыжах. Как остальные возвращались, они не знали. Волчица пригрелась в шапке за плечами у Милхая и почти не издавала никаких звуков.

— Батя, ты щенка проверь, мало ли, чтоб не задохнулся, — посоветовал Степан.

— Хорошо, сейчас, — Милхай остановился, снял мешок и раскрутил веревку. Хищница дремала. Она, почуяв свежий воздух, потянула вверх свою маленькую мордочку. Ловила носом незнакомые запахи, смешно шевелила усами, оставив при этом закрытыми глаза. Милхай со Степаном заулыбались.

— Ну, вот и Коле твоему радость! Играть с ней будет, кормить, поить. А когда она подрастет, может, куда и отдадим: в питомник, или в зоопарк.

«Шоно» — нарек ее Милхай, что в переводе означало «Волк».

Они запаковали мешок и продолжили свой путь. Уже вечерело, нужно было поторапливаться пока хоть что-то видно. Степан шел впереди и все время оглядывался, контролировал, чтобы отец не отставал. Смеркалось. На зимнем морозном небе выкатилась полная луна.

— Видишь, Степа, сама природа нам с тобой помогает, — Милхай плавно подкатился к сыну, когда тот остановился отдохнуть. — Вон как подсвечивает, только не ленись, ноги переставляй!

— Ну, с таким-то светильником и ночью не заблудишься! — подхватил разговор Степан. — Батя, как щенок? — спросил в очередной раз.

— Да как, как… — нормально! Дремлет, чего тревожить? Даст Бог, живым довезем. Ну, а коли нет, тогда и не судьба, — сделал заключение Милхай и покатился дальше. Он не стал развязывать мешок. Поздно уже. Хотя и провели облаву, однако зима в тайге, да еще ночью, — не самое лучшее место. Можно заблудиться, или на хищников нарваться. Обратную дорогу они преодолели хорошо и безо всяких приключений.

Дома их ждали с нетерпеньем. Пятница, конец рабочей недели, все родные собрались. Янжима — жена Милхая, Оюна — любимая невестка, и внуки: маленький Коля и его старшая сестра Катя. Женщины приготовили ужин. На стол поставили тарелку с горячей вареной бараниной, очищенную от «мундиров» картошку, соленые огурцы с помидорами, салат из моркови с капустой, домашнюю сметану и горячий чай с молоком. Янжима напекла пирожков с луком и с яйцом — так, как любили её дед и внуки. Отдельно, в глубокие тарелки, налили наваристый бухлёр. Спиртное у Милхая не водилось, разве что тарасун (слабоалкогольный кисломолочный напиток), да и тот доставали только по большому поводу. Хотя Милхай и проводил обряды с водкой, на семейном столе она почти не появлялась. И это было нормой для Шамана.

«Порадоваться, повеселиться можно и без алкоголя! — говорил Милхай. — Кто трезвым не умеет делать, тому и водка не поможет. Человек, когда он пьяный, не контролирует себя и поступки свои с мыслями».

Жена Милхая, миловидная бурятка, в молодости пела очень хорошо. Когда она родилась, родители ей дали имя Янжима, что в переводе означало «Владычица Мелодии». У нее был красивый хорошо поставленный голос. Не однажды, она участвовала в районных смотрах и концертах. Там-то и присмотрел ее молодой Милхай.

Янжима помогла мужу снять тулуп и стянуть тяжелые валенки. Одежду повесила в прихожей, а обувь поставила сушиться возле печи. Рядом со своей бабушкой бегал внучек Коля. Ему все было интересно: «что же деда там принес — может, гостинец какой из леса или зверушку». Он развязал мешок и начал доставать оттуда содержимое. На удивление Коли, внутри лежало что-то теплое. Он ухватил из недр дедову ушанку и стал вытаскивать наружу.

— Не торопись, Колюня, — осторожно доставай. У внука дух перехватило! Сердце заколотилось радостно, словно в ожидании чуда. Мальчуган раскрыл ушанку и увидел там щенка. Коля достал его и на пол положил. Волчица, маленькая, «едва стояла на ногах», её «штормило и качало». Она пыталась сделать первые шаги и тут же падала.

— Деда, деда смотри, а она шатается! Устала, наверное, пока ты ее нес, — прокричал довольный Коля. — Какая маленькая! Урааа… а! У меня теперь собака! — Коля прыгал и скакал от радости. — А как мы ее назовем?

— А назовем ее Шоно! — ответил Милхай.

— И мне тоже нравится, — сказала Янжима. — Только куда мы ее денем, когда она вырастет. Это же волк, я правильно поняла?

— Как, так? — удивился Коля. — Баба, а ты откуда знаешь?

— Так Шоно, внучек, по-бурятски означает волк, — улыбнулась Янжима.

— Ну, во-первых, не волк, а волчица! — заметил Милхай. — Во-вторых, когда она вырастет, мы ее в город отдадим, в зоопарк.

— Деда, а у Шоно есть мама с папой? — не унимался внук.

— Нет у нее никого, — на охоте всех застрелили, — не выжила б она в одиночку.

— Деда, а как другие волчата?

— Не было других, одна только Шоно. Но я думаю, знак мне послали, поэтому и не стал стрелять. — Милхай подошел ближе, что-то явно затевая.

— Степа, сходи-ка в сенки, ведро мне принеси, там, висит за шкафом.

Степан накинул тулуп на плечи и голоухий выскочил на мороз. В раскрытую дверь потянуло холодом. Клубы белого пара завихрились над порогом. Не прошло и минуты, как Степан заносил эмалированную желтую посудину. Милхай перевернул ее, и сверху положил щенка. Домашние внимательно следили за волчицей.

Шоно притихла. Она поглядывала то на Степана, то на Колю. Потом спрятала мордашку, и глаза закрыла. Так на ведре холодном лежал комочек, светлый и пушистый. Черными лишь были пятна на спине и нос, которым Шоно уткнулась себе в лапы. Постепенно она освоилась, пошевелилась и поползла вперед. У края круглого скользнула её лапа. Шоно скребнула по эмали и чудом удержалась, когтями зацепилась за железный невысокий бурт. Чуть отодвинулась, пошарила перед собой. Потом затихла. Немного полежала и поползла обратно, — уже хвостом назад. С другого краю провалился хвост. Она остановилась, спустила лапу заднюю, и чуть не полетела вниз. Скребнула снова по эмали, и снова чудом удержалась. Волчица отползла на середину и опять затихла. Зверек рассматривал людей, не понимая для себя, чего еще они придумали.

Домашние, следили завороженно все это время. Первым нарушил тишину Шаман. Он за загривок взял щенка и положил его на пол.

— Вот и прошла проверочку мою! — промолвил он.

— Деда, а что ты проверял? — спросил Коля. — Я такого не видел никогда.

— Да есть одна, старая охотничья: когда собака ощенится, так выбирают лучших из помета. На бочку садят их и наблюдают.

— А что потом? — Коля перебил вопросом.

— Потом щенки по бочке расползаются и падают. А тех, кто остался, забирают как смышленых.

— Значит, Шоно прошла проверку! — с радостью запрыгал внук.

— Значится, прошла! — улыбнулся Милхай. — А сейчас, Колюня, сбегай-ка на кухню, молока принеси. Видишь, голодная она. И блюдце не забудь.

Внука не нужно было уговаривать. Он убежал на кухню, и принес оттуда банку с молоком.

— Блюдце! — напомнил Милхай.

— Ай! — хлопнул по лбу себя Коля и снова убежал. Когда он всё принес, Милхай наполнил блюдце. Смочил свой палец в молоке и сунул в маленькую пасть. Волчица, почуяв молоко, взялась его облизывать и даже попыталась укусить. Дед отодвинул руку и слегка макнул щенушку. Волчица поперхнулась и выпустила пузыри. Потом она отдернулась и заморгала маленькими глазками. Жидкость белая стекала каплями на грудь. Шоно чихала и отфыркивалась, глаза при этом закрывала. Волчица потеряла равновесие и неуклюже повалилась на пол.

Взрослые и дети — все в комнате собрались. Они смотрели с умилением на Шонό. Волчица успокоилась немного. Потом она поближе подползла, и начала лакать из блюдца, маленьким своим шершавым языком. Коля находился рядом, стоял на четвереньках, и едва не носом смотрел на миску с Шоно. Он будто гладкокожий зверь рассматривал её.

— Ладно, отойдите чуть, дайте хоть поесть ребенку! — сказал другим Милхай. — Эка невидаль, уставились на чудище какое!

А «невидаль» была в новинку для людей. От нее тянуло диким лесом: и вроде бы собака — но не собака, и щенок вроде бы, — но не щенок.

Два непримиримых Духа: Дух леса дикого и человека Дух, в обычной жизни не встречались, — сегодня малыми детьми сидели и смотрели друг на друга.

Шоно «наелась» молока и на мгновение притихла. Как маленький котенок сжала свои лапы, а мордочку вытянула вверх. Она смешно усами шевелила, ловила незнакомые ей запахи. Своими маленькими, пока не зоркими глазами, волчица вглядывалась в зверя: большого гладкокожего, и с плоской мордой, с двумя руками и двумя ногами. Она не понимала: друг перед ней, которому можно доверять, или же враг, которого нужно опасаться.

Природа любит развязать интригу: «Что у них из этого получится? Уживутся вместе, будут ладить, или, в волчице хищница проснется, — что тогда произойдет?»

Сущее на мир смотрело: то глазами маленького Коли, постигающего жизнь, то глазами маленького зверя, потерявшего родителей и кров. Оно вносило изменения: людей испытывало добротой и состраданием.

Время пролетало незаметно. Коля растил волчицу, терпеливо и заботливо: гулял с ней во дворе, кормил, поил. Сперва коровье молоко давал. Потом стал добавлять продукты с общего стола. Волчица подрастала. Под Колиным присмотром из пушистого и неуклюжего щенка, она преобразилась в шуструю, веселую, и походящую на маленькую лайку. Уши — такие же — торчком; грудь белая, белые кончики лап и хвост. Основной окрас остался светло-серым. Черты характера, как и у всех детей: — желание поиграть немного и напроказничать, засунуть любопытный нос куда ему не следует. Инстинкт и гены хищника пока дремали в Шоно.

Со временем, для практики своей охоты, волчица выбрала пернатых. Охотиться пыталась на воробьев и на синичек. Под лапы не смотрела, когда гонялась по двору. В погоне с маху налетала на какую-то преграду. Бывало, билась головой о ведра и лопаты, метелки разлетались от волка маленького в стороны. Так если падал, где-то, садовый инструмент, домашние с улыбкой понимали: — то, ничего серьезного не происходит. — Это их Шоно «тренирует голову на прочность».

Волчица увлекалась сильно: играла с Колей, и сама «гоняла по двору». Хотя как хищник настоящий, еще не обрела ни ловкости, ни силы и ни злости. Всё это к Шоно приходило с долгим опытом.

Однажды, такая вот, случайная охота, на удивление домашних удалась. В игре, Шоно схватила лапами большого голубя. Как получилось у неё — доподлинно не ясно, — одно понятно: случай, этот, стал для нее закономерностью.

Большая птица гордо по двору расхаживала. Она большую «свиту» увлекала за собой. В «придворных» были мелкие синицы с воробьями, а в предводителях у них, большой и наглый голубь. Он игнорировал опасность исходящую от Шоно, ходил и красовался рядом перед ними. Клевал с земли рассыпанные зерна, осматривал хозяйские постройки, нахохлив горделиво свою грудь. Когда он мимо будки проходил со свитой, то без опаски запустил свой клюв в кормушку. Воробьишки и синички, не отставали от него. Они питались тем, что оставалось после голубя.

Однако же, какая наглость, клевать из волчьей миски! — Никто такого не потерпит, — будь это даже маленький неопытный волчонок. Большая птица выходкой нарушила законы.

«Одно — в селении пакостить, совсем другое — нарушать законы леса. В лесу не очень то и забалуешь. Там шутки не оценят и артистизма тоже не поймут. Не станут долго объясняться — но просто загрызут».

Видать, для деревенских птиц не писаны законы. Придется маленькому зверю порядок силой наводить. Так хищник, от рождения дикий, он больше понимает в жизни, чем деревенские зазнайки, летающие по дворам.

Волчица выждала момент зко прыгнула. Всем телом придавила птицу, и попыталась ухватить зубами. Однако голубь не сдавался. Он крыльями махал, освободиться пробовал, и целил клювом в глаз. Шоно рычала, от крыльев уворачивалась и от клюва, при этом норовила за голову схватить. Такого нападения не ожидал никто.

Напуганные воробьи с синицами взлетели вверх, немного покружили возле дома, потом вернулись на прежние места. Они поменьше и проворней голубя, поэтому могли и не бояться приближения людей или животных.

Сюда же, на забор, слетелись деревенские сороки. Махая длинными хвостами, сороки спорили между собой. Они ругались, стрекотали на понятном птичьем языке. Потом, вдруг, разделились по команде: — одни остались наблюдать, — другие полетели дальше. Так незатейливо и просто носились с ними новости и слухи.

Большого голубя, пернатые, не очень-то любили. Он сильно задавался и никого не признавал. У птиц, в их птичьей иерархии, он находился между дятлом и сойками лесными. Хотя, за нагловатый вид и важность, его пока еще терпели.

День перешагнул свою вторую половину, и солнце не замедлилось, но покатилось дальше. Сороки разнесли в деревне о голубе и Шоно. Деревня сразу оживилась: со всей округи начали слетаться птицы. Так, в Колином дворе собрался целый птичий хор. Там, на краю навеса, на крышах гаража и стайки, — везде теперь сидели птицы. В многоголосье целом, одни чирикали, другие ворковали, а третьи в кучке щебетали, и каркали и стрекотали. Там были птицы разного окраса, размера разного и формы. Облеплены калитка и ворота, облеплен весь большой забор. Преобразилась крыша дома, она заполнилась со стороны двора: от низа самого, до верха. На разных уровнях, как на ступенях, сидели вороны и громко возмущались.

Событие такое не часто происходит, оно — достойное внимания «важных», дорогих персон. Так, вместе с птицами, в ограде, Духи собрались. Они пока не проявлялись, хотя присутствовали, точно, на поединке этом знатном — большого голубя и волка.

Ворон, старый, замахал своими крыльями, невольно привлекая все внимание к себе. Он прыгнул с крыши, пролетел и плавно приземлился, не далеко от дома, — на самое крыльцо. Потоки воздуха подняли пыль и перья. Ворон наблюдал за поединком, потом он стал расхаживать вперед и взад. Как дирижер, — руководить пернатым хором. Так много птиц у Коли раньше не бывало.

В углу, не далеко от будки послышалось рычанье зверя. Волчица все ещё не знала, что нужно делать со своей добычей. То для неё была игра. Голубь в ее лапах трепыхался, — Шоно рычала на него, пыталась посильнее напугать. Хотя со стороны казалось, ее мордашка больше умиляет, нежели вселяет страх.

Недалеко от дома Коли пролетела стая ласточек. Круг описала над соседними дворами, и на втором заходе приземлилась. Как будто шарики гирлянды, уселись ласточки на провода и столб.

«Послышались овации из зала, — все зрители уже на месте. Подняли занавес, — звонок, — второй и третий…, оркестр заиграл, — можно начинать!

Природа преподносит нам уроки,

Загадывает ребус и кроссворд.

Один из пазла соберет живые строки,

Другой — в неразрешимую задачу попадет.

(Природные уроки)

Чем жизнь людская отличается от той, звериной? Все те же правила и те же ситуации: поклонники и критики, сторонники и ярые противники. Одни желают для тебя победы, другие, готовы взглядом сжечь и молнией сразить. Третьи, за это шоу уплатили деньги, теперь за «кровные свои» — обязаны эмоций больше получить».

Возня в ограде продолжалась и привлекала все внимание. Голубь дергался ещё, махал потрепанными крыльями. Шоно рычала, и поглядывала злобно, и отгоняла падальщиков от своей добычи. Жизнь теплилась в пернатом теле, но Дух и воля покидали птицу. А зал ревел восторженными голосами. Иные каркали, чирикали, другие стрекотали громко. И только старший, до сих пор, не издавал ни звука. Он молча наблюдал со стороны. Внизу у будки разыгралась драма, где на кону стояли птичья жизнь и эго молодой волчицы. А публика готовилась к развязке: непредсказуемость добавляла остроты. Но время таяло неумолимо. Тут Ворон каркнул: «Карррр!» И неожиданно все стихло: все птицы замерли вокруг.

Дверь на веранду отворилась, и появился Коля. Он появлением своим расстроил чьи-то планы. Хотя чужие планы Колю не касались! Он был в том самом возрасте, когда весь мир вращался рядом. Ворон, избегая столкновения, тут же отлетел. Он увлекал большую стаю за собой. Двор разразился хлопаньем десятков крыльев: пух, перья и частицы закружились во дворе. Однако птицы улетели, далеко не все. На месте оставались самые отважные, чье любопытство взяло верх над страхом…

— Фу, Шоно! Фу, нельзя! — окрикнул мальчуган. — Нельзя так птичек трогать, они нам не враги!

Шоно отпрянула, а голубь, почувствовал слабинку. Он дернулся со всей последней силы и, наконец-то, вырвался из волчьих лап. Птица разбежалась резко и полетела. Каким-то чудом прыгнула на будку, потом забралась выше, по забору; потом на стайку поднялась. Уже оттуда, раскрыв потрепанные крылья, она упала с облегчением вниз. Потоки воздуха, прогретого на солнце, схватили голубя и унесли с собой.

День тот запомнился для птицы! Волчица тоже получила опыт: она продолжила свою охоту и тренировку в Колином дворе.

Встреча утреннего рассвета

— Коля, ты рассвет когда-нибудь встречал? — спросил у внука Милхай.

— Нет, деда. Когда я просыпаюсь, — на улице уже светло.

— Ты маму попроси, чтобы пораньше разбудила: часов так в пять утра, и сразу прибегай ко мне. Пойдем на дальнюю поляну, рассвет с тобой встречать.

— Хорошо, деда, я сразу прибегу к тебе! — улыбнулся Коля. Он уже сгорал от нетерпения и ожидания завтрашнего дня.

Я думаю, мы там не долго будем, а как вернемся, так бабушка нам пирожков сготовит и ватрушек.

— И пирожков вам напеку, и пряников. Только вы пораньше возвращайтесь, — подтвердила Янжима. — Я Коле список напишу и деньги дам, — продуктов в магазине накупить.

— Хорошо, бабуля, мы с дедом сходим на поляну, а потом я побегу до магазина!

День быстро пролетел за их домашними заботами. И вечер «неожиданно подкрался». Степан с Оюной и детьми собрался и пошел домой. Милхай их проводил, закрыл ворота. Собаку как обычно покормил.

Рано утром прозвенел будильник. Оюна встала, завтрак приготовила. Подняла не выспавшегося сына, напоила его чаем, одела и отправила к Милхаю. На улице еще темнело, когда Коля с дедом вышли за калитку. Янжима заботилась о них: положила им продукты, бутылку молока и легкий теплый плед.

Милхай осторожно наступал. Он изредка поглядывал себе под ноги. Коля шел чуть позади, — за дедова спиной. Сзади было легче, — не то, что впереди. Монотонная ходьба убаюкивала Колю. Он начинал зевать и замедляться. Терял из виду деда и сразу отставал. Потом он «просыпался» и спешно догонял Милхая. Узкая тропинка, по которой они шли, меняла направление: она то проходила прямо, то поворачивала в сторону. Иногда они спускались, и шли в большом овраге. «Хлюпали» ботинками по травянистому сырому дну. Как поднимались вверх, так грунт менялся под ногами: из мокрого и вязкого он становился твердым и сухим. Путники шли осторожно, так чтобы не запнуться в темноте.

Милхай всю жизнь прожил в этих местах. Летом он ходил пешком в соседние деревни, а зимой катился на широких деревянных лыжах. В молодости, охотился он часто: в загоне, и на номерах, с ружьем участвовал в облавах. Помнил хорошо и тропы и дороги. Охотники ценили Милхая, за его везение, за знание лесных законов и порядков. Когда Милхая приглашали, тогда и дичь была, и сами охотники живыми возвращались.

В своих местах Шаман шел четко и уверенно, по старой своей памяти. Развилки и завалы проходил, на поворотах не терялся. В следах он разбирался хорошо, повадки зверя понимал. Если доводилось появляться, в местах мало знакомых, Милхай сперва старейшин находил, общался с ними и что-то узнавал. После общения, шел ногами по земле. Так он «роднился» с местностью, с ее природой и Душой.

Сегодня, как и раньше, они шагали с Колей. Влажность и прохлада заставляли их поёжиться. Колю потряхивало — то ли от холода, то ли от боязни чего-то неизвестного. Он уже не отставал от деда.

Неожиданно, раздался громкий хлопающий звук. Внук присел от страха и сразу голову втянул. Милхай развернулся и тут же присмотрелся:

— Не боись, Колюня, это просто птица!

Дремавшая сова, напуганная ходоками, сорвалась с макушки и полетела вглубь. А впереди далёко, между крупными ветвями, забрезжил слабый, еле различимый свет. Каждое лето Коля с мамой и сестрой ходили здесь по ягоды, а ближе к осени и по грибы.

Наконец-то внук и дед добрались до опушки. Милхай нашел поваленное дерево, расшнуровал котомку, достал оттуда плед и расстелил. Поставил на него бутылку молока, булочки положил и пирожки с капустой. Любила бабушка внучка и баловала свежей выпечкой.

— Ну, вот, мы и пришли, — Милхай уселся с края, а внука посадил с другого. — Теперь давай, свой завтрак наворачивай, да внимательно смотри, — он разлил по кружкам молоко: одну Коле протянул, а вторую взял себе.

На лесной опушке, в предрассветной тишине, сидели дед и внук и поглощали вкусные припасы. Лес спал еще: ни звука не слыхать, ни дуновения ветра. Только воздух, плотный и насыщенный и темные деревья ветви опустили. Стебли, листья и трава покрылись утренней росой. Первые лучи забрезжили на горизонте. Солнце пробивалось сквозь темень и туман.

— Смотри, Колюня, видишь, как природа оживает! — Милхай всегда дивился силе, той, что заставляет расти и зеленеть растения, листья и бутоны раскрывать.

Наконец проснулись птицы: запели, защебетали, зачирикали. Они радовались дню и новому рассвету. Милхай любил встречать рассвет. Он с детства приходил сюда, на эту ясную поляну. И каждый раз как зачарованный смотрел. В эти предрассветные минуты, Природа щедро и заботливо делилась, дарила теплоту своим любимым малым детям!

— Как же хорошо вокруг! — Милхай окинул взглядом поляну и опушку леса. — Молодцы мы, что пришли сюда, и встать не поленились! «Фотографируй», Коля, отмечай хорошие моменты. Запоминай все эти чувства!

— Деда, а зачем так делать? — удивился внук.

— Для настроения хорошего, для воспоминания. Осенью, когда похолодает, когда дождик за окном, достань из головы воспоминания. Вспомни запахи цветов, как тихо и прохладно пред рассветом. Как птицы просыпаются, и начинают петь. Еще ты краски вспомни, которыми лес «красится», когда солнышко встает. Тогда и настроение лучше, и жизнь от этого наладится!.

— А зимой так можно делать?

— Конечно, можно! В любое время года. — Милхай смотрел на лес и как ребенок улыбался. — Видишь какое чудо Природа создала! Дед разлил остатки молока по кружкам, разломил последний пирожок, одну часть отдал Коле, а вторую сунул в рот, запил ее, неспешно прожевал.

— Деда, а как фотографировать? Как мне это запомнить?

— Запоминать не надо ничего. Ты все равно не сможешь повторить! Просто душой почувствуй то, что природа создала.

— А научи меня! — понравилась идея внуку.

— Ну вот, смотри: на мелочи не обращай внимания, Лови большие кадры, и подкрепляй их настроением.

— Деда, а как это? — Коля попытался сделать.

— Смотри внимательно! Вон, видишь ту березу, стоит по середине, между двумя деревьев? Трава под ней, цветочки, белые и желтые…

Коля смотрел по сторонам, но ничего не мог найти.

— Да вон же, — ты смотришь не туда!

— А-а-а, теперь увидел, — наконец-то Коля разглядел.

— Попробуй каждую деталь запомнить. Но не торопись, внимательно смотри.

— Ага, я постараюсь, — ответил внук.

— Теперь закрой глаза и повтори чего запомнил… Ну как…, получается?

— Нет, ничего не получается, — ответил Коля раздосадованно.

— Понятно дело, так оно и есть. Сейчас скажу, как надо сделать. Ты быстро глянь, и целиком картинку выхвати. Ну…, закрывай глаза! … А теперь рассказывай.

— Интересно, деда! Когда я медленно смотрел, то ничего не мог запомнить. А когда быстро глянул и закрыл глаза, то сразу по-другому стало!

— И чего ты там увидел?

— Я видел, деда, как будто «фотка» проявлялась: сначала она мутная была, а потом не мутная.

— Четкая, ты так хотел сказать, — поправил его Милхай.

— Ну да, — почесал затылок Коля.

— Вот, а теперь, когда ты понял, — начинай тренироваться.

Внук пробовал «фотографировать». Он словно брал фотоаппарат и «щелкал» у себя затвором. Потом он закрывал глаза, и всё рассказывал, что видел.

— Деда, а можно музыку мне вспоминать, когда «фотографирую» глазами?

— Конечно, можно! Чем больше вложишь своих чувств, тем на дольше и запомнится!

Солнце стало понемногу припекать. Милхай поднялся и передвинул плед в тенёк. Он сложил в котомку вещи и заново уселся.

— Хорошо, Колюня, разговаривать! День бы просидел, проговорил. Да дела наши сами не делаются. А про магазин ты не забыл? Бабушка тебя просила…

— Деда, а ты еще что-нибудь мне расскажи.

— Пойдем уже, по ходу расскажу…

Они поднялись, плед стряхнули, и пошли домой. Обратная тропинка, освещенная, показалась им короче темной, утренней.

                                       ***

Когда они вернулись, Катя помогала по кухне, а Степан, во дворе, готовил садовый инструмент. Коля взял авоську и деньги и вприпрыжку побежал в магазин за продуктами. Как прискакал, поднялся сразу на крыльцо и дернул за ручку. Но дверь почему-то не открылась. Коля постучал сильнее, — однако снова никто не ответил. Тогда он пнул, с досады, своей ногой. Внутри наконец-то откликнулись. Щелкнул засов, и массивная, обшитая железом дверь заскрипела. Из-за двери выглянула тетя Клава.

— Привет, Коля, ты чего тут барабанишь? Видишь, не работает магазин: учет у нас сегодня.

— Тетя Клава, мне бабушка продуктов заказала. — Коля протянул ей список.

— Давай сюда, посмотрю, — Клавдия взяла бумажку, исписанную простым карандашом. — Ладно, подожди здесь, а я все соберу и вынесу тебе. Деньги тоже давай, и сетку.

Коля протянул авоську и бумажную купюру. Клавдия забрала и исчезла за дверью. Потянулись долгие минуты ожидания. Пока шло время, Коля стал разглядывать доску объявлений. Там висели разные листочки — одни написанные от руки, другие напечатанные на машинке:

Сегодня в 18:00 состоится собрание…

Продам картошку с овощами, недорого…

Куплю бараньи шкуры…

Цыплята от несушки, яйца…

Продам мебель неновую и мотоцикл на ходу…

Коля так увлекся этим занятием, что не услышал, как заскрипела дверь и появилась тетя Клава. Она вынесла Коле авоську с продуктами и отдала вместе со сдачей.

— На вот, возьми! — протянула желтый леденец. — Да бабушке привет передавай.

— Спасибо вам, тетя Клава, большое! — просиял Коля и расплылся в детской непосредственной улыбке.

Оюна, Колина мама, баловала ребятишек и покупала им по выходным сладости. Коля взял сумку, положил сдачу в нагрудный карман и застегнул его на пуговицу. Сахарные леденцы были любимым лакомством у детворы. Далекий и знакомый вкус: сладкий с приятной кислинкой.

Несостоявшееся нападение

Настроение у Коли поднялось: и солнце по-другому засияло, и день как будто бы удался! Он шел неторопливо домой с бабушкиными продуктами. В голову приходили всякие приятные мысли. Коля давно собирался на рыбалку со своим лучшим другом. Его папа приобрел недавно новый спиннинг. Они думали все вместе пойти на речку порыбачить, заодно и обнову испытать. Удилище у спиннинга из легкого бамбука, крепкое и прочное, никогда не поломается. Рыбачить им удобно, и в руках приятно держать. Димка, его друг, говорил, что спиннинг можно хоть целый день закидывать — руки нисколько не устанут.

— Не растет у нас бамбук. Это только за морем, далеко, в жарких странах, — важно раздувал щеки Дима и краснел от собственной значимости. — Знаешь, какие рыбы на такой ловятся? О-го-го, самые большие: может, с килограмм, а может, с десять!

— Ну ты и насмешил! Ты скажи, что еще кит на этот спиннинг ловится или акула, — обезьянничал Коля.

— Ну, кит не кит, акула не акула, а щуку можно поймать большую или карася, даже тайменя можно! — Дима был доволен собой и своими «глубокими познаниями» в рыбалке.

— Да врешь ты все! — обычно отвечал Коля и обесценивал всю Димину значимость.

Еще когда у Димы было благодушное настроение, он показал Коле новую блесну. Она крупная, особенная — сама тяжелая, как грузило, с серебристой пластинкой сбоку. На конце большой крючок, как якорь: на три стороны «смотрит», с любого места рыбу может зацепить. У Колиного деда в кладовке на веранде хранились рыбацкие снасти. Крючки и мормышки в круглой жестяной баночке, намотанные на деревянные палочки лески с поплавками, закидушки, грузила и пара длинных удилищ. Старая корчага для ловли на порогах висела на ржавом длинном штыре. И спиннинг у деда тоже был. Но только из обычного дерева, из тяжелого. Такой долго не удержишь, руки быстро устанут.

Любил Коля ходить на рыбалку с дедом и со своим отцом. Он тут же вспомнил одну примету: чтобы рыба лучше клевала, нужно червя на крючок насадить, поплевать на него три раза и только после этого закидывать. Ребята деревенские верили в приметы и старались их выполнять. Увлеченный своими мыслями, Коля возвращался к дому бабушки и деда. Вытаскивал изо рта леденец и громко, во весь голос, напевал любимую песню. Он погрузился в детские мечтания, позабыв про работу, которая ему предстояла. Впереди приключение на речке и рыбалка с Димкой и с его папой.

Не сразу Коля заметил большого пса. Старый, наученный дворовой жизнью большой зверь издалека увидел мальчугана, почуял запах пищи и преградил ему дорогу. Пес грозно оскалился и залаял. Коля выплюнул остатки леденца, и вместе с ним растаяли последние иллюзии. Он схватил палку с дороги и, хотя немного испугался, но все равно пошел навстречу. Пес был огромный и далеко не глупый. Он и раньше видел Колю, знал его способности. Наблюдал однажды сам, как здоровая собака уносила ноги от этого маленького мальчика.

Теперь они смотрели друг на друга. Пес злобно облизывался и обнажал клыки. Для зверя было б идеальным, чтоб жертва испугалась, оставила продукты и бросилась бежать. Но мальчуган не убегал. Он сдвинул брови, палкой замахнулся и излился на собаку «трехэтажным» матом! Пошел навстречу в предвкушении борьбы. Сердце у Коли клокотало, мышцы налились кровью и жилы натянулись. Он, словно хищник, приготовился к прыжку.

Пес дрогнул от окрика и взгляда Коли, но после ощетинился и зарычал. Он голову пригнул и начал медленно водить хвостом. Окажись они вдвоем, еще не ясно, чем бы все закончилось. На счастье Коли рядом проходила тетя Клава, решительная женщина и мать своих детей.

— Ах, ты с… ка подколодная!!! Ишь, че удумал старый пес! — Клава подняла увесистый камень, прицелилась и бросила. Тот пролетел и упал на землю рядом с собакой. Клавдия подобрала еще один: — Теперь от меня не уйдешь, вторым-то точно попаду!

Пес отскочил от камня и огляделся: недалеко от Коли увидел женщину с булыжником в руке и с однозначными намерениями. Он зарычал и попятился назад, потом резко развернулся и рванул в ближайшую подворотню.

— Я сколько раз соседу говорила, чтобы собаку привязал, все никак не понимает! Ты, Коля, осторожненько тут ходи, видал какого выродка отвязали? — она долго разорялась, пока шла по дороге к своему дому. А Коля в это время отходил от стресса. Он крепче сжал палку в руке, а другой перехватил авоську с продуктами. Потом он перевел дух и пошел к бабушке.

Мышиное братство

Для Шоно, кроме летающих пернатых, была добыча и по проще: обычные полевки — полевые мыши. Из-за кошки они не появлялись в доме. Однако в стайках и кладовках, там, где комбикорм с зерном, мыши были полными хозяевами!

«Заглядывай себе в закрома, да таскай в норку вкусные питательные зерна. Не жизнь, а рай для грызуна! И ты людей не беспокоишь, и они тебя не достают».

И все бы ничего, но с появлением Шоно, положение изменилось. Первой взбунтовалась кошка. Она — любимица домашних, не смогла никак смириться. Отношение Коли к Шоно, сжигало изнутри, и не давало ей покоя. Кошка решила «все расставить по местам». Изредка, пока никто не видел, стукала волчицу лапами и ранила ее когтями.

Шоно переносила кошкины обиды, терпела, набиралась опыта. Она ничем ответить не могла: ни на кошачью хитрость, ни на природную способность прыгать и молниеносно атаковать. Не было у Шоно и опыта другого: отбиваться сразу от нескольких врагов. Но, тем не менее, обиды все запоминались и до поры хранились, в звериной ее памяти. Повадки кошки тщательно копировались и многократно изучались. «Кошка — цель долгосрочная, дойдет и до нее когда-то дело, она еще поплатится за все свои обиды!»

Пока же Шоно занялась другими, — мелкими, — теми, что были ей по силам, — грызунами. Внимательно следила за движениями в ограде. Снаружи оставалась безучастной, на солнце грелась, и незаметно наблюдала. Распорядок изучила у людей, привычки и повадки у животных.

Однажды, как-то, Шоно заметила полёвку, перебегавшую из стайки, до старого сарая, — туда, где были все запасы зерна и овощей. Мышь ни на что не реагировала, происходящее ее не волновало. У них, со старой кошкой, был свой негласный договор: мыши нигде не появлялись: ни в сенях и ни в доме, — за это кошка их не трогала, не выдавала их расположения людям. От этого и кошке было хорошо — хозяева не напрягают, мышам неплохо, тоже — живи себе, грызи запасы и вкусное зерно. Только в глаза не попадайся, не нарушай чужой границы.

Шоно, как и обычно, сидела возле будки, и осторожно, «в половину глаза», посматривала в дальний угол. Как кошка лапами переступала, зажмурившись на солнце. Их встреча, с этой серой мышью, навряд ли будет очень скорой. Так Шоно проводила время между игрой своей и Колей, и с перерывами на сон и пищу. Она характер изучала, повадки мелких грызунов. И мыши тоже к ней привыкли, — к той белой «маленькой собачке».

И вот, настал момент однажды, большая мышь решила прояснить: «с кем эта „белая собака“ — с мышами за одно, — в священном сером братстве, или с людьми и ненавистной кошкой».

«Была б их воля, — они бы показали! Повыгоняли бы из стайки дармоедов: животных и людей с ловушками и мышеловками, — на улицу, — из хаты вон! Но, к сожалению, пока что, приходится терпеть все это безобразие».

Мышь подползла к волчице, затаилась сзади, возле ее хвоста. Шоно почувствовала легкие укусы, потом они усилились и постепенно в боль переросли. Но хищница стерпела, — никак себя не выдала. Ей окончательно поверили. Гость осмелел, забрался в миску и «отложил туда свои какашки».

«Но это было уже слишком! Наглости такой не стерпит настоящий зверь!» Шоно подобрала момент, и мягко прыгнула. Сверкнули острые клыки, и мышка оказалась в пасти. Шоно схватила дважды, потом мотнула головой. Хотя усилий не потребовалось больше. Тело грызуна болталось в волчьей пасти, а длинный хвост, мышиный, волочился по земле. Волчица унесла его туда, где часто ходят мыши.

Тем вечером, в сарае собрался «серый сход». Главный разъяренный Мышь, в порыве, встал на лапки, и, шевеля усами, выкрикнул:

— Они хотят войны — они ее получат! Теперь домашние, и кошка, конечно пожалеют, что как-то родились на этот белый свет! Другие мыши подхватили: в ответ все запищали. В большом порыве завязалась драка: одни ругались, спорили друг с другом, другие вспоминали старые обиды.

— Молча-ать! — «вскипел» их предводитель. Он сверху кинулся в толпу и стал кусать направо и налево. Так после выкриков и потасовок бурных, — всё братство сразу поутихло. Мышь постепенно успокоился, и сразу к делу перешел. Давно назрела ситуация: меры к этим людям и к животным нужно принимать. Он нарисовал стратегию и план дальнейших действий.

Смеркалось. На небо выкатилась полная луна, собою осветила весь неровный горизонт. Деревья и дома, в холодном лунном свете, отбрасывали рваные пугающие тени. — То силы тьмы вступали в новые, законные права. А тишина, неразделимо жуткая, проникла во все щели, в подворотни и дворы. Деревня засыпала крепким, беспробудным сном. Ночь наступила на дворе. Среди ночи и в помещении душном, с узким треугольным входом горел неяркий свет. Стол небольшой, со сбитыми углами, стоял посередине. На том столе лежали карты. «Серый командир» приказы отдавал своим бойцам. В спертом воздухе витало напряжение. Оно давило на мышей, и не давало расслабляться. Главный предводитель роли раздавал. Так, уяснив задачи боя, мыши сверили свои часы: «время «Ч» назначено на утро. Все основательно настроились и разбежались отдыхать…

На следующее утро, Оюна встала чуть пораньше, и собралась готовить завтрак, как в хлебнице заметила погрызенные корки, помет мышиный — мелкие горошины. А на краю стола бежала мышь. Она остановилась, и посмотрела на Оюну, хвостом махнула, и продолжила движение.

Это был наглый вызов!

— Мы-ы-ышь!!! — раздался крик истошный. Оюна завизжала. Со страху мама Коли забралась на табурет. От крика ее громкого проснулись все домашние, гурьбой по высыпали, туда, где свет горел. А там «картина маслом»: их мама в шлепанцах одних, в ночнушке с полотенцем, истошно верещала с большого табурета. Домашние не поняли, — не сразу осознали, пока не убедились сами. «Откуда взялись эти мыши, и почему их кошки рядом нет?»

Однако, для нее самой, событие такое стало неожиданностью: «Они, ведь, заключили мир с мышами. Их не должно быть здесь! Теперь, придется снова, все кошке начинать, хотя и годы далеко не те, и нюх уже подводит, и глаз ее совсем неймёт».

Тут неожиданно забили барабаны, и заиграл ритмичный марш. На поле выехали всадники, и повели коней вперед. Конница лихая врезалась в неприятельские строи, круша все на пути своем, и сея панику в рядах. Их нападение оказало воздействие на домочадцев. Пять огромных серых тварей выскочили из отдушины в полу и побежали на людей. Орды грызунов наполнили квартиру, бежали в комнаты и в кухню, прыгали высόко — старались больно укусить.

Степан откинул мышь с буфета, вторую стукнул на плите, чугунной сковородкой попавшейся под руки. Оюна же, с детьми, бежали со всех ног во двор. Однако и Степан не смог так долго отбиваться. Он тоже выскочил из дома, захлопнув за собою дверь. Напуганные люди, стояли на пороге, не зная как им дальше с мышами поступать.

                                        ***

Светало на улице. Ласковое солнце всходило из-за дальнего леса. Оно медленно пробивалось сквозь прохладную тьму, освещало темные деревья, будило деревенских птиц и животных. Такие моменты самые приятные, трудно о них когда-нибудь забыть. Однако, то утро, знаменательное, домочадцы запомнили надолго. Мышиная атака произвела впечатление на людей.

— Папа, а что с нами будет? — спрашивали дети у Степана. — Как мы домой пойдем? Нас мыши не съедят?

— Я сам такого не видел никогда! — Степан пребывал в замешательстве. — Чтобы мыши бежали в дом в таких количествах, да еще прыгали на людей!.. — он призадумался: «Теперь любые средства хороши, лишь бы избавиться от этих серых тварей».

— А как я буду спать, они же нападут на меня? — забоялась Оюна. Из всех домашних мама была самой приспособленной к жизни, однако мышей она боялась больше всех.

— Не бойся, мама, мы с папой что-нибудь придумаем! Да вон, Шоно у нас! Она и птичек ловит, и мышей этих тоже поймает, — поддержал Коля. — Ей только команду надо дать.

— Да чего она умеет, — твоя Шоно? — с недоверием сказала Катя. — Она же волчица, а не кошка.

— А наша кошка почему-то не работает, — проговорил Степан. — И кстати где она?

Кошка понимала ситуацию, и чтоб ее не трогали, незаметно сбежала на улицу, под навес, где и продолжила свой неоконченный ночной сон.

Тут, разбуженная громкими разговорами, из будки вылезла волчица.

— Вот и Шоно проснулась, — обрадовался Коля. — Мы ее в дом запустим, она всех мышей разгонит!

— А ну-ка, иди сюда! — поддержал идею Степан. — Шоно, ко мне! — Он широко открыл двери и пропустил волчицу вперед. Шоно проследовала внутрь. В комнатах и в коридоре по-прежнему горел свет. На кухне, на столе и на полу, — где только можно, — везде сидели мыши. Они праздновали первую победу и завтракали отбитой у людей «добычей». Припасы, те, что оставались с вечера, были почти съедены, а рядом в большом количестве валялись черные отметки.

Степану было не впервой ловить мышей, поэтому он в дом вошел сразу за волчицей. Коля с Катей проследовали за своим отцом, а после них с опаской осторожно вошла Оюна. На кухне послышалась возня и сильный писк. Еще с порога, волчица увидала мышь, которая сидела на полу и поедала крошки. «Неприятель» был уверен в превосходстве и не боялся никого. Первой жертвой Шоно была она. Волчица прыгнула и прокусила шею мыши. И тут же не раздумывая, сразу, переключилась на других. Прыжок — и зубы снова настигают жертву.

«Большая смерть» мышиная металась в кухне и забирала ненавистные тела. Шоно им отсекала все пути назад. Мыши, ошалевшие от ужаса, выскакивали в комнату, бежали в коридор и кухню. Они запрыгивали на диваны и кровати, и на людей пытались прыгать, — разгоняли их по табуреткам и шкафам. Оюна, в это время, оказалась в зале. Она увидела мышей. Со страху прыгнула на стол, вазу опрокинула с цветами, коленями своими скатерть кружевную собрала.

— Ой, мамочки, спасите! — прокричала мама Коли. — Спасите, помогите!

На крик о помощи вбежала белая Шоно, в зубах она держала шевелящуюся мышь.

— Уйди, уйди отсюда! — Оюна замахала полотенцем. Страх был сильнее разума ее.

Шоно опять исчезла в кухне, догоняя снова жертву. Спустя минуты хаоса и беспорядка в доме постепенно стихло. Люди вышли из своих укрытий: Степан спустился с табурета, Коля слез со шкафа, а Катя со своей кровати. Одна Оюна оставалась на столе. Она сидела и дрожала. У нее была истерика.

Дети окружили маму и попытались успокоить. Степан старался тоже, супругу поддержать. Итог охоты: — две серых тушки лежали в кухне на полу, еще одна лежала в комнате, другая в коридоре. Из зала, мягким шагом, вбежала белая волчица. Глаза ее горели от азарта. Она нашла хозяина и положила перед ним большую мышь. Счастью Коли не было предела, — его Шоно освободила дом от грызунов. Она всем показала, что значит настоящий хищник! После случая того, мышей никто не видел. Люди успокоились и стали жить как прежде. Кошка поняла ошибки, хотя домой она не торопилась. Лишь появлялась на ночь или на обед. Домашние не забывали про нее. Утром, днем и вечером, все, так же как и раньше, кошка получала свой корм и молоко.

                                       ***

Коля любил свою волчицу. Он обучал ее командам, возился с ней, играл, порою даже злить пытался. Волчица же продолжила охоту на мышей. Теперь из дома Шоно перешла во двор, оттуда — в огород, и в стайку, и в сарай.

Один раз в два-три дня волчица появлялась утром и приносила на крыльцо очередную мышь. Хозяин радовался за нее и звал других на это посмотреть. Однажды, поздно вечером, Шоно исчезла в огороде, и появилась только утром. В зубах она приволокла большую раненую крысу и положила на крыльцо. Её размеры — в половину хищницы и хвост её — такой же длине. Она была еще живая и даже шевелилась, но Шоно не давала ей, подняться или убежать. Хищница игралась со своей добычей, гоняла по ограде, тащила то за голову ее, то за огромный хвост.

— Вот это зрелище, аднака, — Милхай Степана поддержал.

Кошка напугалась серого мутанта и перестала выходить во двор. Сидела дома до тех пор, пока Степан не вынес крысу в мусорном ведре. С того момента, кошка, зауважала Шоно, побаиваться стала, и даже избегать.

Шоно росла, и с ростом просыпались хищные инстинкты. Волчица обрела уверенность в себе и в собственную силу. По вечерам она ходила на охоту. Домашних и животных — не трогала, но принимала за своих. С тех пор ушли и грызуны, и птицы стали редкими гостями. Степан рассказывал Милхаю о ее успехах. Однако тот не очень-то обрадовался.

— Ты понимаешь, Степа, нужно хорошо подумать, что делать дальше с Шоно. Пока, что маленькая — птичек давит и мышей. На то она и хищник, чтобы охотиться. Однако подрастет немного, и в азарте, уже не сможет удержаться. На дичь другую станет нападать. А у тебя какая дичь? — Животные, твои, домашние, да вы с Оюной, и с детьми.

Но, к сожалению, Степан не придавал значения словам отца. Пока все было, как и прежде. Мышей почти что извели, и птицы редко появлялись. Лишь пугало осталось в огороде как старое напоминание былых времен. Посевы всходят, — пернатые их не клюют, боятся попадаться в зубы к Шоно, — все у соседей больше промышляют. Для Коли радость — чудо рядом с ним растет!

Шоно взрослела. Мальчуган таскал ее везде. Ходил с ней в лес, по улице гулял, наведывался в гости к другу. Ошейник надевал, и поводок привязывал к ошейнику. Так, вместе с Шоно, они ходили за ворота. И в этом что-то было сильное, глубинное со смыслом, — как будто от самой Природы:

Человек и дикий зверь не стали больше враждовать. Но их объединила дружба, их преданная верность, и настоящая любовь.

В деревне стали замечать Милхаевского внука. Его сопровождала белая «собака». Дворняги лаяли на Шоно, и будто чуяли угрозу. Шоно никак не реагировала, но иногда, под Колиной защитой, огрызалась. А Коля не давал её в обиду: брал с собой большую палку. Он в это время становился сам как дикий зверь, готовый биться за свою Шоно. В нем просыпалась Сила. Собаки опасались связываться с Колей.

Когда узнали деревенские про волка, тут же начали Степану досаждать: «Волк — зверь хищный, а по деревне ребятишки ходят, да старики, — ни дай Боже кого укусит или кого-то задерет…» Грозились жаловаться в деревенскую управу. Степан, как мог, от них отбрехивался, и потому угрозы проходили мимо. Хотя беда таилась рядом — в другом, неожиданном для Коли месте.

Однажды, собаки выбрали момент, и «налетели» на Шоно. Коля, в это время, зашел проведать друга. Волчицу, рядом с домом, поводком к забору привязал. Собаки выждали момент и кинулись на Шоно, своей большой свирепой сварой. Они её изрядно искусали. Коля как услыхал собачий лай, так сразу выскочил на помощь. Он их, по спинам и хребтам, охаживал дубиной, и всех сопровождал отборным матом. — Когда-то было дело: — нахватался в магазине у пьяных деревенских мужиков. Коля отогнал собак, поднял волчицу и принес ее во двор.

— Тяжелая какая! Димон, ты дай мне санки, я Шоно увезу домой.

— Бери, только потом, помой от крови, а то вдруг мамка спросит, — чего я ей скажу?

— Договорились, — он положил на санки Шоно, большую палку прихватил с собой и покатил ее до дома.

Оюна обработала волчице раны и расспросила Колю, как произошло. Коля рассказал про Шоно, потом поставил санки в умывальник и отмыл от крови их, как Димке обещал.

С волчицей Коля был как нянька: выхаживал ее и теплым молоком поил. Шоно, под Колиным присмотром, быстро поправлялась. Прошли недели, и волчица уже бегала в ограде. Слегка хромала, — раненная связка не заживала еще долго. Волчица изредка смотрела за ворота, боялась новой схватки с многочисленным врагом. А Коля, после случая того, брал острый дедов нож, когда ходил на улицу. Он был готов хоть насмерть драться за свою любимую Шоно.

Минуло полгода, волчица подросла немного. Теперь она везде сопровождала друга. Хотя собаки, не ослабили нажим. Особо сильно досаждал соседский злобный пес.

Черный обитатель неба (турлааг)

Птица высоко парит и чувствует вибрацию.

Хозяин леса — сильный Дух летает в ее теле.

В чьей он сегодня во плоти: в вороне ли, в синице?

Откуда тебе точно знать, где он на самом деле.

(Хозяин леса)

Как-то давно один из поселковских ребят гостил у своих родственников в деревне. Он хорошо знал местных пацанов, потому что раньше жил здесь вместе со своими родителями. Потом его отца перевели на другую работу, и они переехали в поселок. Тем не менее, каждое лето он гостил у дедушки с бабушкой. И осенью, раз в год, вместе с родителями приезжал на Родовой обряд. Парня звали Алдар. Шустрый не по годам: где куда залезть напакостить, нашкодить — он завсегда впереди. Игры в бабки (бабка — суставная кость у крупных домашних животных), в пристенки (игра на монетах). Где в карты, где покурить тайком — везде Алдар в затейниках. Роста не высокого, ни силы, ни умения, хотя задира он еще тот. За ним всегда шли старшие. Кто среагирует на его наглую выходку, тот потом от старших и получает. За такие подлости Алдара невзлюбили.

— Ненашенский Алдар, поселковский, — осуждала продавщица тетя Клава. — Пока в деревне жил, вроде хороший парень был, а как поселок переехал — спутался с хулиганами и совсем испортился. Вы бы лучше не водились с ним, такой вас подведет «под монастырь», — пыталась она отговорить ребят.

Но за всеми недостатками кое-что у Алдара неплохо получалось. Он обладал талантом организовывать толпу. Как-то раз он позвал мальчишек пострелять по мишени. Прихватил с собой дедову «воздушку» и полную коробку свинцовых пулек. Ребятам было интересно, что старший с ними возится. Они собрались впятером, и «большим гуртом», все вместе пошли за огороды. Взяли с собой бумагу — альбомные листы и карандаш. Нарисовали круги как на мишени, цифрами разметили и начали стрелять. Сперва для пробы стрельнули по разу. Потом Алдар предложил на интерес: на мелкие монеты. За каждый промах — три копейки положить. Выигрывает тот, кто оказался метче. Алдар был лучшим, и постепенно забрал всю мелочь у ребят. Дальше стало неинтересно стрелять просто так, тогда он усложнил условия. Алдар предложил «палить» по воробьям, по тем, что сидели рядом на ветках. Двое из пяти мальчишек отказались сразу.

— Не будем мы по птицам стрелять, — сказал Слава, он был постарше остальных.

— Ну, не хотите и не надо. Я вас силком не заставляю. Не нравится, тогда идите отсюда.

Слава с младшим братом собрались и пошли домой. Остались Ваня, Сава и Алдар. Втроем они палили по живым мишеням — по синицам и по воробьям. Птицы маленькие, юркие, трудно в них попасть без должного навыка. Хотя и здесь решение нашлось. Недалеко у опушки леса летали вороны, они-то и привлекли внимание ребят. Пройдя немного в сторону опушки, на расстояние выстрела, Алдар остановился, переломил ружье, вложил туда пульку и вернул приклад на место. Потом прицелился и стрельнул. Раздался глухой щелчок. Снизу было хорошо заметно, как ворон «дернулся», в сторону, и этим уберегся от попадания пули.

— Вы чего тут творите?! Я вам щас уши-то пообрываю! — громко разразился дядя Федор, — бывший участковый, — «молодой пенсионер». Он случайно проходил мимо и увидал ребят с ружьем. — А ну-ка сдать оружие! — сказал он резким командирским голосом.

Пацаны оторопели. Алдар сразу понял, чем дело «пахнет», бросил свою «воздушку», и побежал тикать, да так, что только его и видели. Сава же с Ваней никуда не побежали. Дядя Федор строго расспросил мальчишек, забрал у них ружье и наказал, чтобы передали Алдарову деду вечером зайти к нему.

— Вам ребята я так скажу: не связывайтесь вы с этим парнем, он у нас в поселке в детской комнате милиции состоит за хулиганство. Попадете в неприятность, и вас привлекут, — предостерег их Федор. — В одной деревне живем, — родители знают друг друга. А ружье, оно без разницы, — что огнестрельное, что воздушное, для детей — опасное. Маленькие вы еще, чтобы из ружья стрелять, тем более по воронам. — Я все понятно объясняю?

— Понятно, дядя Федя, — ответил, Сава и понуро опустил голову.

— Если еще раз увижу в компании с Алдаром, сразу родителям сообщу.

От этих слов Ваня даже расплакался.

— А ну-ка не реви, нюни распустил, понимаешь! Мужик ты или кто?!

— Мужик, — ответил Ваня, всхлипывая и утираясь грязными руками.

— Ну, вот и молодец. А теперь давайте быстро по домам, а то родители, наверное, вас уже потеряли.

Пацаны оказались понятливые, им не потребовалось повторять дважды. После того случая они больше не водились с Алдаром. Тем же вечером к бывшему участковому заглянул Алдаров дед. Клавдия, супруга участкового, заварила свежего чаю и угостила деда домашней выпечкой. Они долго беседовали с Федором про молодежь, про нынешнюю да про внука непутевого. Дед, бывший фронтовик, все понял по-военному. Он поблагодарил хозяйку за чай и Федора за его повзрослевшего «оболтуса». Забрал воздушное ружье, оделся и пошел домой. Дома он провел свою «беседу»: жесткую, по-мужски — выпорол ремнем непутевого внука. На следующий же день из поселка приехал отец Алдара и увез его с собой. С тех самых пор Алдара в деревне никто не видел. Разве что раз в год, и то с родителями, у Шамана, на Родовом обряде.

Охоту ради развлечения Милхай никогда не поощрял. А тем более, по лесным воронам.

                                       ***

Была зима, стояла теплая и снежная погода. Макушки у деревьев покрылись густыми меховыми шапками. Глубокие сугробы становились серьёзным препятствием для жителей тайги. Мыши-полевки изредка нарушали эту «бесследную идиллию», оставляли петли, узоры замысловатые на пушистой зимней поверхности. Их жизнь мышиная была наполнена своим особым смыслом. Старая сосна осыпалась мелочью на свежий снег. То белка прыгала с ветки на ветку, по дороге к своим заготовленным припасам. Рядом, на другое дерево, дятел прилетел. Он разбивал древесину клювом, искал личинки короедов, выстукивая при этом ритмичную трель.

Пошел снег, плавно закружил, медленно оседая на ветках. Снежинки спускались с самого неба, сбивались в густые хлопья и поглощали любые звуки, которые доносились из лесу. Они падали неумолимо на белую, бережно укрытую землю. Стало совсем тихо. Казалось, будто, все живое вымерло. И птицы в это время не летали, и звери не ходили, а насекомые, до самой весны, заснули анабиозным сном.

Большая птица сидела на ветке и внимательно следила за всем происходящим. Это был черный ворон. Многое он повидал на своем веку. Лес для него был как дом: — здесь он родился и вырос, здесь он прошел первые уроки. Так же как и другие птенцы, он «выпал» однажды из гнезда, и самостоятельно полетел. Здесь, в этих же местах родились его родители. Они однажды встретили друг друга, свили семейное гнездо и вывели маленьких птенцов. Когда-то наступает время, и нужно оторваться от других, пойти своим собственным путем. Никакие наставники не сделают того, что ты сам должен сделать. Никто из них не проживет за тебя твою собственную жизнь.

У птицы в жизни — в её падениях и взлетах — никто другой, кроме нее, не упадет и не взлетит.

Ворон помнил первые уроки: когда он — ещё совсем маленьким птенцом сидел в одном гнезде со своими братьями и сестрами. Как мама кормила заботливо и каждому подавала червяка в его маленький клюв. Как однажды он первый раз полетел. Он помнил воздушные уроки с воронами, лесные драки и дележ добычи, первые несправедливости и первые обиды. Но, вместе с тем, существовала и другая сторона: — забота ближних и хорошие наставники.

Птичья жизнь отлична от животных не только красотой полета, но и познанием других миров. Там, на высоте, земля не смотрится единственным пристанищем для жизни. А люди и звери — не единственные существа на свете. Ворон чувствовал не раз присутствие чего-то непонятного. Будто рядом, кто-то находился. Однажды этот «кто-то» помог маленькому ворону преодолеть свой страх. Раскрыл его крылья при падении из гнезда, не дал ему разбиться. В другой раз, он поступил иначе: сбил молодого ворона, отправил его в штопор, заставив падать вниз. Ворон чудом не разбился, из-за малой скорости и малой высоты. Но после случая того он получил урок и начал тщательно готовиться к каждому полету.

По жизни птичьей Ворона вели. Он падал часто и часто разбивался. Но после с верой всматривался в небо. Лишь проходило время, он снова поднимался и становился на крыло. Вот так, через ошибки, через падения сильные и закалялся его характер, ковался сильный и упорный, не сгибаемый Дух.

Случались редкие моменты, когда он видел призрачных существ. Их редко можно было встретить днем, но по ночам и вечерам, в предутреннее время они внезапно появлялись, и так же, внезапно исчезали. Довольно рано ворон узнал и про людей. Он слышал выстрелы охотников, что метились в зверей и птиц. Однажды метились в него. Ворон увидал стрелка с ружьем и резко изменил полет — тем самым уберегся от ранения. Как-то Ворон начал замечать, что снизу наблюдают звери. Так между ними установилась связь. Ворон оставался частью чего-то большего в природе, он научился понимать лесные знаки, передавать на расстояние и быть связующим звеном. В тайге животные и птицы не могут друг без друга.

У леса есть везде глаза и уши: среди людей, животных, или птиц. Так Сущее хранит свои порядок и закон…

Смертельная схватка

Шоно росла в любви и Колиной заботе. Лучшего друга нельзя было найти. Он проводил с волчицей время, кормил ее, играл, дрессировать пытался понемногу. Шоно в своей охоте практиковалась на мышах и птичках. Еще она присматривалась к повадкам остальных животных. Любила наблюдать, как кошка мягко наступает, подкрадывается к жертве, на мгновение замирает и грациозно прыгает. Действует она наверняка, расчетливо, не оставляя шансов.

Везде, где только можно, хищница искала лучшие примеры. Она была хорошей ученицей. Шоно переняла кошачьи навыки. Так выработался «стиль кошки». Был так же у нее стиль птички и стиль мышки. Ей нравилось подолгу наблюдать за вороном. Особенно когда взлетает тот, отталкиваясь от поверхности, и широко размахивает крыльями. Копируя большую птицу, Шоно в прыжке «взлетала» и раскрывала лапы. Именно так ей лучше удавалось хватать синиц и воробьев. Волчица устремлялась вверх, сливаясь со своей воздушной сутью…

У грызунов Шоно училась хитростям движения по земле. Перебегая с места на другое, она меняла быстро направление, не позволяя своему сопернику что-либо предпринять. Терпение и выдержка сильно отличали Шоно. Она на практике училась, всем новым навыкам охоты. Из всех, что доводилось видеть, кошачий стиль казался безупречным. Он объединял в себе все лучшее, что есть в живой природе. Так время шло, Шоно не становилась более домашней. И, не смотря на бой, когда-то ей проигранный, ее Начало раскрывалось только в драке. Момент пришел — Волчица стала огрызаться на собак.

Имея силу от рождения, приобретенные кошачью гибкость, птичью легкость и текучесть, Шоно формировалась в хищника, способного раздвинуть горизонты. По мере роста, — росли охотничьи инстинкты.

«Зачем гоняться за мышами, когда животные есть больше и сильней!» — Так к грызунам и птицам волчица быстро потеряла интерес.

Однажды Коля шел домой от Димки вместе со своей любимицей. Соседский пес подкараулил и кинулся на Шоно. Рядом сразу собралась большая свора. Собаки лаяли, рычали, но нападать пока что не решались. У Коли ничего не оказалось под рукой. Он, как и раньше, глянул исподлобья, однако не остановил собаку, но только больше раззадорил. Пес остервенел от злости, и двинулся на мальчика. Он зарычал, оскалился, залаял грозно. Коля замахнулся на него, ударить попытался, но пес не глупый, увернулся в сторону и отскочил. Потом он резко прыгнул, схватился за рукав и повалил мальца на землю. Мальчишка, чтобы уберечься от его зубов, свернулся калачом: — сказался предыдущий опыт в драках. Одежда тоже помогла — она смягчала все укусы.

Пес, опьяненный безнаказанностью, хватал за все, что попадалось в зубы. Другие шавки были рядом. Они рычали, лаяли, и наблюдали за тем неравным поединком. Лучшего момента выжидали, чтобы начать дележ добычи. Собачьи зубы и клыки хватали мальчика за тело, но Коля не сдавался: за жизнь свою боролся, пытался отбиваться от укусов. Была надежда, что его заметят и спасут. Хотя она, с минутой каждой, таяла. Возня собачья, на дороге, продолжалась без конца. Отчаяние и безысходность посетили мальчугана.

«Неужто жизнь вот так закончится?» — обратился Коля к предкам. В бессилии на что-то повлиять, он в мыслях помолился, так как раньше его дед учил. Он к смерти приготовился почти, как где-то рядом, позади, услышал хищное рычание. Заянам стало неугодно, чтобы Шаманский внук безвременно ушел. Сегодня Дух пришел к нему на помощь и поменял звериные расклады.

Волчица ощутила Силу Леса, древнюю Силу Волка. Природа заступилась за свое дитя и управляла хищницей. Из неокрепшего подростка, она преобразилась в гибкого и молодого зверя, не знающего больше страха, способного терзать, убить или самой погибнуть.

Шоно метнулась в сторону обидчика, «хозяина дворов» и предводителя собак. Инстинкт, дремавший в генах — пробудился, встал на ее защиту, — защиту её друга. Волчица сжалась в мощную пружину и прыгнула по направлению к псу. В полете сбила его с ног, вцепилась мертвой хваткой в горло. Дворовый пес упал придавленный и сразу заскулил. Шоно давила своего врага, гораздо большего по силе, кидала яростные взгляды на окружающих собак. Так раньше бились ее предки с не прошеными чужаками. Они пришли к Шоно на помощь — наполнить силой её тело, и тем усилить её Дух.

Пес захрипел в последнем издыхании. Волчица поднялась и стала его рвать. Глаза блестели у волчицы, а морда, грудь и лапы были в его крови. Все в одночасье поменялось. Суть — время — будто размышляло, чью сторону ему занять. Оно то ускорялось, то замедлялось сильно, не позволяя Шоно эту битву проиграть. Волчица прыгала как коршун, — давила своего врага.

Венец Природы — человеческий ребенок — должен остаться жить сегодня! Соседский пес — его обидчик — жестоко ей наказан.

Опьяневшая от крови, Шоно продолжала рвать. В своем азарте, волчица наскочила на другую шавку, готовую напасть в любой момент. Завязалась драка с новой силой. Мелькали головы собачьи, лязгали клыки и зубы, морды скалились, чужие лапы и тела покрылись бурой кровью. Домашнее животное освободилось чудом от зубов волчицы и со щенячьим визгом побежало убегать. Оно не стало дожидаться, пока его совсем добьют. Собаки сворой нападали, волчица отбивалась, в ответ удары наносила. И чудо снизошло сегодня:

Природа поменяла правила игры. Так вопреки законам и устоям, Дух хищника оберегал ребенка от его лучших «преданных друзей».

Шоно не стала жертву догонять — переключила ярость на других. Волчица раздавила Дух дворняги своим тяжелым хищным Духом. Жизнь поменяется у той собаки: другая станет — мелочная жизнь.

Огромный пес дорвался до мальчишки, пока волчица отвлеклась. Он попытался рвать одежду, однако тут же отскочил назад. Душок ничтожный у него, и, несмотря на силу и размеры, нутро у пса было тщедушным. Он опасался меньшего противника, в глазах которого увидел смерть.

Волчица бросила преследовать собаку, в мгновенье развернулась, и приготовилась к прыжку. В предчувствии смертельном, глаза ее горели, и наливались красной кровью. Волчица прыгнула, и за раз, преодолела расстояние метра в три.

Очередной противник отбивался. С прокушенной ногой и перебитым сухожилием он все еще пытался как-то отвечать. Но тщетно все. Шоно металась молнией в разбитой одичавшей стае. Расчет её работал четко. Не выпуская каждую из виду, она определяла цель. Конечной же задачей была защита маленького друга.

Свирепый пес лежал в кровавой луже, а несколько собак сцепились с волком. Борьба происходила насмерть. И как из песни слово не исчезнет, так из стиха любая фраза не уйдет:

Волчица — воин — стоит десяти,

Коль хищный Дух при ней и правда!

Но время наступило раздавать долги,

Число врагов — не для нее преграда!

Сегодня никому так просто не уйти,

И сдаться ни за грош судьбе на милость.

Вот цель — огромный пес и его прихвостни.

Вперед Шоно — за друга и за справедливость!

(Шоно)

Шоно осознавала Силу. Клыками ранила собак, большими лапами, когтями била. Ей очень пригождался опыт общенья с серыми мышами. Меняя быстро направление, Шоно собак сбивала с толку. Так невозможно было угадать: куда она сейчас рванет, а может, развернется — прыгнет, а может вовсе остановится, и снова побежит назад. Волчица вспомнила охоту на мышей.

«Собака — та же мышь, но лишь размером больше. Так если ей сустав нарушить, или же горло прокусить, — тогда противник обездвижен». Шоно хватала всех собак и не давала им собраться, чтоб нападение шло одновременно с трех сторон. Их перевес ослабевал. Собаки прыгали на Колю, но тут же отступали, под силой и напором, под натиском Шоно. Они бежали врассыпную, и снова в кучу собирались, чтобы потом опять её атаковать.

В вечерней драке, хищный Дух, боролся Существом, собравшим под свои знамена бешеных собак. Они то нападали вместе, ведомые Началом Зла, то в страхе разбегались под натиском Шоно.

Похожая на них снаружи, внутри она была неуязвимой, сама Природа ей сегодня, на поле помогла. Собаки нападали, но не могли с волчицей справиться. Она была проворнее, быстрее резче и смелее. Шоно работала прицельно, и очень методично, четко выбирая, жертву для себя. В отпор агрессии своей, собаки получали злости, свирепой ярости от волка и больших потерь от ран.

Шоно сбивала с ног собак: когтями ранила, ломала кости. Своими мощными клыками собачьи шкуры разрывала. Она преследовала всех, давила их с остервенением. В азарте исступления и борьбы, Шоно входила в состояние: учителя из прошлых жизней ей помогали и вели. Два пса лежали без движения, еще один, в конвульсиях хрипел, три отползали, подволакивая лапы. Все остальные разбегались, с разодранными в кровь боками, разорванными мордами и шерстью. Они в Шоно видали зверя, большого хищника и собственную смерть.

В далеком поселении из Сибири, с волчицей истина пришла! Сегодня в ней проснулся Дух. Достойная охота: — первая дичь и первая её победа.

                                        ***

— Шоно, ко мне! — она услышала знакомый голос, и тут же отступила. Коля был в крови, вместо одежды, на нем висели грязные лохмотья. Лицо все покарябано, в ссадинах и синяках. Он сам, с трудом, поднялся на ноги и осмотрелся. Перед его глазами представало ужасающее зрелище: зверь тот, что сеял панику в деревне, — лежал в кровавой луже разорванный на части. Разделать так добычу мог только опытный и сильный хищник.

Недалеко от первого — лежал другой. Он был второй добычей Шоно. Третьей — была собака, что лежала в десяти шагах. Дорога бурым месивом была окрашена в кровавый цвет. Яркие брызги разлетались до самых дальних подворотен. Сегодня, в драке с Шоно, досталось каждому «шакалу» из деревни, — все получили по заслугам от молодой волчицы.

Коля позвал ее, и не спеша, побрёл домой. Милхаевскому внуку крайне повезло: не окажись волчицы рядом, он мог бы запросто погибнуть, на главной улице в деревне.

Смеркалось. Коля заходил домой. Оюна увидела его — израненного.

— Ой ты Боже ш мой! — схватилась за голову. — Давай-ка раздевайся быстро — иди под умывальник! — Налила из чайника воды, разбавила её холодной из ведра. — Что с тобой случилось? Опять подрался с кем-то?

— Не, мама, я ни с кем не дрался, — ответил Коля ей спокойно, хотя внутри его трясло. Дрожь передавалась телу: руки «ходили ходуном» от пережитого им шока. Коля весь разделся: до майки и трусов — единственные вещи, что оставались целыми, все остальное превратилось в жалкие лохмотья. Лоб Коли поцарапан, на теле, на руках и на ногах — везде остались раны от укусов. Коля руки сполоснул, помыл лицо и посмотрелся в зеркало. Нижняя губа распухла, а под глазом красовался фиолетовый фингал.

— Мам, Шоно положи, покушать, — Голодная она.

— Никуда не денется, твоя Шоно. Ты про себя скажи, как было дело, — Оюна прижигала раны Коле обычным йодом из аптечки. Боль жгучая пронзила Колю, да так, что слезы покатились с глаз. Он подскочил, начал прыгать, махать руками и шипеть как кошка.

— Подуй, Мама, подуй быстрее! — обмахивал лицо, мальчишка. Оюна дула, Коле, на кровоточащие раны и продолжала спрашивать его. Тот «пошипел» от боли, поохал и поплакал. Потом, когда немного успокоился, продолжил свой рассказ:

— Мы по улице гуляли с Шоно, а потом пошли до Димки. Я хотел его с собой позвать. Диму, правда, не пустили, потому, что он болел. А когда пошли назад, — пес на нас напал соседский. Я сразу начал защищаться…

— Ну, и?.. Рассказывай, давай, резину не тяни, — не удержалась мама Коли.

— Мы с собакой подрались, и она меня кусала. Я кричал и уворачивался, думал, кто-то мне поможет. Но рядом, почему-то, не оказалось никого. Хорошо, что Шоно была со мной. Она набросилась на пса и начала его кусать. Потом они боролись вместе и Шоно его загрызла.

— А как другие? Сколько их там было?

— Их было много, мама. Потом еще одна собака напала на меня. Но Шоно её тоже задрала! Знаешь, она сильная какая! — Коля с гордостью смотрел на мать.

— А как собаки, что делали они?

— Другие нападали на Шоно, но ничего у них не вышло. Она со всеми подралась и всех их покусала, — тараторил Коля, путаясь и торопясь.

— И зачем ты взял Шоно? — пыталась мама сына поучать. — Нечего расхаживать по улице с волчицей. Собаки на нее и среагировали.

— Нет, мама, если бы не Шоно, — они б меня загрызли. Но теперь я точно знаю — они больше никогда не нападут на нас!

За разговорами своими, Оюна с Колей и не поняли, когда с работы папа их пришел. Степан увидел сына, измазанного йодом, в синих синяках и ссадинах.

— Ох ты, ё… шки моталки! — Это ж как тебя уделали?! С кем ты подрался, кому сегодня надавал?

Коля повторил историю во всех деталях и подробностях.

— Да… дела у нас… — задумчиво проговорил Степан. — Повезло сегодня сыну… Да, нам с тобою повезло, что Шоно оказалась рядом, иначе… Нет, не буду продолжать. А как же насчет бешенства? Если те собаки бешенством болели, они могли и Колю заразить?

— Да, я и не подумала, — Оюна встрепенулась. — Мария же! К ней надо срочно обратиться! Медсестрой работает в медпункте, поди, подскажет если что. — Оюна стала быстро одеваться. — Давайте, кушайте там без меня: все на плите стоит, я все вам приготовила. Оюна шаль накинула на плечи и побежала за калитку.

Степан же с Колей продолжили свой разговор.

— Понимаешь, сын, — Шоно — хищник. Соседи уже жаловались мне, грозились, если что, в управу сообщить.

— Но, папа, Шоно хорошая, она людей не трогает, — пытался заступаться Коля.

— В том-то все и дело, что пока не трогает. Сегодня, вот, тебя спасла, собак убила, почувствовала кровь на вкус. А что, с ней дальше будет? Она ведь может и на скот напасть, или на нас чего хорошего…

— Но папа, этого не будет, — начал Коля умолять отца.

— Да знаю, что не будет. Только мы живем среди людей, а здесь свои законы, и правда, тоже здесь своя. Тут хошь, не хошь, а надо подчиняться. И это… Я вот что: завтра отведу Шоно за огороды… — И больше не сказал ни слова. А Коля сразу же заплакал. Он все прекрасно понимал, что будет дальше с Шоно.

— Папочка, миленький, не убивай Шоно, пожалуйста! Она хорошая, ты просто отпусти, пускай она в лесу живет!

Степан закончил ужин, уселся в кресло, ближе, к телевизору. Он, к сожалению своему не мог такого сыну обещать.

На следующий же день, Степан надел ошейник на волчицу. Он взял с собой ружье, патроном зарядил, и вместе с ней, пошел за огороды. Спустя минуты, Коля выстрел услыхал. Отец домой вернулся, достал из холодильника бутылку тарасуна, налил в стакан и капнул, а потом все залпом выпил.

Коля сразу понял, что произошло, он кинулся к отцу на руки и расплакался. Долго, так, они сидели: один — тихонько хныкал, шмыгал носом, и слезы утирал, другой в раздумья погрузился невеселые свои

После того события — деревня загудела: и разговоров было, и ругани и споров… Люди на дорогу возвращались, смотрели на следы собачьи, картину полную старались воспроизвести. Место волчьей драки находилось рядом с домом самого хозяина большого пса. Того самого, которого загрызла Шоно. Он не мог не слышать Колю, когда тот на помощь звал. Но почему-то, он не вышел и не помог мальчишке. Утром, первым делом, побежал в управу.

История по ходу обрастала небылицами и разными деталями. Но «факты говорили» и остались неизменными. Еще бы: местные собаки чуть не разорвали Колю.

Байра — хозяин пса — сильно возмущался, и деньги от Степана требовал. Другие наблюдали, чем это все закончится. Кто-то, так же как и Байра, подумал предъявить Степану.

— Я говорил давно, — волчицу нужно пристрелить, — это неправильно, когда в деревне ходит волк! — речь его была громкая, эмоциональная. Его послушать, — так Коля сам был виноват, что спровоцировал собак на драку. Потом же, его злобная волчица напала хозяйскую собаку. После такой «невинной» речи, на деревенском сходе, встала Клавдия Петровна — старший продавец универмага:

— Ишь чего захотел, — компенсацию ему подавай! На счет заряда соли в *опу не подумал? — напустилась на хозяина собаки. — Давно пора было паскуду пристрелить. Сколько старушек напугал твой пес, детишек тоже! Да было б у меня ружье, я бы его сама прикончила. Не далеко, как пару дней назад, отогнала собаку от мальчишки. Мог ведь тогда ещё напасть. И это благо — зверь хозяина не бросил. А если бы твой пес его задрал, чего бы ты тогда запел? — В тюрьму пошел бы? — А… Чего молчишь?

— Да если бы у бабушки был…, она бы дедушкой …, — съязвил Байра, в ответ на выпады.

— Ну, вот вы посмотрите на клоуна такого, — он и сейчас-то ничего не понимает! Ух, только попадись мне пьяный, после получки, в магазине! Спуску не дам, — прибью! — Помахала в сторону Байра и своим немалым кулаком. Тот осекся сразу, потупил взгляд и голову нагнул. Горячий норов продавщицы в деревне знали все. Если чего, — за словом не полезет, она и слов не будет подбирать. Кость широкая у Клавдии — вся в своего отца. Тяжелая рука — в горячке лучше к ней не попадаться.

— Ты помолчи, Байра, действительно! — добавил пожилой печник. — Коли неправ, так не пытайся свой характер показать. А с женщиной тем более молчи. — Герой, какой нашелся! Правильно все Клавдия Петровна говорит, паскудный пес твой, — весь в своего хозяина. Я сам тому свидетелем пойду: меня он тоже чуть не покусал. Это хорошо, что сын, мой, с работы возвращался и твою псину палкой отогнал. Закон у нас такой, Байра: если завел собаку, тогда на цепь ее сади, чтобы по деревне не бегала, детей малых да стариков не пугала. Оно же, кстати, и других касается: не один же его пес бегал по деревне. И вот еще… Драка ведь когда была? — Вечером, когда все дома были, и аккурат под окнами Байра. А Коля ведь кричал и звал на помощь, собаки тоже громко лаяли. Правильно я понял? — он обратился к залу.

— Да, да, все так и было, — подтвердили деревенские.

— Тогда чего же ты не вышел, и не помог?! Или может испугался? Как на женщину ругаться — так ты храбрый, а как ребенка защитить — так струсил?! И кто ты после этого? — Мужик или кто? Да тебя за это под суд надо отдать! — печник разошелся, покраснел и не мог уже остановиться.

Люди на собрании зашумели. Спорить начали, между собой, кричать. Послышались угрозы в зале.

— Тихо, товарищи, тихо, давайте уважать друг друга! — успокоил председатель схода. Надо для начала всех послушать.

— Насчет Степана, я так скажу: он правильно все сделал. Увел волчицу в лес и застрелил. Не чета тебе — осознает свою ответственность, — сказал печник уже спокойным голосом.

Тут снова Клавдия Петровна поднялась:

— Предлагаю сделать выговор Байра. Оно не только для него урок, — и для других, чтоб неповадно было! Люди снова зашумели, начали спорить и ругаться. Так постепенно ругань, уже, перерастала в крик.

— Тише, товарищи, тише! — прервал их председатель. — Не на базаре ведь находитесь. Поступило предложение вынести вопрос… Кто будет — за…?

Все подняли руки.

— Итак… — он чуть помедлил. — Кто за то, чтобы объявить взыскание Байра, — руки поднимите.

Зал оживился, и обсуждение продолжилось с новой силой.

— Тише, товарищи, давайте уже проголосуем! Кто против? Кто воздержался?

Посчитали голоса. Две трети от присутствовавших подняли руки «за». Треть была против, воздержавшихся не оказалось. Документ оформили и подписали.

— На этом сход считается закрытым! Всё, товарищи, собрание окончилось! Колхозники стали подниматься с мест, но обсуждение не прекратили. Особо рьяные продолжили спорить и ругаться, — их остальные вывели на улицу. Зал постепенно опустел.

Милхаевскому внуку не приходилось долго горевать. Пока что он ходил со шрамами: лицо и руки были у него в зеленке. В дополнение, ждали неприятные уколы. Коля хныкал и не хотел идти в медпункт. Еще, он жаловался деду. Однако Милхай отвечал в своей излюбленной манере:

— Ну что, Колюня, — истыкают тебе всю шкуру, на барабаны ее больше не натянешь!

Но Коля шутки, той, не оценил: обиделся на Милхая, и как пузырь надулся.

Месяц целый пролетел с того самого времени. Раны зарастали, а вместе с ними забывались и обиды.

Однажды, после работы, Степан принес домой большого мохнатого щенка. С кличкой не приходилось долго выбирать. Хозяин, бывший, уехал в город, а собаку передал Степану. При рождении, он нарек щенка бурятским именем — Батор, что в переводе означало «богатырь»! Домочадцам оно понравилось. Так и поселился Батор у Коли — его новый «маленький» любимец.

— Прямо, как мой друг — Батор Церенович! — одобрил Милхай. — При случае скажу, что сын собаку в его честь назвал.

— Не говори лучше, не надо — а то расстроится еще, обиду затаит, — посоветовала Янжима.

— Так то же не из злости, наоборот — из уважения! Да и не обидчивый он, рано или поздно сам узнает.

— Тем более не надо.

— Не буду, — Милхай супругу успокоил. Он хитро улыбнулся и Коле подмигнул.

Глава 2. Шаман Милхай

Обряд годового капания

Давным-давно в одной сибирской деревушке жил Шаман по имени Милхай. Возраст его с виду никак не определялся. Легкий прищур в глазах и выдающиеся, скуластые черты лица придавали ему суровости. Житейская мудрость и веселый характер отражались убеленными сединой висками и мелкими морщинами в уголках глаз. У него было загорелое на ярком солнце, смуглое, обветренное лицо, худощавое, жилистое телосложение. Но, несмотря на годы, Шаман сохранил живой огонек в глазах. Во взгляде чувствовался сильный Дух, а внутренняя сила и крепкие руки позволяли делать любую тяжелую физическую работу.

Шамана в деревне уважали и даже побаивались. Мало кто из мужиков попробовал бы «померяться взглядами» или пристально посмотреть в глаза Милхаю. А уж тем более поспорить с ним, рискуя попасть под его горячую руку. Они приходили только по доброму поводу, по-соседски, за советом или по большой надобности. Бывало, Шаман их сам призывал.

Одевался Милхай скромно, ходил в старой удобной одежде. Супруга Милхая, Янжима, следила за его внешним видом. Аккуратно наглаженная одежда, чистота и порядок в доме отличали ее как хорошую хозяйку еще с самых молодых лет. Она любила Милхая и где-то даже по-матерински заботилась о нем.

Деревня была по местным меркам средней — как по размеру, так и по своей численности. Она растянулась вдоль дороги, на удалении от окружного центра, в стороне от основного тракта. В одном ее конце располагалась ферма с мастерскими, с водокачкой и котельной, в той же стороне была большая школа с детским садом. Медпункт и почта с магазином находились в другом конце.

Население в основном состояло из бурят и некоторых других народностей. Соседи знались друг с другом и здоровались при встрече. Пожилые люди и старики ходили в гости, пересказывали очередную деревенскую новость: кто где побывал, к кому родственники из города приехали, женился кто-то или помер, — обо всем этом вести быстро разносились.

Изба Милхая, хоть и не новая, но теплая, добротная, располагалась возле леса, на самой окраине деревни. Резные ставни и высокие ворота примечались еще издалека. Забор дощатый прикрывал все происходящее внутри. Во дворе стояли стайка, дровяник, навес для сена и хозяйского инструмента, летняя кухня и баня. Еще одна калитка поменьше вела прямо в огород.

Рядом с домом был гараж. Там на массивных полках «жили» бензопила, лампа паяльная и трансформатор. Столярный строгальный станок — Милхаевская беда и выручка — располагался вдоль стены, не далеко от мотоцикла. «Урал — трудяга», пусть уже не новый, однако все такой же мощный и надежный, «жил» в том же гараже.

Когда люди приходили на обряд, во дворе разводился костер, выносились скамейки, стол и стулья. Одни из приглашенных стояли в это время, а другие сидели, как и положено. Гости, приехавшие на ежегодное капание, были главными лицами. Управлял всем этим действом Шаман, являясь проводником между миром нашим — миром людей — и миром духов.

Редкие события могли всколыхнуть деревенский уклад. Жизнь была обычная, такая же, как и у других. Люди трудились, рожали и воспитывали детей, пока те сами не становились взрослыми и не обзаводились собственными семьями. Старики учили сыновей, а те учили внуков. Так продолжалось долго, из поколения в поколение.

Давно, когда Милхай еще трудился по профессии и не был шаманом, внезапно стали уходить его братья и сестры, дяди и тети, близкие и дальние родственники. По стечению обстоятельств, происходящих в родове, он неожиданно для себя стал самым старшим. Наступил его черед. Милхаю не приходилось особо выбирать. Шаманские корни были по отцу и по матери. Нужно было принимать решение. Но Милхай сопротивлялся, не хотел ответственности, переживал за себя и за родных. А потом он сильно заболел, как будто «на ровном месте». Поначалу пытался сам лечиться, по больницам ходил, по врачам, однако тщетно.

Несмотря на все усилия, он постепенно угасал: то температура повышалась и никак не проходила, то лихорадило его даже под теплым одеялом и в шерстяной одежде. Суставы ныли так, что и подняться было невозможно. Сердце выскакивало из груди, голова раскалывалась и желудок сводило. Пот холодный катился по его телу, слабость валила с ног. Внезапно пропадал аппетит, и Милхай ничего не ел по нескольку дней, пил только чистую воду. Даже от чая его выворачивало. Похудел совсем, стал как скелет ходячий: одни глаза, да кости, обтянутые кожей.

«В чем только душа его держится?» — говорили соседи. Разные были симптомы, одно лишь одинаково — не помогали ему ни лекарства, ни больницы. Облегчения кратковременные сменялись длительными приступами, которые становились все сильнее и сильнее.

Потом, однажды, он начал видеть тени. Сперва не поверил своим глазам: «То ли на самом деле все происходит, то ли померещилось». Когда не спал по ночам, с температурой мучился, кто-то заходил в хату и там оставался. На следующее утро Милхай спрашивал у Янжимы, слыхала ли она чего? На что получал отрицательный ответ. Двери закрывались на массивный засов, да и собака бы залаяла, если бы чужого почувствовала.

Шло время, но состояние Милхая ухудшалось. Янжима вызывала скорую. Приезжали доктора, кололи какие-то лекарства, давали направления в больницу, и все повторялось снова. В больнице он начал видеть мертвых. Сам не задержался там надолго. Не в силах больше противостоять, Милхай поник духом и ослабел. Медики от безнадеги отправили его домой. Милхай по-прежнему не спал, все так же слышал, как кто-то входит в дом и остается. В моменты просветления он начал подумывать, не сходит ли с ума. Однако позже осознал, что все еще при памяти и в состоянии рассуждать здраво.

После попыток излечиться и убежать от собственной судьбы, Милхай смирился с неизбежным. Родные, тем не менее, рук не опускали. Янжима продолжила искать любые средства, которые бы помогли ее мужу. Она обегала всю округу, договаривалась с больницей, разных докторов водила, но ничего не помогало.

Однажды в доме появились старики — старейшины большого рода. Они приехали издалека, с самого дальнего поселка, что на берегу «большого моря». Прознали про Милхая и про его болезнь от других шаманов. Пообщались с Янжимой, а после Милхая стали убеждать: «По поводу близких твоих, ушедших, ты сам понимаешь — тебе много не нужно объяснять. В Роду теперь ты самый старший. Нет человека в родове с тех пор, как Шаман ушел. Некому грехи отмаливать и предков поминать. Подумай: кто-то ведь должен выполнять эту работу. Если не ты, то кто? Глянь, сколько молодежи за тобой идет, ты о себе не думаешь, тогда о них хотя бы подумай. Им ведь жить еще да жить. Не примешь ответственность на себя — сам пропадешь, и молодые за тобой сгинут. Решайся, а мы тебе поможем: позовем кого необходимо, организуем что положено».

Вот так «шаманская» болезнь и все иные обстоятельства определили судьбу Милхая. Старейшины нашли проводника и провели обряд посвящения. Предки Родовые приняли Шамана. А после посвящения Милхай стал сам проводить обряды. Так он выздоравливал. Возвращал постепенно утраченное в жизни.

Шло время. Поначалу Милхай пытался совмещать дела. Однако жизнь не позволяла возвращаться к его прежнему укладу. На старую работу он пойти не смог — Силы не позволили. Тогда Шаман оставил прежнюю профессию и посвятил себя предназначению.

Как самый старший в своем роду, он выполнял обязанность советника и роль третейского судьи в различных спорах и конфликтах. Бывали у Милхая люди с дальних мест и самых глухих улусов. О нем узнали далеко за пределами родных краев. Потянулись родственники и земляки из крупных городов. Приезжие останавливались в деревне, кто где — кто у знакомых, кто у родных. Если никого уже не оставалось, тогда приглашали старейшин из Родовой деревни. Те вспоминали предков и всю историю на несколько поколений назад.

На обряд приходили соседи: мужчины и женщины старше тридцати. Варился зеленый чай с молоком, готовился обед: бухлер из баранины с лапшой (мясной суп, бульон). Из домашней сметаны, серой муки и манки готовился традиционный саламат. Гости привозили молоко, печенье, чай, конфеты. По случаю использовали тарасун (кисломолочный алкогольный напиток), а позже его заменили на водку. Обряды проводили под открытым небом, во дворе, с костром. По окончании обряда полагалось благодарить Шамана за его работу.

Городские родственники

Антон и Лена, молодые родственники, приехали в деревню из города.

— Ну, наконец-то мы и выбрались, дядя Милхай, — уважительно поприветствовал Антон. — Хорошо у вас в деревне, спокойно, никто никуда не спешит. У нас в городе все по-другому: бежим, торопимся, работа, семья. Дети — за ними тоже надо присмотреть. Сколько собираемся, все никак времени не находим.

— Понимаешь, Антон, в нашей жизни говорить — это одно, а делать — совсем другое. Ты в бурятской семье родился, родом-то из наших, шаманских мест. Приезжай в деревню, поклонись предкам, на святых местах по дороге покапай, сигаретку, спичку, монетку положи.

— Да, да, дядя Милхай, — смутился Антон.

— Обратись к Богу и к Духам предков обратись, ну и на обряде покапай.

— Дядя Милхай, я все хотел спросить: ты как за молодыми поспеваешь, всю работу делаешь по хозяйству и никогда не болеешь? Гладко у тебя все получается. Секрет, может, какой есть? — переключил Антон разговор.

— Да нет у меня секретов никаких. Здоровье-то — его смолоду нужно беречь, следить и поддерживать. Питаться вовремя: тело ведь наше часы свои имеет природные. Каждый орган в свое время запускается. Поэтому нам нужно к организму привыкнуть, а не пытаться делать наоборот. Болезней от того и много, что кушаем мы не вовремя, не правильно, на ходу.

— Ну да. Утром я вообще ничего не ем. В обед — бутерброды да перекусы. А вот на ужин: с маслом, с салом да с «горилкой». Поздно, бывает, даже за полночь иногда, — подтвердил слова Милхая Антон.

— Вот видишь, откуда тут здоровью взяться?

— Да, знаю я грешок за собой — люблю поесть! Как себе в удовольствии отказать? — улыбнулся Антон. — Вот ты скажи мне, дядя Милхай, что правильно, по-твоему, кушать, продуктами какими питаться?

— А с пищей мудрить не надо. Чем с детства тебя мама кормила, то и есть твое здоровье. А так — овощи с огорода, которые по сезону поспевают. Зелень добавь обязательно. Зимой квашенную капусту, огурцы соленые, помидоры. Грибы замаринуй — они хорошо с картошкой идут и с блинами. Молоко, творог, сметана — все свое, деревенское! Начинай свой день с завтрака: плотно завтракай, чтобы до обеда хватило энергии. Кашу овсяную не забывай.

— Да кто ее забудет!

— На обед жиденького похлебай, чтобы организм заработал: суп с мясом и с лапшой хорошо пойдет! Яйца куриные можно сварить или пожарить. По праздникам саламат обязательно, — глянул Милхай на жену. — Ну, а на ужин –как придется: картошка, пирожки с лучком и с капустой или, может, другая выпечка. Главное, чтобы не поздно было — часов в шесть, в семь. И наедаться не стоит, просто чтобы голод утолить.

— А чего пить для здоровья?

— Так чай, конечно, с молоком. Кому как, а мне зеленый больше нравится. Травы можно туда добавлять. Богородскую, к примеру, — от многих болезней помогает. Мята хорошо бодрит. Я по лету листья Иван-чая заготавливаю, а потом завариваю. Варенье к чаю для здоровья хорошо! Ты, кстати, баньку уважаешь? Париться не забывай!

— Банька — это да! И про питание мне понятно, — прервал Антон. — А выпить, если после работы, чуток? Святое ж дело, капель пятьдесят накапать, чтобы стресс снять. И «бабушку» вечером уважить, — он глянул на жену.

— Чего ты там сказал, ну-ка повтори? — Лена не не поняла, о чем он говорит.

— Трудится она: стирает, прибирается, покушать мне готовит. За ребятишками ухаживает. Приду я усталый с работы, Лена харч нальет, «горилку» на стол поставит. Поговорим за жизнь, дела обсудим, хорошо так на душе делается, — тепло! Только вот замечать я стал: без чарки вечерней нервы не выдерживают, да по-супружески не всегда получается, — тяга пропадает.

— Так ты вот о чем, хоть бы старших постеснялся, при дяде Милхае такое говорить, — залилась краской Лена.

— Чего тут стесняться-то, жизненные вещи говорю. У дяди Милхая у самого дети, как мы с тобой, еще и внуки, — успокоил супругу Антон. — Побаиваюсь я, дядя Милхай, остановиться не смогу. Как выпью, так жизнь хороша, и все прекрасно. А если нет, так тошно делается. Монотонность достает: пашешь каждый день без отдыха, конца и края не видать. Как жить-то дальше? — Антон присел на стул возле телевизора.

— Что до пьянки касается, — так не выход это, в бутылку залазить. От проблем ведь не убежишь. Тут другой подход нужен, постепенный. Для начала, нужно перестать других винить — свою судьбу взять в собственные руки. Дух укреплять, стержень свой природный. Двигаться побольше и на месте не сидеть. Да дело найти по душе.

— А как с болезнями быть?

— По поводу болезней я так скажу: когда ты расслабленный, спокойный, к тебе никакая хворь не прилипнет. Но, если напряжение внутреннее есть, переживание, тогда тело перегружается, устает быстро. Организм на стрессе работает, силы у него истощаются. Вот тут болячки и одолевают.

В дом вошел Степан, — сын Милхая.

— Батя, все готово: костер развели и люди, кого позвали, тоже подошли. Если что нужно, то мы с Колей в гараже.

— Хорошо, тогда идем! Милхай с Антоном и Леной взяли молоко, заваренный чай и водку, и пошли во двор. Там уже собрались старейшины. Пока оставшийся народ подходил, они общались промеж собой, разговаривали, обсуждали новости последние.

— Лето нонче жаркое! — судачили соседи.

— Ага, дождика бы надо!

— Давно пора, а то земля потрескалась, огород на корню сохнет.

— Чего вам дождик дался? — спросил один из них. — Поливайте огород, ничего и не засохнет.

— Огород-то я полью, а как трава покосная? Дождя не будет — трава сама не вырастет. Чего косить-то будем, зимой скотину, чем кормить?

— Леса еще сухие стоят. Пожар ни дай боже! Тайга загорит если, — не остановишь ее ничем, — тогда всем мало не покажется.

— Та не переживайте вы, — подхватила разговор старенькая бабушка. — Милхай пошаманит, будет вам дождь. Огороды ваши польет, и траву покосную, и лес.

— А ты почем все знаешь, старая?

— Да знаю я. Сколько живу, всегда после обряда дождь. Это такое благословение за молитвы наши, за почитание предков. Но только если правильно все сделать…

Тут появился Милхай с молодыми родственниками. Старики успокоились и перестали судачить. Уважали они Милхая и, несмотря на то, что он был моложе, совет с ним держали и сами у него советовались.

Антон и Лена поздоровались со всеми и прошли вслед за Шаманом. Во дворе, в самом центре горел костер, а позади стояли стулья и скамейки.

— На голову есть что надеть? — бросил вопросительно Милхай.

Лена достала платок, заранее приготовленный, и повязала на голову.

— Нету, забыл, — отрицательно мотнул Антон.

Шаман поднялся на веранду и через мгновение вернулся, подавая ему кепку.

— Ты голову не забывай в следующий раз, — заметил Милхай рассеянному родственнику. — Как к убору головному относишься, так и люди к тебе относятся. Если шапка твоя в ногах валяется, так и сам ты валяться будешь, и люди тебя не будут уважать.

— Зачем мне это надо? — попытался возражать Антон.

— А ты слушай! — поправила его старая бурятка. — По нашей земле, поди, ходишь. Раз приехал сюда, так делай то, что тебе говорят. Антон сразу замолчал, надвинул кепку на голову и пошел за супругой.

— Вещи детей! — подсказал Шаман. — В руки их возьми. Лена вытащила две летние панамки: одну сына, а вторую дочери.

— Катя, сбегай в дом, посуду принеси, — позвала внучку Янжима.

— Баба, а что нужно?

— Там на столе на кухне, я все приготовила. Только не торопись, два-три раза лучше сходи, чтобы не разбить, — уточнила бабушка.

— Хорошо, сейчас. — Катя поднялась на крыльцо и вошла в дом.

— Ногами проводите над огнем, — Милхай показал как нужно сделать, и прошел вперед. Антон и Лена повторили за Шаманом.

— Здесь садитесь, — указал на место Милхай. Антон и Лена сели к костру спиной, лицом к выходу.

Милхай встал перед гостями в сторону ворот, налил водку в рюмку и начал молиться. Он обращался с благодарностью к Создателю, к пантеону Богов, к Духу огня, к первым предкам бурятского народа, к родовым: ко всем дедушкам и бабушкам.

Антон, хотя и был бурятом по крови, но к своему стыду языка не знал. Лишь некоторые фразы когда-то сохранились в его памяти. Лена же присутствовала на обрядах и запомнила последовательность, она общалась со старшими женщинами Рода. Именно они передавали мелкие нюансы и особенности: что нужно делать, как готовить, и по какому поводу.

Все родственные связи и истории хранились в самом надежном месте: в головах у местных бабушек и дедушек.

Милхай произносил молитву, упоминая Родовое место, имена Антона, Лены и их детей. Закончив, он выплескивал водку в сторону ворот. После все повторялось заново.

Катя вынесла посуду и продукты, расставила их на столе, а сама вернулась в дом.

Степан с мальчишками. Урок механики

Степан ковырялся в гараже со старым отцовским мотоциклом. Хороший повод показать его для Коли:

«Мужик в доме растет, — обязан в технике разбираться».

Зеленый Милхаевский «Урал», с коляской, стоял посередине помещения, бензобак у него был откручен и снят.

Степан перелил остатки бензина в другую емкость, а бак промыл водой.

— Папа, а зачем ты туда воды налил? — спросил Коля.

— Сейчас мы его будем чистить. А водой промыл — от бензина, чтобы он не бабахнул. Знаешь, какие пары опасные: если рванет, то никуда не спрячешься — и окна вылетят, и двери с петель по срывает. Так что вот.… Пропарить бы его сначала, а после почистить.

— А что потом?

— А потом карбюратор будем разбирать.

— Папа, что такое карбюратор, зачем он нужен? — смутился Коля. Он слез с табурета и подошел к отцу.

— Карбюратор — это деталь такая, служит она, чтобы бензин смешивать с воздухом и рабочим газом. Потом вся эта смесь подается в цилиндры, — указывал Степан. — В цилиндрах смесь загорается и толкает поршень, а он уже вращает коленвал и передает усилие на трансмиссию… — Степан увлекся объяснениями, позабыв, что сын его еще маленький и многого не понимает.

— Чего-то я не понял, папа, — в подтверждение отозвался Коля. — Почему «калёный вал»? — он шмыгнул носом и утерся грязной рукой.

— «Коленвал» правильно надо говорить, — поправил отец. — Похож он сильно на колено. Так коленвал этот передает вращение в коробку передач, а оттуда цепью на колеса, и мотоцикл едет, — опять увлекся объяснением Степан.

— Папа, я не понял ничего, — озадаченный Коля почесал лоб своей маленькой ладошкой. На его лице — под носом и на лбу красовались темные следы отработанного масла.

— Ладно, видишь вот эту штуку? — указал отец на зеленую емкость. — Это бензобак, отсюда топливо в карбюратор попадает, а дальше в двигатель. — Вот они. Бензин сгорает в двигателе, и дальше… — задумался Степан, а потом махнул рукой: — Ну, в общем, дальше колеса крутятся и мотоцикл едет. — Он не нашел ничего лучшего, как сократить объяснения, чтобы не запутать сына. — Теперь понятно? — с сомнением посмотрел.

— Понятно! — Коля просиял. Он был смышленым, и любил все переделать на свой лад.

— Тогда давай, повтори, что я тебе сказал! — напрягся отец, объясняя сыну.

— Ну, ты сказал… и я понял… — растерялся Коля.

— Чего?

— Мы в эту дырку бензина наливаем, а мотоцикл его кушает. Силы у него появляются, и он от этого едет!

— Да нет же…, на самом деле.… Ну, в общем.… Да, примерно, так оно и есть, — махнул рукой Степан. — «Пусть лучше так всё понимает, чем совсем никак».

Коля залез на табурет. На коленях его штанов были аккуратно пришиты заплатки. Любил он все исследовать, залазить везде, проверять. Каждый вечер он приходил домой чумазый и растрепанный. Одни глаза да зубы белые, да детская улыбка на лице.

Оюна понимала, — ругаться не имеет смысла. Хотя, порой, нервы у нее не выдерживали, и Коле попадало по первое число:

— Ты чего там делал? Весь измазался, всю одежу замарал… — строгим голосом спрашивала мама. — Хоть бы немножко меня пожалел, каждый день такие ворохи стираю.

Одежда у Коли не однажды зашивалась. В основном разрывались локти, коленки и рукава. А пуговицы, — так вовсе служили расходным материалом: ежедневно в детских играх и «уличных боях» сын отрывал по одной, две, а иногда по три. Как-то дошло дело до того, что все пуговицы он оторвал разом, некоторые даже «с корнем». На их месте зияли разлохмаченные дырки.

Куртка Колина была не новая, не единожды перешитая, еще и перелицованная, из плотной ткани, выгоревшая на солнце. От времени она разъехалась по швам и изрядно растрепалась. Давно уже просилась на покой, — в утиль. Когда-то, в своей далекой молодости еще сам дед ее носил. Потом на Степана перешили. Ну а после, по наследству, к Коле перешла.

Теперь же, когда все пуговицы закончились, а поездок никуда не намечалось, мама сделала реставрацию раритетной семейной вещи. На место пуговиц она пришила светлые веревочки. Отпорола цветную бахрому от старых портьерных штор и обрамила ею рукава у куртки и гачены у брюк. Теперь у Коли появилась обнова — на модных завязках. В такой можно и до осени доходить.

«Все равно сын подрастет к школе, и надо будет новые вещи покупать».

В обновленной куртке Коля стал походить на главного героя из фильма про индейцев. Не хватало только перьев в голову, для полноты картины. Деревенские ребята окружили Колю и начали рассматривать. Кто-то уважительно назвал его «индейцем». Вот так и проходило счастливое детство: в родительской любви и в дедовых обносках… Новых вещей у Коли не было почти.

«Зачем тратиться, если старое можно перешить!» — говорил Милхай, а Оюна его поддерживала. — «Пацан растет у нас — не девочка. В моих вещах доходит да в папкиных».

Оюна же так говорила про своего маленького сына:

«Дед носил — не сносил, отец носил — не сносил, а на мне все как на огне горит!» — Уж больно шустрый был малый.

Степан с Колей так увлеклись разговором и не заметили, как из-под полога от входной двери высунулась чернявая голова. — Это был Колин друг — Дима.

— Здрасьте, дядя Степа! — громко поздоровался он.

Степан аж вздрогнул от неожиданности, а Коля чуть не упал с табурета.

— Ну ты даешь, Димон! Предупреждай хоть, когда идешь, а то так заикой можно — остаться. — Коля схватился за сердце, да не с той стороны, — с правой. — Ты как шпион подкрадываешься!

— Привет, Дима, как дела? — поздоровался Степан.

— Нормально, дядя Степа. Хотел, вот, Колю на улицу позвать.

— Ну, проходи, раз уже пришел. А мы тут мотоцикл разобрали. Садись вон на кресло, — продолжил Степан. Он отставил бензобак в сторону. — Завтра с дядей Андреем свозим в кочегарку, пропарим, а потом уже почистим.

— Дядя Степа, а зачем бензобак чистить, он же у вас не грязный. «Ур-ал», — с натугой прочитал Дима стертую от времени надпись.

— Понимаешь, бензобак работает, когда он чистый изнутри. — Степан смахнул металлическую стружку с верстака и продолжил рассказывать. — Если в нем грязь появилась, она может в карбюратор попасть и жиклеры забить.

— А что тогда будет? — вежливо спросил Дима, не понимая, о чем идет разговор.

— Тогда бензин в мотор не потечет, мотоцикл заглохнет и не поедет.

— Ка… карбюратор, правильно? Это что такое? — с удивлением спросил Дима.

— Вон та железка, видишь, на моторе стоит, — показал Коля со знанием дела. — Двигатель у мотоцикла бензин кушает с маслом и нас везет.

— Масло? Да ты шутишь, что ли? Это из той бутылки? — Дима показал на стеклянную посудину, заполненную золотистой жидкостью. — Мы его в сковородку льем, когда картошку жарим, оно еще семечками пахнет.

— Димон, ты чё? Сам-то подумай! Зачем тебе голова на плечах, шапку на ней носить, что ли? Масло в картошку — подсолнечное, — оно из подсолнуха делается. А в мотор минеральное масло заливается.

— Так если минеральное, значит, оно из минералов? — Дима попытался включить свою мальчишескую логику. — Минералы, они же твердые, а масло жидкое. — Он учил природоведение и точно об этом знал.

— Из каких таких твердых минералов, — садовая твоя голова? Ты сперва подумай, а потом уже говори! — Коля начал входить в раж.

— Из нефти оно производится, на большом заводе, — вмешался в разговор Степан. — Нефть из скважин добывают, из-под земли, потом по трубопроводу перекачивают на завод. И уже на заводе из нее получают разные продукты. А бутылка действительно из-под масла подсолнечного. Вон даже этикетка сохранилась.

— Дядя Степа, а скажите, какие продукты получаются из нефти? — начал ерзать Дима на стареньком кресле.

— Какие?.. — Ну, вот бензин, например, разных сортов. Дизельное топливо в трактор, мазут нам на котельную, чтобы школу обогревать с детсадом, битум вязкий, гудроном еще называется, его в асфальт добавляют, чтоб на дороги укладывать.

— А мы гудрон жевали с Колей! — похвастался Дима. — Он как сера, только горький.

— Да? Правда, что ли?

— Ага, — переглянулись пацаны, не зная, какая реакция последует.

— Ладно, не буду вас ругать. Было дело, я и сам его жевал, когда маленький был, — улыбнулся Степан, вспоминая свое детство. — Только не надо так больше делать.

— Дядя Степа, а что еще из нефти делают?

— Еще из нефти химию делают промышленную и бытовую: полимеры, пластмассы, препараты разные медицинские, духи, парфюмерию.

— И даже духи?! — удивился Дима.

— Это как можно? А зачем тогда шаманы нужны, если духи из нефти получаются? — он слышал от родителей, что Колин дед с Духами общается.

— Да нет же, — ответил ему Степан. За разговорами с ребятами он увлекся и позабыл про мотоцикл. — Из нефти делают духи, которые твоя мама покупает в магазине, чтобы на одежду брызгать и хорошо пахнуть. Духи, одеколоны, дезодоранты и другую парфюмерию.

— Интересно, это как? Из какой-то нефти и так всего много! Я по телевизору видел, как ее добывают. Она как черное жидкое масло, воняет еще, наверное. А духи с одеколоном — чистые и пахнут хорошо! — удивился Дима. — Вы, дядя Степа, так рассказываете, как будто сами там работали.

— Мой папа и не только про это знает, — гордо заявил Коля.

— У нас везде родственники есть. Один из них приезжает на обряд, из другого города. Он на комбинате работает, где нефть перерабатывают. От него-то я и узнал все, — Степану нравилось рассказывать мальчишкам. — Все на сегодня. Поздно уже, — завтра доделаем, — Степан поднялся, обтер руки ветошью, собрал инструмент и вышел во двор. Коля с Димой последовали за ним.

Окончание обряда

Обряд заканчивался. Милхай молился, упоминал далеких предков, имена Антона, Лены и их детей. Он брызгал чаем, молоком и водкой. Позади него сидели старики, и те, кто был моложе. Все они поддерживали Шамана. Рюмка переходила из рук в руки, по определенному порядку. Милхай наполнял ее водкой, негромко произносил слова и передавал родным. Они капали и пригубливали, потом отдавали родственникам. Так происходил обмен энергией и приобщение к Духам. Люди негромко разговаривали.

Степан с мальчишками помылись в умывальнике и прошли в дом. В доме хлопотала Янжима. Она закончила лепить очередную порцию пирожков, выставила их на противень и отправила в горячую духовку.

— Мам, наложи чего-нибудь поесть, — обратился Степан.

— Сейчас, подожди, — вот со стола сотру, — Янжима очистила клеенку от остатков муки.

— Давайте, пацаны, перекусите да дуйте на улицу, пока еще совсем не стемнело. — Степан разлил суп по тарелкам, а в отдельную, большую положил мясо. — Дима, а ты чего скромничаешь? — Давай, присоединяйся тоже.

— Спасибо, дядя Степа, — я не хочу.

— Да ты бульончику-то похлебай, пару ложек хотя бы, за компанию, — настоял Колин папа. — И пирожков возьми, вон бабушка свежих напекла.

Дима придвинул тарелку, взял ложку и потянулся за выпечкой. Коля в это время уплетал бухлер: в одной руке кость с мясом, которую он грыз, а в другой — надкушенный пирог с капустой. Где-то в промежутках между пирожком и костью появлялась ложка. Она зачерпывала суп и отправлялась в широко раскрытый рот. Коля торопился, хотел поскорей успеть на улицу, чтобы поиграть с друзьями. Кусками хватал, почти не прожевывая. Милхай всегда ругался, когда такое видел. Но деда не было рядом и потому все можно!

— Фифо, фофофей феу фи фа фулифу фойфе, — пробубнил Коля с набитыми щеками.

— Ой ты горе мое луковое! — улыбнулась Янжима. — Ты прожуй сначала хорошо, а потом уже скажи.

Коля с натугой прожевал, еле поворачивая языком, взял кружку с молоком и запил. Дима перестал кушать и уставился на друга. Тот проглотил остатки пищи и выдал наконец-то:

— Димон, скорее ешь, и на улицу пойдем!

— А в чем ты на улицу собрался, куртка-то у тебя грязная, — Янжима сняла одежду с вешалки и положила в грязное белье. — На вот тебе мастерку Катину, да аккуратненько носи, не порви, не замарай, — протянула внуку. — А твою куртку я постираю, — к обеду завтра высохнет.

Тут в дом вошла Катя, Колина старшая сестра.

— Баба, собирайтесь, там вас с папой уже ждут. Деда чаю попросил согреть. — Она налила воды в чайник и поставила на плитку.

— Хорошо, сейчас идем, папа только покушает, — Янжима накинула на плечи легкую шаль, повязала платок на голову и вместе с внучкой вышла во двор.

— Катя, а ты куда? Нечего тебе тут делать! — прикрикнул на неё Милхай.

Внучка всё поняла и вернулась в дом. Степан закончил с супом, хлебнул чаю с молоком и зажевал пирогом с капустой.

— Пап, подожди нас, мы тоже идем, — Коля допил молоко и начал натягивать Катину мастерку. Он торопился и запутался в молнии: со всей силы дернул за замок и тот заклинил. — Вот ты ёхорный мухор, — выдал рассерженный мальчуган.

— Чего ты там сказал? — отец строго посмотрел на сына.

— Да замок такой, сякой, не ел, что ли, каши сегодня? — повторил любимую поговорку деда. — Я его закрываю, а он не хочет. — Коля попытался справиться.

— Давай я помогу, — Катя потянула брата за рукав. — Да стой же ты на месте, — сделала замечание, по праву старшей.

Коля был неуемный, — энергия так и била через край. Не мог он находиться долго на одном месте. Когда Катя пыталась вставить «собачку», Коля переминался с ноги на ногу, весь устремленный на улицу.

— Ну-ка встань прямо! — не выдержав, громко скомандовала Катя. — Замри на месте! — Она строго посмотрела брату прямо в глаза.

«Маленький озорник» оцепенел от окрика. Катя хорошо приметилась и застегнула непослушную молнию, при этом отпустила брата. Коля воспользовался моментом, тут же вырвался и побежал к двери.

— Ты Диму-то подожди, видишь, он чай еще не допил! В гости ведь пришел к тебе, — попытался остановить сына Степан.

— А че его ждать, маленький что ли? Димон, я на улицу, а ты давай за мной. — Коля напялил ботинки и выскочил за дверь. Дима, не торопясь, вышел из-за стола, оделся и осторожно выглянул во двор.

Несмотря на одинаковый рост, сложением Коля был, как дед: такой же худощавый, жилистый и легкий на подъем. Колин друг — его прямая противоположность: круглое белое лицо, пухлые руки и небольшой животик, который мешал ему быстро бегать. Свою нерасторопность он компенсировал умом. Дима не любил попусту суетиться. У него сразу появлялась одышка, щеки его раздувались и краснели. Но когда наступала зима, Дима преображался. Он очень хорошо стоял на коньках и мог дать фору многим деревенским пацанам. Да и в хоккей у них, с Колей, здорово получалось. Они дружили с самого раннего детства. Не обходилось, правда, и без обид. Однако проходило время, и обиды забывались. Ребята по-прежнему оставались вместе. Коля подшучивал над своим другом и над его недостатками. Но большой и добродушный Дима почти не реагировал на колкости. Так Колина подвижность и любопытство дополнялись неторопливой рассудительностью друга.

На улице уже смеркалось. Коровы стали возвращаться с луга с деревенским пастухом. Своим мычанием и звоном колокольчиков они извещали домашних.

Милхай наполнил рюмку и передал супруге. Янжима капнула водкой на огонь. Тот ярко вспыхнул в ответ, поглощая очередную порцию прозрачной жидкости. Он расширился ярким свечением и обдал гостей жаром. Янжима попросила здоровья для своего мужа, для детей и внуков. Пожелала удачи Антону и Лене, благополучия и здоровья их родным. Немного пригубила сама, и вернула мужу. Шаман рюмку наполнил, пригубил и передал сыну.

Степан забрал свой пай, капнул, попросил предков за свою семью: за жену, за детей. Так же пригубил и передал отцу.

Антон и Лена оставались сидеть на своих местах: спиной к костру, напротив самых ворот. Шаман наполнял рюмку, произносил слова молитвы, и пригубливал, потом передавал ее родным: сначала старейшинам, а после другим, тем, кто помоложе.

Женщины получали «пай» и «капали» безымянным пальцем на грудь, — столько раз, сколько детей и внуков. Они просили ушедших бабушек о защите, о здоровье и о продлении Рода. Орошали содержимым землю и костер, а после выпивали. Кто не пил тот просто водку пригубливал.

Мужчины обращались к предкам. Просили их открыть дороги и не препятствовать в делах, удачи просили на работе и в обычной жизни. Каждый «приносил» сюда молитву, свое благодарение и просьбу.

Стихии разрастались, энергии сплетались и окутывали двор, поднимались выше, вокруг мерцающего пламени. Огонь питался деревом и трещал смоляными сучками. Яркое пламя пожирало жидкость — бесцветную прозрачную энергию. Душа огня подхватывала просьбы и молитвы, благодарения людей и возносила к Небу. Управлял всем этим человек, стоявший на границе мира. Шаман один руководил умами. Он был связующим звеном между далеким прошлым и нашим настоящим, между людьми и Духами.

К собравшимся пришли их предки. Духи Милхаевского Рода, Рода Антона с Леной. Бабушки и дедушки, ушедшие давно, все те, кого упоминал Милхай. Большие люди приходили и малые, простые и знатные. Правители и воины, торговцы, пастухи-кочевники, оседлые ремесленники и ушедшие шаманы. Энергии лучами исходила от их эфирных тел. Они общались, слушали молитвы, радовались поклонению. Получали угощение, благодарности и просьбы.

Так жил народ, свою культуру сохранял и поклонялся предкам. Так жили поколения людей на протяжении веков.

Никто не ощущал потустороннего присутствия. Хотя, в душе у каждого, волнение возникало. Как дуновение ветра, прикосновение света и теней: дым от костра отплясывал замысловатый танец. На крыше дома, и на заборе появились птицы. Они разглядывали двор, — невольно сами становились участниками древнего обряда.

Шаман молитву повторял. Как с водкой, делал тоже с молоком и чаем. Огонь горел, показывая свой характер, шипел и трескал, поднимался вверх. Он расцветал небесно-голубым свечением. Передавал молитвы и послания людей.

Огонь сжигал всю чернь и душу очищал, сливался с ней в единую структуру. Стихия возвращала человеку, его забытую божественную суть.

Так люди приходили к Богу. Через Шамана и его молитвы они опору обретали на земле. Шаман общался с Духами, а Духи приобщались к действу. Алкоголь — энергия для Духов. В ней сила колоса, посаженного хлеборобом, согретого лучами солнца, овеянного ветром; соль минералов из земли и влага от дождя с небес.

Духи радовались щедрым подношениям людей. Теперь не будет злости и обид к потомкам, но будет помощь и поддержка. Люди угощались сами и угощали бабушек и дедушек, давно «ушедших на покой». Они в огонь немного отправляли пред тем, как что-то выпить или съесть. Молитвы говорили, благодарности и просьбы. Шаман всем телом ощущал вибрации. Его услышали, благословили, открыли новые дороги. Милхай не прекращал молитву. Он подошел к Антону, подал пачку с сигаретами и спички. Тот удивленно посмотрел.

— Ты пачку распечатай. Первую возьми себе, а остальные раздай.

— Так я же не курю!

— Не спорь! — почти скомандовал Милхай. — Это не тебе, а Духам. Кто из людей закурит, а кто не курит — «капнет» на огонь.

Антон послушно распечатал пачку, раскрутил пластиковый поясок, убрал фольгу, достал оттуда сигареты. Первую взял себе, как сказал ему Милхай, а остальные передал гостям.

— Упаковку — на огонь! — Шаман указал Антону на целлофан с фольгой. Тот смял пустую пачку и бросил в костер.

— Что дальше делать?

— Три раза оторви от верха и брось в костер. Дым пару раз пусти, потом переломи со спичкой и в огонь, — говорил не громко, но настойчиво Шаман.

Антон проделал с сигаретой, так как ему сказали. Гости, те кто не курил, все повторили за Антоном. Костровым в обряде был Степан. Он собрал угли на середину, придвинул прогоревшие, а сверху свежих положил. Хотя дрова сырыми оказались. Костер «задумался», растрескался смолевыми сучками, и дымом разошелся по двору. Он проникал везде: и в закуток, и в щель, а также норовил в глаза и в нос попасть. Гости расчихались и раскашлялись от дыма. Он заполнял ограду, обретая формы. Человек, с хорошим видением, мог рассмотреть различные сюжеты. События и люди появлялись, как будто из другого мира.

Настал момент, когда костер почти угас. Степан склонился и начал осторожно раздувать. Огонь почувствовал приливы, стал постепенно разгораться и с треском поедать подсохшие дрова. Он пробовал на вкус сосновые поленья. Лизал смолу горячим языком, шипел от недовольства влагой. То вспыхивал снопом от искр, то замирал, то снова ярко озарялся. Завеса плотная из дыма переходила в легкий призрачный туман.

— Ты на святых местах останавливаешься, капаешь? — поинтересовался у Антона Милхай.

— Ну, когда капаю, а когда проеду, сигналом посигналю, — ответил тот.

— Если мимо проезжаешь, остановись, выйди, пройдись ногами по земле, — четко говорил Шаман, чтобы Антон его услышал. — Чем капаешь?

— Так водкой, конечно.

— Водку больше не вози!

— Почему нельзя? Чем тогда капать? — удивился Антон.

— Водка — это легкая энергия. В ней очень большая сила. Без опыта и навыка ты не можешь ей управлять.

— А что за навык?

— Когда водкой на борисане капаешь (святое шаманское место), там Духи могут появляться. Сразу и не поймешь, что за Дух пришел, какие у него намерения. Если предок твой — считай, что повезло. Если чужой Дух, то берегись: может, пронесет, а может, и нет. Один тогда не справишься — в «дурку» попадешь.

— Все так серьезно? — удивился Антон.

— Серьезней не бывает, — недовольно буркнул Шаман. — Зачем оно тебе? Ты вместо водки лучше сигареты вози, коробок спичек, да монетки в кармане держи, серебряные.

— А где их взять-то, серебряные?

— Так раньше говорилось. Коли нет серебряных, тогда железные блестящие положи, — заканчивал обряд Милхай. — Три дня из дома никому и ничего не давать, — ни в займы, никак. Детей предупредите тоже, иначе, все старания наши пропадут.

— А покупать можно? — спросила Лена.

— Брать, покупать можно, — Шаман напомнил то, что должен знать каждый.

Обряд закончился. Соседи стали расходиться по домам, они прощались со своими родственниками. Кто-то, из них, оставался в деревне у родных, а кто-то уезжал домой, в поселок или в город.

На небе собирались темные тучи, а ближе к ночи забарабанил сильный ливень.

Детское увлечение

Коля со своим другом подходили к школе. Там на спортивной площадке, по вечерам, собирались деревенские ребята. Сегодня они играли в «банки». Давно распределились между собой: каждый стоял на своей линии и медленно приближался к заветной «генеральской черте». Коля с Димой опоздали и оказались не у дел. Они пропустили все начало, и теперь им приходилось со стороны наблюдать за игрой.

— Здорово, пацаны! — увидал мальчишек Сава, старший сын Андрея механизатора.

— Привет, Сава, — ответили ребята.

— Ты куда свою куртку «индейскую» подевал? — Напялил костюм какой-то спортивный, — поинтересовался он.

— Да мы с папой мотоцикл ремонтировали, вот я и замазался. Бабушка куртку постирать положила, а мне Катину мастерку дала, — простодушно ответил Коля.

— Девчачью, что ли? — с насмешкой бросил Савин брат.

— Да не девчачья она, а спортивная, — вступился за Колю Сава. — Ладно, мы тут давно играем, если хотите, — ждите, — сказал он и вернулся в «поле».

Коля наблюдал за чужой игрой. Ему никак не хотелось дожидаться окончания. Он достал из кармана перочинный ножик, раскрыл его и метнул в землю, что было силы.

Нож обернулся в воздухе, но вместо того, чтобы воткнуться, встал на «попа» и завалился на бок.

— Ну, это я так, потренироваться… — тут же нашелся Коля.

— Да ладно, скажи, что не умеешь! — поддел его Дима.

— А давай посмотрим, кто из нас умеет, а кто нет, — подхватил Милхаевский внук. Друзья постоянно соревновались в ножички, однако финал был всегда предсказуемым. Остальные ребята играли в банки, и уже кое-кто подбирался к заветной черте. Они с азартом кричали, жестикулировали, толкались иногда.

Коля начертил на земле круг и разыграл первый ход.

— У кого воткнется тот и первый, — объявил Коля и бросил. Однако снова не удачно.

— Давай сюда свой ножик! — горделиво ответил Дима. — Сейчас я покажу тебе класс. Он метнул нож в круг, и тот сразу воткнулся.

— На что играем? — спросил Дима.

— На щелбаны, конечно, — ответил Коля, потирая лоб после старых поражений. Ему постоянно доставалось, так как Дима был лучше: прежде чем бросить, он долго выцеливал, и метал наверняка, практически всегда попадая в цель.

Дима разрезал круг пополам.

— Отойди-ка, а то я в ногу попаду, — отодвинул друга и кинул еще раз. Он снова оказался точным. Разрезав очередную половину, Дима забрал две третьи. Когда к ним подошла Оюна, у Коли оставалась одна осьмушка. Он так ни разу и не кинул.

— Вот если бы не мама, я бы, конечно, выиграл! — слукавил мальчуган. Он весело выхватил у Димы перочинный ножик, сложил лезвие и сунул в карман. Его лоб сегодня был спасен!

— Да так не честно! — с обидой запротестовал Дима. — Давай доигрывать сейчас!

— Завтра доиграем! — Коля скорчил рожицу и показал язык. Он побежал догонять свою маму. А Дима остался на школьной площадке обескураженный неоконченной игрой.

Оюна с сыном быстро добрались до дома. Зашли во двор. Обряд уже закончился, и соседи разошлись. Антона с Леной Милхай пригласил в гости, на чай.

— Угощайтесь свеженькими, — только что из печи. — Янжима вытащила из духовки пирожки и выложила их на тарелку.

— Коля, привет дорогой, как дела? — поприветствовал Антон.

— Здравствуйте, дядя Антон! Дела нормально. Мы с Димкой в ножички играли.

— В ножички? — Это интересно, я сам тоже играл, когда маленький был. И как успехи? — интересовался гость.

— Опять бы проиграл, — вмешалась в разговор Оюна. –Если бы я его не увела.

— Ты чего, ножик метать не умеешь? — удивился Антон.

— Да умею я, только он меня не слушается, падает всё время и в землю не втыкается, — ответил Коля. — А Димон какой-то приемчик хитрый знает, но мне не говорит.

— Нож острый есть? — Антон вышел из-за стола. Милхай подал ему свой нож. Лезвие полированное, блестящее, с тяжелой деревянной рукояткой, перетянутой полосками бересты. Антон с Колей вышли во двор. От крыльца и до ворот было шагов пятнадцать.

— Смотри внимательно, запоминай, как я буду делать. — Антон взял за лезвие, прицелился, отвел руку назад и метнул. Нож пролетел со свистом, вращаясь в воздухе. Он воткнулся в ворота, издав характерный дребезжащий звук.

— Ух ты! — обрадовался Коля. — Дядя Антон, а научи меня!

— Давай мы так поступим: я объясню, как это делается, а учиться, брат, тебе самому придется. Я в армии этому целых два года учился. Они подошли к забору.

— Выдергивай, — скомандовал Антон. Коля попытался, однако, ничего не получилось. Вошедший в древесину нож, не поддавался. Коля сильнее потянул, но снова ничего.

— Теперь, внимательно наблюдай за мной. Замечай различия. — Антон взял нож за рукоять, покачал сначала вниз, а потом вверх. После нескольких движений, тот подался, и с усилием, выскочил наружу.

— Что я сейчас сделал? — посмотрел Антон.

— Ты ножик покачал, и он выскочил.

— Все правильно. Если просто потянуть назад, тогда силы не хватит. Если покачать вверх-вниз, тогда, усилие умножишь, и доска отпустил лезвие. Теперь смотри и повторяй за мной. Он взял нож и положил на палец, границей лезвия и рукояти. — Сперва мы ищем центр тяжести, надо хорошо прочувствовать.

Коля вытащил из кармана свой складень, раскрыл лезвие и повторил за Антоном. Однако ножик не удержался, соскочил с руки и упал.

— Аккуратно делай, найди положение, когда он будет балансировать. — Антон продемонстрировал нож, лежащий на пальце. — Теперь, когда знаешь центр, прикинь: сколько оборотов полуится до цели. Гость взял «тесак» за лезвие и метнул его вниз.

— Видал! — подбодрил Антон.

— А можно мне попробовать!

— Валяй!

Коля вытащил ножик, взялся за лезвие и сам метнул. Тот, сделав полный оборот, перекрутился, и краем лезвия воткнулся в землю.

— Вот видишь, как всё просто! — улыбнулся Антон. — У тебя получится, — надо только тренироваться.

Коля просиял: «Наконец-то, он одолеет своего соперника!» Мальчуган попробовал проделать то же самое со складишком, однако урок не удался.

Тут из двери выглянула Лена.

— Антоша, пойдем уже, там тебя все ждут

— Ладно, ты тренируйся тут, — он похлопал Колю по плечу и пошел в дом.

— Мы вас потеряли с Колей. Неугомонный он, любознательный, — прямо как я в детстве! — произнес Милхай.

— Да, парнишка интересный. Все эмоции у него на лице. И учится он быстро, — однако далеко пойдет! — Антон непроизвольно похвалил Милхая. — У нас во дворе разные пацаны встречаются. Один открытый, как твой внук, другой закрытый, замкнутый, никого не слушает, никак не отвечает, и разговорить его трудно. А есть такой, что и говорливый, и открытый, но пакостный. Все делает исподтишка, как на зло. — Антон что-то вспомнил и призадумался. — Пока маленькие, — все хороши. Потом, правда, вырастают и меняются.

Наука жизни

— Дядя Милхай, бывают ситуации, когда совсем тяжко. Выхода не нахожу, и дела идут плохо, как будто всё против меня. Посоветуй, как к этому относиться, что делать?

— Для начала, вспомни: кто ты есть такой, — откуда родом. Ты же нашенский, деды и бабушки твои отсюда. Духи предков не оставят в беде, всегда помогут. Поблагодари за жизнь свою, за семью, за детей. Капни сигареткой, спичкой, помощи, как умеешь, попроси.

— Как я капну-то? Нету борисанов в городе, и огонь на улице не разведешь, — не поймут меня городские.

— Так печка же есть электрическая. Включи конфорку, докрасна разогрей и капни первой пищей. Предков помяни, помолись по-своему.

— А водку? Можно водкой капнуть?

— Нет, ну что ты за упрямый. — Нельзя водкой капать, если ты не старший в своем Роду. Если потребность, у тебя, с предками пообщаться, тогда оставь все дела и ко мне приезжай.

— Вот и я Антоше говорю: сильные у тебя корни, поехали родственников навестим, к дяде Милхаю съездим. Поможет, слово доброе скажет, может что-то посоветует, — подсказала Лена.

— Верно, мужу говоришь, мысли хорошие вкладываешь. Проблемы если накопились, — решайте, не затягивайте. Устали от работы, — отдохните, на природу сходите с детьми, да в деревню к нам приезжайте, на обряд, раз в год хотя бы. И помните: здесь ваши корни, ваша опора здесь. А я пока живой, да при памяти, — помогу вам, помолюсь, дороги открою.

— Как-то не понимал я раньше, дядя Милхай, а последнее время все чаще думаю: над жизнью и над смертью. Боюсь её всем своим нутром. Долго жить хочу: молодым, здоровым — лет сто, чтобы посмотреть, как там дальше будет, — высказал Антон сокровенные мысли.

— Все мы когда-нибудь уйдем, Бог каждого к ответу призовет. Подумай, что ты ему скажешь, как жизнь свою прожил? — нахмурил лоб Милхай.

— Да я над этим и не думал. Как-то рановато: дети у меня, семья, делов куча неоконченных. — Нет, не хочу туда! — добродушно улыбнулся Антон.

— Понимаешь, ведь только от тебя зависит, кем в будущем ты станешь, какую память оставишь о себе. Ну, а пока есть время что-то поменять — меняй! Очисти душу помогай другим. Детям своим открой дорогу, а через них и внукам. Цени свой каждый день: — ни ты, ни я не знаем, сколько времени у нас осталось. — Шаман поглядывал на молодых.

— Дядя Милхай, вот мы рождаемся, растем, умираем, а что потом, — ради чего живем?

— Тут так скажу: когда приходим в этот мир, — мы голенькие, рубахи даже нет на теле. Когда уходим — тоже оставляем все. Все то, что накопили: работу, дом, друзей своих и близких. Ничего с собой не заберем. Воспоминания только, эмоции да опыт. Одна часть, наша, предстанет пред Богом, очищение потом пройдет, переродится снова. Другая будет в памяти останется. Сам будешь приходить к родным, когда на помощь позовут.

Антон выслушивал Шамана.

— Ладно, дядя Милхай, мы пойдем. Задержали вас разговорами, — поблагодарила Лена, и они с Антоном стали собираться.

— Вы в город, сразу, или где заночевать решили? А то смотрите: места у нас много, — бабушка постелет, а завтра домой поедите, — побеспокоился Милхай.

— Спасибо, вам, за заботу! Нам бы к тетке еще заглянуть. У нее и заночуем, а завтра, на первом автобусе назад, — собрался уходить Антон. — А ты, Коля, тренируйся. — Он быстро оделся и вышел вслед за женой.

Милхай со Степаном попрощались с гостями и проводили за ворота. Потом накормили собаку и прибрались во дворе.

Милхаевские заботы

Милхаю приходилось совмещать работу и практики шаманские. Детям его, и внукам, тоже помощь требовалась. Сыну — по хозяйству, в основном, физическая. Дочери — продуктами с огорода — в город отправлять. Внукам — временем своим, советом и поддержкой. Дед сплачивал своих. По праздникам и по выходным дома у себя собирал. Топили баню, как обычно, парились и отдыхали. Женщины по кухне суетились. Милхай садился во главу стола, и домочадцы приступали к ужину. Мясо кушали с лапшой, чай пили с пирожками. Песни пели, рассказывали новости, решали повседневные проблемы. Детям, Милхай, подкидывал деньжат: — к осени для внуков, в школу, — к зиме одежду, обувь прикупить. Бывало, мебель покупали; техника, когда ломалась — сами починяли. А если сами не могли, тогда в поселок увозили, на ремонт.

Степан с Оюной огородничали, держали живность: бычка, корову, и баранов. Баранов стригли — шерсть сдавали государству, а молоко и мясо — на рынке, в поселке продавали. Иногда в деревню приезжали перекупщики из города, скупали молоко и мясо. Такой она была — домашняя работа у Оюны со Степаном, приработок, который помогал семейному бюджету. На зиму Милхай со Степаном заготавливали сено, в лес за дровами ездили.

В деревне все друг другу помогали. У кого бензопилу попросят — не откажут инструментом, дадут на время пользоваться. Сосед на тракторе работает, — может делом подсобить: дрова из леса привезти, вспахать на поле землю, проборонить её, окучить. А у кого-то, кроме навыка и рук своих, нет больше ничего. На этот случай тоже применение находилось. Один на ферме слесарит, другой сварщиком работает, третий в кузне мастерит. Умельцы к случаю — всякие нужны.

Плотник трудится в деревне с младшим подмастерьем. Помощников со стороны возьмут, оклады рубят, избу ставят из круглого бревна или из бруса. Фундамент предварительно зальют, или столбы поставят лиственничные. Сруб с крышей сделают и с полом. Год после этого выстаивается, дает усадку сруб. Потом хозяин, изнутри вчистую, начинает делать. Хорошо в нем находиться, приятно как в лесу и дышится в таком легко, и спится крепко — безо всяких снов плохих. Древесина негатив весь забирает, энергию у человека чистит. Смола — живица из нее выходит, масла эфирные, полезные для организма. Изба из дерева — для человека хорошо, — силы восстанавливает, лечит. Спокойствие и благодать в такой. Душа у человека расслабляется, энергию природы набирает.

Детство и юность внучки

Когда Катя родилась, больше всех радовался Степан. Носился с ней по дому, нянчился, Оюне помогал. Катя часто плакала ночами — супруге приходилось подниматься, пеленать её в сухое, кормить и снова усыплять. Она сама не высыпалась, подстраивалась под режим ребёнка. Ночью, иногда, Степан сам поднимался. Он пеленал Катюшку, из бутылочки кормил, брал на руки, носил по дому, пел ей песни колыбельные. Когда он уставал, садился в кресло, клал Катю на живот себе и укрывался одеялом. В тепле, на животе у папы, ребенок быстро засыпал. Степану, небольшое время, удавалось подремать. Однако, спустя какие-то минуты, он в полудреме просыпался. То струйки теплые, стекали вниз по его телу. Так маленькая Катя напоминала о себе. Потом все начиналось заново.

Катюша подрастала и видела окружающий ее мир на уровне подвешенной деревянной колыбели. Оюна успокаивала дочку, когда та капризничала, раскачивала колыбель и напевала песенки. Со временем в колыбели стало тесно, и Степан сделал деревянный «вольер», который крепко прикрутил к столу. Положил матрас, сверху одеяло, и на него посадил маленькую Катю. Получив такую свободу, развитие дочки пошло гораздо быстрее! Она начала ползать и даже привставать, держась за тонкие деревянные перекладины. Обзору стало больше: теперь можно было увидеть телевизор, маму на кухне, улицу в окошке и спешащих на работу прохожих. Погремушками стало удобнее играть, а особенно проказничать. Кате нравилось кидаться ими в старую кошку, дремавшую на ковре, посередине комнаты. Когда пластиковый мишка-погремушка или зайчик попадали в цель, кошка подпрыгивала и с испугу издавала истошное «Мяяууу!», а Катя заливалась детским смехом!

Девочка еще немного подросла. Вольер стал для нее коротким, и она начала перелазить, балансируя на краю стола. Так, однажды, Оюна едва поймала свою маленькую «скалолазку». Та задумала свершить свой первый, высокий полет: со стола на деревянный пол! Оюна успела поймать дочь за распашонку. Перепугалась сильно, и до самого Степанова прихода не выпускала ее из рук. После, было решено перенести вольер на пол.

Наступило лето, полы уже достаточно прогрелись. Можно было отпускать ребенка поиграть в вольере, на ковре. Однако, для любопытной Кати, вольер не стал большой преградой. Она спокойно перелазила и ползала по ковру. Забавы с кошкой только начинались…

Животное грелось на солнышке, падавшем на ковер из окна. Кошка лежала с прикрытыми глазами и урчала от удовольствия. И тут появлялся «маленький» — с неё ростом, и любопытный «зверь». Катюша подползала ближе и старалась ухватить животное за хвост. Но кошка выгибала спину, фыркала и не давалась в руки. Открывала маленькую пасть, пыталась напугать. Однако Катю такое не пугало! Она, вооружалась пластиковым мишкой, и начинала хитрую охоту: сидела рядом, выжидала, игрушки подносила ближе. И в самый подходящий, для этого, момент кидала ими в дремлющую кошку! Кошка прыгала от Кати и убегала в дальний угол, а Катя заливалась раскатистым и громким смехом.

Со временем они, конечно, подружились. Катя перестала «трогать» кошку: пулять в нее, таскать за хвост. За это — кошка позволяла гладить, и, даже иногда, класть голову. Тогда под мелодичное урчание, Катя быстро засыпала. Они дремали вместе на ковре и сильно умиляли взрослых.

Деревенская идиллия: ребенок и животное!

Так проходило детство внучки. Катюшка плакала, бывало, без причины. Оюна старалась Катю успокоить: кормить пыталась, животик гладила руками — вдруг, если пучит, — на горшок ее садила. Но все равно никак. Однажды, почти случайно, Оюна поняла причину. Ребенок просто пить хотел. Катюшка не любила сок, и молоко, и чай не нравились. Другое дело — чистую водичку. Попьет немножко и сразу успокоится. Так поначалу, требовала часто, Оюна от нее не отходила. Свои заботы и дела стояли. Некому заняться этими делами. Потом ей в голову пришло решение: чтобы напоить ребенка, Оюна наполняла бутылочку водой, на горлышко натягивала соску и привязывала к ручке, на двери у комнаты. Катюшка пить захочет, — подползет к двери, возьмет бутылочку и пьёт. С тех самых пор ребенок стал самостоятельным.

Однажды бабушка пришла к ним в гости, и принесла подарочки для сына и невестки.

— Ой, какое чудо, посмотрите! Вы мою внучку как собачку выдрессировали! — смеялась Янжима. — Домой приду, и деду расскажу, вот хохма будет! Только вот подрастать начнет, все на себя потянет. Вы, все повыше поднимайте, чтоб на себя не уронила!

— Не беспокойтесь, мама, я за ней слежу. Раньше когда дочка плакала, я думала — голодная она. Кормить пыталась. Катюшка морщится, и грудь выплевывает, прикорм тоже не берет. Потом поить почаще стала, простой водичкой, и успокоился ребенок! Тогда-то и придумала, привязывать бутылочку. Катюшка у меня самостоятельная: хочет гулять — гуляет, хочет пить — пьет. А надоест одной сидеть, тогда описается и орет, чтоб я внимание обратила!

                                       ***

Бывало, перед самым сном, Оюна дочери читала книжки. Когда садилась повязать, — рассказывала сказки и истории. Степан, Катюшкин папа, ладил с дочкой хорошо. Он, тоже иногда укладывал ребенка, и сказки ей свои рассказывал. Те, что он помнил с детства, — давно уже закончились. Другие, в книжках купленных или подаренных когда-то, — Катя знала наизусть. Так нужно было что-то новое придумать. И вот однажды Степан придумал. Любимой сказкой, у дочери, была про поросят и волка. Папа все переиначил:

— Жили, были поросята: взрослый поросенок мама, папа тоже поросенок и поросенок маленький — Катюшка. Был у них свой дом в деревне. Поросенок мама, с поросенком папой ходили на работу, а поросенок Катя был маленький ещё. Он в детский сад ходил… — И тут Степан рассказывал историю или же случай, произошедший дома или на работе. Такая сказка нравилась Катюшке. Чуть позже, она сама рассказывала, свои, придуманные сказки и истории.

Когда дочка подросла, Степан плавать научил её. Ходил вместе в лес: за ягодами и за грибами; на рыбалку на моторной лодке плавали; учились ставить удочки и разводить костер.

Зимой однажды, на самый Новый год, когда в 12 ночи все в деревне салютуют во дворах из ружей, Милхай позволил внучке стрельнуть. Он сам держал ружье, а Катя нажимала на курок. Выстрел прозвучал так громко, что уши «зазвенели», залаяли соседские собаки. Пламя полетело из длинного ствола. Деревня не спала: гуляла, пела песни, салютом грохотала от оружейных выстрелов в ночи. Девочка, однако, ружья нисколько не пугалась. Надолго ей запомнился тот самый первый опыт. Позже, Катя не однажды, просила деда пострелять. Они ходили вместе «на охоту», не далеко, за огородами в распадок. А когда Катя выросла, Степан её отправил на секцию стрельбы в поселок.

Колины практики

Коля хорошо запомнил слова Антона. Теперь, он каждый день, как выпадала свободная минутка, выходил во двор, доставал свой нож, чертил им круг на земле и начинал метать. Долго у него ничего не получалось. Коля злился. Сперва пытался всех обвинять: то нож ему не так воткнулся, то ветер подул не вовремя; собака рядом бегает — тоже мешает, хвостом машет. Он даже попытался жаловаться маме, а потом деду.

Милхай его успокаивал по-свойски:

— Соберись, ты же мужик! Не ищи крайних и виноватых.

— Но деда, я же делаю, как дядя Антон учил, а у меня ничего не получается!

— А ты больше тренируйся. Чтобы чему-то научиться, нужно время потратить и силы. Если в одиночку тяжело — найди себе пару: папу попроси, а когда он на работе, то можно Катю.

Коля слушал деда и пытался делать все, как он говорил.

— Еще скажу такую вещь: закрой сейчас глаза и вспомни, кто ты есть. Ты ведь всё можешь, — любое дело, если только захочешь. И ножики научишься метать, если работать будешь над собой, — потрепал внука Милхай по его темным вихрам.

Степана — Колиного папу, дед по-другому наставлял:

— Коле твоему навык нужен, который у него хорошо получается. На этот навык можно опереться, переложить хороший опыт на другие сферы: на учебу, игру или в работу. Помоги ему, повыше подсади, сделай толчок первый, и дальше, он сам пойдет по взрослой жизни.

Милхая внук был весь деда: упорства ему было не занимать. Коля много тренировался. Когда рядом никого не было, он брал в напарники кошку. Садил ее рядом, чертил ножичком круг и начинал. Сначала делал, как учил Антон: выставлял палец указательный и сверху клал раскрытый складишок, пытаясь удержать его в равновесии. Потом начинал метать. Из десяти — один, — два раза нож втыкался, еле-еле удерживаясь в вертикальном положении. Старая кошка лежала рядом и наблюдала за действиями своего хозяина, нежилась в лучах теплого дневного солнца. Когда Коле надоедала тренировка, он переключался на нее. Они носились по двору почти до самого прихода Колиного отца. Серая фурия заскакивала на забор, выгибала спину, шипела и выказывала недовольство. Однако с Колей этот номер никогда не проходил. Он брал длинную метёлку под навесом и осторожно стягивал питомицу. Кошка старалась удержаться, но Колина метла была сильней: — падала на землю, увлекая за собой животное. Туда же прыгал Коля, хватал ее и начинал барахтаться.

Наигравшись с кошкой, весь чумазый, он переключался на собаку. Выпускал ее из будки. Коля рычал на пса, гонялся по ограде, а тот подыгрывал ребенку: убегал недалеко и в будке прятался. Но не было спасения там! Коля залазил в конуру и занимал собачье место! После, рычал и скалился, показывая видом собственное превосходство. Вот так довольный, весь грязный, в шерсти и в пыли, встречал отца с работы. Вдвоём, на пару, Коля со Степаном продолжали тренировку.

— Ты не старайся сильно кинуть, — Степан брал в руки нож за лезвие и отправлял его в полет. Тот, обернувшись, раз, вонзался в землю.

— Ну, ты папа и даешь! Как у тебя так получается, с первого разу?!

— Теперь давай, — Степан смотрел за сыном.

Однако попытка Колина не удалась. Он опустил глаза, поник, собрался уходить домой.

— Не торопись! — остановил его Степан. — Ты чё так просто сдался? Иди сюда, я покажу как надо. Бери нож в эту руку, вот так, — Степан положил складишок в Колину раскрытую ладонь. Взял его маленькую руку в свою — большую. — Теперь расслабься, слушай и запоминай, как это буду делать я, твоими мышцами. — Отвел его рукой назад и с подворотом резко бросил. Нож, сделав полный оборот, воткнулся четко в землю. — Понял, как это надо делать? — он посмотрел на сына.

Тут Коля просиял:

— Но ты же раньше мне не говорил, что нужно ножичек закручивать! — он улыбался широко во всю чумазую мордашку. Коля утирался грязными руками, оставляя на лице темные отметины. — Дай, я сам теперь попробую. Он взял свой ножик в руку и аккуратно выставил на палец. Складень балансировал и никуда не падал.

— Есть! — крикнул Коля. — Папа, ножик слушается! — покрасовавшись перед папой, он перехватился, отвел рукой назад и запустил его себе под ноги. Нож полетел, вращаясь плавно, клинок блеснул на ярком солнце и, сделав полный оборот, воткнулся ровно в землю.

— Ура! Получилось у меня! — Коля подскочил к отцу, радуясь и улыбаясь, и крепко его обнял.

— Ой, не жми, не жми, а то мне ребра поломаешь! — Степан освободился. — Ну понял всё? — Вот, а теперь давай, дальше тренируйся. — Степан помылся в умывальнике, поднялся на крыльцо, разулся на пороге, и в дом вошел.

Коля продолжил тренировку. Он стал импровизировать: выцеливался долго и метал, берясь уже за лезвие ножа. Когда он научился попадать пять раз из десяти, то взялся делать это по-другому. Теперь он брал за ручку и повторял, подкручивая нож. Коле предстояло поработать над техникой броска и над стабильным результатом.

За тренировкой, быстро пролетали дни. Когда-то приходилось и по дому помогать. Бывало, прибирались по ограде со Степаном. У деда, тоже, было дел невпроворот. Коля, выбрав лишнюю минутку, продолжил тренировки. Результаты, с каждым разом, становились лучше: из десяти «метаний», — точных было семь. Коля сделал нож напарником своим — стал с ним общаться и мысленно и вслух. Когда бросок был неудачным, он не искал другой причины, а понимал, что дело просто в тренировке. Коля ставил ножик, лезвием на локоть, и так его вращал, удерживая пальцами за ручку. Складень падал вниз и перекручивался, достигал земли, втыкаясь точно в цель.

Однако, Коля, за увлечением своим, совсем забыл про помощь маме. Оюна жаловалась деду, прекрасно понимая, что от Степана, тут, поддержки не найдешь. Он сам был как большой ребенок, — быстро увлекался, подолгу пропадая с Колей во дворе.

— Дом у нас не убран — мне некому помочь. Мужской работы много, никто её не делает, они как будто сами ничего не замечают. Степан, после работы, даже не покушает, идет во двор, и с Колей, в ножички играет. Сил нет уже, я не могу так больше, с ними воевать, — расплакалась она.

Милхай обнял невестку, и как маленькую девочку по голове погладил.

— Ну чего ты, дочка, будет тебе так расстраиваться. Понимаю — тяжело, но потерпи немного. Я вот чего скажу: у сына твоего сейчас характер формируется, и первые победы для него очень важны. Он же пацан, а не девчонка. Согласен я с тобой, что надо по дому помогать. И Степана я не защищаю. Однако посмотри, как здорово для мальчишки, когда отец с ним вместе разделяет увлечения! Можно сказать, одно хобби на двоих. Немножко времени пройдет и все встанет на место. — А про домашнюю работу ты пока забудь. Катю больше привлекай — взрослая уже, пора ей.

— И сколько мне их ждать пока они наиграются: неделю, месяц или год? — с негодованием, вытирая свои слезы, спросила Оюна. — Сама на работе устаю, так еще и дома от них никакой помощи.

— Я с мужиками поговорю. Недельку только дай им свое дело закончить. Коле важно научиться терпению и настойчивости, когда он стремится к цели. Оторви его от увлечения — интерес потеряет, разуверится во всем. Тогда проблемы потянутся по всей его взрослой жизни. До конца им надо начатое довести, пройти этап обоим этот.

— Наверное, вы правы. — Оюна успокоилась, утерла полотенцем «мокрые» глаза.

— Понимаешь, когда у мужика стремления нет, он как растение становится. Без собственного стержня — в тряпку превращается: семейной жизни никакой, и на работе точно так же. Сам себя уважать перестанет, а вслед и остальные от него отвернутся. Что еще хуже, без хобби и без цели начнет спиваться. — Ты хочешь этого? Глянь на алкашей наших в деревне. — Милхай посмотрел невестке в глаза.

— Нет, конечно, что вы, — успокоилась Оюна. — Не хочу я этого совсем, — она вытерла слезы и заулыбалась.

— Ну а коли так, тогда терпи. Наиграются мужики твои, набалуются: Коля утвердится сам в своих глазах и перед окружающими, тогда и делом займется. И Степан по дому больше времени станет уделять. Пойми: мужик растет в семье, тут особый подход нужен. — Милхай убрал чайник с плиты, разлил кипяток по кружкам и добавил туда заварки. — Обещаю тебе, через неделю все вернется на свое место. Чайку вот похлебай с бабушкиными плюшками. — Он придвинул тарелку с выпечкой.

— Хорошо, я согласна. Пусть лучше оба на улице пропадают, только чтобы польза от этого была.

— Ну, вот и ладненько, — потер руками друг об дружку. В это время в дом вошел Степан.

— Привет батя, привет Оюна! — поздоровался с отцом и поцеловал жену.

— Я вот что, Степа! — Милхай сходил в свою комнату и принес шкатулку, — «заветную коробочку», как ее ласково называла Катя. — Ко мне тут родственники приезжали, я им помог вопрос один решить, — он вынул деньги и протянул Степану.

— Это чего? — отпрянул тот в недоумении.

— А это вот что! — Милхай вложил купюры в раскрытую ладонь Степана, а другой зажал его пальцы. — Давно вы, ребятки, не отдыхали. Поезжайте-ка на выходные в город, в кино сходите или в театр, да Оюне украшение купите. На дорогое не хватит, однако на колечко или на сережки — наверняка. Хорошая жена у тебя Степа, красивая! Ты береги ее! — Милхай обнял своих детей.

Они оба недоумевали, что произошло. Оюна залилась краской от смущения. А Степан не знал, что делать со своими руками, в конце концов убрал их за спину.

— И вот что, Степа! — заострил внимание Милхай. — Хорошим делом с Колей занимаетесь. Полезный навык — пригодится в жизни. Однако, каждому занятию нужен свой предел. Ставлю вам границы. — Милхай налил свежего чаю сыну.

— Неделю вам, чтобы из десяти раз десять выбивать! Если научитесь, я внуку свой нож подарю. А если нет.… Тогда не обессудь. Хоть круглые сутки тренируйтесь, но чтобы в срок на той неделе зачет мне сдали! — Дед заулыбался, глядя на своих детей. — И вот еще… — он немножко замешкался. — После недели — за работу: Коля по дому должен помогать, а ты, Степа, по своей мужской работе сделай то, что требуется, — стоит ведь без тебя! — Понял?! — по-отцовски строго глянул Милхай.

— Понял, батя, я и сам уже хотел закругляться, но не могу же Колю на половине бросить!

— Про выходной только не забудьте: отдохните хорошо и детей в парк сводите, — прикрыл глаза Милхай, вспоминая свое детство.

— Спасибо вам, папа, пойдем мы. — Оюна радовалась тому, как Милхай хорошо разрешил вопрос. Они собрались со Степаном и пошли домой. Янжима убрала со стола и выключила свет на кухне, а сама села повязать немножко в углу перед торшером. Дед набегался за день, утомился, и прикимарил в кресле перед телевизором. Янжима заботливо укрыла его шерстяным пледом и выключила телевизор.

Между сном и бодрствованием, Милхай бывал таких в местах, которые обычным людям не доступны. Раньше все происходило не осознанно, — спонтанно. Позже Милхай научился управлять событиями.

Коля продолжал оттачивать свой навык. Ему хотелось поскорей сразиться с Димой, но по совету деда, он сдерживался, и тренировки продолжал. Теперь Степан и Коля соревновались по два раза в день.

Степан обрисовал задачу, и срок, которые поставил дед. Навыки метания, у Коли закреплялись, но, вместе с тем, и время таяло неумолимо. Целью был зачет серьезный и классный дедов нож. «Такого нет ни у кого!» — Коля представлял, как он наденет ножны, и с новым дедовым ножом пойдет по улице. Как обыграет, наконец-то, и наколотит щелбанов по умному большому Димкиному лбу.

Утром Стёпа сына поднимал. Коля мылся сразу, завтракал, и маме помогал по дому. Потом, когда освобождался, скорей бежал во двор. Там Коля продолжал тренироваться. Наставления вспоминал, данные Милхаем: «Теперь, Колюня, когда ты хорошо метаешь, я расскажу о том, что раньше было преждевременным. Учись осознавать душой самою суть вещей. Тогда ты сможешь „слиться“ с вечностью, и для тебя по жизни не останется преград. Любое знание и навык, напрямую, сможешь брать оттуда. Бывало время раньше, багатуры-лучники метали свои стрелы. Да так, далёко, что цель практически не видели, однако точно попадали! Каким же навыком они владели? Хоть годы тренируйся, не сможешь повторить. Не разумом тут надо понимать, — но лишь душой. Если метаешь нож, пойми его. В нем часть тебя, ведь ты его хозяин. Полюби свой инструмент рабочий, — будь нож это, или лопата и топор. Ты суть его пойми и слейся с ним своей душой».

— Деда, а как мне это сделать? — не понял Коля, о чем тот говорит.

— Встань прямо, глаза закрой и ясно свою цель представь, — указывал Милхай. — Пройди всё: от начала и до самого конца, с того момента, когда ты взял нож в руки. Почувствуй его тяжесть и рукоять удобную, представь, как лезвие его блестит на солнце. Фиксируй эти мысли в голове. Теперь остановись.

Нету для Вселенной разницы: цель твоя близко или далеко. Главное, лишь то, — что в мыслях держишь у себя, и двигаешься к этой цели.

Нож своей силой надели, — все, что умеешь ты, теперь и он умеет! Сделай складень продолжением своей руки. Следи за ним: кувыркайся мысленно, сопровождай его в полёте. Когда поймешь меня, о чем я говорю, — сможешь в стену по мишени попадать из десяти десять раз. Еще скажу тебе:

Бывает в жизни так, что обучение важнее результата. Когда ты учишься, то постигаешь знания иные!

Такая практика для Коли не была обычной. Со временем, он начал понимать все то, чему учил Милхай. Он останавливался, закрывал глаза и ясно представлял задачу.

«Он и Димка — играют вместе в ножички. Нож, в Колиных руках, становится послушным. Он чувствует всё естество „калёной“ стали, ручка удобная и позволяет уверенно себя держать. Такой не выпадет случайно и никогда не подведет. Блестящие торцы придали благородство содержанию. — Нож подчинился Коле!»

Однажды утром, после тренировки, Коля общался со своим ножом. Вдруг озарение пришло к нему, и понимание сути. Он перед домом, сидя на скамейке, погружался мысленно в далекие воспоминания…

Глава 3. Из глубины времен. Дух улигер

Паломники всегда стремились в горы,

Без сожаления покидали кров родной.

Распродавали утварь и пожитки,

Напутствия приняв от стариков.

Одним из них, судьба дарила радость

И шанс на продолжение пути.

Другим, она не позволяла возвращаться,

Жизнь, оборвавшуюся, до конца пройти.

(Нелегкий путь паломника)

Из глубины времен доносится звучание колокольчика. Металл — стихия — открывает суть для Коли. Спокойный летний теплый ветер колышет свежую траву. Высокие холмы и горы, широкие степи и равнины. Жилища ветхие: легкие летники с дерновыми травяными крышами, теплые бревенчатые зимники. Так Коля уходил в воспоминания: в одной из прошлых жизней, он получал очередной урок.

«Пути Господни неисповедимы, в горах такое особенно осознаешь».

Края суровые, казалось, что для жизни непригодны. Мороз, продирающий насквозь, и холод; ураганы разрушающие, и дожди; зима и лето, весна и осень, — все перемешалось. Большие горные пространства проплывали перед Колей. Причудливые вековые скалы возвышались над долиной. Там сверху нависали козырьки из камня, в любой момент они грозились обвалиться, засыпать хоженые тропы и дороги. Уступы каменные обрастали мхом и лишайником. Ручьи стекали с гор, водой прозрачной наполняя речки. Несли оттуда силу минералов, холод вечных ледников, прозрачную энергию самих Небес.

Людей всегда тянуло в горы. Неведомая сила звала, манила человека за собой. Тоска обуревала его душу, хандра являлась в его сердце. История хранила память в писаниях древних, и в пересказах старцев.

К потомку своему из древнего улуса Улигершин пришел, поведал прошлое его из глубины времен.

Видения смутные и снов обрывки служили лишним подтверждением. Природа раскрывалась перед Колей, свои законы, позволяя осознать. В воспоминаниях Коля наблюдал картину. Бывало, он преображался в путника. В потрепанном халате двигался по направлению к горам. Натруженные руки сжимали деревянный посох. Старый вещевой мешок болтался за его спиной. Камни шелестели мелочью и из-под ног выскакивали. Порою тропы представали заваленными грунтом, грязью и сухим песком. Завалы, эти, приходилось «верхом» обходить. По целику «топтали тропы», почти, что с краю самого уступа. Шли монотонно долго, местами останавливались, отдыхали.

Как дети покорялись Богу — испытывали тело болью, преодоленьем закаляли дух. От ветра, холода, дождей –замерзли и устали сильно. Но оставались живы, назад не повернули — не сдались.

Восходы яркие и живописные закаты, свет от наполненного дня и серость темной ночи, Природа краски солнцем озаряла пред взглядами усталых ходоков. В горах паниковать, кричать опасно, от звука громкого являлся резонанс. Могли сойти лавины и сорваться камнепады. От снега, ливней, солнца с ледниками, породы впитывали влагу, набухали, набирали вес.

«Держались долго и терпели», — так старцы говорили. Грозились поселения селем раздавить. Здесь нужно быть особо осторожным и внимательным, прислушиваться хорошо и замечать любые знаки.

                                        ***

На очередной развилке паломники прошествовали мимо пирамидок, выложенных ровно из камней. «Обо» — так называли местные те рукотворные фигуры. Они несли в себе сакральный смысл. Кто-то говорил, что в них вместилища для духов, располагаются они в «местах особой силы». Поэтому тревожить или трогать их нельзя. Другие говорили: перед восхождением, паломник должен, «домик» строить из камней. А пирамидки эти защитой служат для души и охраняют путника от злых существ. В их основании лежат пошире камни. Повыше — камни меньше, сходя нанет к самой вершине. Никто не знал законов или правил по построению таких «Обо».

Однако, несмотря на это, в горах негласный был закон! Те пирамиды — низкие, высокие, большие или малые — никто не разрушал.

Из середины крупных пирамид взмывали колья в небо. Путники обвязывали их веревками — в дань поклонения духам и Природе.

Иным предназначением служила почта. По расположению камней и пирамид паломники друг друга понимали, послания оставляли для друзей.

Коля в горы поднимался, а солнце «уплывало» далеко за горизонт.

                                       ***

— Сто-о-ой! Привал короткий! — раскатисто и громко, скомандовал Ведущий. Он положил свой посох и мешок на землю. Взошел на край утеса, чтобы все увидели его. — Садитесь, кто где может, настройтесь и молитесь Богу, тому, что молятся у вас в родных краях. Прощения у него просите. Благодарите за труды и вашу жизнь. За ваших предков, за детей своих. Просите разрешение на продолжение пути. Там впереди участок трудный, преодолеть его нам быстро предстоит, — сказал старик, потом он начал сам молиться:

Отец Всевышний, мы всегда с тобой!

Детей своих за все прости,

Тяжелый путь паломника нам приоткрой,

Храни, чтоб не пропасть в глубокой пропасти!

Движение продолжить, Господи, позволь!

Мы собрались сегодня в этом месте

В труде и покаянии познать земную соль,

Тела и души, помыслы свои очистить!

Но, коли не достойны мы священного пути,

Дай верный знак и шанс исправить все ошибки!

От гибели детей своих убереги!

В дороге души наши, Господи, спаси и сохрани!

(Молитва старого паломника)

— Если пропустит нас Господь, тогда мы до конца дойдем. Познаем то, что полагается, и после, назад домой вернемся! А не пропустит — так тому и быть! Переживем все трудности, поймем свои ошибки. Возможно, позже вы сюда еще вернетесь.

Паломники расселись на камнях, посохи и вещи положили. Кто-то раскрыл мешок, достал оттуда амулет, чтоб обратить к нему свою молитву. Другой сложил ладони выше головы: он мысленно представил лик святой. Иной по-своему, на непонятном языке так просто обратился к Богу, к тому, что обращаются в его родных краях.

В момент одно объединяло путников, людей народов разных. — Господь входил через молитву, читал их души, видел мысли и оценивал их путь. Их слушал просьбы, благодарности, ошибки их прощал.

Люди стали улыбаться, как будто зачарованные благодатью, другие поменялись, лоб нахмурили, а у кого-то, даже слезы потекли. Никто из путников не оставался безучастным, — Отец небесный принял каждого из них.

— Теперь пошли! — так же неожиданно скомандовал старик. Он вырвал голосом людей из легкого оцепенения.

Вся группа шумно поднялась, от пыли отряхнулась и камней, еще немного постояла и двинулась вперед.

— Скажите, далеко то место, в которое сейчас идем? — спросил один паломник.

— Нам долго предстоит идти! — тут обернулся Старший. — Есть впереди гора, размером с половину мира. Большая: из гранита, льда и снега. Погода в тех местах меняется: от тихой, ясной, теплой, — до ураганной, не спокойной и холодной. Бывает так, что буря разыграется, гоняет в небе облака и снегом посыпает землю, — туда мы в этот раз идем.

— А что особенного в той горе? — спросил другой паломник.

— Сакральный смысл в ней заложен, энергии там правят от самих небес! Гора усиливает наши мысли, — оценивает все, что ты в себе несешь. Спокойно нужно подходить к горе, а перед этим Богу помолиться.

— Неужто все настолько важно, чтоб далеко от дома уходить и рисковать?

— Сюда силком никто не тянет. Здесь каждый по желанию своему идет.

— Так цель какая у паломника? Зачем ему стремится в горы?

— Цель у него такая: в горах он очищение проходит, растет духовно и возрождает жизнь. Он в прошлом отмечает, где прошел достойно, а где ошибки и грехи не позволяли двигаться вперед.

— Вот ты скажи, зачем мне жизнь такая? — задал вопрос другой паломник. — Я ложкой, полной, горя хлебанул.

— Затем, что падая, паломник будет возрождаться, учась другому ремеслу, в обличии ином, уже не в этой жизни. Он новые задачи получает: решает, ошибается, ошибки исправляет. Потом он дальше двигается, — проводник подкинул вещевой мешок.

— Скажи, что будет с человеком, если в нем черни много, злости, зависти, если намерения не чисты, — что тогда? — спросил товарищ Старшего.

— Тогда усилятся стократно мысли и обратятся прямо против естества. Состарится мгновенно человек и быстро сгинет, — ответил проводник.

Тропа, которой шли паломники, — петляла. Она то поднималась вверх, под самый горизонт, то постепенно уходила вниз и к краю приближалась. Где-то рядом бурные ручьи шумели, окутывали камни своей холодной чистотой. Порой они дорогу разрезали и заставляли путников перебираться с края на другой. Завалы приходилось перелазить, ступать по скользкому поваленному дереву. Такое естество опасное суровое у этих гор.

Коля увидел путника, сидевшего на камне, совсем не далеко, почти у самого обрыва. Взгляд устремлен куда-то в небо, вдаль, — прямо в облака. Одна рука сжимала посох, другая же покоилась на камне. По возрасту понятно было — человек не молодой: вся голова седая и сутулая осанка, морщины мелкие на загорелом и обветренном лице.

Путем нелегким он шагал, судьба паломника изрядно потрепала, показывая грани всех своих сторон.

Коля заметил — путник вытирает рукавом слезу, о чем-то сильно сожалеет, вспоминает горько свою прошедшую, наполненную смыслом жизнь.

То боль была, утрата преждевременной кончины, от расставания с близким человеком. Паломник образ сохраняет своей единственной любимой, той, что покинула его когда-то и тихо в небо вознеслась. Его родная смотрит сверху, на облаке сидит, болтает ножками. На Солнце улыбается и шлет свои воздушные приветы. Заботливые руки обнимают шею: все те же темные ее глаза, а губы теплые целуют нежно в щеку и шепчут на ухо ему приятные слова.

Жизнь минула у человека, — и он опять пришел сюда. Путь был нелегким, очень долгим. Лохмотьями одежда, обувь сбитая, — лишь подтверждение его пути. О чем он думал, перекрестков сколько прошагал? То только Богу было одному известно.

Однажды в жизни, полной смысла,

Утратил путник путеводную звезду.

Но сохранил он веру в сердце

И память сильную в своей душе.

Пройдя в пути большой дорогой,

Паломник вновь ее обрел.

Напутствие имел от Бога:

Жить дальше, верить и любить!

Создатель дал ему свой шанс

Без сожаления жизнь продолжить,

И чашу новых испытаний

До самого конца испить.

Паломник верил, что однажды,

Уже на склоне лет своих,

Он будет рад сюда вернуться,

Вслед за любимой в небо воспарить.

На то же облако подняться,

Где вместе с ней махать рукой,

О прежней жизни вспоминать и улыбаться,

На Землю свысока смотреть, и верить, и любить!

(Напутствие от Бога)

Прозрачное голубое небо в горах виднелось слишком низко. Казалось, вот оно перед тобой, ты просто руку протяни и до него дотронешься. «Хрустели» под ногами камни, и сильный ветер обдувал паломников тела. Колина группа спешно уходила далеко за поворот. Воздушные потоки из долины приносили еле ощутимое тепло. Коля постепенно начал согреваться. Если до этого казалось, что вся суть его промерзла, то теперь он оттаял, тепло разлилось в теле по сосудам и согревало его душу.

Большая птица, — редкая для этих мест, сорвалась со скалы. Над пропастью глубокой пролетела, захватывая дух паломников. Немного покружила и спустилась, развернулась рядом с человеком. Она ловила восходящие потоки, а путник в это время, позы не менял, все видел и отрешенно продолжал сидеть. Они о чем-то говорили: человек — венец самой Природы и ее посланник — птица. Хотя ни звука не слыхать: лишь только легкий ветер.

Старший руку поднял, и сам остановился, другие путники послушались его. Иные обернулись, стали наблюдать за птицей.

— Может, пойдем уже, чего остановились? Чего смотреть-то здесь? — так не терпелось парню силы испытать.

— Куда идем, ты сам-то знаешь? — ответил молодому Старший. — Закончилась уже бездумная дорога. Господь нам силы дал и этот путь. А мать — Природа — настораживает, посылает свои знаки. Стоим и не торопимся, и наблюдаем! — скомандовал он остальным. — Идти вперед всегда успеем.

Паломники насторожились — прислушались и попытались присмотреться. Они пытались что-то осознать: все та же тропка, по которой шли, и те же облака, что застилали гору. Извилистая речка с высоких гор брала свое начало. Она бежала очень быстро, окатывала камни и уступы. Бурным водопадом падала с высоких склонов. Внизу, в долине успокаивалась, растекалась медленно и разрезала яркую картину. Творец такой создал ее в своем воображении! Перемешал все краски мира: небесного, воздушного, земного. Живого мира и не живого. В ней были и трава зеленая для корма, на той, которой пасся скот; цветы с их терпким ароматом, что придавали степи желтоватый цвет. Там юрты одиночные виднелись. От них тянулись струйки дыма, жилища связывая тонкой белой нитью с хранилищем самих Небес. То наступало время для приготовления пищи.

Люди свой очаг топили, пекли «домашние» лепешки и готовили обед. Вот так давно людские души, ушедшие когда-то в небо, обозревали сверху нашу Землю.

«Ради таких моментов стоило родиться, все испытания пройти и этот путь проделать!» — с немым восторгом думал Коля.

А странник у обрыва приподнялся, оперся на свой посох и мешок закинул на плечо. Птица, «повисев» напротив, взмахнула резко крыльями. В необычайно быстром развороте она беззвучно полетела вверх. Товарищи под впечатлением расслабились, потом засобирались уходить, как где-то впереди и выше что-то необычное стало происходить. Сначала сильно загремело, «ручьи песка» спускались вниз, потом упала «каменная мелочь». За ней посыпались побольше камни, на тропу падали и грохотали, друг об друга разбивались. Большой валун скатился вниз и потянул с собой шлею булыжников.

Звук камнепада был огромной силы. Вибрацией своей и сотрясением, он «расходился» по земле. От страха и от неожиданности путники присели, кто-то из них не удержался на ногах — упал. Сердца заколотились, паника и страх животный охватывали души. Пока что было не понятно — опасность миновала или нет. А высоко над ними раздавались сильный гул и грохот.

Обвал

— Назад все! — Старший закричал, а путники невольно обернулись. Старик, за руку первого схватил, и по «ходившей ходуном» земле, увлек его с собой. Инстинкт сработал безотказно: уже в секунды группа убегала в десятке метров от опасного участка. Большие валуны и камни катились с грохотом, заваливали трόпу, «перелетали» дальше и падали в обрыв.

Старик укрытие приметил: большое углубление в скале — в нем можно безопасно схорониться. Он за собой всю группу уводил. Поход его был далеко не первым. Пока ходил с другими, насмотрелся: сам в завалы попадал, друзей своих вытаскивал. Зимой лавину чудом избежал, весной от селя уберег других. Его решимость, от рождения чутье, чувство опасности, не раз спасали жизнь. В тяжелых безысходных ситуациях он быстро реагировал, как опытный бывалый проводник.

За стариком молва ходила, что с ним паломники весь проходили путь и по домам живыми возвращались. Что-то мистическое было в этом человеке: обычный с виду, неказистый. Внутри суровый, твердый, как скала. Его ослушаться боялись, хотя в сердцах, конечно, понимали, что подчинение и жесткость — необходимые в таких местах.

Старик командой управлял и возражений не приемлил. Другим он говорил обычно так: «Если решение принято, то отступать уже нельзя, — такие здесь, в горах, суровые законы.

Вселенная читает наши мысли, нам помогает по пути. Но коли сомневаемся, — тогда наказывает селем и лавиной. Или случайным камнем — жизнь людскую может изменить».

Стихия бушевала. Казалось, что разверзлись небеса: словно волна морская с гор сходила. Сверху с диким грохотом и ревом несся каменный поток. Сметая на своем пути деревья и кусты, ровняя тропы и дороги, выдавливая русла рек и ручейков. В гранитные объятия Горы собирали птиц, животных и людей, несчастных облачали камнем, не оставляя в памяти истории своих детей.

Грунт, сорванный со склона, «катился» вниз, перемещая по пути клубы из пыли. От этого дышалось трудно в кромешной серой непроглядной пелене.

Николай почти последним шел, он видел молодого сзади и изредка приглядывал за ним. Тот знаменательный поход, для путника с его отцом, был первым. Отец рванул вперед, в опасности, за всеми. В порыве бегства он про сына позабыл. Сын выронил из рук поклажу, от страха растерялся и отстал. В пыли и грохоте сорвался камень на тропу, сорвал мешок с плеча у путника и раздавил его. Паломник молодой, напуганный, не мог нормально мыслить. Вместо того чтобы все бросить и бежать, он вдруг остановился. Задумал свои вещи выручать, или хотя бы то, что оставалось после. А высоко над ним катились глыбы, увлекали грязь потоками и каменную мелочь.

Николай не растерялся: он в секунду положение оценил. Весь организм его собрался, мышцы от волнения напряглись, готовые мгновенно выполнить команду. Потребовалось только направление задать. Он стал способным изменять сознание, и на события, происходящие вокруг, влиять.

Энергия от предков приходила в помощь. Наполнила уверенностью сильный Дух. Спасение было рядом, но Николай остался, назад вернулся, за товарищем решил бежать. Так, словно зверь в опасности, собрался, и в три прыжка он оказался рядом с молодым. За руку схватил его, и вместе, к скале назад, они наперерез рванули.

Необъяснимое витало в атмосфере. В горах высоких изменения начались. Суть — Время — то растягивалось, то сжималось: пластичность обрело перед лицом Небес. Оно течение поменяло под давлением Духа, свой ход замедлило мгновения спустя.

Так Николай границы сдвинул, сознание сместил свое: теперь он управлял стихией и все, что есть, — константа — поменялось и в одночасье стало переменной!

Жизнь теплилась в его несильном теле, но сильный Дух его витал внутри, не позволяя Николаю расслабляться, и… Он стал теперь единым целым с самой Природой, всем законам вопреки. Вселенная вдруг человеку подчинилась, позволив сделать этот сильный выбор. Там, где холодная и серая стихия, бушевала какие-то мгновения назад, там сгустки яркой жизни отразились, и вместе собрались в большой каскад.

В горах раздвинулось пространство: где люди были, — появился коридор. Внутри свежо и безопасно, снаружи — устрашающе «накатывались» валуны и камни. Они невидимо на «стену», и зависали в воздухе, у путников над головой. Пыль от потока ширилась и разлеталась, и закрывала солнце плотной пеленой. Внутри, под сотрясения и грохот, как будто тяжесть ощущалась: — Суть гранитной мощи — Суть самой Природы Гор.

Паломники к укрытию успели. За ними же, мгновения спустя, армада грязи и песка и камня обрушилась на землю многотонной массой. Все небо затянуло, стало тяжело дышать. Звук камнепада оглушал, так приходилось только знаками общаться. Коля прикрыл лицо одеждой, помог товарищу прикрыться. Перед глазами у паломников сгустилась тьма.

                                        ***

Очнувшись от первого испуга, путники перевели свой дух. Трясения закончились, и прекратился камнепад. Пыль в воздухе еще витала, а снизу грохотали камни.

— На месте, все? — спросил других старик.

Переглянулись путники.

— Двоих нет с нами, — сына твоего и Николая.

— Кто видел их в последний раз? — Старший проводник тревожиться начἀл.

— Там молодой, с мешком остался. Камнем придавило твоего…

— Как придавило? Молодого? — старик поморщился, как будто пережил чужую боль.

— Да нет же, лишь мешок его! — путник отозвался. — Николай за нами шел, потом он побежал назад, на помощь. Я видел их перед скалой, они бежали вместе, а потом обвал…

— А после?

— А после ничего не видел.

Отец переживал за сына, места себе никак не находил. Что было, он не знал: в догадках весь терялся.

— Да ладно, не трясись ты. Они, поди живые, — приободрил его товарищ.

— Ну все, назад идем! — тут отозвался Старший. — Должны быть где-то у скалы. Внимательно смотрите и будьте осторожны. Горы еще не успокоились, того гляди снова могут затрястись.

Они к уступу прижимались, приваленному камнем, шли медленно, карабкались, спускались. Рассматривали все, что только помогало им в поиске двоих своих друзей. На месте том, где находились прежде, где наблюдали за паломником и птицей, — зиял огромный, развороченный провал. Большая часть скалы, от сотрясений разломилась, оторвалась, и многотонной массой, в пропасть унеслась.

— Ну всё! Дороги больше нет, — сказал старик своим «собратьям». — Но неужели… — он мысли гнал подальше от себя. — Да нет же, не должны… Они ушли не далеко. Внимательно смотрите — туда, у самого уступа.

Путники за Старшим дюйм за дюймом проходили. От самого обрыва и до углубления в скале. Туда, где укрывались сами. Напряжение не спадало, и паника росла в душе. Иногда, паломникам казалось, что время очень медленно течет. Иллюзии, видения возникали, и звуки не понятные — не в счет.

Вдруг неожиданно один услышал шорох, пыление заметил впереди.

— Скорей сюда! — позвал своих товарищей.

Два путника, из группы, ближе подошли. Стали разгребать завалы из песка сухого и из глины. Грунт был довольно рыхлый, однако редко попадались осколки острые от крепкого грунта. Копали осторожно и приглядывались, но не было там жизни, и надежды никакой.

Работали по трое. Как только уставали, так менялись: два путника откидывали землю, а третий дальше перебрасывал ее. Вдруг что-то ощутилось под руками. Сначала появилась голова. Лохматая и вся в пыли — в ней различался Колин силуэт. Он сам вдохнул, закашлялся, — глаза прикрыты, лицо в песчаной серой пелене.

— Сюда, скорее! — отозвался Старший. — Нашли его, он, кажется живой!

Тут остальные путники сбежались. «Схватились» за работу, стали помогать. В обвале камни падали намного дальше, чем были Николай с товарищем своим. Однако шанс остался найти товарища его живым.

— Как чувствуешь себя? Где молодой? — спросил старик у Николая. Но тот лишь головой мотнул, он расчихался и закашлялся от пыли.

— Так, всё! Один командует! — сказал старик. — Освобождайте первым Колю, а там найдем и молодого.

Паломники «накинулись» и начали сильнее помогать. Прошло минуты полторы с того момента, хотя по ощущениям, будто вечность пронеслась. Уже свободны руки Николая, тело товарища его из-под завала появилось. Их привалило вместе, рядом, к каменной скале.

— Голова?!… — почти, что выкрикнул старик. Он понимал и торопился: «Чуть протяни немного, товарища им не спасти».

— Где голова?

— Ну, по халату судя, где-то здесь, — путник указал рукой.

— Тогда копаем дальше, — старик сильнее стал работать.

— Вот голова! — отец нашел.

Все остальные продолжали, безостановочно сыпучий грунт кидать. Однако путник не дышал, его лицо покрыто пылью.

— Его освобождайте первым, а я живой и ладно. — Николай уже указывал другим.

Немного времени прошло, как путники вытаскивали тело. Старик сам вылез из «воронки», на место ровное, туда, где положили молодого. Припал к его груди, прислушался:

— Стучится вроде, сердце-то! — он радостно сказал. — Там, у меня в мешке! — старик показывал рукой.

Другие передали вещевой мешок. Старик достал из недр пузырек, кусок халата оторвал и терпкой жидкостью смочил, поднес паломнику, — но не было реакций молодого.… Тогда плотнее к носу он прижал, спустя мгновения отпустил. Тот поперхнулся и чихнул, открыл глаза непонимающие и попытался осмотреться.

— Живой! — отец схватил сына и начал сильно обнимать. Там слезы радости катились из воспаленных старых глаз. — Как хорошо, что ты вернулся! — его отец уже рыдал.

— Да ладно, хватит! Как баба причитаешь, радуйся уже, что сын живой, — осек его старик.

— Так осмотреть бы надо, — отец опомнился сквозь слезы.

— Не торопись, сейчас… — старик стал осторожно проверять. — Лежи пока и не вставай, — со знанием дела он проверил шею, суставы рук и ног. Своими методами позвоночник посмотрел. После глянул пристально в глаза.

Все говорило: Боги смилостивились над путником, а Небеса, открыли для него дорогу.

— Да ты, дружок, счастливый! Видать, рубах нательных пара на тебе была, когда на этот свет родился! — Старший молодого подбодрил.

Путник приходил в себя. Лицо и волосы, как пепел. Остались белыми белки у глаз и зубы. Он кашлять продолжал, не останавливался.

— А ну-ка, дай проверю ребра, — старик ощупал аккуратно. — Так делаю — не больно?

Тот отрицательно мотнул.

— Воздуха побольше набери, в себя вдохни поглубже!

Паломник глубоко вдохнул, на выдохе опять закашлялся, сплевывая грязную мокроту.

— Пускай, пускай: вот легкие прочистит и задышит, — успокаивал других. — Ребра целы, крови вроде нет. Ну, всё, почти готово. Как, не тошнит? А голова не кружится? — еще раз уточнил.

— Нормально всё, — негромким голосом ответил молодой. Он приподнялся на ноги, — но голова вдруг закружилась, в глазах всё потемнело. Тело провалилось в пустоту, лицо его ударилось о землю, сознание отключилось и померкло. Неожиданно, для путника, легкость появилась на Душе. Душа «наружу вышла», избавилась от ненавистной плоти, оторвалась как птица и воспарила ввысь. Необычайность ощущений появилось: волнение, и страх, и неизвестность, немножко счастья и любви.

Так путник в небо «полетел» и сверху увидал своих друзей. Его недвижимое тело лежало на руках у старца.

Старик склонился к молодому, так он пытался что-то изменить. Вокруг царил полнейший хаос, а снизу доносился гул. Его усиливало эхо и разносило отраженный звук. Участок, незатронутый стихией, остался где-то позади, но впереди он обрывался.

Под сотрясением скала «ушла», с уступом вместе провалилась. А вместе с ней тропа исчезла, разрушив многолетний путь, как для людей, так для животных, — для этих мест довольно редких. Внизу, от скал на сотни метров, раскинулась большая пропасть.

Душа паломника в горах летала, осознавала легкость естества. Радость солнцу летнему познала, небу ясному и редким птицам. Когда ничто не связывает с телом, ограничений больше нет. Душа на небо полетела, к Создателю, — туда, где облака! Душа паломника тихонько пела, кружила в воздухе и танцевала танец. Обиды все свои забыла, забылось горе, злость её ушла и завись. Смятение появилось на душе. Так путник расставался со своей далекой жизнью.

А снизу, из долины, — тёплый ветер прилетел. Своим потоком сильным он поднимал больших и гордых птиц. Тут счастье вечным показалось для Души, и ей подумалось, что если существует благодать, она в горах вот так приходит, в моменты расставания с жизнью!

Нить тонкая все ещё связывала душу с телом. Там, сверху, мягким серебристым светом большое солнце освещало небо, — единственный и долгожданный путь. Пройдя земные повороты и испытаний трудные ошибки, Душа паломника пошла назад…

А здесь внизу лежало тело. С ним рядом обступившие друзья. Они все бегали, руками без толку махали. Один из них, что самый старший, прикрикнул громко на других. Другие по команде сели, накрыли головы уборами. Старик достал кисет и трубку, и табаком её набил. Добыл огонь и закурил, пуская дым на ветер. Он громко проговаривал молитву, взывая взором к Небесам, поднял рукой по направлению к солнцу, и к Богу с просьбой обратился.

На небе в ясную погоду, как в зеркале бездонном отражалось всё то, что от самой Природы: большие горы и зеленые равнины, степь луговая, голубые реки — всё Богом создано для человека.

Жизнь сохраняла корни, в истории свой оставляла след. Так Вечность приобщалась к Старцу, к тому, кто души ограждал от бед. Душа паломника летела к предкам, покинувшим когда-то Землю. Она в молитвах, обращениях своих, просила помощь и поддержку.

Вдруг чувства снова накатились, досада, сожаление пришли. События назад вернулись и мысли закрутились по спирали, стена невидимая встала на пути, — полет высокий оборвался. Душа сопротивлялась: освобождалась от мирских оков и не хотела возвращаться в далекое и прошлое своё. Однако сила, тянувшая на землю, была ее сильней — Падение стало неизбежным.

В молитвах Старший поднимался в верхние миры. Туда, где Дух его общался, — никто не знал, о чем беседы те велись. Однако, несправедливости случиться не дано. Взамен за жизнь и душу молодого, старик пообещал вернуть свой долг.

— Не торопитесь, пусть немного полежит. — Старший трубку очищал от прогоревшего в ней табака. Он был единственный из группы, кто понимал, чем все могло окончиться.

— Приняли молитву, нашу, Небеса, и с миром отпустили! — так молвил проводник. Другие завороженно смотрели, как путник приходил в себя. Он отстранился от своих опекунов, поднялся и медленно дошел до Коли.

— Спасибо, если бы не ты…

— Да ладно, не усердствуй. Ты сам ведь тоже молодец. Не среагируй вовремя, попал бы под завал.

Другие путники старались отодвинуть камень, который Коле ногу придавил.

— Ну-ка, разом навались! — скомандовал старик.

Четыре человека, с большой натугой и рычаньем, попытались сдвинуть с места.

— Нет, так не выйдет, — отец молодого путника сказал. — Тот каменюка, почитай, под тонну будет. Мы вшестером его не сможем одолеть. Он вылез на поверхность и на несколько минут исчез. Потом раздался громкий голос:

— Скорее помогите! — паломник старый упирался, тянул поваленное дерево. Другие путники пришли на помощь: — тяжелый ствол до места донесли.

— Теперь освобождаем Колю, — старик командовал опять. Они откидывали грунт от Колиной ноги.

— Давайте заново. — Одни копают снизу, другие сверху перекидывают, — распорядился Старший.

Работа снова закипела.

— Ну, наконец-то! — Подавай! — Старший подошел, вместе они опустили ствол. — Так, закрепили хорошо? — удостоверился.

— Да, вроде бы нормально, — сказал его товарищ, предварительно проверив.

— Сейчас придерживай, чтоб Николаю ногу не прижать, а мы здесь сверху даванем! — они втроем схватились.

— Чего смотреть?! — Давайте помогайте, — один из них сказал. Другие подошли и силой навалились.

Ствол затрещал и начал гнуться. Тут показалось: ещё совсем немного, — и он лопнет, и прикончит последнюю надежду. Однако камень приподнялся. Коля выдернул стопу, — и тут же руки подхватили и потянули его к верху.

— Свобода! — прокричал он и обессиленно упал.

Коля приходил в себя. Усталые паломники радовались счастью, — тому, что все сегодня вышли из завала.

— А как дорога наша? — спросил у Старшего паломник. — Как мы переберемся на другую сторону? В чем смысл далеко идти, чтобы назад потом вернуться? — негодование охватило путника, что путь закончился его.

— Теперь послушайте меня! — ответил громко проводник. — Ваш путь закончился сегодня, — но он не оборвался, и каждый получил урок! Кто не поймет его — тому придется худо. Господь послал нам этот каменный поток. Но не убил, а дал возможность. Детей от гибели своих предостерег. Природа-мать, нам знаки подавала: большая птица в небе и странник у самой скалы. Теперь подумайте, что б стало с нами, дойди мы все до той горы. Домой бы точно не вернулись. Испепелила б нас мгновенно, состарились бы и навек ушли…

— А после что? — паломник усомнился. — Что после нашей жизни будет?

После жизни каждый путь проходит,

Как перекресток трех дорог:

Кому наверх взлететь — на небо,

Кому-то сгинуть — вниз упасть.

Кому-то возродиться снова,

Как новой жизни молодой росток.

(После жизни…)

— И что теперь нам делать? — молодой спросил. — Что я другим скажу, когда домой вернусь?

— Да ты живой, и ладно! — его отец ответил. И если бы не Коля, не было б тебя уже.

— Ты слушай своего отца, — ответил молодому Старший. — Спасителя Господь тебе послал! Все нам простил: ошибки и грехи. Дал шанс прожить остаток этой жизни. Подумайте над прошлым все! Сильней урока вам никто не преподаст. Других прощайте, у других прощения просите, тогда воздастся вам, и Бог благословит!

Сила своей дороги

Мы все живем в деревнях или в городах.

У нас тепло, и солнце светит долго;

Но есть места, где солнца нет в горах.

Там люди поклоняются ему, как Богу.

Там в непогоду среди хмурых туч,

Хоть на мгновение тьму рассеет,

Оно для путника как луч:

Уставшую от жизни душу отогреет.

Господь нам посылает веру,

Дает нам силу, и надежду, и любовь:

Обогревает лаской и теплом всю Землю,

Жизнь взращивает и обновляет молодую кровь.

(Забота Бога)

Паломники, наученные жизнью, стали возвращаться. Старик рассказывал товарищам своим:

— Природа здесь особенно сурова: нет ни животных, ни растений. Давление низкое и воздух разреженный не оставляют шансов никаких. Со временем развиться может горная болезнь.

— Скажи нам, как дорога наша, смысл какой паломникам по ней идти?

— Нелегкая дорога у паломников. Один полжизни деньги копит, причины ищет или случай, — откладывает дело на потом. Но случай, для такого, не наступит никогда. Другой же, сразу соглашаясь на любой исход, он полагается на веру. Так выбирает для себя судьбу. Судьба такому дарит счастье — наполненную смыслом жизнь.

— Но разве не бывает по-другому? — задался молодой вопросом.

— Бывает-то, бывает.… Бывает так, что оборвет судьба в дороге, — свечу недогоревшую затушит. История паломника примером для других послужит, и имя сохранит его в веках. Для слабых — он поможет веру укрепить. Для сильных — он поддержит дух.

— Но страшно всё-таки немного, когда не знаешь, сможешь ты вернуться или нет? — тут молодой засомневался.

— А ты не бойся ничего, — уверовав в свой выбор.

Паломник каждому рассвету рад. Возможно, тот рассвет последний у него. Хотя, возможно, не последний. Однако, будет только так, как Бог распорядится.

Старик шел не спеша, делясь своими мыслями и пережитым опытом.

— В горах, здесь каждая травинка, каждый росток проделывают путь. За жизнь «хватаются» при недостатке влаги, при недостатке света и тепла. Находят крохотный клочок земли, рождаются на нем, живут и погибают. Тем самым, в будущем основой служат для других. Растения выживают здесь среди холодных ливней, шквальных ледяных ветров. Являют исключения собой из правил, гораздо больше, чем закономерность. Места такие — не для слабаков, — они для сильных. Для тех, кто ищет, и кто встал на этот путь. Стихии горные испытывают человека, дух закаляют, укрепляют волю.

— А как стихии могут закалять наш дух?

— Ветра пронизывают суть. Все наносное выхолащивают: обиды, комплексы и страхи, пороки с ветром отлетают, как тот ороговевший слой.

— А дождь — стихия тоже?

— Дождь наши мысли изменяет, смывает негатив и черную тоску, он восстанавливает связь с Творцом. Так путник укрепляет веру, и после, к без духовности, он не вернется никогда.

— А я… — прервал их разговор другой. Он краем уха слушал. — Прожил я годы и вопросы задавал: туда ли я иду, и почему я до сих пор живой? Ну и сомнения мои… Что можешь мне сказать?

— Сказать могу: вселенная тебя избрала, лишь одного из многих тысяч.

Уж коли ты нашел свой путь, тогда иди, не сомневайся, — до самого конца в него уверуй! Господь не сомневался, когда он Землю создавал, все эти горы, реки и равнины — всё это промыслы его. Как может сомневаться человек в великих промыслах Отца!

— А у меня бывают тяжкие моменты: жизнь не мила и выход вижу только в избавлении. Пошел сюда, чтобы в горах остаться, — путник подключился к разговору. Он молча шёл на протяжении дороги, и до сих пор особняком держался. Суровое лицо не выдавало эмоций. Лишь отрешённость и глубокая тоска.

— Душа у человека заключена в физическое тело, — отвечал ему старик. — Одним оно ограничением служит, другим оно обуза. Кто-то, столкнувшись с трудностью, решает от него освободиться. Но так, он не избавится, покинув этот мир. Однако навлечет беду. Тот человек Природу оскверняет и Род свой на поколения вперед.

— Скорей бы этот путь закончить, а там перерожусь, — слыхал я, так писания святые говорят.

— Прервав свой путь, ты повторить его не сможешь! Законы, правила Природы не дадут. Ты лишь отметину во всех мирах получишь и будешь среди грешников страдать. Вернешься в то же место, но проблемы не уйдут, — их станет больше, и препятствия появятся порядком выше и сложней. Пройдя же до конца дорогу, — окрепнет твое тело и укрепится Дух.

— Но как с проблемами мне поступать? — Их, в самом деле, много!

— Проблемы не копи, и на потом их не откладывай, но постепенно их решай, и каждый день. Судьба на то тебе дана, чтобы пройти ее уроки. Смирись с судьбой своей, покайся перед Богом. Чем раньше ты поймешь всё это, тем большего достигнешь. Писания вот так святые говорят:

Смирение, покаяние человека — очистят помыслы его и успокоят Дух.

Старик остановился и дождался остальных. Он перевел дыхание, немного осмотрелся, и двинулся вперед.

— Учитесь радоваться жизни, не сожалейте ни о чем. Вы знаете, как много дней у вас осталось?

— ?..

— Вот то-то и оно, — никто не знает. Кому-то долгие лета Господь подарит, другому не прожить и этой ночи. Не мы распоряжаемся судьбой. Благодарите Бога, радуйтесь за каждый утренний рассвет. Еще один прекрасный день, как минимум, у вас в запасе!

Усталые дорогой странники, с легкой душой, спускались с гор. Горы оставались позади. От валунов и грязи, глыб, сорвавшихся с вершин, — тела их покрывали раны. Спешить им некуда уже. У них свой долгий и размеренный ход времени. Происходящее для них несется быстро.

«Что наша жизнь для гор? — Как миг один. Вот есть мы только что — со всеми устремлениями, надеждами, мечтами, — вот нас уж нет на этом свете…»

А горы продолжают жить своей неторопливой жизнью. Стихии радуются ласковому солнцу, и ветер легкий напевает незатейливую песню. Когда-то здесь легенды сочиняли, про сказочных мифических героев. Они однажды покорили горы, с вершин холодных ледниковых поднялись прямо в Небеса. С тех пор идут сюда все новые герои, своим примером повторяют этот трудный путь…

Коля возвращается домой: посох в одной руке, другая держит вещевой мешок. Он понимает: сила путника — в единстве с Богом. — «Покорись, отдайся в милость, в руки твоего Отца. Бог позаботится в пути: предупредит заранее, от камнепада охранит. Природа вестника пошлет о скорых переменах». Вся школа жизни открывалась «взрослому» Милхаевскому внуку.

Караван. Переправа через реку

В долине солнце согревало землю,

Своим теплом поддерживало пастухов.

В горах по-прежнему погода не менялась:

Всё так же ветрено, местами, и прохладно.

Восходом, утром освещались склоны,

Травой и мхом покрытые в иных местах.

Как будто айсберги в холодном синем море:

«Плескались» горы, проплывая в облаках.

В историю народы уходили,

Сменялись поколения людей.

Вот так Природа в Вечность отправляла

Своих любимых и единственных детей.

(Дети природы)

Колокольчики на шеях одомашненных животных мелодично наполняют суровые края. Человек на черном жеребце перегоняет стадо. Он щелкает бичом и звонко рассекает воздух. Запахи травы и луговых цветов разносятся в долине свежим ароматом. Хозяйка ходит с дочерью за стадом в поисках подсохших шевяков (помет животных). Ловко поддевают и закидывают их в корзины. Теперь есть топливо для обогрева и приготовления пищи. Женщины общаются и напевают. Всё, что для жизни нужно нормальной природа подарила пастухам. Домашний скот дает им мясо, шкуры, шерсть и молоко. Они валяют войлок, шьют одежду для себя и обувь.

Железный инструмент везут издалека. Два раза в год приходит караван с товаром. Караванщики меняются на шкуры, на утварь местную у пастухов. Хозяин, кроме повседневных, может заказать и дорогие вещи: украшения жене и старшей дочке. А сыну — нож хороший, — мужчина молодой, — хозяин будущий в жилище, обязан он свое оружие иметь. Любимцам младшим, близнецам, пастух сам делает игрушки.

Домашний скарб «замысловатый», вместе со сложенной «избой», — легко вмещаются в телегу. В походном состоянии юрта достаточно компактна. Так пастухи кочуют, чтоб скот имел в достатке корма и питья. Из поселения большого груженные товаром караваны уходят в дальние кочевья — в горы. Караванщики меняют шкуры, шерсть и солонину, на плошки, миски и ножи, железный инструмент, подковы, наконечники для стрел. Бывает, пастухи им делают заказы. Колесо, поломанное на телеге, в коротком переходе сам пастух латает. Ездить так, конечно, можно, однако же не далеко. Сломаться по дороге — плохо, особенно, когда идешь груженым. Поэтому пастух заказывает два: одно, что на замену, другое колесо — в запас.

Продукты караванщики меняли на мелочи приятные. Приправа там была в ходу и благовония для Духов. Вот так злых духов отгоняли, а добрых привечали угощением. Смеси пахучие для женщин, и кое-что для алтаря.

У пастухов в большом почете были табакерки для табака, чтоб нюхать. Небольшие по размеру (в ладони умещалось сразу две). Вещица дорогая, штучная, из редких минералов. Камнерез — искусный мастер — старался, долго изготавливал. Работа тонкая и точная. Сердоликовый корпус венчался круглой крышкой, из редкого для этих мест коралла. Колечко и лопатка делались из серебра и золота. Однако же, встречались экземпляры проще. Но в целом, у кочевников и пастухов, одним из показателей достатка служила дорогая табакерка.

На обратной дороге караванщики меняли провиант: сухой творог, кумыс и молоко, немножко жареной муки, жир конский, солонину (просоленное вяленое мясо). Для лошадей своих меняли кое-что. Кочевники старались обходиться сами, своими силами. Однако брали кое-что на стороне. Когда-то наступало время родную дочку замуж выдавать. Расходы загодя считали, — заранее готовились к событию. А если сын решил жениться, тогда работать приходилось на калым. Ребенок появился — люльку надо для него. Но, в основном, такие люльки, переходили «по наследству».

Караванщики — беда и выручка для пастухов. Кто-то из кочевников завидовал, кто-то в надежде на удачу пытался ремесло сменить. Однако хлеб караванщикам давался нелегко. В пути случалось всякое. Хищник ночью не давал уснуть, а днем с разбойниками приходилось сталкиваться. Они не только разоряли груз, но жизни караванщиков могли лишить. В таких местах недолго ходят, всегда опасность есть до дому не добраться.

Иные норовили, обменом заработать караванным, — освоить ремесло другое, в поселении потом остаться. Усталость вечная и неустроенность походная, отсутствие родных и близких рядом — всё это было выбором для человека. Хотя, сама дорога выбирала для себя людей. Один, столкнувшись с трудностью, искал дорогу легче. Другой скитался с караваном, пытаясь осознать свой путь. А третий рад бы был остаться, судьбу связать с оседлым ремеслом. Однако же неведомая Сила тянула караванщика с собой.

Вот так в дороге оставались люди, покинув дом и обретя в движении покой. Дух кочевой вселялся в человека, водил его с собой по длинной жизни, не позволяя расслабляться и останавливаться долго. Такие люди говорили раньше:

«Пока я двигаюсь вперед, я счастлив и живой!»

И те, кто доживал до старости глубокой, своей Душой в дороге оставались навсегда…

                                      ***

Погоняя свою лошадь, Коля шел с большой нагруженной телегой, — старшим погонщиком в торговом караване. Путь не малый, весь на своих ногах, лишь изредка он лазил на повозку. Дорога дальняя, а груз тяжелый. Так берегли погонщики своих кормилиц — лошадей.

Спустя большое время, караван подъехал к горной речке. Моста по близости не оказалось, поэтому решение было — вброд переходить. Дорога с берега шла в воду и так же плавно появлялась на другом. Спешились погонщики, остановились. Вода в реке холодная, с верховий, на летнем солнце не успела разогреться, пока бежала с гор в долину. Так если в ней немного побродить, то ноги замерзают очень быстро.

Коля вел свою повозку первым. Он шел не торопясь, ногами проверяя каменное дно. Сперва — по щиколотку, по колено дальше, за тем по пояс и почти по грудь. Хотя дорога, та, наезженной была, весенний паводок и быстрина ямы размывали под водой. Их сверху не заметишь, не определишь. Туда могла телега угодить или случайно лошадь провалиться. А там и до беды не далеко. Преодоление такой преграды — всегда дело ответственное и хлопотное. Обычно выбирался старший, и самый опытный погонщик, который караван переводил. Так медленнее, чем без остановки, однако же, надежнее и безопасней.

Течение осложняло переправу. Коля под уздцы повел кобылу, немного под углом к потоку, так, чтобы не снесло повозку. Телега полностью вкатилась в реку, вода колеса постепенно скрыла, со стороны казалось, что она уже плывет.

«Такой наш мир — иллюзия сплошная. А мы живем, не ведаем», — остановился Коля, перехватился лучше и продолжил дальше движение вперед.

Вот половина пройдена уже. Лошадь пошла спокойно, она доверилась хозяину, ступала осторожно на скользком каменистом дне. Коля подъем почувствовал ногами: там начинался выход на другой, пологий берег. Лошадь поднялась за Колей, и подняла повозку за собой. Товар теперь на месте, шкуры не намокли, — дело сделано. Николай отвел повозку в сторону, подальше от дороги, чтобы не мешать другим. Лошадь опустила голову и начала щипать зеленую траву.

Река — холодный стресс и для людей, и для животных. Коля назад вернулся, речку бурную преодолел, не торопясь. Пока он проходил, все в напряжении ждали.

— Когда переберемся, сделаем большую остановку! Там отдохнем и пообедаем за раз, — он перебросился словами с одним из караванщиков. Тот кивнул Старшему, в ответ, и отошел к своим товарищам.

Коля взял другую лошадь и заново спустился в воду. Ее погонщик рядом шел. Одежда от воды намокла и прилипла к телу. От напряжения, сердце молотом стучало и отдавалось импульсом в ушах. Сосуды сузились от холода и пропускали плохо кровь. Ноги замерзли сразу, их постепенно начало сводить. Ответственность, однако, за товарищей, за лошадей и груз не позволяли расслабляться. А возбуждение и стресс разогревали, и мыслить заставляли быстро.

Телега полностью вкатилась в воду. Теперь немного по прямой, а дальше выход вверх. Река неслась потоком бурным, возле колес вращалась, возле лошадиных ног. Шум заглушал любые звуки, и даже, крики рядом были неслышны. Повозка шла и наезжала на препятствие, подпрыгивала вместе с грузом. Шатер ее раскачивался в стороны. Коля двигался по ходу, движения своего и курса, пытаясь быстрому течению противостоять. Вдруг что-то изменилось, пошло совсем не так. Лошадь осела неожиданно и оступилась, ее, с телегой, начало сносить. Казалось, будто ноги провалились. Караванщики заметили неладное, забеспокоились на берегу, они всю поняли опасность.

Коля осознал, что происходит: лошадь оступилась и попала в яму. Если сейчас помедлить малость, то унесет ее с телегой вниз. Им с напарником вдвоем не справиться.

Николай отдал поводья и наказал товарищу: что бы ни происходило, лошадь удерживать на месте. Он быстро выбрался на берег и до своей повозки добежал. Не распрягая лошадь хлестанул. Кобыла с места сорвалась и увлекла груженую телегу за собой. А перед самым спуском, хозяин развернул ее, и медленно спустил. Вот, Колина повозка «проплывает» перед погонщиком другим. Он вяжет к ней свою кобылу. Теперь, уже, на пару, они хлестали лошадей, вытаскивая общий и тяжелый груз.

Рывки раскачивали караванную повозку. Она то двигалась вперед, то останавливалась, то по неведомой причине скатывалась в яму. Что-то нужно было предпринять. Так, с каждым новым разом, под действием течения реки, повозки обе стягивало вниз.

Коля отцепился быстро. Он перевел подводу поперед реки и прицепил увязшую кобылу снова. Теперь они тянули выше по течению. Там было твердо: ни ямы, ни преграды под водой. Но лишь течение, сильное, мешало, сопротивлялось их движению вперед. Так после нескольких попыток малый караван «пошел». Он вырвался из плена и медленно, уже зигзагом, до берега, до самого «поплыл».

Погонщики смотрели сверху: как «два бывалых капитана» вели по речке «два малых корабля», а позади бурлили мутные круги.

В конце концов, спасение удалось. Повозка Колина «пошла» на берег. После, за ней, проехала вторая. А рядом шел промокший и усталый караванщик. Он рад был случаю и Николаю. Тут облегчение наступило у него в душе. Он избежал большой беды и неминуемых потерь.

Коля товарища оставил, но приказал поставить рядом, недалеко от спуска, лошадь — на всякий случай, если что. Сам же он двинулся обратно.

Третья повозка шла удачно: лишь на мгновение задержалась в том месте, где промоина была. Лошадь выходила из воды, вытягивая крытую телегу. Товарищ Колин не сидел на месте и времени он даром не терял. Развел костер дровами, припасенными с предгорья. Погонщики стояли, обсыхали у костра, они оттуда наблюдали, как пойдет последняя повозка.

Молодой, ретивый жеребец занервничал — чего-то испугался. Как мулл упрямый, он не захотел идти вперед. Пришлось его тащить в буквальном смысле. Один тянул под самые уздцы, второй же сзади погонял кнутом. Телега в воду погружалась. Колеса медленно вращались, подскакивали на каменистом дне.

Коля, чтобы не сносило, правильно коня поставил, чуть выше, под углом к течению реки. На середине он махнул рукой. Не стал судьбу испытывать повторно. Другой спустил телегу вниз. Он переждал, пока его товарищ, другого рысака привяжет к ней. А после, свою лошадь хлестанул. Она рванула резко в гору и потянула за собой весь малый караван.

Конь молодой ведущего почуял и перестал упрямиться. Перебирал ногами, и сам вытаскивал двойной тяжелый груз.

— Ну, вот и переправились, — Николай сказал.

Хотя промерзли и устали, но караванщики сначала напоили лошадей. Один из них сготовил наспех небольшой обед. Перед обедом, погонщики согрелись у костра. Спустя минуты было жарко. Намокшая одежда подсыхала, парила на телах людей. Путники вращались разными боками, рассматривая яркое живительное пламя.

Вода зашипела в котелке. Коля бросил горсть травы, перемешал ее оструганным прутом, и котелок поднял с огня. По обожженным плошкам травяной настой разлил. В запасе, с прошлой остановки, в мешочке оставалась «золотистая мука» (пережаренная). Ее высыпали в чай, и молока туда добавили, и подсолённого арбина (конского нутряного жира).

Караванщики «бульона» отхлебнули, достали из походного мешочка аарул (сухой творог), каждый взял по пригоршне и начал угощаться. Горячий чай их согревал внутри, кровь «разогретую» по венам разгонял. Он организм насыщал и восполнял утраченную силу. Разгоряченные товарищи ожили, разговорились каждый о своем. Товарищ Колин взял кусочки вяленого мяса и разложил их по тарелкам, залил водой. Комочки разбухали, вбирали влагу и увеличивались многократно. Туда же, он положил и сухари из полотняного кулька.

Коля достал кисет с приправой и по щепотке в тарелки сыпанул. Когда обедать сели, каждый думал о своем. Мясной бульон хлебали, закусывали аарулом. Отдыхали от дороги, под звуки шумной, неспокойной горной речки.

Стоянка кочевников. Дух — хранитель очага

Недалеко от их костра стоянка оказалась. Кочевники, когда перегоняли скот, здесь остановку на ночь сделали. Трава примята под «невидимым жилищем» — тут располагалась юрта. В центре большого круга, по-прежнему, тлел пепел в очаге.

— Укочевали незадолго до нашего прихода, — вслух подметил Коля.

— Одна семья: три человека, а может быть, четыре –взрослых, — его товарищ отозвался. — Шли вдоль реки, спускались с этой стороны, — он по следам определил.

Из любопытства, самый младший, пошел кочевье бывшее смотреть. Прошагал через траву, примятую от юрты, разворошил едва остывший пепел. Понаблюдал немного и назад вернулся.

— Ах, ты Ёхорный Мухор! — Коля с места подскочил. — Он со всего размаха отвесил молодому оплеуху.

— За что? — тот встрепенулся, не понимая собственной вины. Рукой одной схватился за вздувшуюся щеку.

— Вы что, его не научили? — Коля недоумевал. — Не по своей земле идем, — не мы хозяева в таких местах! Не знаешь, если, местных правил, тогда у старшего спроси! — он посмотрел на молодого караванщика.

Они с конем, как пара сапогов: что конь упрямился и норов показал, что молодой полез без спросу чужие вещи ворошить.

— Да ладно ерепениться тебе, — пытался успокоить Колин друг. — Не знал он, — то моя вина, не объяснил ему заранее. Он больше этого не повторит.

— Сам знаю, что не повторит, — глянул исподлобья Коля на молодого караванщика.

Тот голову втянул и постарался, больше, не попадаться на глаза.

— Теперь послушайте меня, — окинул взглядом караванщиков. — Не дома мы идем, не в наших землях. Тут в каждом месте божества свои. Мы чужаки здесь, за нами наблюдают постоянно! Коли идем спокойно, не нарушаем их покоя — тогда помилуют, — не тронут. А если будем их тревожить, топтать жилища, очаги ворочать — тогда проблемы нагребем. Даст Бог теперь, если отпустят с миром. Здесь по поступкам судят, но не по разговорам!

— Да ты скажи, за что ударил молодого, а то ведь не поймет, в чем провинился, — высказался Колин друг.

— Когда стояла юрта, здесь горел очаг, алтарь внутри у очага, земля с травой примята. Увидишь, ежели, такое — не лезь и не тревожь, как будто до сих пор стоит на этом самом месте.

— Ты, Николай, другим скажи, что будет, если нарушать законы? — просил его товарищ.

— Если траву под юртой топчешь, тогда ты очень сердишь Духа. Он всюду следует за пастухом. Но осквернив места святые, ты силы навлекаешь на себя и на товарищей своих! Неважно, знаешь ты об этом или нет, — так объяснил причину Николай. — Нельзя пепел ворошить в потухшем очаге, — то место — священное для пастуха. Веди себя везде, как гость! Чего не знаешь, так спроси, прислушивайся к старшим, приглядывайся к их делам, — смягчился Николай.

После тяжелой переправы нервы были на пределе. И впереди их ждал еще не малый путь.

— Ты прав, согласны мы с тобой, — путник пожилой ответил. — Ещё какие правила, — ты нам про них скажи.

— По сторонам ни шагу от обоза! Места здесь мистикой наветы: легендами, сказаньями. Много людей ушло отсюда, внезапно прямо к праотцам. Кто-то духовно, благостно вознесся, по своему желанию. В народе про таких, — истории слагают. Кого-то силы оборвали, прервав его бесславный путь.

В местах, таких, ничто не остается незаметно. Любые действия и мысли, здесь, будто на ладони видно. Тут мысли человека, легко, как книгу можно прочитать.

Бывает хищники в пути напали, причина, значит, близко: что-то нарушил ты, — возможно, где-то нагрешил. Природа, насылая зверя, дает тебе урок. Она твой норов исправляет. Коли урок усвоишь, тогда зверь мимо пробежит. А не усвоишь, наказание придет.

— Теперь айда за мной, я что-то покажу, — Коля товарищей позвал. Они пошли к стоянке пастухов.

— Пришли оттуда, сверху, — он указал рукой в сторону гор. — Большое стадо привели. Бараны, в основном, и овцы, и кони тоже есть.

— Собаки охраняют стадо, — отозвался его внимательный товарищ.

— Вход в юрту здесь. — Коля указал на подходящие следы. Будь мы гостями, пришли бы, громко разговаривая, издалека б спросили разрешения.

— А для чего так делать? — задался молодой вопросом. Позабыв недавнюю обиду, он с интересом слушал Николая.

— За тем, что мы пришли с добром, в открытую, не как шпионы или воры.

Тут назойливая мошка стала Коле досаждать.

— Заходим в юрту, — через порог перешагнули. –Наступать нельзя, поверья местные не позволяют. Слева наша, гостевая сторона: тут есть все лучшее для гостя. Хозяйская –напротив, там хозяева живут. Там утварь и алтарь. Посередине же очаг с огнем: на нем готовят пищу, а в непогоду им жилище согревают. — Николай продолжил обходить кочевье.

— А Дух, ты нам рассказывал про Духа? — спросил его товарищ.

— У каждого жилища есть свой Дух-Хранитель. Оберегает домочадцев, предупреждает от беды и диких хищников. Хозяева жилища почитают Духа — зовут за стол и верхом капают от пищи на огонь. В специальной маленькой посуде ставят угощения. Люди могут с ним секретами делиться, защиты попросить или совета. Хранитель-Дух их выслушает и всегда поможет.

— А что не принято расспрашивать у гостя? — молодой задал вопрос.

— Не принято расспрашивать кто он, откуда он пришел, куда свой путь он дальше держит.

— Почему так?

— Сам все расскажет, коли посчитает нужным. В степи любой гость в юрте считается хорошим знаком и посланником с Небес. Почет ему, как говорится, и хвала. Однако вы не забывайтесь сильно. Где бы вы ни были, вести себя необходимо с вниманием и уважением к хозяевам. Бывает, что проходишь мимо, и нет намерения зайти, тогда ты просто проходи, — хозяев не тревожь. Незримый Дух-Хранитель связан со Вселенной. Он охраняет юрту и не дает бесчинствовать ни зверю и ни человеку. Бывает, пастухи кочуют дальше, Хранитель долго может оставаться на старом, прежнем месте.

— А как же он своих найдет? — поинтересовался караванщик.

— Для него преград не существует — ни времени, ни расстояний. Юрту он свою узнает, найдет везде и скот, и пастуха с женой. Он Дух, ему повозка не потребна. У него в незримом мире скакуны, свои небесные, и колесницы. Они по воздуху летят и громко скачут. Да так, что небо все трясется, гром грохочет и молнии летят. Но это, если сердится Хранитель. А когда спокоен Дух, так ты и не узнаешь, где он находится сейчас. Место в юрте для него, там, где алтарь, где молится пастух своим богам.

— Скажи, а как он может помогать? — спросил молчавший караванщик.

— Помогать по-разному он может. Суровая природа здесь, погода часто изменяет. Люди привычны ко всему, природой закаленные. Но так бывает, что ребенок заболеет, а до других кочевий далеко. Не довезешь его, и скот не бросишь по дороге. До лекаря не доберешься быстро. Молится тогда пастух и у Создателя защиты просит. Хранитель помогает пастуху — нечистых отгоняет от беззащитной маленькой души. Если нужно, то во все миры приходит договариваться. Потом благую весть приносит с первой птицей. Пастух отварами ребенка поит, обряды делает, какие нужно, но только в юрте — уже в нашем мире. Вот так, вдвоем, они и тянут к солнцу этот маленький росток, ему погибнуть не дают.

— Аднака… Мудрено все это, — проговорил товарищ Николая.

— Как есть, тут ничего не поменяешь, везде свои законы. Хотите в мире жить с природой — правила не писаные соблюдайте. Те, что передают из уст в уста, из поколения в поколение. Уважайте старших, почитайте стариков, за ними наша с вами сила.

Пока старейшина живой в роду, общение с Духами идет через него. А коли время подошло почить, тогда на его место старший сын приходит.

Коля голову поднял на небо и к Богу в мыслях обратился. Благодарил Создателя за жизнь, за испытания все, что с ним происходили по дороге.

Караванщики собрались, и погрузили мелкий скарб. Солнце поднялось высόко и стало припекать. По хоженой дороге караван пошел назад. В пути событий было много. Когда в долине ехал караван, там, у «подземного колодца», Коля скот чужой увидел. Хозяина не оказалось рядом. Была жара, и солнце согревало землю. Николай повел людей к «колодцу». Воды набрал во всё, что было, про запас. Она, хотя и мутная, но можно отстоять и пить. Товарищи попили сами и напоили лошадей.

— Пора нам выдвигаться, — Колин друг сказал. — Не далеко ушли, и время нас не ждет. Солнце скоро склонится к закату, до места на ночёвку надо дотянуть.

— Сам знаю. Только есть закон, нам нужно выполнять его. — Коля налег на ручки и стал приспособлением воду поднимать из-под земли.

— Чего смотреть, — а ну давайте вместе! — сказал товарищам своим.

Другие подступились к Николаю. Через мгновенье — колесо вращалось, а чуть позже, в отстойник потекла холодная глубинная вода. Кони и бараны — все у желоба сгрудились. Хватали жадно влагу, дарованную человеком, случайно оказавшимся недалеко. Так продолжалось время, пока они все стадо напоили.

— Ну вот, теперь другое дело. — Коля подошел к повозке и повел ее вперед.

— Так, а зачем чужих баранов и коней поили? Чего нам, больше надо остальных? — спрашивал у старшего напарник. — У них же свой хозяин есть, пусть он и поит!

— Все правильно он сделал, — поддержал друг Николая. — Проходишь мимо, видишь стадо у колодца, — напои тогда. Мало ли, хозяин задержался. На небесах тебе зачтется, когда с Всевышним встретишься и будешь перед ним ответ держать. Наступит время, ты сам или твой сын отару поведет, случись чего в дороге, — другие путники помогут, овец твоих напоят и коней.

Караванщики засобирались, перекинулись словами и дальше тронулись в дорогу. В пыли, на ярком солнце, лошади тянули торговый караван. Временами, путники в повозках отдыхали от полуденной жары. Но иногда они спускались и шли пешком, тем самым, облегчая лошадям нелегкую поклажу.

И дня не проходило, чтоб не замечали рядом животное или же птицу. Яки и косули, горные козлы и антилопы, кабарги и суслики. Бывало, волки-одиночки вдалеке сопровождали караван, бежали до границ своих владений. Как-то даже, караванщики приметили следы медведя.

Пастухи предупреждали, что в предгорье водится опасный хищник — снежный барс. Зверь умный, хитрый и очень осторожный. Увидеть далеко — большая редкость, а увидеть рядом — почти неминуемая смерть. Однако, как и остальные звери, он избегает встречи с человеком. Но, тем не менее, в таких местах держаться надо осторожно. В теплых солнечных районах, среди камней нагретых и песка, путники встречали ящериц и змей.

Телеги их раскачивались мерно, поскрипывали и тяжело скакали, когда колеса наезжали на неровности и камни. Первым проходить — ответственно и не безопасно.

Однообразие в дороге сильно утомляет, так, чтоб не задремать в пути, Коля в полголоса запел. Знакомая с детства песня, та, что мать его когда-то пела. Он управлял умело караваном, ямы обходил, большие камни, торчащие из-под земли. Лошадь слушалась хозяина, предугадывая все команды наперед. Иногда с дороги уходили — путь извилистый и длинный они «срезали» напрямки. Тогда за караваном оставался след примятой, редкой для предгорных мест, травы.

Природа раскрывалась людям, показывала лучшие места. Горы возвышались над долиной своими белоснежными вершинами. Николай смотрел вперед, осознавая красоту и бренность этой жизни на Земле. Бог облаками рисовал на небе, в объеме изменял их и по форме. Картины покрывали небо — большими хлопьями на ярком летнем солнце.

— Насколько себя помню, таких высоких облаков я никогда не видел, — вслух восхищался Николай. Он рассуждал о жизни и удивлялся, как ребенок, а разум был его открыт.

Стихии природы. Легенда о горах

Караван шел по накатанной дороге, удаляясь от высоких гор.

— Красотища-то какая! — воскликнул Колин пожилой товарищ. Вырвал Николая из раздумий. Старший дернулся от неожиданности. Потом увидел караванщика и слез с повозки.

— Ты как-то явно появляйся — напугал меня! Чего пришел-то и повозку свою бросил? — Николай нахмурил лоб.

— Да, молодой остался за меня. Ему полезно, не всю же жизнь отсиживаться за спиной. Когда-то вырастет и наберется сил, сам караваны поведет, — погонщик почесал затылок. Знаешь, давно идем мы вместе, да все никак не познакомимся поближе.

— Ну что ж, давай знакомиться!

— Вот ты, к примеру, караваны водишь. Дорога у тебя своя. И сила есть в тебе, и мудрость, хотя по возрасту ты помоложе будешь. Ребята слушаются, вроде, и уважают. Скажи, что думаешь, какая суть у этих гор? — караванщик посмотрел на Николая, прямо ему в глаза.

Однако тот зашел издалека, не сразу.

— За годы, что хожу, мне горы домом стали. А вот какая суть?.. — тут Николай задумался. — Ты знаешь, старые легенды «ходят», о том, что горы — это древние драконы. Давным-давно существовал особый мир. Там в нем паслись стада с большим драконом во главе. Растительности много было, и пищи всем в избытке. Своей счастливой жизнью, жили великаны, пары создавали, рожали и растили маленьких детей. Шли годы, проходили поколения. Течением рек текли столетия. Так длилось очень долго. Пока однажды не случилось… Климат жестче стал и холодней. Растительность почти исчезла, животный мир весь изменился — приспособился и сильно обмельчал. Гиганты — те без корма выживали, но голод убивал драконов. Они все дальше уходили с побережий и равнин, покидали свои родимые места. Там, далеко, последние драконы замерли и погрузились в медленное созерцательное состояние. Спрятали свои большие крылья под панцири камней и ледников. Они во сне застыли, омываемые водами дождей, лавинами терзаемые, селями и камнепадами, и разрываемые шквальным ураганом. Я их такими вижу, такими их показывает мне Природа. — Николай на караванщика смотрел.

Большие «горные драконы» отдыхали, нежились на летнем солнце, изредка пуская пар своих глубоких недр. Застывшие «живые горы» прожили долгую, размеренную жизнь. Они хранили тайны мироздания, лишь избранным слегка приоткрывались и позволяли прикоснуться к сокровенным знаниям.

Николай остановился, осмотрелся и движение продолжил. Вершины облаками застилались, скрывая так свою божественную суть. Они притягивают взгляды паломников и одиноких странников, идущих по своей дороге. Одни живут в долине, другие же пришли издалека.

Господь позволил всем узреть свои просторы, открыл для них величие Природы.

— А что драконы? — произнес товарищ, восхищаясь видами и красотой.

— Драконы те окаменели и погрузились в глубину времен. Они остались в памяти, в сказаниях, передаваемых из уст в уста — от стариков к своим потомкам, — Николай остановился и посмотрел на своего товарища.

Тот рядом шел и слушал всё внимательно. Ему хотелось поделиться с Николаем собственными чувствами и пониманием мира.

— О чем ты говоришь — я где-то раньше слышал, но что-то для меня впервой. Однако хотел бы про себя сказать.

— Давай! — отозвался Николай.

Караванщик потер руками друг об дружку и продолжил.

— Да вроде все сложилось у меня, все, что для жизни нужно человеку: дом, семья, и дети, и внуки подрастают. Только пока хожу, жена переживает, остаться с нею просит: «находился, — говорит, — накараванился, пускай другие, водят караваны, молодые учатся такому ремеслу. Всего за жизнь не заработаешь, пора столбить „гнездо“ и с местностью родниться», — караванщик процитировал слова, но сам поежился от этой мысли.

— И что же ты? — Николай его спросил.

— А что я? Для меня ведь дом родной, да пусть хоромы барские, — едино все — темница словно. Как думаю о местной жизни, приземлённой, тоска берет за душу. На месте, без движения, заболеть могу. Тесно моей душе, как телу взаперти.

— И что она тебе подсказывает?

— Душа — она такая… Полет ей нужен! Ты знаешь, много мест на свете, где я ни разу не бывал, да и, наверное, уже не буду! Недавно, на большом привале, думал как-то у костра:

Эх, если бы Господь позволил увидеть все, что есть на свете! Но для того, наверное, трех жизни мало будет. Как я смогу так долго жить?

Как же завидую всем мореходам, путешественникам! Бывают в разных странах, с людьми общаются, и смысл иной находят!

— А в чем тот смысл? — интересовался Николай. — Зачем все время двигаться куда-то, в опасность жизнь свою ввергать? Дом есть, семья и дети у тебя. Ты сам мне только что об этом говорил. Случись чего, тогда что будет с ними?

— Да дети взрослые уже. Спокойно позаботятся и о себе, и о моей семье, и внуков тоже воспитают. Да и причем они вообще? Я пожил ради них, и испытаний натерпелся, и хлеб мне доставался нелегко. Сейчас, вот, для себя немного хочется пожить.

— Ну, так живи, кто тебе мешает? — пытался Николай товарища понять.

— Не могу я жить так, не могу: скотину разводить и землю сеять! И ремесло оседлое — не для меня. Так понимаю, — чтоб оценить оседлость — родиться надо, желательно, оседлым и в ремесленной семье!

— Тогда скажи про ремесло, чего ты знаешь? — Николай спросил товарища.

— Вот землепашец, например, — он землю понимает. По сроку пашет, когда нужно — боронит. Он семя в почву садит, поливает, заботится он своей о земле. А в благодарность, за труды, земля, огромным урожаем, одаривает сына своего! Нет слаще землепашцу, чем своим хозяйством жить. Он от сохи пошел, своих отца и мать, природу, восславляет. Есть мастера ремесленные в поселении. Сапожник — сапоги пошьет, портной — кафтан раскроит. Плотник и кузнец, харчевник, пекарь — каждый ремеслом своим живет!

Другой пример — пастух. Пасет овец с утра до вечера и ночи. Везде исходит на ногах, — округу поизучит. Нравится ему все настоящее, все то, что от природы: цветы, трава и знойная жара, и запахи приятные, и испарения от земли. Ручьи и речки, горные, бурлят на летнем солнце, они по всей долине жизнь свою несут!

Колодец сделал человек, где есть вода для стада. Он с овцами свой ищет путь и, как ни странно, различает каждую в лицо. Собаки, от волков предупреждают, его животных берегут.… Не жизнь, а красота! — Ну что ты тут еще добавишь! — караванщик улыбнулся.

— Ты хорошо мне за других сказал! А как же сам? — удивился Николай.

— А вот меня… а я…? — тут караванщик стушевался. — Ну не моё, пойми, — корнями обрастать. Я не могу на месте оставаться долго. Влечет неведомая сила, душу мою тянет в горы! Мне б хоть одним глазком на них взглянуть! Дух мой — всегда в движении пребывает!

Сам понимаю, что придет когда-то срок, так я в пути, счастливый, и помру, — он посмотрел наверх, туда, где солнце отражалось от белых ледниковых пиков. Там вихри разгулялись сильно, так реагируя на речи человека. Затягивали силуэты гор, не оставляя в облаках следов и ни каких других воспоминаний.

Духи услышали его и тут же начали свою игру. Стихии спорили друг с другом, — вовлекались в непримиримую борьбу. Совсем недавно ясный летний день, вдруг превратился в пасмурный и хмурый вечер. А здесь, снизу, пока еще был полный штиль.

— Меняется погода! — заметил караванщик. Он переносицу рукой потер и пальцами массировал уставшие глаза. — Нам хорошо бы место для ночлега подыскать, пока еще не поздно и светло, — проговорил он и направился к своей телеге. Лошадь, тянувшая обоз, сравнялась с ним, и вместе они продолжили неспешное движение.

Наследие мастера

Мастер ремесленный — словно художник,

В выбранном деле себя он находит.

Навыком предков, душой вдохновенный,

В обыденной жизни — шедевры творит!

(Из жизни Мастера)

Ведомый Колей караван шел к лесу. Туда, где можно было на «ночевку встать». Клубы от пыли в воздухе витали, колесами, копытами животных поднимались. Совсем недалеко бежал большой ручей.

— Хорошее ты место выбрал! — караванщик пожилой ведущего хвалил. — Все рядом есть — и лес, и речка.

Погонщики расставили телеги, в порядке, чтоб можно было ночевать. Распрягли своих коней, водой их напоили и оставили пастись. Сами стали, в это время, заготавливать дрова — благо, сухих поваленных деревьев много.

Небо нахмурилось, стемнело и грозилось разразиться сильным ливнем. Облака сгустились в большие грозовые тучи. Где-то, далеко, уже сверкали молнии, освещали вспышками вечерний горизонт. Спустя мгновения, многоголосыми раскатами, стал доноситься сильный гром. Запах появился свежести и влаги, и духоты одновременно.

Николай развел костер. Караванщик из ручья принес воды. Повесил котелок на крепкую рогатину. Наспех пищу приготовил. Товарищи поужинали, немного пообщались у костра, и разошлись, каждый по своим делам. Смеркалось. Лошадей привязывали на ночь, каждую к своей телеге. Путники по двое разделились, чтоб в одиночку ненароком не заснуть. Ночью нужно быть внимательным — поддерживать костер. Мало ли опасностей в таком лесу — от диких хищников и до разбойников.

После заката холодало незаметно. В воздухе сгустилась влага. На кустарники и на траву выпала роса. Караванщики готовились ко сну: дрова укрыли от росы специальной плотной тканью, для чая натаскали из ручья воды, место для дежурства оборудовали, по телегам разошлись и стали отдыхать.

Глубоко за полночь, путник Николая разбудил. Наступило время подменить его. В телеге темнота и холод, сменились светом и теплом горевшего костра. В ярком пламени ночном, лица озарялись Николая и товарища его. Они сидели и вполголоса общались. Полуночники подбрасывали ветки, потягивали крепкий чай, делились впечатлениями и опытом.

— Осень быстро наступила, ночи стали холодней, — поддерживал беседу Николай. Он укрывался легкой шерстяной накидкой, подаренной на память от местных пастухов. — Пар изо рта идет, как осенью, — он показал.

— Ну да, ты прав, уже почти не лето, — караванщик подтвердил. — Насчет меня, ты как считаешь: может, осесть уже, к семье своей вернуться и в городе корнями обрасти? — он вопрошал у Николая. — Или пока есть силы, жить по-своему, продолжить дальше кочевать? — Он всматривался в пламя, размышляя о своём насущном, как будто ожидал ответа от яркого огня.

— Понимаешь, у каждого из нас своя дорога. Ты мне не так давно примеры приводил, — продолжил Николай. — Каждый человек себя находит в чём-то. Один — как мы с тобой, ходил когда-то в горы, возможно, даже караван водил. Когда набрался опыта и ремесло оседлое освоил, он начал новую, другую жизнь. Кто может упрекнуть его? — Никто. Нашел свой путь он в этой жизни, бесценный опыт получил. И равновесие обрел в душе, — поднялся с места Николай и дров подбросил, собрав сосновой палкой развалившиеся угли.

— Ну, хорошо, они себя нашли. А как мне поступать? Больше недели мне на месте не сидится, — ну не могу я так. Приду домой — родные лица. Увижу всех: проведаю жену, детей и внуков, друзей всех навещу, и снова собираюсь в путь! — тут караванщик улыбнулся. — Радость для меня, короткой встречи, ожиданием томительным сменяется.

— И выход для себя какой находишь?

— А выход нахожу такой: чтоб не захандрить или душой не заболеть, стараюсь сам себя работой занимать. Между сезонов, когда редко ходят караваны, и времени свободного полно, что поломалось по хозяйству, — с сыновьями, я все в порядок привожу.

Дров наготовлю с осени, телегу подлатаю. Сосед мой по телегам мастер. С ним вместе, раз в сезон, всю разбираем до последнего винта. Ход проверяем, а потом и кузов. Шкворень коломазью мажем, оси, надосники проверим, цел ли роспуск, нет ли трещин, мы дегтем ступицы набьем; оглобли как закреплены к осям. Что разболталось — то подтянем, что лопнуло, сносилось, сгнило — поменяем.

Сам понимаешь — поломку легче устранить, чем по пути с ней ковыряться. Колеса все внимательно проверю — где обруч износился и пришел в негодность, где и спицы разом посмотрю. Все, что по дереву — мы с сыном восстановим. С железом — в кузню к кузнецу идем. Давно работает у нас, в третьем колене мастер. Работу делает отменно — железо плавится в его руках. Постиг он тайные секреты. И в этом ему нету равных! Подковы, упряжь, обод на колеса, для бочек обручи, засовы на ворота, ножи и наконечники, — да мало ли чего. Кузнец, что хочешь, откует. К нему у нас подход особый — и с уважением, и с почетом. На общем сходе, все слушаются мнения его.

— А как ты сам?

— А я… что я? Как вольный ветер! Рождён в походном караване матерью с отцом. Все детство я провел в обозе. Когда подрос немного, отцу начал помогать. Отец меня всему учил, и ремесло родное с караваном так по наследству передал. Однако сам, когда побольше заработал денег, остался в городе — землю купил и дом построил.

Любил отец общаться с древесиной. Ходил пока с обозом, досконально изучил. Бывало, на стоянке выберет лесину, срубит и дальше мастерит в пути. Телеги ремонтировал. Сам разобрался так, что собирать их начал. Из увлечения, чисто для души — нашел себя в столярном деле.

— Скажи мне, твой отец учился сам, или наставник у него какой-то был? — интересовался Николай.

— Жил в городе старик — столярный мастер, краснодеревщик он еще и плотник. Был молодой пока, весной и летом, осенью его просили, когда по-крупному, — избу поставить, сруб кому срубить. По мельче если, — стайку изготовить и навес. А не в сезон, зимой — он мебель собирал резную, столы и стулья, табуреты, утварь всю домашнюю латал, кистью красил, и лаком сверху покрывал.

Был у него особый свой талант. Картины мог по дереву в объеме, как художник, по холсту писать. Да так все получалось ловко, что слава разлетелась далеко. С тех пор прибавилось желающих, каждый хотел картину сделать на заказ. Большие деньги предлагали, чтоб он сюжеты в дереве создал. Когда-то времени хватало, настрой хороший — вдохновенье пришло. Он мог портрет в объеме деревянный, как камнерез, скульптуру в камне изваять.

То стало для него любимым делом, всю душу он в резьбу вложил. Заказы были и для каравана. Поломки ремонтировать, телеги знатные мог собирать. Много премудростей он знал, и навыков имел в своих руках. Как лодку лучше изготовить, чтоб легкая была и прослужила долго. В работе не отказывал — в ней радость жизни находил.

Но наступило время, и мастер остарел. Остался навык прежним, но силы нет уже. Пришел его черед покинуть землю. Только не мог уйти так просто, не передав кому-то знаний. Сына, за жизнь свою, он так и не родил, а ученик достойный все не появлялся. Отец, мой, как узнал об этом, дела свои отставил и сразу к мастеру пришел. «Все буду делать, что ты скажешь, возьми к себе в работу в подмастерья», — ему так батя говорил.

«Откуда ты, мил человек, взялся? — интересовался мастер. — Что привело тебя ко мне?»

«Я жизнь прожил и ремесло освоил. О караванах знаю много, ходил с ведущим в дальние походы, бывало, я и сам водил. Все, вроде, как у всех: семья и дети. Сейчас вот денег накопил и на земле осел. Дом свой построил и хозяйством обзавелся. Пока по возрасту не старый, терпения и сил в достатке у меня. Позволь мне в подмастерье к тебе пойти».

«А что же ты умеешь делать?»

«Люблю я с деревом работать, и этим увлекаюсь. Телеги ремонтирую и утварь мелкую для дома. Сломалось ежели чего — исправлю. Однако дом построить не могу — нет навыка и знаний. Других просил, и сам работал на подхвате. И лодки я не делал никогда. Поможешь, навык мне освоить, тогда я буду, как отца родного до конца дней твоих кормить, поить и уважать! В почете будешь и в заботе. А если захвораешь, тогда я лекаря найму».

Подумал старый мастер и согласился взять отца в ученики, — караванщик неожиданно прервал рассказ. Он с места встал, угли пошевелил, чтоб не затухли, достал дрова сухие из-под влажного полога, и подбросил их в костер.

Ночной огонь не сильно торопился, раздумывал: принять дрова и разгореться, или задымить смолистым дымом.

Николай был пошустрей и помоложе. Он опустился на колени и начал раздувать костер. Получив свое почтение от людей, стихия стала разрастаться. Друг Николая подлил воды в котел, придвинул ближе к самому огню. Тот зашипел, разогреваясь закопченным боком. Путники продолжили неспешный разговор.

— И дальше? Что было потом? — интересовался Николай.

— А дальше было так. Мой батя, больше года, у мастера в учениках ходил. Бывало всякое за это время. Мастер на него сердился, бил по рукам, порой ругался, если отец ошибку допускал. Хотя, не выгнал, обучение до конца довел. И дом построили на пару, да не один, а несколько домов. Он показал, как лодки собирают, и хитростям столярным научил. Свой уникальный дар художника резного он бате моему отдал.

Сначала мастер сам все делал, показывая моему отцу. Попозже вместе делали, на равных. А дальше, хорошо поднаторев, отец все делал в одиночку, под руководством своего учителя. Случалось так, хворал наставник. Тогда работа ни на день не прекращалась, а целиком ложилась на отца. И жители довольны, оставались — достойную замену воспитал старик.

Основу хорошо отец освоил. А после мастер так сказал:

«Все, дальше сам! Теперь ты многое умеешь. И инструмент, который нужен, у тебя. Чего-то не понятно — не стесняйся, спроси, — не откажу, — как есть, отвечу. Еще хочу добавить от себя: ты к людям с уважением относись, чего бы в жизни не случилось. Раз человек пришел к тебе — он твой заказчик. Деньги принес в обмен на навыки твои. С ним не ругайся и не спорь — он прав всегда. Запомни эту истину и никогда не забывай. А я, пожалуй, закрываю мастерскую. Достаточно с меня, так Бог мне говорит. Теперь народ к тебе направлю. Со старыми заказами вот поработаю немного».

— И что тот мастер? — спросил уставший Николай.

— Держал он слово, мастер. Стал посылать людей к отцу. Отец, что нужно все собрал, и мастерскую подготовил, работу начал выполнять. Сдержал и он свое — взял старика домой. К мастеру, в отцовском доме, с почитанием относились: кормили и поили дорогого гостя. Во главу стола садили. Мы, дети, его дедом называли! Душевный был и мудрый человек.

— И как потом, что было дальше?

— А было так: здоровье у мастера — не то, что раньше. Он наконец-то успокоился, что ремесло надежно передал, закрылся окончательно, и отошел от дел. Старик заранее все сделал: с друзьями повидался, и попрощался со знакомыми. Однажды теплым ясным утром, старик ушел к далеким предкам. Его душа была чиста, а на лице улыбка, как будто у ребенка, представляешь?! Все выполнил, что нужно было человеку на Земле.

Тут закипел настой из трав. Караванщик котелок убрал с огня, травы туда добавил ароматной. Из глаз его уставших слезы потекли. Он рукавом утерся, — виду не подал, хотя в душе его возникла горечь. Он мастера особо помнил и любил. Возникла пауза в их разговоре. Каждый в это время думал о своем.

— История, однако, у твоего отца… — наконец-то молвил Николай. — Но как ты сам, что было у тебя за это время?

Путник успокоился немного и продолжил:

— Исколесили с караваном всю округу. В селения близкие мы быстро добирались. В дальние селения: дня три, неделю, — в одну сторону ходили, и столько же обратно возвращались.

Вся жизнь в пути, — насколько себя помню. Душа волнуется, а я за ней иду! Так и хожу по свету с караваном. В ней лошади с повозкой для меня, — как дом, а степи, горы и равнины — край родной!

— А в дальних переходах доводилось побывать? — уточнился Николай, потягивая чай из плошки.

— Бывал с большими караванами. Как-то, зимой, мы реку проходили, я для надежности вперед пошел. Продвинулся шагов с десяток, и собирался повернуть назад. Неосторожно наступил, не услыхал, как лед трещит и провалился. Напарник, благо, рядом оказался, помог и не позволил мне пропасть. Он побежал, потом пошел тихонько, ну а потом пополз до края. Палку протянул, с веревкой на конце, чтоб я мог крепко ухватиться. И постепенно отползая, потянул на крепкий лед. Но лед ломался, и тогда, еще один товарищ нам помог. Они меня тянули, как сома из речки. Там было холодно, и ветер продувал насквозь. Я мокрый весь, замерз и даже льдом покрылся, и до своей телеги еле «дотянул». Залез в нее, переоделся, еще немного выпил для сугрева.

— А как вы переправились?

— Ту реку мы сумели перейти, только в другом месте, неглубоком. До ближнего селения целый день катились. Тогда я простудился и сильно заболел. Укутался в овечьи шкуры. Горел весь, лихорадило меня. Лишь чудом по пути не помер. Отшельник местный, — лекарь, меня спас. Костер развел, воды согрел, добавил трав каких-то, с ног до головы омыл. Потом обтер, укутал в теплую постель. Отвары делал, порошками, чаем травяным поил. Я пропотел всю ночь. Лекарь мне постель менял и снова кутал. Под утро жар прошел. Он день по-своему молился, на каком-то непонятном языке, жег благовония и кровь пускал. На следующее утро мне заметно полегчало. В дорогу, лекарь, оберег заговоренный дал. «Носи всегда с собой!» — так говорил. — «Духи наши местные тебя от смерти охранят. Вот только алкоголь не пей ты никогда». На том мы с лекарем расстались. Я шкурами овечьими его благодарил и подарил еще свой нож.

— Однако… — Николай поднялся, налил горяченького в плошку и немного отхлебнул. — А как грабители, в дороге досаждали?

— Случалось дело, — нападали на обоз. Но мы готовились, удачно отбивались. Как это получалось, сам не знаю, может быть, хранил нас оберег? Мне ночью, накануне, видения являлись. И в правду лекарь говорил, про Духов Родовых. Я как-то начал замечать, опасности предсказывать. С товарищами стал делиться, а после и они за мной заметили. Сам начал будущее видеть. А когда в город с караваном возвратился, ко мне народ пошел, чтобы свою судьбу узнать.

— И как, везло все время?

— Да нет же, к сожалению, не всегда. Один раз тяжело пришлось. На перевале было дело: холодно и ветер, и снег еще кругом. Там места для одной повозки мало, а двум — тем более не развернуться. Уступ, отвесная скала, потом дорога, а по другую сторону обрыв.

Намедни вечером я задремал, когда ко мне пришло видение. Неясное, о том, что сильная опасность впереди. Что там конкретно было, разглядеть уже не смог — заснул. Но неспокойно спал, всю ночь кошмары снились. А поутру разбойники на нас напали. Но я предупредить успел. Так от разбойников отбились. Потом с горы сошла лавина. Дорогу как отрезало назад. Вот мы тогда хлебнули лиха! Часть каравана завалило, а другую — снегом в пропасть унесло. Так, с лучшими двумя товарищами, мы даже и проститься не успели. Теперь они у каждого из нас в душе.

— А как ты сам?

— Меня Бог миловал, видать, я нужен был еще на этом свете.

— И часто с караваном ты ходил?

— Был помоложе — круглый год ходил. Теперь я постарел немного, не с каждым в караван пойду, и не в любое время. Теперь, обычно, дома я зимую. Но без работы я, конечно, не сижу. Так, по хозяйству, если что поправить, отремонтировать, кому помочь, — всегда смогу.

Коля плошку с чаем другу протянул. Караванщик улыбнулся, отхлебнул немного и опять продолжил.

В другой стране за перевалом

— Когда я караванил, разных насмотрелся, диковинных чудес. Ни одной минуты не жалею! Доведись мне заново прожить, — не сомневался бы, точь-в-точь все повторил.

— Чего ты там диковинного видел? — Николай его спросил.

— Ну вот, к примеру, мы с собою лук берем и стрелы, для охоты. А за горами я видал другое. Похож на лук наш, но размером меньше. Лежит на длинной палке с желобком. Одним концом он упирается в плечо, а из другого стрелы вылетают. — Арбалетом лук тот кличут. Хорошо в руках лежит, удобно. Стреляет далеко и метко. И все бы ничего, но заряжать его не быстро. У лука мы руками стрелы тянем, у арбалета механизмы тянут тетиву.

— А что бы выбрал ты? — спросил его товарищ. — Что лучше лук или арбалет?

— Ну, что здесь лучше, сам же знаешь — обычно, каждому свое. Кому новинку подавай — любые деньги за нее заплатит. Другому, по старинке, из лука проще пострелять.

— И где такое можно видеть? — уточнился Николай.

— Есть человек один. Мы в город как воротимся, так я тебя сведу. Торгует разными вещами, однако он на рынке не стоит. Особый, со своим подходом — по знакомству только принимает. Не любит он на людях появляться.

— Скажи мне, что еще везут оттуда?

— Посуду разную везут: тарелки, чашки, блюдца. Ее еще фарфором кличут. Легкая она, но очень дорогая. А стенки тонкие — просмотришь сквозь, так солнце можно увидать. Чай пьешь из чашки — не обжигаешься нисколько, и вкус — как будто силы придает! Еще на вазах мастера рисуют — красиво, как художник на холсте.

— Посуда — это всё?

— Да нет! Еще везут оттуда чай. Один для пробуждения — утром, другой в обед — для аппетиту, а третий — вечером, он успокоит и расслабит. Но есть еще один, секретный, который только императорам дают.

— Что за чай такой?

— Тот, что дает мужскую силу. Чтоб с молодой женой не спать и разговоры говорить, и… ну, понимаешь сам, — потомство, чтоб, на свет производить.

— А где такой достать?

— О, тот чай не из дешёвых. Он нам с тобой не по карману, да и зачем? У нас ведь нету женщин рядом, чтобы в походе утешаться и кровь по жилам разгонять.

— Ну ладно, все про чай, а что еще ты видел?

— Диковинные одеянья шьют, из тонкой ткани, — шелка. Богатые наряды, — воздушные, как будто невесомые, — удобные на теле. Они согреют в холод и охладят в жару. Шкур несколько, с обоза, отдать не жалко за один такой халат.

— А что за люди, в тех краях, живут, такие же как мы или другие?

— Такие вроде, да не очень. Видал я представление в их театре. Там люди, как драконы, — огнем дышали изо рта. Один, как будто Мастер — ходил ногами по осколкам. Босыми прыгал по стеклу, ложился на него, и даже ел! Два воина мечами били — ему, как будто все равно. Ни капли крови наземь не пролилось! Он словно из железа сделан. И шпаги целиком глотал, и гадов ядовитых трогал. Но с виду был такой же, как и мы с тобой. Его и плетками хлестали, а он все улыбался, — не проронил ни слова, будто бы боль не ведома ему. Вот это понимаю — сила! — караванщик глянул на товарища.

Он погрузился в прошлое и заново все пережил.

— А как они поесть готовят! Таких приятных ароматов в жизни я не пробовал! Поэты не опишут, музыканты не исполнят, и артисты не споют! Из рыбы и из мяса, вареное и жареное, с овощами и без них. Фрукты экзотические и сладости диковинные — все в кухне есть у них! Приправы острые, пикантность придают.

Он дров подбросил в затухающий костер, разлил из котелка настой по плошкам. Одну напарнику подал, вторую для себя оставил, потом продолжил свой рассказ:

— Еще там есть стена большая, длинною в целый город. На ней широкая дорога. Представь: повозки ездят днями, людей, и грузы сверху возят! Ни грязи и ни пыли. Все хорошо и безопасно: нету ни хищников и ни разбойников. Охрана, днем и ночью, стену стережет!

Ты про драконов, что горами стали, говорил. Так вот, дракон у них — как символ! Их любят, почитают их за мощь, за мудрость и за силу.

Николай внимал рассказу друга.

— Ну вот, увлекся я немножко, — караванщик перевел свой взгляд. — Ты, лучше, что скажи? — Слыхал я от других, кто в караванах ходит, что в нашем городе есть человек: не молодой он с виду и не старый, полжизни исходил на собственных ногах, истоки все ее познал. Своим путем шагает, и Родом, вроде бы, из наших мест.

«Он знает больше, чем другие, — того, что есть от Бога. Хотя он сам не Божий человек. Он помнит прошлое свое, с природой близок, и знания из вечности берет! Найти его не просто, хотя живет обычной жизнью и, вроде, даже караваны водит», — так старики в селении нашем говорят.

А что ты думаешь, как на это смотришь? Я жизнь свою прожил и опыт свой имею. Не глупый, вроде, — дураком меня никто не назовет. Давно к тебе присматриваюсь. В тебе есть что-то не от мира. Как будто бы ты здесь, и в то же время нет. Хотя, другие видят и общаются с тобой. Вот рядом с лошадью идешь и с караваном. Нас за собой ведешь. А где твоя душа, — в каких она мирах?

По вечерам, когда мы время коротаем, я замечал, что если небо чистое, то взор твой там, — на звездах. И по ночам, когда луна выходит, ты долго смотришь на нее. — Там дом твой? — Там твои родные? — Оттуда ты пришел?

— …

— Ну вот, не отвечаешь, — тут караванщик перевел свой взгляд на небо, пытаясь осознать, о чем тот думает. — Ну, да Господь с тобой. Ему я благодарен, что в трудные минуты мы помощь получали от тебя, что живы до сих пор, и груз наш цел, и караван идет домой. Скажи мне, кто ты, что за человек? Путь волка — это твой путь? — караванщик к Николаю обратился:

Ты знаешь, в жизни многое случалось,

И у судьбы бывал немой укор.

На грани проходил у смерти самой.

Среди людей войны «закапывал топор».

Из города в тот день, попозже,

Другой обоз в предгорье уходил.

Короче путь, и денег обещали больше,

Их Старший — караван со мной водил.

Он слово по оплате держит,

Ему я доверяю хорошо.

Ан нет — я отказался все же.

Решил тогда, и за тобой пошел.

Мне как-то сердце подсказало,

Что истина не далеко, с тобой,

Что человек в нее всю жизнь играет,

Растет, взрослеет как актер.

Ее на протяженье жизни ищет.

Кто в ремесле, а кто в большой любви,

В своем пути предназначение находит.

Зачем ему все это — проясни?

Зачем наш мир, зачем Земля?

Людьми, зачем мы рождены?

Зачем мы любим и страдаем?

Своей, зачем не чувствуем вины?

Неужто все для этой встречи,

Где в «ледяных тисках» у гор,

«Зачем? — Я задавал вопрос в тот вечер, —

Хранил Господь меня до этих самых пор?»

(Вопросы караванщика)

Он подал Николаю плошку свежего горячего настоя. Но Николай безмолвствовал, он на огонь смотрел и что-то вспоминал.

— Моменты разные бывали, общался я с шаманом, и с монахом. Еще и с лекарем, что на чужбине жизнь мне спас. Какое знание я принес на эту Землю? Зачем я здесь сижу перед тобой? — продолжил караванщик вопросы задавать.

Вопросов, ночью, было больше, чем ответов. Разволновавшись, он затих. Смотрел внимательно на пламя, на младшего товарища, о чем-то размышлял.

Горный монастырь. Молодой росток

— Однажды, мы набрели на монастырь — среди пространств, безжизненных, и гор. Почти отвесная скала, была расписана искусным живописцем. Величественный храм, с цветными куполами, и с колокольней, золотистой, наверху. Пейзаж лугов, зелено травных, солнцем ярким дополнял его. У каждого, кто видел ту картину, тепло так становилось на душе, он будто в детство погружался снова: спокойный, радостный, счастливый. Как будто наш отец, Всевышний, в то время проникал в него. Мы долго вместе любовались, у тех величественных скал. Молчали все, никто не говорил ни слова, боясь нарушить хрупкую, Божественную связь, — так караванщик погружался, в свои далекие раздумья.

Он неожиданно прервался, и начал вглядываться в языки костра, стихии огненной открывался, и широко раскрыл глаза. Со стороны казалось, — они стали понимать друг друга. В лучах ночного пламени, лицо его менялось. Морщинки мелкие, что в уголках, давали зрелому мужчине, озорной и несерьезный вид. Пред Ведущим был не пожилой усталый караванщик, — но веселый, и жизнерадостный мальчишка. Те перемены подменили человека, преобразив его немолодое тело, в юную и озорную душу. И можно было удивляться, как в нем одновременно уживаются два совершенно разных человека? Натруженные руки лежали на коленях, большими пальцами прокручивая головной убор.

Огонь горел и продолжал общение. Он освещал сутулый и усталый силуэт. Снопами искр оживлял ночные краски. То угасал, то вспыхивал, и циклы повторял, — как смену дня и ночи. Он уносил воспоминания людей, в их прошлое, забытое давно. Огонь и человек, без слов, друг друга понимали.

В истории далекой земля прошла немало оборотов, и реки русла поменяли, воды в них много утекло. Так, исповедуясь перед собой, он не скрывал эмоций. Насколько можно душу обнажал, о чем-то сожалел, хранил обиду, раскаивался и за что-то извинялся.

Николай склонился к толстой обгоревшей ветке. Переложил ее поближе, вызвав яркое свеченье в темноте. Шел далеко не первый час общения. Друзья, их, на телегах спали, похрапывая каждый на свой лад.

— Да, кстати, как тот монастырь? — Николай спросил негромко.

— А, извини, забылся. Все думы про себя, да про жизнь свою, — караванщик голову склонил, затылок почесал. — В большой скале, в пещере, был самый настоящий монастырь. Неожиданно увидеть далеко от поселений. В условиях: не для нормальной жизни — ветра, собачий холод и туманы. Ни тебе пищи, ни растений, ни животных!

— А что снаружи и внутри там было?

— Снаружи — притвор с массивной деревянной дверью. Мы заглянули внутрь, подошли поближе к алтарю. Лишь после мы заметили, что в ските кто-то есть. То был монах, весь в черных длинных рясах, уже заканчивал свою молитву. Поговорив немного, он нас провел в опочивальню. Наутро мы проснулись, попрощались, и караван пошел вперед.

По-своему, по-простому, монах мог изъясняться на разных языках. Судьба его «носила» в жизни. Бывал на западе и на востоке. Много событий насмотрелся. Там тоже странники, как мы, и Божьи люди. «Кто по наитию скитался. Другие сами выбирали этот путь. Местами шли священными, грехи свои отмаливали. Не каждый, правда, завершал дорогу. Кто послабее — не выдерживал, бросал. Кого Господь досрочно призывал к ответу. А кто-то был достоин чести — все до конца пройти, домой назад вернуться. Другим он знание нес свое и опыт. Вот так и я в дороге прошагал немало, других учил, сам ошибался. Когда-то мой черед наступит, пойду и я держать ответ. Что Богу я тогда скажу? — Всю жизнь искал, всю жизнь скитался. В неведенье своем так и помру», — мне говорил монах. Еще он нам повествовал:

«Куда бы я ни шел — везде есть люди. Все по одной Земле идем, и небо одинаково для нас! Един Господь Всевышний — он есть в каждом человеке. Покуда верим мы в его заветы, молимся и любим».

Лицо у караванщика светилось ярким пламенем. Огонь блестел, — он то отбрасывал, то приближал ночную темноту. Караванщик, своим рассказом, увлеченный, как будто бы помолодел. Он словно сбросил в возрасте, переживая снова события давно ушедших дней. Монах был божий человек. Я легкий свет увидел, исходивший от него. Всю жизнь он истину искал, и много посвятил скитаниям, мысли его — моим созвучны! Еще он так мне говорил:

«Полжизни положил я на алтарь

В поисках истины и постижении счастья,

Невзгод имел не мало, горе испытал.

Иные души познавал, людей других ненастья.

В лесу разбойником ограблен был,

Меня до нитки обобрали самой.

В пылу борьбы чуть не погиб.

Лишь чудом спасся — Божьими стараньями!

Наутро я был заново в пути.

Пока скитался, много навыков освоил.

В чужой обители меня, как брата, приютили,

В труде и покаянии я другой урок усвоил.

Монахи накормили, переночевать пустили.

Господь помог и сгинуть мне не дал,

Но испытаньями лишь веру укрепил.

В пути сопровождал с заботой и охраной.

Свою дорогу должен до конца пройти,

От рока и судьбы своей не скроюсь.

Живой я до сих пор по Божьей милости,

Молюсь пред Его ликом в этом светлым храме!»

(Скитания монаха)

Караванщик отстранился от ночного разговора. Николай к костру нагнулся, чтоб поправить головешки. Он придвинул угли к центру и добавил дров.

— То, что рассказывал монах из скита, я познал однажды. Во мне живут все предки, — их так много, что с самых незапамятных времен! И каждый мне развития желает и продолжения рода. Теперь, вот, я иду своим путем.

Давно искали люди смысл. Они, как дети, познавали мир. Но истина обычно скрыта в человеке:

Ответы на вопросы лежат не далеко, — но в глубине души. Нужно понять себя и правильно задать вопросы.

Бог веру укрепляет, нашу, и закаляет дух! Дает по силам испытания. И тот, кто череду пройдет, исправит все ошибки — тот дальше двинется вперед. А тот, кто не поймет, не осознает — пойдет в очередное путешествие по кругу. Но с каждым кругом, жизнь станет бить его больней, уроки, c каждым разом, все сильней и тяжелей, — Николай смотрел на караванщика каким-то новым взглядом. — Обычный человек, входящий в эту жизнь, не волен выбирать ни времени, ни места. Родители приглядывают за ребенком в детстве — растят, воспитывают, учат. Силы Небес хранят и защищают душу. Под покровительством развитие идет у человека.

— Но неужели эти силы покровительствуют мне? — удивился караванщик.

— Все это так, однако, не совсем. Взрослея человек, свой обретает выбор. Теперь уже он не нуждается в опеке. Сам в состоянии защитить себя.

— Но как тогда с предназначеньем быть? — караванщик внимание своё переключил. — Всю жизнь ищу, — не знаю, прав я или нет. По моему уразумению, такие вещи ведь не каждому даны, — он с грустью посмотрел на Николая.

— Любому в этом воплощении дается шанс открыть свои дороги, найти свой уникальный путь, — Николай направил взор на небо. — И до поры до времени ищет человек. Метания, однако, и чужие идеалы, сбивают его с толку, втягивают в тяжкие грехи. Мы навлекаем гнев Господень на себя, — раскаиваемся, вымаливаем у него прощение. Бог милостив — он нас за все прощает — как не простит отец своё дитя? Вот так, лишь ошибаясь, постигаем этот смысл. Так, право выбора теперь за взрослым человеком.

— Ну да, порой так за душу берет, что я не понимаю, куда мне деться от него, — от выбора такого… Особливо, когда семья и дети, еще и внуки подросли. Меня, как в молодые годы, — по-прежнему несет куда-то и несет! — караванщик съежился от утренней прохлады. — И что ты мне прикажешь делать?

— Никто тебе не может приказать. — Но право есть у человека. Идти вперед — свой путь ошибок и падений открывать.

— ?..

— Однако, можешь выбирать иное право — ослабнуть духом, приземлить свои мечты, и положиться целиком на обстоятельства. Но обстоятельства, поверь, борьбу навяжут, и вовлекут тебя в свою игру. Лишь в зрелом возрасте, собрав весь опыт, — человек мудреет. Он понимает реальности одних сторон и иллюзорности других, — продолжил Николай.

— Ну и?.. — спросил недоуменно караванщик.

— Проходит жизнь, — душа, наполненная смыслом, покидает тело. Соединяется с бессмертным духом, уходит в вечность на покой.

— А после? Что после этого наступит?

— После останутся одни воспоминания. Толчок для новой жизни, будто новый молодой росток!

— Но почему меня так тянет в горы? — устало караванщик вопрошал. — Не жемчуга заморские и не шелка или богатства? Я начинаю понимать, что лучше в жизни не видал, чем караванные пути среди высоких гор!

— Пожалуй, соглашусь с тобой, — Николай протер руками покрасневшие глаза. — Большие горы, здесь живут веками. А столько тайн они в себе хранят! Из поколения в поколение, сюда, тянулись люди, и каждый человек, с собою, свою душу приносил.

Места высокие, и очень близко к Богу. С плохими мыслями сюда не приходи! — Такого человека не пропустят горы, и мыслей не хороших, тоже не простят. Лишь тот, кто чист душой, пройдет весь путь, и после, домой назад вернется. Вот так:

Бывало, горы медленно дышали.

Природа поднимала сильных сыновей.

Драконы просыпались, — оживали,

Ворочались, тревожа россыпи своих камней.

Сколько эпох прошло, — столетий,

А исполины всё по-прежнему стоят.

Истории людей — на веки

О них легендами и былью «говорят».

Случается, предчувствует паломник,

Как будто приближение конца.

Тогда в дорогу он, последнюю, уходит,

Наш мир он покидает навсегда.

Большие горы примут его тело,

А небо — его душу заберет.

Последнее для человека дело,

Пристанище, у них, свое найдёт.

Паломник жизнь свою проводит

Для этого, вот, — самого конца.

Сюда, он, каждый раз приходит,

Чтобы проведать своего Отца.

Дорога к Богу поднималась выше,

Шла от земли — до облачных небес.

С Единым Духом становилось чище,

Как продолжение больших Земных чудес.

(Пристанище паломника)

«Кто гор не видел, многого не знает», — подумалось в порыве Николаю. Усталый и довольный, он уже почти дремал.

Ночь подходила к своему концу. Легкий, и едва заметный утренний рассвет, лучами озарял округу. Жизнью наполнял предгорье, в горы проходил и проникал в долину. Свежая и легкая роса, навесы увлажнила у телег. Погонщики собрались, чаю вскипятили, позавтракали плотно и двинулись в дорогу. Новый день сулил быть ясным и обещал немало приключений!

                                         ***

Надолго он запомнится, тот разговор и встреча у костра. Надолго сохранятся в памяти долина с речкой, в окружении «живых свидетелей историй».

Покачиваясь на ухабах, скрипя колесами, их караван продолжил путь. Он возвращался из предгорья в город, груженый шкурами и меняным у пастухов товаром.

«Вот так вся жизнь в пути пройдет когда-то! Сколько дорог еще и переправ, ночевок под открытым небом, душевного общения у костра!»

От тех видений Коля долго приходил в себя. Он словно спал, сновидя разные картины. Несколько жизней пронеслись перед глазами. Всё, что Вселенная открыла, надолго сохранится в памяти его. Коля поделится историей с другими. Однако же его сочтут за фантазера. И, как всегда, ему никто не верит. Никто, кроме родного деда. — Милхай тогда похвалит внука, а после повторит: «Бывает в жизни, что процесс важнее результата. Процесс прошел — настало время осознать его уроки…»

История Вани и Коли

У Оюны была знакомая — Мария. Она приходила в гости, так, просто поболтать, новости деревенские за чаем обсудить. Бывало, по другой надобности заходила: за солью или по иному поводу. Хотя, к себе она не приглашала никогда. Работала Мария медсестрой в медпункте. А так как медиков кроме нее в деревне не было, использовала положение, — вела себя высокомерно и заносчиво с другими. По этой же причине у Марии не было подруг, только одни знакомые.

Утром, когда муж уходил на работу, она собирала сына Ваню и отводила в детский сад. Мариин сын и Оюнин Коля были вместе, в одной садовской группе. Ваня сильный, наглый и самый большой среди детей. Если что не по нему, –истерику мог взрослым закатить. Воспитательницы жаловались Марии. Но в ответ, Мария сама начинала истерить, в защиту своего ребенка. После таких скандалов они предпочитали больше не связываться с Ваней, и во всем идти у него на поводу.

— Жесткость разумная ему бы не помешала, — так говорила Светлана Батороевна, — старшая воспитатель в детсаду. — Я с Ваней ничего не могу поделать. На место его ставлю, а девчонки не дают — с матерью не хотят связаться. «Она же медиком работает, мало ли, кто заболеет из родных, тогда Мария может пригодиться».

Родители тоже Ване потакали. Михаил, его отец, поздно приходил с работы. Бывало, в выходные сверхурочно вызывали, бывало вечером и даже ночью. Так, Михаил, отсутствие внимания к сыну, компенсировал покупкой дорогих игрушек. А сын хитрил. Мог приврать по мелочам или по-крупному — это было естественным делом для него.

В группе безраздельно правил Ваня. Других он забивал в прямом и переносном смысле. Коля Милхаевский был сам по себе, свободным и независимым. Он не старался сколотить команду, довольствовался одним-двумя друзьями. Нередко у него случались стычки с Ваней.

                                        ***

С самого раннего детства Милхай брал своего внука на охоту и на рыбалку. На покос вместе ездили, общались на природе, подолгу разговаривали у костра или в лодке на озере. Милхай объяснял, как в жизни делать правильно, а как не нужно поступать. Сформировал у внука хорошую основу, и свое собственное мировоззрение.

— Не стесняйся никого. Когда хорошо на душе — с другими поделись, играть хочется — играй, петь хочется — пой! У посторонних ничего не проси. Они, может, и не откажут, но уважать после этого перестанут. — Привыкай рассчитывать только на себя. Береги родных, цени своих друзей, прислушивайся к старшим. Бери ответственность за все решения на себя. Это, конечно, трудно, тяжело, но так будет правильнее. Когда человек сам всё решает, — он большего добьется в жизни. Не бойся никого и не преклоняй колена! Запомни: ты потомок Милхаевского рода. Обижают если, — давай сдачу. Кучей нападают — выбери одного из толпы и бей до конца. Сильно не побьют, но дальше, перестанут донимать. А после драки, каждого поодиночке накажи — нельзя обиды безнаказанными оставлять. Только последние шакалы, всей кучей, нападают на одного. Однако, если есть возможность драки избежать, — не ввязывайся. Ты все вопросы кулаками не решишь.

В конце концов, не тот силен, кто развит более, физически, — но тот, кто умом силен и крепок Духом.

Будь гибким, договариваться научись. Но если уж договорился — слово держи, дорожи именем своим. Слова — не песок, чтобы направо да налево разбрасываться. Научись убеждать людей. Говори простым, понятным языком, чтобы люди тебя поняли. Все будет в жизни хорошо, всего добьешься, о чем ни пожелаешь, — только терпение имей, настойчивость, и не сворачивай с дороги. Когда препятствие увидишь, — преодолевай его! Понял меня?

— Конечно, понял, деда. Я буду делать так, как ты мне скажешь, — с детской простотой ответил Коля.

Открытости ему не занимать. Когда у Коли было хорошее настроение, он шел из сада с мамой и во все горло распевал детские песни! Соседи слышали издалека и сразу понимали, кто там по улице идет. Он так же громко рассказывал истории в саду и дома. Оюна не запрещала этого делать. Душа его находила свой выход через песни и громкое повествование. Коля рос спокойным мальчиком, но не тихоней.

Как-то, еще в далеком детстве, Ваня с тетей Машей пришли к ним в гости. Пока женщины готовили обед, болтали меж собой на кухне, пацаны играли в комнате в конструктор. Строили дом, собирали машинки и механизмы разные. Конструктор был хороший, дорогой — целый город можно из него построить. Работа мелкая, кропотливая, — внимания требует и усидчивости.

Маленькому гостю, быстро надоело, он взял кубик в руку и стал гоняться за Колей, пытаясь его ударить. Женщины услышали возню и заглянули в комнату. Мария посадила на колени Ваню, чтобы успокоить. Но он никак не унимался, выскользнул из рук и сзади, исподтишка, ударил Колю. От сильной боли тот даже в лице переменился. Но все стерпел и не заплакал. В ответ, он ближе подошёл, и стукнул лбом в лицо! — «Калганом взял», — как дед его сказал по позже.

Раздался громкий крик — Ванька взревел от боли. Из носа побежала кровь. Слезы покатились у него ручьём. Он никогда, до этого момента, не получал отпор. Мария стала сына успокаивать, а Оюна строго наказала Коле помириться. Он снова к Ваньке подошел, однако Ванька, взобрался на колени к матери, и тут же, еще сильней зарыдал.

После памятного случая, воспитатели в саду заметили разительные перемены. Когда Коля в группу приходил, Ванька сразу убегал в другой конец и больше ни к кому не приставал. Вот так, одним своим ударом, он усмирил маленького драчуна, и приобрел уважение среди старших. Воспитатели пользовались случаем. Когда Ванька расшалится, к детям приставать начнет, воспитатель пригрозит ему: «Вот Коле расскажу, он, с тобой, быстро разберется». У Ваньки настроение переменится, глазки забегают, он отойдет в сторонку и притихнет, — долго после этого никого не трогает.

Много лет спустя, к Степану и Оюне, пришли Михаил с Марией и сыном Ваней, в гости. Ребята, к тому моменту, успели, и подраться и помириться много раз. Пока взрослые общались в доме, они пошли во двор. Коля Ване предложил в ножички сыграть. Ваня охотно согласился. Начертили круг и разыграли первый ход. Они метнули складень по три раза, Ваня воткнул один, а Коля, был удачливее — два. Первый ход, по праву оказался, — за хозяином двора. Не торопясь, со знанием дела, Коля, на пальце, взвесил складишок. Затем перехватил рукой, и, не задумываясь, бросил. Нож, сделав оборот, воткнулся в землю. С победным видом, Коля посмотрел на Ваню, нагнулся, и разрезал круг на две большие половины:

— Выбирай, какая здесь твоя?

— Вот эта! — Ваня выбрал.

— Ну ладно, — улыбнулся Коля. Он смутно понимал, — победа будет близко. Ему везло сегодня: за несколько бросков, он отобрал две третьих у Ивана. И, было, приготовился к очередному «ходу». Но тут калитка отворилась, во двор вошла сестра. Она вернулась с тренировки.

— Привет Коля, а где родители?

— Да там, дома, — он махнул рукой. — Дядя Миша с тетей Машей в гости к нам пришли, а мы вот, с Ваней, в ножички играем.

— А где ты научился так кидать? — поинтересовался Ваня.

— Где, где? — Да на Кудыкиной горе! — съязвил мальчишка, ощущая собственное превосходство.

Ваня нахмурил лоб, в ответ, и сразу отвернулся.

— Да, ладно ты, — не обижайся. — Дядька к деду приезжал, вот он и научил. Мне показал то место, которым нож втыкается!

— Скажи, каким? — не унимался Ваня.

— Так этим самым… мягким! — Коля опять съязвил. Ему наскучило играть со слабым игроком, — он стал куражиться. От нетерпения ходил из стороны в сторону, корчил Ване рожицы и прыгал на одной ноге. Расслабился, не доработал — удачу упустил. Когда он кинул, — не докрутил, и нож с позором шлепнулся на землю. Коля, с досадой, посмотрел на своего соперника, потом на складишок, лежащий на земле, и, рассердившись с силой пнул. Да так, что складень улетел в конец ограды. А в это время, Степан пошел во двор.

— Как, пацаны, дела, — ну-ка, рассказывайте.

— Мы в ножички играли, и я проигрывал. А потом, у Коли ножичек упал, он тогда взял и пнул со злости, — насупился Иван.

— Коля, ты чего удумал? К тебе ведь гость пришел, а ты характер свой показываешь. Там, за оградой можешь спорить и правоту качать. А дома, с гостем, вежливо себя веди. Так, чтобы всё было по справедливости.

— Как можно с ним по справедливости? — не удержался Коля, с досадой утирая нос. — Я почти что выиграл, а он отвлек меня, вопросами своими, дурацкими. После этого, ножик меня не слушался. — Обида переполняла Колю: столько времени тренировался, и всё теперь впустую!

— Ты вот что, сын, умей не только хорошо выигрывать, но и проигрывать с достоинством, — начал Степан. — В любом деле, важен результат. Никому не интересно, как ты устал и что ты делал. Если результата нет, — недоработал, значит. Нужно, заново всё повторить, — Степан заулыбался сыну.

Однако тот не успокоился, — надулся еще больше.

— Значится так: продолжай тренировки, свои, и руки не опускай, — заявил серьезно Степан. Ну а теперь домой! Всё, — наигрались, как я посмотрю, — того гляди передеретесь. Мама с тетей Машей суп вкусный приготовили и салат свежих из овощей. Идём обедать, — доиграете потом.

Почетное потомственное ремесло

«Когда занялся ты серьезным делом,

Работай честно — отдавай другим талант.

Профессии учись — по совести, умело.

Свой навык ограняй, как ценный бриллиант!

Вставай пораньше и работай много,

В мельчайших тонкостях науку познавай:

О пчелах, медоносных травах, меде.

Люби других, и мудрость старших почитай!

К народу ближе будь, — к самой природе,

Стремись, — корнями в деле обрастай!

Так не иссякнет, за тебя, молва в народе,

Ты стержень Духа в своей жизни воспитай!»

(Почетное ремесло)

У Милхаевского друга на заимке была большая пасека с пчелами. Далековато, ежели пόсуху добираться — по дороге. Километров десять вниз — до самого моста, и столько же назад. А если по воде, так сразу напрямки, на лодке моторной переплыть. Там и пасека недалеко, пешком пройти.

Пожилого крепкого мужчину, невысокого роста, с «авторитетным» животиком, звали Батор Церенович. Его любили за живой и добродушный характер, за его гостеприимство. Молодые односельчане звали пасечника уважительно, по отчеству — Церенович, а Милхай по-дружески, по-свойски — Батор.

Шаман рассказывал о нем своим детям и внукам. В пример приводил, как лучшего мастера пчелиных дел. Еще задолго до начала «качки», деревенские заказывали ему ценный Сибирский продукт. По тому, как хорошего меду много не бывает. Сколько есть — весь в дело пойдет, ничего лишнего не останется. Ценился его мед за гарантированное качество. Батор Церенович дорожил своей репутацией и не гнался за объемом. Соблюдал старую, проверенную не одним поколением технологию. Дешево не продавал, однако, от этого, клиентуры не убавлялось. «Дешевый мед завсегда на дороге можно купить, а что там, в банке, — никто не знает и гарантию тебе не даст. От такого здоровья не прибавится, а как раз наоборот!»

Бывало, что у Батора Цереновича меду не всем хватало. Кому-то приходилось и отказывать. Тем не менее, если захворал в деревне кто, или кому-то срочно нужно качественного, с пол-литра, — на тот случай у пасечника завсегда заначка оставалась и хранилась до следующего года. Ну, а коли не находилось применения, тогда пасечник после новой качки смешивал остатки меда со свежим и пускал на разные лекарства — с пергой, пчелиным подмором, прополисом, в крайнем случае, — медовуху из него «гнал».

— Мы из молока тарасун делаем, так как много его, молока-то. У Батора же свой «тарасун» получается — из меда, сладкий! Потому медовухой его и нарекли, — рассказывал Милхай.

— Так ведь продукты разные! — возражала ему невестка.

— Ну, есть, конечно, разница, да суть одна — алкогольная. Продукт природный, чистый, от него не отравишься, как от водки-паленки.

Батор Церенович поддерживал Милхая:

— Знатный напиток, хорошо пьется, легко, особливо, если за компанию. И градусов не много: выпьешь — голова соображает, а ноги не идут. Прежде чем бежать после медовухи, закусить надо хорошо, посидеть, о жизни поговорить, да песни попеть! А там и до дому можно собираться. Наутро ни похмелья тебе, ни суши, и голова не болит — благодать, да и только! Еще, полезная медовуха, в лечебных целях, — для аппетита, для пищеварения. Но только в меру, ограничения есть свои.

— Какие такие ограничения? — удивилась Оюна.

— Так, много пить нельзя — алкоголь все-таки, да и на сердце нагрузка. Чистый мед в основе — энергетический и витаминный взрыв, получается, от злоупотребления.

Батор Церенович был хорошо образованным — не один год проработал на руководящих должностях. Будучи молодым человеком, он приезжал на лето к своему отцу и помогал на пасеке. В зрелом же возрасте, освоил потомственное ремесло. По выходу на пенсию, Батор вспомнил все, чему его когда-то учил отец — Церен Доржиевич.

— Батя дорожил своей репутацией, — рассказывал Батор Милхаю. — Он меня учил: «Не гонись за большими деньгами, к делу относись серьезно. Пчеловодство суеты не терпит — быстрой отдачи здесь не жди. От того, как вложишь душу, так оно к тебе и вернется. Наградой, за свои труды, денежку получишь от людей, и благодарность. Потому как, качественный мед — это здоровье человека. А сколько продуктов из меда! Лекарства не надо, только правильно кушай — будешь и сам здоров, и твоя семья, и твои дети. Не зарастет тропка на пасеку, народная. — Всю жизнь с трудовой копеечкой, — с голоду не помрешь. А расторопнее окажешься, так и на жизнь заработаешь с лихвою!»

Так мне батя говорил: «Дельцов, не чистых на руку, хватало во все времена. Чтобы меду больше собирать, мешали его с сахарным сиропом. Потом поумнели — стали им пчел кормить. Поставят таз с сиропом недалеко от улья, так его, пчелы и таскают. И медом называется, и цвет такой же, — но здоровья не дает. Что будет с человеком, — делец и не задумывается».

Еще, отец остерегал меня: «Так, Батор, скажу — если людей обманывать начнешь, мед не качественный гнать, — я тебя высеку. А коли помру, к тому времени, узнаю, что имя мое позоришь, так из-под земли достану! К ремеслу, своему, с почтением относись — кормит оно тебя и авторитет дает!»

Строгий у меня был родитель, не раз ремнем прилетало. Каждое его слово, на собственной шкуре прочувствовал. Сейчас с благодарностью вспоминаю, — Батор Церенович улыбался своей широкой, добродушной улыбкой.

Милхай приехал в гости к Батору и внуков «прихватил» с собой. Пасеку им показал: как настоящий пасечник работает. А тот их чаем, с медом, угостил:

— Мед у меня хороший, разнотравный! В нем сила трав, наших, и цветов собрана, — Батор стянул с себя защитную одежду. Поменял мокрую рубаху на сухую, и пригласил гостей к столу. Достал из старого портфеля свои припасы: маслянистую вареную картошку, с соленым салом, лук, баночку густой сметаны, булочки домашние и коровье молоко. Пасечник, по кружкам, молоко разлил, нарезал сало мелкими кусочками, лук и картошку на газетку положил.

— Угощайтесь, кушайте! — Всё своё, домашнее, — полезное для организма! — придвинул Батор кружки к детям. Они уже проголодались, и с аппетитом бросились на угощение.

— Знатный портфель у тебя, — кожаный! — искренне дивился Милхай. — Что-то раньше я его не замечал. Такие, только, у начальников больших.

— Так я же парторгом одно время работал. Разве тебе не говорил? — Батор посмотрел удивленно на Милхая. — В округ с ним ездил, и в столице тоже побывал.

— Дорогой, наверное, — натуральный, — Милхай взял портфель за ручку, и повертел перед глазами. Выгоревшая, желтовато-коричневая кожа, все еще сохраняла форму и былой лоск. — О, и замок хороший, — качественный, — пощелкал Милхай латунным механизмом. — А как он тебе достался?

— Ну, так я и говорю, — продолжил Батор. — Мне, перед поездкой, наш Первый секретарь вручил: «Не позорь, говорит, народ, — с рюкзаком старым по столицам шастать. Костюм, смотри какой на тебе, с рубашкой да с галстуком, брюки со стрелочками, — ну не подходит он сюда никак. Ты в Министерство на прием пойдешь, так и выгляди соответственно: — солидно, представительно».

«Одежда-то одеждой, — я ему возражал, — мне же речь готовить, докладом отчитаться за работу».

«Не мне тебя учить, — приготовишь и отчитаешься. Ты в столицу ведь, не сам по себе едешь, а за наш национальный округ! Поэтому, будь добр — соответствуй! Высоко неси имя нашего народа! Как себя покажешь, так обо всех нас думать будут! Так что бери, Батор, пользуйся!» — Пасечник широко улыбнулся. — Немолодой я был тогда, но науку, его, на всю оставшуюся жизнь запомнил, и детей своих научил! Как в люди собираемся выходить — так одеваемся солидно, во все свежее, чистое и наглаженное.

— А как его звали, не помнишь?

— Федором Лукичом звали, — здоровый, высокий дядька, сам светлый, — глаза большие. У него, в дальней родове, предки бурятами были. Болел он душой за округ, за народ, хотя с виду и не похож на нашенского.

Дети слушали пасечника внимательно, уплетая его угощения.

— Вообще-то, дядя Батор ещё и рыбак знатный! Он вам столько историй по на рассказывает и сказок разных наплетет…, — рассмеялся Милхай, иронизируя над другом.

Но тот не обиделся, — привык уже к Шаманским колкостям. Пасечник добродушно улыбался, обнажая свои белые зубы.

— Батор, расскажи нам парочку твоих «интересностей»!

— Ну что сказать? — Могу про озеро, например. — Врать не стану, озеро у нас большое, — огромное. Не зря, в народе, морем называется! Среди старожилов легенды разные ходят. Одна из них, что на дне озера — чудище живет, с хвостом и с плавниками, а руки и голова человеческие. Только ростом оно с трехэтажный дом. Редко на поверхность поднимается — раз в год, а может и реже.

— А на людей оно не нападает? — поинтересовался Коля.

— Я не могу так утверждать. Старики рассказывали, что забирает оно души у людей. У тех, которые грешат: лес вырубают варварски, рыбу губят, нечистоты сбрасывают в озеро, да места святые оскверняют. Кто плохо делает природе и другим людям.

— А что за чудище такое?

— Одни говорят — это пришельцы прилетели с других планет, у них там, под водой, база своя. А наверх поднимаются, чтобы запасы воздуха пополнить и обстановку прояснить. Другие — что это люди, жившие давно, задолго до нас.

— Да ладно тебе, заливать-то! Напугал моих внучков! — прервал пасечника Милхай.

— Не заливаю я, — всю правду говорю.

— Дядя Батор, а вы еще что ни будь, расскажите, –сгорал от любопытства мальчуган.

— Еще на озере, на острове большом, чудеса встречались неприятные.

— Какие? — Коля вытаращил глаза.

— Когда чужие, пришлые шаманы, свои обряды проводили — неправильные, на наших святых местах — землю оскверняли — Духи гневались, пожары насылали. Дух древнего провидца тоже поднимался на защиту нашей веры. Но об этом, тебе дед расскажет, — пасечник уставился на Милхая.

— Расскажет, расскажет… — повторил Шаман. Он перевел серьезный разговор на другую тему. — Послушай, Батор, пока я не запамятовал: а ты не в курсе, — Федор Лукич как, — жив-здоров? Где он сейчас?

— Да кто его знает, на пенсии должон быть. Сперва говорили, что он все распродал да в столицу уехал. Потом ходили слухи, что в городе. А как позднее оказалось — дали ему землю в поселке нашем, он построил себе скромный дом. Живет своим хозяйством, на пенсии, огородничает. Когда мы общались с ним, — ему почитай под шестьдесят стукнуло. Много хорошего Федор Лукич сделал для Округа нашего. В те времена, с поселком рядом, аэропорт построить собирались. Федор Лукич добивался, в Москву с документами ездил.

— И как?

— Как?.. Сам же знаешь. Много времени прошло, но ничего не изменилось. Аэропорт бы нам не помешал, конечно…. Это сколько рабочих мест, новых, — большая стройка, — огромное хозяйство! И продукция наша, сельская, была бы к месту! И молодежь бы из города стала возвращаться, Батор Церенович улыбнулся мечтательно. — А что легенд касается, — зря ты так. Они народом складываются.… Да кому я это рассказываю, — шаман еще называется! — пасечник махнул рукой и надул губы, как маленький ребенок.

Коля с Катей переглянулись, не понимая: в шутку или в серьез взрослые поругались. Милхай глянул на Батора и грохнул раскатистым смехом! Батор посмотрел на друга, и тоже засмеялся, держась за свой круглый живот. И дети, глядя на взрослых, заулыбались.

— Вот так всегда, Коля, не могу я сердиться на твоего деда! Сколько лет знаем друг друга — ни разу ещё не поругались, чтобы потом не посмеяться! Талант у него такой, — умеет обстановку разрядить.

— Ну да ладно. Скажи-ка лучше, какие продукты пчелки из меда производят? — Милхай прищурился вопросительно.

— Чего сказать-то? — Мед, — он и в Африке мед! — Правда, Коля? — Батор Церенович улыбнулся, и все опять дружно рассмеялись!

Сезонные заботы

От посевной и до уборочной, от выпаса скота до заготовки сена, с перерывами на охоту, рыбалку, сборы грибов и ягод, — от ранней весны и до самой поздней осени. Такими заботами жил Шаман со своею семьей, подчиняясь естественным циклам и природным законам. Такими заботами жила вся его деревня.

— Давайте к нам, в гости, с детьми на лето, поживите, поработайте физически на чистом воздухе. — Милхай говорил приезжавшим из города молодым родственникам. — По грибы, по ягоды, на речку искупаться, на покос — на зиму сена для коровы накосить. Вернетесь в город — другие, вас и не узнают, да вы и сами-то себя перестанете узнавать — лет по пять-десять скинете, — энергией зарядитесь. Баньку затопим, попаримся, — всю дурь городскую выгоним. После, — домой отдыхать, и за стол, конечно, за наш гостеприимный.

Продукты все свои, натуральные. Молоко, творог и масло, блинчики со сметаной. Саламат свеженький сготовим, бухлер из баранины наварим, буузы сочные — пальчики оближешь, и хлебушек горяченький из печки. Арса бабушка сделает, а я тарасунчику нагоню!

Так, за беседой за хорошей до утра и просидим. За жизнь проговорим, — былое вспомним. Утром пойдем пораньше за деревню на опушку рассвет встречать. Предкам нашим капнем, радостью с ними поделимся, пускай и они порадуются. А знаешь, какие тут у нас рассветы? — Закачаешься, и уходить никуда не захочешь! Так бы весь день сидел и любовался красотой. А закаты!.. — Багровые, красные, да с переливами! Двух одинаковых, в жизни не бывает! Облака высокие, нигде таких не увидишь! Да формы у них разные, причудливые, — целые истории можно смотреть на небе, как в кинотеатре. А сезон наступит, ягоды пойдут — так все деревенские на сбор. С грибами — та же песня, только чуток попозже!

                                         ***

Ближе к осени Милхай с сыном готовили подвал на зиму. Перед сезоном чистили, сусеки сушили для картошки, белили, чтобы год прослужил — без влаги, без грибка, без плесени. Соленья, варенья и маринады по банкам закатывали, спускали в прохладное подполье. Если что-то поломалось, по хозяйству, — петля на калитке развалилась, ворота от времени покосились, столб, где прогнил, — Милхай заранее планировал ремонт и находил на это время. Когда тепло на улице, — надворные постройки нужно подновить, избу мхом проконопатить, чтобы ветер через щели не гулял. Если крыша прохудилась — шифер, обрешетку, доски на стропилах надо поменять. За всем присмотр нужен да мужские руки.

Люди приходили к Милхаю — кто по здоровью, кто за советом, кому обряд сделать. Домашние дела отставлялись в сторонку. Когда односельчане просили о помощи, — все делалось здесь же, рядом. Хотя, бывало, приходилось Шаману ехать далеко на автобусе, в крайние поселки. Там на разбитом бездорожье, на тракторе, в телеге, еще десятки километров скакать, — трястись по грязи и ухабам. В течение дня до места добираться.

У побережья моря, — куда можно попасть только по воде летом, по льду зимой, да на вездеходе по разбитой лесовозной дороге, на границе двух соседних регионов расположился небольшой поселок. Края известные в своих кругах, но довольно глухие в цивилизации. По тому-то и леса там густые, а реки чистые, зверь пушной и мясной водится, рыбы полно: омуль, хариус, сиг, таймень. На лодке, на моторе, можно доплыть на острова, где расположилось лежбище нерпы — красивого редкого тюленя — эндемика этих мест.

Люди здесь чистые, как сама природа, открытые душой и добрые сердцем. В лесной глуши, проходит не только граница между областями, но и как местные старожилы говорят, — «граница между мирами». Сакральные места, где человек может общаться напрямую с Вечностью. История, события хранятся в том поселке. Знания о крае, о религии, культуре, о жизни предков переходят от старейшин: из поколения в поколение.

Милхаю приходилось туда ездить не часто, правда, за год один-два раза. Он помогал, обряды проводил, больным оказывал посильную помощь. Обращался к Божествам и местным Духам, к Духу моря нашего священного. Его молитвы слышали, и подношения принимали, указывали направления, и дороги открывали.

Поездки продолжительные, тяжелые, — отнимали силы и здоровье. Однако, по-другому поступать Шаман не мог, — таково было его предназначение в жизни. За неимением времени в достатке, многие вещи, по хозяйству приходилось делать быстро, походя и на скорую руку. Повесил на калитку гвоздь, загнутый, вместо щеколды — да так он и прижился. И руки «не дошли», и следующий раз не наступил…

Глава 4. Лосинная охота. Хандагай

Почин воинствующему Духу

Весной природа очищается. Оживают первые растения. Птицы звонким пением встречают новую весну. Пробудившиеся от спячки животные, входят в активную жизнь. Ночь сдает позиции, и с каждым новым днем становится короче.

После долгой зимы приходит весна, как вестник начала новой жизни. Морозы уступают оттепелям: снег чернеет и постепенно тает. На крышах появляются сосульки, своей капелью оповещая наступление тепла. Лес оживает. Птицы чирикают, каркают и трещат на разные голоса, запевая свои весенние песни. Снег уплотняется в лесу, подтаивает на солнце, а наст схватывается ночью и превращается в тонкий лед.

Весна — не лучшее время для копытных. Если раньше снег позволял передвигаться по лесу, свободно убегая на высоких ногах от хищников, то весной, такое преимущество, становится серьезным недостатком. Большая масса, малая опора не позволяют им бежать по снежной, подмерзшей целине, как раньше. Им приходится буквально продираться, с трудом передвигаясь по лесу. Козы, изюбри и сохатые проваливаются, и, леденистым настом, в кровь сдирают шкуру. Весной им нужно быть особо осторожными.

В природе припасено с избытком: — энергии для утоленья голода, — воды для утоленья жажды. Одна — в зеленой сочной луговой траве, в плодах растений, коре и веточках растений. Другая — в озерах, речках, родниках и в снеге.

Умиротворенье и покой здесь правят жизнью. Удел животных — жить самим и продолжать свое потомство. Где бы ты ни был: в лесу, в полях, горах, степи, — везде найдется и питанье, и питье. Бежать не надо ни куда, чтобы насытить голод, или жажду утолить. Живи себе да радуйся! — Но если б было все так просто? — Ан нет — хищник рядом не дает. Опасность здесь подстерегает, за каждым деревом и за кустом.

Естественный закон природы — развитие, движение вперед. Есть детство беззаботное, молодость и постижение уроков. Есть зрелость, старость и закат. Пока ты молод и умен, силен и быстр — ты живой!

Кроме зверей лесных, есть человек разумный, словно Создатель во плоти, — царь Флоры и повелитель Фауны. Плоды, растения он посеял, животных приручил. Дал хлев с кормушкой полной кормом, обогрел, от хищников укрыл. Всю жизнь их наперед продумал. Но, вместе с тем, и поднял цену беспечной сытой безопасности. Все под контролем, все по расписанью: загон закрытый и высокие ворота. — Слишком дорогая плата за свободу. Служат животные, взамен, своими быстрыми ногами, острым нюхом и чутьем. Яйца дают и молоко, перо и мех, и мясо, вместе со своею жизнью. Жизнь взаперти — кому-то стоит безопасности, и сытого беспечного комфорта.

Для многих это так, — однако, не для всех. Для хищников, быть одомашненным, — высокая цена. Другая жизнь у хищников! Их выбором свобода стала! Сила и хитрость, тонкий нюх и острый глаз, особое чутье и ловкость — вот их оружие. Для хищников охота — их удел и их проклятие. Нет легкого прокорма: ни перед глазами, ни под ногами. В нескончаемой погоне, с опасностью и риском, догонишь жертву — сытый, не догонишь — останешься голодным, голодными останутся твои семья и дети. И для следующей погони — меньше сил. Дважды не догонишь — голод станет жизни отнимать. Сначала самых слабых заберет, ну а потом и сильных.

Господь распорядился так, что на Земле есть хищники и жертвы. В охоте: в поиске, в погоне — скорей восполнить силы, вкусив звериной плоти, они растят своих детей.

                                        ***

Волк — умный хищник, легко проходит по плотному весеннему снегу. Его широкие лапы дают хорошую опору. В отличие от жертвы, хищный организм лучше приспособлен для преследования. Большие легкие, выносливое сердце, быстрые ноги и чуткий нюх — преимущество для волка. Крепкие зубы и стальные мышцы не поставят рядом с ним, пожалуй, никого. Выдержка и хитрость, звериное чутье, — лишь дополняют навыки охоты.

Звание вожака необходимо постоянно подтверждать, принимая правильно решения. Сходиться в схватке с дерзким, наглым чужаком, посягающим на твою семью и на твои границы. Уж коли ты вожак, тогда обеспечение пищей, поиск жертвы и распределение ролей ложится на тебя. Одни участники охоты окружают, выматывают жертву длительным преследованием. Другие выжидают, сохраняют силы для решающей атаки. От слаженности действий зависит результат: будет стая сытой или останется голодной. В ответственный момент необходимо сделать один единственный прыжок, вонзить клыки, не дать опомниться.

В преследовании силы истощаются. Для следующего раза их все меньше. Любая неудача на охоте несет в себе угрозу. От голода страдают не только взрослые, но и дети. Если стая остается без добычи, внутри может возникнуть бунт. Тогда, либо вожак будет низвержен, и во главе нее станет другой, либо, что хуже, — стая может распасться на небольшие группы и погибнуть. Поэтому суть волка — вечный поиск и погоня. Если стая сытая — значит, вожак хороший.

                                       ***

Большой Сохатый (Хандагай) уводил волков, подальше, от своей лосихи и лосенка, спасая их от нападенья. Массивное тело, и острые копыта — оружие грозное, чтобы напасть на лося в одиночку. Пожалуй, и вдвоем волки не пошли бы на такого, можно и жизнью своею поплатиться.

Бывали у сохатого моменты — приходилось отбиваться от волков. Обычно, это приводило к бегству хищников или к их гибели от опытного зверя. Однако же, сегодня перевес на стороне волков. Завидя издали, сохатый принял для себя решение. Он мысленно простился со своей подругой, и после, двинулся вперед. Он, этой ночью, просто так не сдастся, — одну-две хищных жизни, — но точно заберет.

А впереди была большая гонка. Лось понимал всю безысходность, однако принял этот бой. Путь предстоял с развязкой, которую, в охоте, никто не брался предсказать. Всю ночь Сохатого гоняли волки, изматывая и не давая отдохнуть. Напирали снова, менялись, чтобы силы сохранить. Сохатый попытался скрыться, через замерзшие болота, через кочки, пни, коряги, — туда, где волкам не пробраться. Однако, трудное препятствие, можно обойти.

Петляя по лесу замысловатыми узорами, кольцо сжималось. Лось попытался прорываться сквозь. Однако, стая превращалась в одного, — многоголового опасного, который норовил схватить, клыками впиться в горло, запрыгнуть на спину и повалить на землю. Волки гнали лося вверх, в распадок между гор. Бывало, что-то шло не так — сохатый направление менял, и от погони уходил. Но позже, волки настигали, управляемые общим разумом, плотней кольцо своё сжимали. Лось убегал вперед, и хищников с собою уводил.

                                        ***

Местность та, в среде бывалых и «фартовых», называлась как — «Шаман-скала». Витиеватое название. Но, по какой причине её так нарекли, доподлинно — не ясно. Много легенд ходило, однако, ни одна из них не прижилась. Хотя, дурная слава разносилась далёко.

Люди, знающие, сторонились этих мест. И если дичь, в охоте, уходила в направлении Шаман-скалы, — охотники ее не догоняли. После неудавшейся охоты, фартовый — старший из охотников, брал водку — капал, обращался к духам, просил прощения за то, что потревожил их покой. Просил, чтобы не гневались, не закрывали им дороги.

Старейшины, так говорили меж собой: что здесь находится портал. Тут можно в прошлое попасть, а может в будущее. Случалось, пропадали раньше, охотники и грибники. По своему незнанию, ведомые неясной силой, поднимались, к подножию высоких скал. Кого из них лукавый закружѝт: — грибами, ягодой заманит, кого-то леший, дичью, к скалам уведет. Так каждый год, две-три-четыре неприкаянных души, мир покидали у тех «мистических ворот». Загадочность и тайна сохранялись, в историях, у местных старожилов. — Дошли они к кому положено, и в город. Докатились до «больших голов», — к ученым из столицы. Экспедицию послали — исследовать решили досконально, с микроскопами и с «хитрым глазом», с другой премудрой техникой наперевес. Там человек под двадцать, ученых, набралось.

Хотя из той затеи ничего не вышло. Люди с разных городов приехали, — разбили лагерь, технику поставили, и стали наблюдать. Со стариками говорили, — пытались выяснить причину и дневники свои писали. Но все «движение сил» прошло, и как-то успокоилось. Они как будто затаились. Ученые, те, отстояв неделю-две, — так ни чего особенного не нашли. А стариков и старожилов местных, прозвали — людьми со странностями, фантазерами и сказочниками.

Год, почитай, все тихо было, и люди стали забывать. Пока однажды силы вновь не активировались. Начали проказничать и путников, с дороги уводить. Идет обычный человек, — задумался, и не заметно для себя, — петлять как заяц начинает: все дальше вглубь тайги уходит. Ощущает так, как будто, и не сворачивал с тропы. Места известные, — здесь и плутать-то негде. Но постепенно, человек уходит вверх — к самой Шаман-скале. Вот там-то все и происходит: душа его стремится к предкам, а тело исчезает навсегда.

Не всех, однако, духи забирали. Случалось, люди возвращались. То было хорошо, на первый взгляд. А на второй, — менялся человек и замыкался на себе, он становился нелюдимый. Агрессия и настороженность, истерика случались у него. В депрессию впадал, запить мог, и сам того не понимая, — деградировал. В конце концов, умом мог тронуться или же руки наложить. Такому помощь скорая нужна. Хотя, больницы и врачи — не многим помогали. Старейшины, обычно говорили так: «Ушла душа у человека. Как зомби он становится, — снаружи тот же, а внутри другой». Тяжелый, редкий случай, хотя, и не всегда смертельный. Старейшины, к Шаману Родовому отправляли. А тот обрядами, молитвами своими, душу человека, в тело возвращал.

«По возвращении оттуда», люди разное болтали. Кто-то войны картину видел: «Пыль, грязь и кровь, страдание и горе — все смешивалось в том видении».

Другие, будто уходили в старину. В большой и древний лагерь воинственных кочевников. «Костры взмывали вверх, и небо озаряли. В котлах разогревалась вязкая смола. Ею пропитывали, обмотанные шерстью, камни. Там, с яростными криками и топотом коней, атаковали воины, и лучники пускали стрелы. Метали катапульты „снаряды из огня“. Шла битва на мечах, кинжалах, за поселения и земли: деревни малые, большие города. Там копья поражали нἀсквозь, тела в доспехах и щитах. Слышны призывы командиров, лязг металла, стоны раненых и ржание коней. Всё это — сменялось воем труб и боем барабанов. Запахи войны: — запах грязи, крови, сочащейся из ран, смешанной с липким потом, пропитавшим всю одежду, и застилающим глаза. Дух смерти, витающий над полем, выхватывал из битвы лучших сыновей».

Не у каждого, после такого, выдерживала психика. Под впечатлением кто-то, мог и «тронуться умом». А старики о тех «воротах» говорили:

«Грань очень тонкая, между мирами, у Шаман-скалы. — Оно и происходит всякое, — не объяснимое. Нельзя своим невежеством и любопытством чрезмерным покои нарушать у гор!»

                                        ***

Лось от погони уходил. Он незаметно, для себя, попал в распадок. Кровь отбивала молотом, в его висках. Глаза, от напряжения и усталости, как дымкой застилала пелена. Плыла картина мира. Скалы окружали лося почти со всех сторон. Сохатый заскочил в широкую расщелину и развернулся к массе настигающих волков.

Зверь, в угол загнанный, — становится сильней, готовый биться насмерть со своим врагом. Он, несмотря на перевес, — сражается на равных, с превосходящим силой, духом и числом.

Неожиданно, остановилась стая, и наступило замешательство. В узкой «горловине», неудобной для волков. Сражение пошло с Сохатым: хищник — один и одна жертва. У лося не осталось права на ошибку.

Волки огрызались, выпрыгивали в сторону, пытаясь ухватить за ноги, вцепиться Лосю в горло. Он отбивался, копытами топтал, не часто, делал выпады вперед.

Первыми, пошли те волки, — кто были опытней и старше. Одна беспечная атака стоила лапы перебитой, копытом, ребра, лось ему сломал. Раненый смертельно, он отползал назад. Другой, на место старшего пришел. Он –молодой и сильный, — на зверя нападал. Потом, в своём порыве, отпрыгивал назад. Выманивая лося из своего укрытия, пытался посильнее за ноги схватить. Сохатый, хитрость понял, не позволяя волку, приблизиться в распадке, на расстояние прыжка. В пылу борьбы он оступился, расставил ноги сильно. Пока замешкался — попал под волчьи, острые клыки. Укус пришелся вскользь, но оказался ощутимым. У волка, в пасти оставалась окровавленная плоть. Боль острая пронзила тело, и кровь из раны потекла.

Почин охотничьему Духу «сделан! — Кровь жертвы окропила землю. Сохатый, не оправившись от шока, спешно отступил назад. Сознание приходило к раненому зверю.

Возвращение в Сибирскую Тайгу

Внезапно безразличие и слабость охватили «суть». Боль сильно обострилась и застучала в голове. Мгновеньем позже, назад вернулась, — вниз, мигрируя по телу, — к кровоточащей ноге. В смертельной схватке, — механизм сработал. Адреналин, потоком, вбрасывался в кровь, боль притуплялась, раскрывались нераскрытые резервы. Мысли стали проясняться. А искаженная и вязкая реальность — выравнивалась, и постепенно уплотнялась. Эйфория наполняла тело — лось приходил в себя. Сама Природа помогла — вдохнула силы в раненного зверя, дала ему повторный шанс.

Волки не сразу осознали перемены. Они сегодня не спешили, и время работало на них. Однако отпускать напор — опасно и очень неразумно. От загнанного зверя, можно, что угодно ожидать.

В морозной атмосфере послышались хлопки. В распадке, над поляной, проследовала тень. Участники охоты — головы подняли, — чутко ощутили приближение перемен. Большая птица, спланировала с дерева и пролетела низко, освещенная луной.

Посыл был Вожаку, — единственному волку, который мог, из стаи, эту птицу понимать. В борьбе ночной, с Сохатым, он сзади оставался, — не ввязывался в драку и вперед не выходил. Посыл Матерый осознал, и то, что нужно, предпринял, а перемены в бое не заставляли себя ждать.

Волк молодой, победой опьяненный, рванул опять вперед. Надеялся сохатого схватить уже за горло. Так хищник свою жертву настигал. Однако лось успел подставить под удар рога. Как будто «искры полетели» из глазниц. — Волк от шарахнулся назад. В сознании возникло помутнение. Картина закружилась, ком под горло подкатил. Нюх у него пропал, а позже, ощутился привкус крови. Контузия не позволяла перемены оценить. Атака молодого захлебнулась.

Сидевшие, другие волки — взволновались. Кто по хитрее был, поосторожнее, — те выжидали, — не торопились, сразу, на лося нападать. Вступить в борьбу хотели, когда их жертва пала, и никакой опасности не представляет больше. Сохатому, из той ловушки, — явно не уйти, однако и убить его непросто. Для молодых была возможность проявить себя. Война характеров — кто злее, — кто упертее, — сильнее.

Хищник ошалевший, кинулся на жертву. Его подстегивали зрители, смотревшие со всех сторон. Легкость добычи — усыпляла разум, присутствие толпы — притупляло страх.

То замешательство, — зверю помогло. Сохатый на дыбы поднялся и поразил копытами. Кровь окропила землю, воздавая дань. Волк, от ранения, упал и захрипел. Сохатый сделал выпад, — отбросил хищника вперед. Волк тяжело дышал, — уже не поднимался. Вся морда и все тело — заливала кровь. Она спекалась пятнами на хищной серой шкуре и струйками стекала на уплотнённый снег.

Так, ожидание победы, — сменилось шоком. Волки в оцепенение впали. В воздухе, морозном, — пауза повисла. Перед волками — вновь опасный зверь, способный каждого убить поодиночке.

Сильный дух. Предупрежденье птицы

Ты никогда не знаешь, кто стоит пред тобою:

В чьем воплощении, нынче, мы живем?

Кем были в прошлой жизни, — спорим,

Волк серый, он, или преобразившийся Шаман.

Чей Дух сильнее, — мы узнаем в этом бое,

Сразившись у большой скалы вдвоем.

Лесной сохатый, он, иль славный воин,

Поймем, когда лишь, к праотцам своим уйдем!

(Сильный Дух)

Духи наблюдали сверху. Их увлекали все события внизу. Как в древнем и большом амфитеатре, перед трибунами, — на сцене, бились воины тайги. Сегодня, в роли гладиатора — большой таежный зверь. Сохатый — волками был загнан в западню. Ловушка, та, не позволяла вырваться. Хотя, она, служила и защитой, от нападения, с нескольких сторон.

Сегодня Духи помогали лосю, — силу придавали и выносливость. Порой, они, пассивно наблюдали, за действиями Вожака и волков. Для них, она, была игрой, — очередная хитрая интрига: борьбы зверей, невольно оказавшихся на этом самом месте. Кто-то — уйдет отсюда победителем, а кто-то — жизнь оставит, и вознесется в небо.

Таежный Дух, благоволивший волкам, — предательски покинул их. Они оцепенели, поглядывали в сторону — то зверя, — то истекающих собратьев. Две смерти за одну охоту — слишком дорогая плата.

Все выжидали: необходимо было что-то предпринять, пока серьезный перелом не наступил. Порой, казалось волкам, — лось ослаб, и долго он не сможет отбиваться. Но было и другое чувство: как будто Силы прибывали в нём.

Вожак поближе подошел. Рыча и обнажая зубы, он посмотрел Сохатому в глаза. Он понимал: любому зверю дана большая драгоценность — его единственная жизнь. Она не повторится, ее и нужно сохранить!

В больших глазах, у Лося, Вожак увидел храбрость, готовность драться до самого конца. В них волк почувствовал решимость. За годы, Матерый научился различать: бесстрашие и страх, отчаяние, и ярость, предательство и верность. Однако в тех глазах, напротив, — ни ярости, ни страха не было, — но лишь спокойная уверенная сила. Холодная готовность биться, и не оставить шанса волкам. Спасаться бегством, Сохатый не решался. Да, он покинет землю, но смерть его не будет жалкой. Без устали, он будет драться, и отбиваться от атак. Так, Богу одному известно, сколько волков вернется в стаю.

Увидев всё, Матерый отступил: решение должно быть быстрым. Вожак услышал хруст: обломки старых веток, хвоя и шишки сыпались на землю. Там, над расщелиной, где был Сохатый, волк ворона заметил, взлетевшего с большой сосны. Птица описала круг, вращая головой, и издала призывный крик. Спланировала над поляной, взмахнула крыльями и улетела.

Хищник вибрацию почувствовал, — по шкуре пробежался холодок. Внутри вдруг что-то сжалось, и, как пружина, напряглось. Вожак пригнулся, и инстинктивно отскочил.

Большой коричневый валун, нависший над ночным распадком, резко «пробудился». Зажатый «каменными братьями», от неизвестного толчка, он вырвался и покатился вниз. За ним, посыпались другие камни и шлейф из снега, и песка.

Валун упал на место, туда, где раньше был Вожак. Смерть попыталась уничтожить, застигнув серого врасплох. Не из приятных, самых ощущения: любое существо, на месте волка, уносит спешно ноги.

Матерый принял этот вызов. Он понимал, что Духи помогают зверю. Они не оставляют шанса на трусость или лень. Вожак познал однажды Силу, ту, что исход борьбы меняет. Когда внезапно, жертва, становится неуязвимой, а на ее преследователей — оцепенение нападает, паника и страх. В любой момент он может измениться. А изменениям, таким, предшествуют знамения и знаки. Со временем, Вожак их научился различать. Волк чувствовал поддержку, — Силу, что помогала и вела. Она спасала молодому жизнь. Волк много ошибался и попадал в крутые переплеты. Судьба хлестала молодого — отыгрывалась за его ошибки. Хотя, из разных передряг и ситуаций безысходных, он выходил достойно и на своих ногах.

— Когда-то, после боя, он впереди бежал. — Когда ползком — за жизнь цеплялся, с лапой перебитой, шкурой окровавленной и рваной мордой. Однако, чудом оставался жив.

Взрослея, волк, уже всем телом, ощущал волнения. Сородичи не понимали — как может видеть он, чего они не видят? Когда противник сзади заходил, — Вожак распознавал его, и будто шкурой ощущал. Волк действовал наверняка, опережая, — не оставляя шансов. Вот так на практике, с ошибками и опытом, явилось волку тонкое чутьё.

В моменты схваток все спонтанно получалось. Как будто Сила неизвестная вселялась в Вожака, Дух уплотнялся, выходил из тела. Он бил ударом, волю разрушая, и сокрушая естество. Крепкие клыки и лапы кости разрушали, связки рвали и чужую плоть. Своей природой, — хищной, волк уравнивал борьбу с противником опасным, большим и сильным. В момент особой ярости Матерый рвал на части, так, словно не один он, но несколько волков. Однако Вожаку по всей его свободной жизни ничто не удавалось так легко и просто. И испытаний, на веку, он получил с лихвой. После охоты, каждой, не только шрамы выносил, но опыт, для себя, бесценный и навыки борьбы.

Вожак и стая

Хотя судьба бывала благосклонна,

Гранит познаний отмечался тяжелее,

Глубокими ранами и боевыми шрамами,

На серой морде, волчьей шкуре и на теле.

Жизнь била каждый раз его сильнее,

Ускоряя без того короткий срок,

Делая Вожака все опытнее и мудрее,

Преподнося ему жестокий и очередной урок!

(Гранит познаний)

Судьба давала волку выбор — один единственный, порой. За ним стояли несколько семей. Другой ночной погони им уже не пережить. Вся стая не поддержит, больше, или, что хуже, — развалится на части и погибнет. По-своему, по-волчьи, он обратился к Духам:

«Духи охоты, укрепите веру! Я вовсе не боюсь погибнуть, не дайте дрогнуть, спасовать в такой момент! Я знаю, Сила с этим зверем. Но, как бы трудно не пришлось, я должен это сделать сам. Я либо зверя одолею — не дам своим волкам пропасть, — либо, с другими вместе, уйду отсюда в небеса».

Вожак позвал доверенного, волка:

— Видишь, — вон тот уступ, что над расщелиной, в трех метра, х выше Лося? Бывал ты там когда-то?

— Да, я бывал там раньше, — ответил молодой товарищ.

— Туда, ты, поднимайся осторожно, и до поры, себя не выдавай. Смотри внимательно и слушай. Я буду нападать на Лося, и попытаюсь выманить наружу. В распадке, нам, вдвоем не развернуться, а биться в одиночку — мало шансов. Когда увидишь, — он выходит, — будь спокоен. Ты оставайся на верху, в засаде. С другими волками мы, вместе, лося одолеем. Если же нет — внимательно смотри. Когда Сохатый станет побеждать, — не мешкай — сразу прыгай, и целься прямо в спину. Он от удара, твоего, не устоит. Замешкается, может даже, упадет. А там, внизу, Шоно тебя поддержит. В такой момент я рисковать могу, собой лишь, и своими близкими друзьями. Мы не уйдем сегодня без добычи и не оставим без питания волчат.

Волк начал подниматься в гору. По скользкой и заснеженной тропе, в обход скалы большой высокой, между лиственниц и сосен.

Вожак в то время обратился к стае:

— Волки свободные! Мы потеряли наших братьев. Они не зря ушли — за каждого из нас. Я постараюсь выманить сохатого. Вы поддержите, если он попробует прорваться: приготовьтесь к своему прыжку, со всех сторон хватайте, когда он выйдет из укрытия. Волки, — ближе подходите, рычите сильно, скальтесь; волчицы, — войте громким воем. У зверя сильный Дух, сильнее каждого из нас. Но мы — большая Сила вместе, мы сможем с Лосем совладать.

Теперь я первый, а за мной Шоно. Он двинулся вперед, а вслед за ним, беззвучно, мягко, проследовала белая волчица.

                                        ***

Шоно была похожа на красивую собаку, с высокой плотной шерстью, только крупней гораздо. Авторитет имела свой среди волков. Её все слушались — и молодые, и старые, и серые волчицы, с мелкими волчатами. Рожденная в лесу, но, по стечению обстоятельств, Шоно все детство, юность — провела среди людей. С шаманским внуком получила воспитание. Так, защищая друга, она собаку однажды задрала. Тот случай, стал крещением её на верность Духу боевому. Волчица «волю» получила, в благодарность от людей. Вот так она вернулась в стаю, в лес к своим родным.

Дух охоты — силы придавал волчице, дремавшие инстинкты — в ней хищника раскрыли.

Шоно запомнила все запахи в деревне, животных во дворе и в стайке, повадки изучила у охотничьих собак. Загон в охоте отпечатался в ее мозгу. Выстрелы из ружей, тоже не пугали, а Дух Огня — табу для каждого лесного зверя — притягивал её ласкающим и завораживающим пламенем.

Волчица выходила ночью на свет горящего костра, пугая местных пастухов. Всё это, вместе с опытом в охоте, давало преимущество перед другими обитателями леса. Шоно была надежным тылом Вожаку, хорошей матерью для маленьких волчат. Шоно, с Матерым, вместе загоняли кабанов, косуль, сохатых и пережили нападения чужаков. Играючи, они, охотились на зайцев.

Урок охоты для волчат

По воле случая, однажды, Шоно схватилась Мишкой — хозяином большой тайги. Спокойно не жилось ему: любил проказничать, захаживая «в гости» на чужую территорию. Его размер и сила, позволяли безнаказанно, в тайге, набеги совершать. Для стаи, он не составлял угрозы, однако, выходками, исподтишка, медведь изрядно потрепал всем нервы. В очередной раз, начиналось, как и прежде, хотя в итоге — вышло по-другому.

Когда Шоно с волчатами гуляла, их обучая новому в охоте, на ту опушку, нежданно, явился бурый зверь. Выследив семейство волков, решил немного поиграть. Если удастся, вдруг, — то поохотиться, как следует.

Волчица понимала исходившую опасность. Возвращаться в логово и уводить детей — не безопасно было, и времени не оставалось. В мгновенье, ей пришла другая мысль. Завидя издали его, Шоно не стала защищаться — сама напала первой. В большом лесу, и на поляне, раздался рев медведя, и рычание волка. Природные инстинкты и материнский Дух придали мощь и силы Шоно. Волчица прыгнула на бурого «хозяина тайги», в разы превосходившего по силе и размерам. С грацией атаковала мишку, зубами косолапого терзала. Схватила сзади, ловко, шкуру разорвала, медведю между ног.

Медведь взревел от боли, — уселся на «седьмую точку». Он рану прикрывал и попытался отмахнуться. Хотя, в сравнении с Шоно, медведь казался увальнем. Он еле успевал на выпады её. В обычной жизни, волки, поступают по-другому. Шоно, воспитанная человеком, постигшая уроки птиц, мышиного искусства, кошачьей грации и быстроты, — в тайге, являлась непростым бойцом. Соперником считали очень неудобным, побаивались хитрости её и «мягкой силы». В ярости Шоно «не видела» преград, размер врага — её «не впечатлял». Волчица то, лишь понимала, что выбирала целю. Сегодня целью был её, — «большой лохматый мишка».

В своей охоте Шоно бывала, не типична: меняла резко направления, опомниться не позволяла. Била лапами в прыжке и ранила когтями. При случае удобном, в ход зубы шли и острые клыки. Она не собиралась защищаться, но для себя, решила наступать! Раз уж устроила охоту — так не менять же своих планов!

Неважно было для волчицы, что «жертва» больше хищника в разы. Куда важней не форма зверя, а наполнение, его, и суть.

Шоно решила показать, как нужно это делать, и угостить волчат добычей! В отсутствие другой добычи, пришлось довольствоваться «малым», — верней — большим медведем…

Звери, те, что рядом были, постарались схорониться, понимая исходившую опасность. Волчата, с вниманием большим, и осторожностью смотрели за неравным боем. Их мать, с бесстрашием, кидалась и терзала зверя, нанося ему очередные раны. Поединок длился долго. Так, с высоты полета, можно было наблюдать, как бьются два «заклятых друга». Волчица «резала» «мохнатого теленка», с навыками опытного мясника. Ревя от боли, косолапый уходил в «чащобу», — вглубь густого леса. Он удирал, пытаясь сохранить, свою единственную, медвежью жизнь.

Шоно преследовала зверя, хватая за мохнатые бока. Останься мишка на подольше — это была б его последняя охота. Однако косолапый уцелел.

Медведя, больше, в тех краях, никто не видел. Прочувствовав однажды сильный Дух, он стал бояться повторения. Теперь, за каждым волком, — он понимал Шоно. Тот случай стал единственный, и первым, когда на зверя кто-то нападал.

Шоно вернулась на поляну. Там оставалась шерсть с кусками плоти. Волчица угостила, ею, маленьких волчат. Сегодня был урок для них. Весть о победе Шоно разнеслась по лесу. Чужие волки испугались, а соплеменники зауважали, ее за силу, ловкость, — за непоколебимый Дух!

                                        ***

Тем временем, Сохатый, в укрытии своем стоял. Он видел: что-то начинает изменяться. Волки сбились вместе, и ближе подошли. Одни — рычали, скалились, другие — морды поднимали и взывали к небу. Лес возвещался о большой охоте. Жертва загнана в ловушку, никто не хочет рядом оказаться, — попасть в «большой замес».

Недалеко кружили птицы и вместе, в стаю, собирались. Они тревожно наблюдали за ходом поединка. Нет разницы для них, особой, кто победит, кто проиграет. Вороны насытятся всегда.

Сохатый дрогнул, однако не поддался панике. Он понимал: возможно, будет шанс: «Их много, и они уверенны, — не ожидают от меня отпора».

Вожак рычал и скалил морду, покрытую большими шрамами. Старался ухватить за ноги, отскакивал назад, остерегаясь нападения. Его сородичи сидели в стороне. Звериный рык и волчий вой производили впечатление. Страх и паника охватывали каждого, кто это слышал.

Сохатый видел волка, и понимал, что перед ним достойный враг. — Вожак, видавший виды, имеющий огромный опыт. Такой волчара, шанса не упустит, — накажет за любую мелочь. С ним нужно действовать предельно осторожно и осмотрительно.

Лось был в естественной, природной западне. Он отбивался, не смотря на всю усталость, на кровоточащую рану и перевес врагов.

Волки, не случайно, вместе собрались. В тайге, сегодня, не простая схватка. Прошедшие два дня — не задались для стаи. И от исхода этой ночи зависело и положение Вожака, и соплеменников его.

Сохатый бился — за свою единственную жизнь, — цеплялся за возможности достать, ранение нанести, ослабить хватку. Волки дрались, — ради себя и ради стаи, и ради жизни всех своих детей.

Так повелел Господь, и так заведено природой, — в лесу есть хищники и жертвы. У каждого, из них, своя — единственная правда…

И в мире Духов шла борьба. Тени, призрачные, сверху наблюдали. Они баланс поддерживали, не занимая явно чью-то сторону. Порою забавлялись, раскачивали тонкую границу таежной атмосферы. Эмоции у них «хлестали через край». Духи людей давно ушедших, прискакавших на своих конях: охотников; одетых в плотные доспехи багатуров; старейшин, убеленных сединой; кузнецов — потомков сильных родов, и почитаемых шаманов. Энергия светилась разными цветами, переходила вспышками все грани мира. Чужие отголоски и странные явления, создавали предпосылки для событий на земле.

Вожак момент учуял и рванул в атаку. Прыгнув, он схватил зубами зверя, нанес ему очередную рану. Он тут же, осмотрительно, назад отпрянул. От резкой боли, Сохатый отступил. Он ощущал, как жизненные силы, струями стекают по его ногам.

                                        ***

Духи пребывали заодно с Сохатым. Пока справлялся сам, — не реагировали. Но наступило время что-то предпринять. Эмоции давили на пространство: глаза у зверя кровью налились. Зрение, его, выхватывало цели, энергия прошлась по телу, и многократно возросла:

В борьбе за жизнь, огромный зверь лесной

Идет до самого последнего конца,

И, не сломав его, в тайге глухой,

Числом и силой одолеть нельзя!

Он драться будет, лишь, поломанной ногой,

С истерзанным клыками телом,

С кровавой шкурой, рваной мордой,

Кусать зубами, топтать копытами и бить рогатой головой!

Пока в нем воля все еще сильна,

Дух остается крепким стержнем в теле,

Он понимает — жизнь одна.

Огромной храбрости, другим, является примером!

(В борьбе за жизнь)

Призрачные тени наблюдали за охотой, и, до сего момента, почти никак не проявлялись. Теперь, когда у волков появился перевес, они решили шансы уровнять — дать дополнительную силу Лосю.

Так, плотный сгусток, с быстротой, метнулся вниз. Удар и боль пронзили тело. Что-то пролетело сквозь, взорвало — Лося изнутри. Вспышка ворвалась в сознание, и восприятие его затмила. Все замелькало пред взором: деревья, скалы, волки, птицы — реальность завертелась. Лось на мгновение прикрыл глаза.

Тут мысли стали возвращаться. Пустота, в огромной голове, переполнялась яростью. Нечто — вымещало душу зверя, — выдавливая, с силой, его естественную суть. Дух охоты обживался изнутри. Он приводил системы в боевой порядок: по нервам и сосудам проходила мощная энергия, сквозь легкие вовнутрь «продувался» кислород. Кровь насыщалась, сердце «прогоняло» силу, резервы концентрируя в «положенных местах».

Сохатого трясло от напряжения. Краски, и реальность мира, предстали в пугающих тонах. Чувствительность исчезла, ушла за ней усталость. Разум застилал туман: ни мыслей, ни эмоций — одна лишь только ярость.

Большие Силы выжидали, и не спешили на подмену. Хотя в тот миг всё стало изменяться. Момент был крайний: Дух, чужеродный, входил в живого, выталкивая душу. Тот случай редкий: один на много тысяч. Когда он происходит, так про зверя говорят, — что не живой уже, но оборотень во плоти. Его и пуля не берет, и волчьи зубы. Он сам становится как хищник, готовый рвать, — преследовать добычу. Мышцы его — как сжатые пружины, а тело — из металла, — ни когти, ни клыки не причинят ему вреда. Нервы — стальные струны. Зверь быстро действует, как будто замедляя время. И нет усталости, нет больше боли в нём.

Неожиданный перелом в борьбе

Сохатый поменялся. Зубы, в бешеном оскале, — показались больше, способные крушить, ломать любые кости и рвать живую волчью плоть. Он неожиданно взревел: смешались голоса сохатого и волка. У лося, как у горной лани, появились прыть и гибкость. Он выскочил из своего укрытия и начал яростно топтать, разбрасывать по сторонам замешкавшихся вόлков. Направо и налево он наносил удары. Кого-то попытался даже укусить. Не ожидав такого, хищник увернулся и поспешил быстрее удалиться прочь.

Те перемены дали Вожаку понять: Духи приняли большого зверя, — теперь, живьем с поляны, не отпустят никого. Нужно быть внимательным, — готовиться к чему угодно. Вожак атаковал Сохатого, без паники и страха: он в одиночку наступал.

Сохатый громко зарычал, оскалился и зубы обнажил. Гримаса дикая: — глаза налиты кровью. В бешенстве, своем, они, как жертву, — изучали волка. В них было устрашение, и воинственная страсть.

Судьба вела по жизни Вожака, в течение обстоятельств. Сегодня, она выбрала его. Но волк не спасовал, не испугался.

Он шел осознанно, — смотрел навстречу смерти. Матерый понимал, — за ним идут другие. У молодых ещё немало битв впереди. Каким примером он послужит, — так, в будущем, своём, и будут поступать они.

Сохатый, отвлекающе мотнул рогами, удар нанес копытом. Волк этого не ожидал, хотя успел отпрыгнуть. Боль острая пронзила Вожака, — удар, прошелся в бок. Мгновенно лапы ослабели, а разум затуманился, — усталость овладела телом. Кровь покрывала шкуру, бурым насыщенным пятном. Она стекала, брызги оставляла на плотном подмороженном снегу. Вожак был ранен, — с болью, появилось безразличие.

Почувствовав слабеющую хватку, Сохатый наступал, переломил напор. Путь для него, на волю, — был свободен.

Волк молодой взбирался в гору по лесной тропе. Он торопился поскорей в указанное место. Тропа петляла, разлапистые ветви низко опускались. Весенний наст, в такую пору, крепок для широких лап, — не позволяет волку провалиться.

Молодой устал изрядно, преодолел еще одну «спираль». Спустя мгновенье, хищник вышел на долгожданный, нависающий уступ. Внизу виднелась волчья стая. Волки выли и рычали, устрашали свою жертву. Вокруг убежища, ее, виднелись пятна крови. Сохатый снизу, — с трех сторон, зажатый в каменной ловушке, а впереди его — Вожак.

Лось отбивался и отходил назад, то, неожиданно, на встречу выходил. Немного позади и с боку, Вожака, ждала волчица. Была готова в любой момент атаковать.

Хищник подобрался ближе к краю: покатый склон — не даст второго шанса, и ошибиться не позволит. Отсюда — метра три-четыре до укрытия Сохатого. Если рассчитать и прыгнуть, тогда завалишь зверя.

Волк осмотрелся, и случайно глянул вверх. Там высоко, на старых соснах, увидел призрачных существ. Сквозь их тела просматривались ветки и стволы.

«Они пришли, — они уже на месте!» — Матёрый молодому раньше говорил. — «Есть люди на Земле и Боги в небе. Есть мы — лесные звери. Но есть такие существа — Духи бестелесные. Мы их не видим и не слышим. Они, как часть природы, — часть нашего земного бытия. Насторожись, когда увидишь их в охоте. Духи могут помогать тебе, а могут неожиданно стать против.

Но помни: все, что суждено прожить — ты проживешь не меньше! Будь уверен в этом и спокоен!

Знай: коли Дух вселяется в живое, тогда с ним трудно совладать. Оно становится неуязвимым. Нет боли у него, нет чувств. Бежит без устали, дерется: оно как оборотень во плоти. Когда увидишь, что оно не убегает, но скалит морду и рычит, пытаясь нападать — знай, Дух в него вселился. Однако не пасуй, не бойся, а бейся с ним до самого конца. Силы не позволят безнаказанно уйти. Если ты его не одолеешь, тогда оно тебя убьет», — Матерый наставлял. — «Ему не нужно возвращаться в стадо и восполнять потерю. Но Дух чужой добьется своего. Он суть живого заберет, — если одолеешь, или твою суть, — если проиграешь».

Хищник молодой заметил, как «сгусток», метнулся вниз с большой сосны. Но сверху наблюдая, волк не понял ничего: — все та же белая поляна, Сохатый, волки и распадок. Мгновеньем позже, Сохатый дернулся. Он в поведении поменялся, — замер и глаза закрыл. Так постоял немного, а потом «ожил». Он прыгнул неожиданно, мотнул рогами и ударил Вожака.

«Все, мой черед настал!» — подумал молодой. — «Это не Сохатый, больше, — но оборотень во плоти. Он сам не остановится, пока не уничтожит стаю».

Вожак отреагировал и отскочил назад. Шоно — его волчица — приготовилась к прыжку. Сохатый выскочил из своего укрытия и начал бешено топтать. Разил копытами направо и налево. Волки уворачивались, пытались отойти назад, чтобы потом сомкнуться и заново напасть.

Огромный бык охотился на серых и «маленьких лесных собак». Без устали гонял он стаю, мотаясь по распадку. Роли поменялись: из жертвы, загнанной в тупик, — зверь превратился в хищника. В порыве, Сохатый ранил нового врага. Скуля от боли, тот убегал от лося, — подальше от поляны и распадка.

Шоно атаковала лося. Дважды удалось за ногу ухватить. Сохатый боль не ощущал. Он уворачивался походя, копытом норовил её достать.

Вожак, держался рядом с Шоно. Маячил у Сохатого перед «лицом», вверх возвращался, к расщелине в скале. Он лапу подволакивал и зверя уводил. Была такая хитрость волчья, которую Сохатый «заглотил».

«Убью их Вожака, тогда другие испугаются, и в страхе сразу разбегутся!» — Сохатый, постепенно, увлекся той погоней, и, настигая волка, приблизился к скале.

Вожак остановился, и выше посмотрел: увидел над распадком притаившегося друга. Он молодому дал понять, и дальше побежал в распадок..

— «Ну все, теперь и мой черед пришел», — настраивался молодой и в мыслях обращался к стае:

Братья мои, волки, — я говорю сегодня с вами!

В жилах ваших благородство, сила, кровь!

Придя Волчицы малыми детями,

Мы знали храбрость и семьи большой любовь.

Путем свободным ходим вместе, в стае

И служим доблестным примером молодым,

В последней схватке жизнь свою оставим,

И в Небо возвратимся, этот мир покинем вновь!

(Свободные волки)

«Второго шанса у меня не будет»! — при виде высоты волнение охватило волка.

«Ты хищник, а не птица, — не принято волкам летать».

Так вторило ему звериное сознание. Оно не выпускаловолка со скалы. Вдруг закружилась голова, и ноги отказали, в желудке сразу всё заныло. Он отошел назад, и перевел свой дух. Кровь била мощными ударами в висках. Оторопь и страх сковали волю. Но волк не спасовал, — собрался. Момент он подходящий выбрал: когда Сохатый подбирался к Вожаку, — прицелился и прыгнул.

Он оторвался от уступа, — в падении «воспарил»!

Прыжки бывали раньше в жизни волка. Хотя, волнительность полета, он чувствовал впервые. Так высоко не забирался раньше, на Шаман-скалу. Сознание его переключилось.

Серый чувствовал свою воздушную натуру. И разум, и душа слились: дыхание сперло, а внутри все сжалось. Казалось, вечность раскрывается ему!

У волка лапы, словно крылья, — ловили воздуха потоки. Звуки борьбы, ночной, исчезли. А здесь, в морозной тишине, — воздух мимо проносился, и слабым свистом слышался в ушах. Его потоки обтекали морду, мохнатое большое тело и волчий длинный хвост. Незабываемое чувство, вошедшее однажды, не покидало больше зверя, никогда.

Полет не долгим оказался, — он длился несколько секунд. Хотя вся жизнь прошла за те мгновенья. Волк словно каменный снаряд, упал с небес на спину, не ожидавшего врага, заставив того дрогнуть и согнуться. Ударил лапами и телом по массивному хребту. Но сверху он не удержался — и кубарем скатился вниз.

Сохатый, устоял на месте и от удара дрогнул, — погоню за Матёрым прекратил.

Призрачное существо вырвалось из лося, и полетело в сторону большой сосны. Дух вызвал возмущения, на своём пути, и этим разогнал пернатых.

Воронья стая разлеталась, с карканьем и шумом, своей завесой плотной, «поглотила» небо. Там, над распадком, бесновались тени. Бой остановился на земле. И волки, и Сохатый смотрели вверх. Границы двух миров исчезли. Мутные, доселе, облака, гонимые несильным ветром, — стали растворяться. В небе появились лёгкие свечения.

Всё наверху смешалось: — и птицы, наблюдавшие за ходом поединка, и Духи, пребывавшие в покое. Почувствовав опасность, они покинули «нагретые» места. В кромешной суматохе, напуганные души птиц, менялись с Духами местами и отлетали в небо. Вакханалия и крики, сменились ужасом и паникой. Вороньи тушки, градом, падали на землю. Из гладкой, снежной белой, поляна стала черной и мохнатой. Шок от увиденного, был сильнее боли. Хищники, хранившие спокойствие, поддались общему волнению.

Часть Духов, неожиданно, потребовала обретенья плоти. Тела, упавшие, пернатые, — необъяснимо стали заново взлетать. Летели, как попало: — где-то сзади голова — хвост впереди, — где вверх ногами кто-то поднимался. Так, «обернувшись» в новую физическую плоть, — Духи возвращались в мир привычный.

Пугающее зрелище захватывало волков. Поднявшиеся вверх вороньи тушки, теряя силу покидавших Духов, снова сыпались на землю. В лесу творился ужас. Напряжение нарастало. Участники охоты вносили изменения.

Боль и усталость навалились на Сохатого. Они сковали разум и поразили волю. На место ярости пришли отчаяние и страх. Чутьем звериным, ощутив момент, Шоно к земле пригнулась, — сжала лапы. Она молниеносно прыгнула.

Напором Духа, и энергией волков, Вечность поменяла постулаты.

Время стало вязким и пластичным: — оно задумалось, замедлив быстротечный ход. Волки, как по инерции, всё продолжали двигаться и наблюдать за затяжным полетом. Расправляясь телом, будто яростная птица, Шоно вонзила лосю в горло острые клыки. Она сбивала зверя, — нарушала равновесие.

Сохатый на ноги припал, потом поднялся. Он попытался сбросить Шоно. Однако, хватка мертвая, и оторвать так просто было невозможно. Зверь продвигался постепенно, к самому распадку, раскручиваясь и волоча волчицу за собой. Он ударял, ее, об острые края уступа. Шоно смыкала скулы на горле своей жертвы. Казалось, что немного, и Лось вернется в прежнее укрытие.

Превозмогая боль, Вожак к ним подоспел. Сверкнув глазами, хищными, он начал рвать Сохатого.

Другие волки и волчицы — бросились атаковать. Сохатый закружился, пытался сбросить волка, но сдавленное горло, шок от укусов и усталость — его сразили окончательно. Силы покидали зверя: ноги подкосились, и он упал на землю. Сохатый на земле, — хищники вокруг, — Шоно за горло держит зверя. Охота подходила к своему концу.

«В борьбе, непредсказуемой, — одолевает сильный Духом. Тот, кто идет до самого конца».

Для Вожака, сегодня, была не лёгкая задача. Он выполнил задачу, и удвоил силы. Хитростью добавил волчий аргумент. Тем самым все законы природные «подвинул». И даже Дух, пришедший из другого мира, не смог ему при этом помешать. Сегодня стая будет сыта, насытятся и малые волчата. А раны долго будут заживать, напоминая об охоте. Но двух волков, — двух лучших братьев, — не будет с ними, больше, никогда.

Стая заслуженно пирует, зализывает раны. Большая птица кружит над горизонтом. Холодные потоки колышут её перья. Ворон вращает черной головой, рассматривая мелкие детали. Там, сверху, сцена утренней борьбы виднелась по-другому. Напора не было, на небе, и драматизма тоже. Все словно в шахматной игре: волки нападают — Сохатый отбивается, Сохатый нападает — волки убегают. Потом опять все неожиданно меняется.

У ворона удел — парить, передавать другим сигналы.

Была возможность улететь,

Не зреть, происходящего внизу,

Но ворон должен был успеть

Задачу выполнить свою.

Завесу тайны, волку, открывал,

Влияя, сильно, на его судьбу,

Других в беде не оставлял,

Ровняя шансы волчьей стаи на лету.

Так многие в лесу живут,

Намеренно события изменяя,

В таежном доме там и тут

В большой беде другу помогая.

(Ворон)

Братья наши меньшие, — птицы, не могут быстро бегать по земле. Зато летать!.. Легко летают, — под самым ясным небом. Зорко всматриваясь вдаль, видят то, что человеческому глазу не доступно. Летят во всех возможных направлениях, куда душа их только пожелает. Имеют радость и свободу самого полета. Там, в небе, нет ухабов и канав, болот и непролазных буреломов. Чтобы лететь, не нужно проходить потоки, холодной бурной горной речки. В полете нет опасных перевалов, обледеневших сопок и заносов снежных. Чтобы куда-то долететь, дороги в небе не нужны.

Жизнь птицы — это есть свобода, и выбор направлений, высоты, — свобода самого волнительного чувства, — чувства бесконечного полета. Познав единожды, который, больше невозможно отказаться.

Однажды, ворон, постигает первые уроки. Отныне, раз и навсегда, его стихия — небо. Что не дано природой человеку, для птицы — от рождения данность. Они живут на небе, но возвращаются на землю, туда, где их жилище, где их гнездо и их птенцы.

Вот так мы, люди, — где бы ни бывали, и как бы далеко не шли, а возвращаемся к истокам — туда, где наши семьи. Там есть могилы предков, там наши старики…

Опасный зимний случай

Однажды, родители решили организовать экскурсию для ребят. С автобусом договорились на ферме, чтобы школьников свозить в соседнюю деревню, в музей народных ремесел. Совсем недалеко располагалась пасека Милхаевского друга. Если летом туда поехать, то расстояние будет километров десять вдоль реки, дальше через мост, и столько же в обратную сторону. Зимой же, по ледовой переправе можно переехать напрямки.

Шόфер Никонорыч — не рискнул дорогу сокращать. Мало ли, машина забуксует, или заглохнет. Или, «чего доброго», — под лед провалится. Ответственность такую он не взял, — решил в объезд, как проще и надежнее. Вот так они и ехали: похрустывая передачами, под монотонный скрип деталей и завывание мотора. А за окном зима стояла, сугробов сильно намела. Дороги занесло от снега, да так, местами, что трактору пришлось работать. На всем пути он «прокатился», свою лопату опустил. Заботились родители о детях — договорились с трактористом.

Автобус Никонорыча, как в молодые годы, вез своих почетных пассажиров. Школьники общались, громко разговаривали, порою, по салону бегали. Не помогали им ни окрик молодой учительницы, ни грозный вид шофёра, наблюдавшего за ними в зеркало. Но так было вначале. К концу поездки, детвора устала, угомонилась, а кто-то даже задремал. Прошло немало времени, когда автобус, по расчищенной заранее дороге, подъезжал к другой деревне. Залаяли дворовые собаки. Шофер остановил машину и заглушил мотор.

— Ну, все, приехали! Выходим! — скомандовал Никонорыч.

Первой пошла учительница и позвала с собой учеников. Ребята по вскакивали с мест, и с радостью и криками побежали из машины. Они толкались, запинались друг об дружку, каждый норовил скорее выскочить наружу.

— Эй, эй! Куда несетесь?! — Никонорыч подхватил мальчишку. Ребята подшутили — подставили подножку. Не поймай водитель вовремя, — расшибся б на ступеньках, — и лоб, и нос бы себе разбил.

Музей древних ремесел располагался в центральной усадьбе, в большом деревянном доме. К экскурсии заранее готовились: мастеров пригласили, народных, с разных деревень. Хотели показать ребятам, как предки их, далекие раньше жили, чем в тайге промышляли, сибирской. Вышло очень познавательно. Три с лишним часа пролетели как один миг. Распалили интерес у детворы. По окончании экскурсии, детям разрешили попробовать себя в ремеслах, — в тех, в которых деды их и бабушки трудились. Каждый прикоснулся, из ребят, к истории народа, того, что населял суровые края, с самых незапамятных времен. Когда закончили, на стену натянули простынь. Киномеханик заправил пленку в проектор и включил мотор. Свет потушили. Перед глазами у ребят мелькали кадры черно-белого кино.

«Там, в фильме, главные герои, коснулись сердца каждого маленького зрителя. Они пришли сквозь время, через поколения донесли мотивы, и устремления свои, и чувства. Мысли открывателей и победителей, всех тех, кто пережил тяжелую войну, родных и близких потерял, но не сломался, трудом своим восстановил страну, поднял ее для нас — для поколений будущих. Так жили наши предки, так жили наши деды и отцы! И все, что окружало — было их завоеванием и их большим наследием» для нас.

После экскурсии, детей свозили в местную столовую, — на ферму пообедать. Детишки радовались теплому приему: знаниями новыми наполнились, эмоциями на целый год вперед. Но когда засобирались в обратную дорогу, автобус почему-то не завелся. Шофер сперва спокойствие хранил, пытался выяснить причину: стартером покрутил кривым, «достал всю душу из машины». Бензину накачал насосом и попытался завезти. — Но ничего…. Потом проверил свечи, провода сменил, катушку зажигания. Не находилось видимой причины. Он начал нервничать уже. Собрался, было, карбюратор перебрать.

Учительница не стала дожидаться долго: ответственность большая за детей. Она пошла на ферму, попросить о помощи. Ребята поняли, в чём дело. Они, почувствовав свободу, посыпали гурьбой на улицу. Кому снежками интересно было покидаться, а кто-то стал снеговика лепить. Снег повалил густыми хлопьями. Ребята радовались и резвились: когда еще им доведется, вот так, всем вместе, побаловаться и поиграть.

Коле быстро надоело, впустую время проводить. Он не хотел так долго ждать пока они поедут. Авантюризм был в его крови. Он решил поспорить с другом, что сам быстрей до дому доберется, чем Дима на автобусе.

— А ты дорогу-то найдешь? — рас переживался Дима.

— Найду! — У деда, моего, здесь друг живет, пасечник. Он летом на моторке приплывает. Река сейчас замерзла, вот я по ней и перейду.

— А что мне делать, когда училка всё узнает?

— Не бойся, не узнает, — ответил Коля. — Она даже не спросит.

— А если спросит? — Что я ей скажу?

— Ты, когда спрашивать начнёт, — скажи, что все на месте.

На том они и по решили. Было поздно, на улице смеркалось. Однако помощь с фермы пока не подоспела.

— Темнеет скоро, может, передумаешь? — Дима неуверенно спросил.

— Ты за меня не бойся, — прикрой, только, как договорились.

— Лады, — ответил Дима. Ему, как Коле, не терпелось поскорей попасть домой. Снеговика они уже слепили, снежками тоже на кидались, подмёрзли малость, пока на улице играли. Он был уже готов рискнуть, и, вместе с Колей, пойти пешком в деревню. Но уговор есть уговор!

Коля пошел один. — Дворами, чтоб никто не видел. На самой окраине — он побежал. Бежал что было силы, и не оглядывался. Под ногами Коли, едва заметно различалась, снежная тропа. Дима, в это время, друга прикрывал.

Никонорыч — шόфер, по-прежнему копался в двигателе, однако двигатель «молчал». Приехал автослесарь с деревенской мастерской. Его, до школьного автобуса, «подбросили» соседи. Они вдвоем с водителем стали разбираться, двигатель пытались вместе завести. Аккумулятор новый, хорошо крутит, а двигатель опять «молчит». Немного спорили и даже поругались. Уже и трактор собрались вызвать — тащить автобус, на ночь, в теплый бокс. Хотя, не очень себе выход: «А как с учителем, с учениками быть? Их дома ждут родители, — ночь впереди, где ребятишек размещать?»

И тут провидение помогло. Никонорыч вспомнил, как-то, про Милхая:

«Ты, говорит, с любовью к технике и с лаской относись. Общайся с ней, как с живой. Она тогда тебя не подведет. А если худо дело, — тогда по-своему ты Богу помолись, проси у Бога помощи. Хотя водитель и не верил в Бога, однако крепко призадумался. — Не лето на дворе, и дети мерзнут, — домой давно пора. И самому, мне, завтра на работу, — до города начальство с документом отвозить.

Никонорыч был ответственным водителем, и никогда и никого не подводил. Разное случалось в жизни: бывало, помощь приходила, где ее совсем не ждешь. И как он верить не хотел, да случай сам его заставил. Никонорыч поговорил с машиной, потом он Богу помолился, как понимал и как умел. Помощи просил: — не за себя, — но за детей, за их учителя. Каким-то чудом непонятным, техника сработала. Мотор ожил и зарычал, как зверь рассерженный. Он завибрировал, хватая чистый и морозный воздух. Черным дымом «прочихался» и даже пару раз стрельнул. Он дергался и грохотал, — как трактор тарахтел.

— Цилиндр не работает, видишь, как его трясет! — местный автослесарь Никонорычу сказал. — Свечу бы выкрутить, проверить.

— Да ладно на нее, на эту на свечу твою, — прогреется мотор и заработает. Не будем рисковать, уже, — а вдруг совсем не заведем.

Мотор прогрелся, и цилиндр заработал. Печка стала нагревать салон, а вместе с ним и пассажиров. Они, как воробьи: нахохлились и вместе сбились в кучку, да так, чтоб стало потеплей. Учительница тоже отогрелась, повеселела, успокоилась, детей проверила — все ли на месте.

Дима, как и договаривались, на перекличке Колю прикрывал.

— Ну, все вы поезжайте, а я уже не нужен, — попрощался автослесарь. Он вылез из машины и пошел домой. Никонорыч газанул, сцепление выжал до конца, с хрустом передачу подключил и покатил назад, — в свою деревню, увозя уставших школьников.

Ребята отогрелись постепенно, и стали обсуждать прошедший день. «Интересно, где же Коля? Дома, наверное, сидит, бабушкины пирожки лопает», — подумал с сожалением Дима. Он позавидовал в душе решительности друга. — «Почему у Коли всё так получается? — Везде он впереди. У меня — же почему-то по-другому…. Ну и ладно, зато я самый умный!» — сделал заключение Дима и тут же успокоился.

А Коля, в это время, продолжал идти. Снег свежий и глубокий, тропки все перемело. Под вечер, мороз усилился, и ветер начал нарастать. Местами появились перемёты. В таких местах, проходишь несколько шагов, по снегу уплотненному, и глубоко проваливаешься, — очень быстро устаешь. Так Коля шел по направлению к речке. Оттуда рядом до его деревни: по льду перемахнуть, потом по полю и через лес еще немного. Но ветер встречный продувал насквозь, глубокие сугробы выматывали Колю. Мальчишка начал подмечать свои следы. Как оказалось, — он не первый раз проходит, по этому же месту. Тут мысли, нехорошие, начали закрадываться.

Снег прекратился, ветер успокоился, наступили сумерки. Коля уже понял, что где-то заблудился. Он стал кричать и звать на помощь, однако, его никто не слышал. До деревни далеко, если возвращаться, и свежий снег, вдобавок, засыпал все следы. Любые звуки поглощались зимним лесом. Переживания и страх охватили мальчугана, — на всё расходовалась драгоценная энергия. Сердце беспокойно колотилось. Оно «подскакивало» так, что Коле не хватало воздуха и становилось тяжело дышать. Порою Коля замечал «пугающие тени», непонятные. Сердце Коли, от испуга, «обрывалось», и скатывалось ниже живота, «летело» через ноги, к самым пяткам. Холодок охватывал ребёнка, а на душе являлся страх.

От паники и страха, Коля терял энергию свою. Обессиленный, он сел в сугроб, чтоб там немножко отдохнуть. Усталость и мороз окончательно сморили. В состоянии пограничном — между бодрствованием и дремотой, Коля вспомнил деда своего. — Верней его уроки. Тогда, давно, Шаман учил: «Колюня, не теряйся никогда, и своего рассудка не теряй! Чего бы ни происходило — не сдавайся, борись до самого конца. Ни для того мы здесь рождаемся, чтобы однажды без вести пропасть.

Запомни: человек уходит не когда устал, или проигрывает битву. Но когда сломался, смирился и перестал бороться за себя!

Ещё скажу: ни перед кем не преклоняйся, пощады не проси. В тебе есть Дух — ты укрепляй его! Ты все преодолеешь и всего добьешься. Я делаю обряд и предков попрошу, чтобы они уберегли тебя: — от смерти, — от плохого человека и от хвори. Если совсем всё плохо, — к Духам обратись. Скажи им так: бабушки и дедушки родные, — помогите. И расскажи им, что произошло. А дальше поступай, как сердце говорит. И будь мужчиной, успокойся: Духи твоих предков не оставят одного тебя в беде!»

Коля продолжал держаться, однако связь с реальностью он начинал терять. Всякое мерещилось: деревья превращались в великанов, за кочкой каждой и кустом, как будто кто-то прятался. Сопротивляться страху своему Коля уже не мог. Опасная дремота застилала разум. Коля постепенно замерзал. Он встрепенулся, неожиданно, и снова начал звать на помощь. Хотя его никто не слышал. Коля обратился к Духам. В отчаянии он помолился предкам: «Дедушки и бабушки мои, — помогите мне! Я заблудился, и не знаю, как найти дорогу. Мне холодно, и я замерз, пожалуйста, спасите!»

Коля прислушивался к чувствам, но ничего пока, что не менялось: и ни внутри — в его душе, и ни снаружи — рядом с ним. Лес не торопился что-то поменять: пугал по-прежнему, безмолвствовал, и знаков никаких не подавал. Среди больших высоких сосен, почти, что на самой макушке, сидела птица. Она оттуда наблюдала, за снежным лесом и сугробом, тем самым, в котором находился Коля.

«Но что-то поменялось и её спугнуло». Птица прыгнула с макушки, обрушив «снежную лавину» за собой. Безмолвие, лесное, разразилось криком ворона. Коля невольно голову поднял. Он ощутил волнение на себе. В голову полезли мысли.

«Блин, как напугала!» — Коля произнес. Он начал четче понимать происходящее. — «Но почему я испугался? И почему всё это происходит? Я ведь не умру?!» — Он продолжал бороться. Однако сомнения и страх сковали разум.

Ворон пролетел над Колей, почти над самой головой. «Зашел на круг» и тихо вниз спланировал. Земли едва коснулся, «нарисовал» узоры на снегу и тут же с шумом вверх поднялся. Еще раз прокричал и «растворился» в темном зимнем небе…

Морозным утром, еще по темноте, волчица обходила территорию. Для стаи — не малые владения, там, где они селились с Вожаком. Она отметила все изменения, произошедшие за ночь. Назад уже вернулась по светлу. Шоно легла и сразу задремала. Волчата рядом согревались материнским телом.

Матерый вышел на заячью охоту. Его места родные: здесь он родился, вырос и был выбран Вожаком. Таковы были природные порядок и закон. Никто из стаи шагу наступить не мог без Вожака. Не раз Матерому приходилось утверждаться, доказывать другим, кто в стае настоящий лидер. Другие слушались его, хотя и были волки старше, и сильней. Но он умней казался, хитрей и крепче духом. А смелость и способность принимать, решения резко отличали Матерого от волков.

Тем утром он добыл двух рысаков. Наевшись сам, он накормил волчицу. Немного отдохнув, в дневное время, он исчез в лесу, среди непроходимых зарослей, деревьев и кустарников.

Под вечер, ближе, волчица побежала по лесной тропе. В сумеречном небе она определила птицу. Невольный взгляд поймал большого ворона, кружащего не далеко с макушками деревьев. Явления редкие, события в лесу — всё это часть таежного закона. На всё на это нужно внимание обращать. И каждый зверь, и птица, способны реагировать, так, как подсказывает сердце и его чутье. Нисколько не раздумывая, Шоно пошла за птицей, бежала путаными тропами, и пробиралась сквозь завалы.

Ворон не выпускал из виду хищницу. Когда терял ее, то возвращался сразу, и заново себя обозначал. Волчица понимала, — где-то произошла беда, и ей необходимо следовать за этой птицей. Чтобы сократить дорогу Шоно шла по целику. Пару раз сворачивала, с проторенной и не глубокой тропки. После завалов и распадков, Шоно вернулась на тропу. Волчица пробежала прямо, потом, через кустарник пробралась. Спустя не продолжительное время, она прислушалась, и услыхала отдаленный звук. Это был слабый крик ребенка. Хотя инстинкт подсказывал, что есть опасность с человеком, однако материнское чутье ей говорило: это её зовут на помощь. Там где-то у людей есть мать, такая же, как Шоно, которая ребенка потеряла своего. Она наверняка переживает и ждет свое дитя. Мальчишка заблудился и выбился из сил, а свежий снег не дал ему найти дорогу. Чем дальше к ночи, тем мороз сильнее, и, если он останется в лесу, тогда не выживет.

Волчица шла, ориентируясь по звуку. Как хищник опытный, ступала тихо. Чтобы не быть замеченной, волчица подходила со стороны подветренной. Шоно издалека увидела ребенка, сидящего в сугробе. Волчица осторожно подошла к нему.

Реальность стала возвращаться к Коле: страхи и видения куда-то вдруг исчезли. Перед собой он видел большую белую собаку. Она не скалилась, не лаяла, но медленно хвостом водила. Коля наблюдал за хищницей, и, даже, не боялся. В нём проявлялись, только, любопытство и детский интерес.

Шоно поближе подошла, обнюхала одежду Коли. «Ребенок этот, такой же беззащитный, как и ее волчата, только размером больше. Сейчас он полностью, в ее, звериной власти».

Окажись на ее месте волк другой — загрыз бы, и даже не раздумывал. Однако перед Колей не обычная собака. Мать маленьких волчат. Она в далеком детстве прошла охотничью облаву, потерю собственных родителей. Волчица помнила, как человек дал ей защиту, вырастил и отпустил на волю. Сейчас же, он сам, в лице ребенка, нуждался в ее помощи.

Хищница поближе подползла и рядом улеглась, своим мохнатым телом согревая Колю. Коля таких собак не видел раньше: она и пахла как-то по-особому, — не по-домашнему совсем. Он успокоился немного и поплотней, прижался. Волчица голову подняла и завыла. Сперва не громко, но постепенно все сильнее и сильнее. «Можно телом согревать ребенка, однако, если долго пролежать, то можно и вдвоем замерзнуть. Нужен кто-то, кто приведет сюда людей, и этим кем-то был ее любимый. Вожак ее услышит и обязательно найдет. Они друг друга понимали по призыву, по своей тональности и голосу. В лесу все жители общаются особым языком. Одни передают другим, другие — третьим, а третьих видит птица и переносит весть далекому лесному адресату».

Матерый был уже в пути, он понял все, что нужно: его подруга наверняка в беде, — ее сейчас и нужно выручать. Волк знал тот лес. И даже ночью, — в полной темноте, он мог свободно двигаться куда угодно. Здесь каждый куст известен и каждая тропинка хожена ни раз. Когда он вой услышал, — сразу ринулся на звук. Почти не выбирал дорогу, по памяти завалы обходил. В иных местах, чтоб не петлять, — он сокращал дорогу и продирался напрямки — сквозь заросли и ветки.

Волк, по своей природе, приспособлен для охоты. Ему легко идти по переметам и надувам, в местах, где уплотнялся снег. Большие лапы, как широкая опора, позволяют быстро двигаться по лесу. Вожак бежал и вслушивался в звуки. Вот перед ним знакомая поляна. Здесь он уже заметил любимую Шоно. Она лежала рядом с человеческим ребенком. Матерый встретился с ней взглядом и понял сразу, что произошло. Матерый знал законы леса и он прекрасно понимал, что зверю лучше не встречаться с человеком. Вожак в лесу, и без прямой угрозы, старался его дальше обходить. Не так он страшен сам, — который заблудился, — сколько страшны последствия: те люди, которые придут искать, и после, когда найдут, — начнут стрелять и уничтожат стаю.

Матерый помнил случай, когда в голодный год, один из волков вышел к поселению. Там он задрал овец. Еще он напугал хозяйку в доме. Старейшины, — другие волки, говорили так, что надо ожидать беды. Спустя немного времени беда сама явилась в стаю. Охотники, на снегоходах и пешие на лыжах, во всеоружии, пришли в тайгу. Лес оцепили красными флажками, ленточки развесили кругом. И началась облава — жестокая кровавая охота. Стреляли всех: и молодых, и старых. Старые волки отвлекали на себя внимание, а молодые уходили от опасности, в тайгу — вглубь самого спасительного леса. Мало кто тогда остался жив. Вожак усвоил хорошо урок. С годами, Матерый больше утверждался в мысли:

Из правил жизни и законов — всегда есть исключения. В опасной ситуации — запреты лишь мешают.

В неравной схватке выжили не многие. Но те, кто выскочил за ограждения, — нарушили звериное табу. Кто вышел на огонь, — смертельный враг для волков, и союзник для людей.

Сегодняшняя встреча — тоже не из лучших. Оставь ребенка одного в лесу, тогда замерзнет он, или его съедят другие звери. Люди обязательно начнут искать. Ну, а когда найдут, — начнут свою охоту. Смерть, как в былые годы, начнет метаться по тайге, свинцом сражая всех: и серых братьев и сестер, и стариков и малых.

Волк не позволит никому напасть на беззащитного ребенка. Но бросить замерзать его и ноги уносить — не выход в этой ситуации. Матерый не один, — за ним его семья и стая. И от решения, его, зависит будущее волков этих мест. Он должен привести людей, иначе все замёрзнут: и его волчица, и этот маленький ребенок.

«Есть риск, что по дороге его охотники убьют. Но, может, не убьют! И шанс, однако, остается — Вожак его немедленно использует», — у волка в голове созревал свой план. Он сделал этот выбор.

К селению людей вела одна дорога: в лес напрямки и через реку, по заснеженному льду. А дальше поле, — место страшное, — известное среди волков: далеко просматривается и простреливается хорошо охотниками.

                                        ***

Автобус, школьный, уже давно вернулся, развез детей всех по домам. Но Колю так никто и не хватился: то — Дима «правильно сработал». Однако спор — есть спор. Мальчишка к другу побежал проверить: не пришел ли тот. Коля еще не приходил. Его родители — Степан с Оюной, — очень напугались, когда узнали историю их спора. Степан оделся быстро, взял лыжи и ружье и к деду побежал. Оюну с Димой взял с собой. Там, от Милхаевского дома, и до соседней, до деревни — вела одна дорога. За огородами катилась в лес, и через поле, через речку — туда, откуда должен появиться Коля.

Милхай подробно Диму расспросил: где видел Колю в прошлый раз, и где они расстались, во сколько всё произошло. Мальчишка рассказал о споре, о том, как друга прикрывал перед учителем, как Коля за деревню побежал.

— Немало времени прошло, а расстояние такое — за час, ну, максимум, за полтора он мог и обернуться, — предположил Милхай. — Да там блудить-то негде, — иди себе, иди.

— Так снег же, батя, — ветер, — сказал ему Степан. — Он мог и заплутать. — А к ночи подморозит, — замерзнуть можно, если ничего не предпринять.

— Да вот и я о том же. Идем ему навстречу, — дед оделся быстро и собрался выходить. Но вдруг замешкался, — остановился, почти уже в дверях. — Стой, Степа, погодь, нам без удачи ну ни как сегодня! Ты подожди, я нашим помолюсь, помощи спрошу. — Милхай достал из холодильника бутылку тарасуна. Налил в стакан немного, помолился капнул на пол, а остатки выпил. — Теперь ты, — он налил Степану. Сын повторил всё за отцом.

— Подождите, я вам продуктов приготовила, — сказала Янжима.

— Хорошо. — Милхай, свернул газетой сало с хлебом и пирожки, сложил в котомку за плечо. — А ты, Оюна, иди домой, нечего здесь всем толкаться. Если разминемся мы, тогда ты Колю встретишь, — дед взял ружье с патронами, лыжи деревянные охотничьи, и вышел. Скрипнула задвижка на воротах, и за Милхаем появился сын.

Они шагали со Степаном по накатанной дороге, до самого конца деревни. Там, за огородами свернули, надели лыжи и покатили дальше. Смеркалось. Большая полная луна свою расцветку поменяла: из бледной и не четкой, она контрасты обрела. Своим холодным белым светом, в лесу, дорогу освещала. Они проехали лесок, потом спустились плавно с горки, где лес уже сменился ровным и широким полем.

                                       ***

А в это время, Вожак бежал навстречу людям. И точно было неизвестно: навстречу к жизни и к спасению ребенка, или к своей безвестной смерти. Волк понимал: никто из стаи не оценит, хотя надежда оставалась на душе. Матерый с малолетства рос с волками, он видел схватки и борьбу других, сам не однажды в них участвовал. Когда стал взрослым — за силу, храбрость и за ум — был выбран в стае Вожаком. До этих пор чутье его не подводило. Другие слушались Матерого, а он прислушивался к старшим. В обычной жизни, все до предела ясно! Враг впереди — с ним надо биться, а позади твои родные, — их нужно защищать. И выбор тут не сложный, — но совершенно однозначный. Однако, в подобной ситуации, Вожак еще ни разу не бывал:

«– Где наши, — где чужие, — куда бежать, — с кем драться, — ради чего так шкурой рисковать?»

Волк задавал себе вопросы, — вопросы оставались без ответов. В реальной жизни всё сложней и проще. Матерый шёл, теперь, не по звериной логике, и поступал не по её законам.

Впервые он табу нарушил, когда он принял в стаю Шоно. Она познала с детства человека и долго прожила среди людей. В природе случаев не много. Но стая не приемлет их. Рано или поздно, волк вернется к человеку, что будет после, — этого никто не знал.

Вожак, однако, сделал выбор. По жизни, всей, он шел своим путем. Он отстоял свою подругу, — поступком, этим, выделился среди других.

За каждый выбор, свой, Матерый получал уроки:

Все было в жизни Вожака:

И шрамы, и капканы,

Предательство других волков

Он тоже проходил.

Друзей терял, сам попадая в ямы,

Когда сородичей из-под облавы уводил.

Но не озлобился Вожак, зализывая раны,

В Душе, Свободной, он сильнее стаю полюбил.

(Вожак и стая)

В волчьей стае есть свои законы. Они сохраняют положение дел: в тяжелые, лихие годы, помогают выживать, роли разделять в охоте, находить и загонять добычу и охранять границу от пришлых чужаков.

Каждый волк из стаи понимал: когда-то жизнь его закончится, и Духи призовут на небо, Он превратится в облако, оставит свое тело. Поднимется высόко: над лесом и над степью, над теми, что даруют жизнь и пищу. Поднимется он к солнцу, выше самых облаков. Что дальше будет, там, уже никто не знал. Волки слышали рассказы старших, которые которым передали предки. Кому-то — суждено вернуться в стаю, родиться маленьким волчонком, пройти свой новый, неизвестный путь. Кто-то — останется на небе. А кто-то — превратится в птицу, живущую другой, совсем, небесной жизнью…

Волк продолжал бежать вперед. Над ним кружила черная большая птица. Вожак не сразу обратил внимания на нее. Они друг другу что-то передали на им понятном обоим языке, птица дальше полетела, а Волк продолжил бег. На выходе из леса, он спустился к речке, служившей, для зверей, границей: — водоразделом для людей и для волков. Уже не торопясь по уплотненному ветрами снегу, он осторожно перешел преграду. Дальше, у излучины, Вожак поднялся, и вышел на большое поле. Освещаемый луной, он был легко заметен, на белой ровной целине.

Волк стал мишенью для охоты, намеренно свершая свой поступок, такой непредсказуемый и нелогичный, для осторожного и опытного зверя.

Милхай и Стёпа вышли на опушку леса, отделявшего деревню от поля и реки. Сын с отцом остановились, чтоб отдохнуть и оглядеться. На лунном сумеречном небе они заметили большую птицу. Ворон — то взлетал, размахивая крыльями беззвучно, — то почти садился, едва касаясь снежной целины.

— Стой, Степа! — насторожился Милхай. — Эта птица, неспроста, в такое время. Наверняка чего-то хочет нам сказать.

Сын молча наблюдал природную картину: птица, тенью в лунном свете, то приближалась к ним, то отлетала, — как будто зазывая за собой. Милхай не громко произнес молитву, он обратился к духам предков, и осторожно двинулся за птицей. Степан последовал за ним. Ворон увидал, что люди поняли его, он громко каркнул, резко развернулся и полетел по направлению к реке.

— Батя стой! — Степан остановился. — Волк впереди!

— Где? — не разглядел Милхай.

— Да вон же, видишь?! — Степан быстро снял ружье, переломил приклад, вложил патрон. Взвел курок, прицелился, готовый выстрелить в любой момент.

— Погодь-ка, Степа! — положил руку на ружье Милхай. — Не торопись. Хочешь стрелять — поближе подпусти, чтоб бить наверняка.

Волк издали, еще, людей заметил, — гораздо раньше, чем они его. Но продолжал бежать, прекрасно понимая, что это может быть его последний шанс. Вожак не раз шел поперед судьбы. Бывало, ошибался, — в засады попадал, в облавы. Но что бы не случалось, подстреленный, ползком, и истекая кровью — он все же уходил живой:

Трепала волка жизнь в таежном месте,

Ломала кости в схватках, — сухожилия рвала,

Но оставляла шанс, для Вожака, на этом свете,

Пройти весь путь — до самого конца.

(Жизнь Вожака)

Вожак прикидывал свои возможности и шансы, оценивал реакцию людей: «Ищут ли они ребенка, или же, — это охотники, которые сейчас начнут стрелять? С такого расстояния трудно промахнуться. Нужно решать: бежать навстречу, дальше, привлекая на себя внимание, и увеличивая шансы быть застреленным, или остановиться и уводить их за собой. Вожак, не до конца уверенный, что поняли его, заметили, решил бежать вперед.

Милхай со Стёпой, с недоумением, смотрели, на приближавшегося хищника. Волк шел на верную погибель. И в действиях его, иной просматривался, — непонятный человеку умысел. По спине Степана пробежался холодок. Он поднял ружье повторно и приготовился стрелять. Нервы были на пределе: он не боялся промахнуться — как раз наоборот. Бывали цели посложней и дальше, а тут — не далеко, как на ладони: можно выбрать даже, в какую часть стрельнуть. Его пугала Сила, движущая волком, бегущим навстречу к ним, — навстречу к явной своей смерти.

«Неужто он совсем не видит, а может, обезумел, инстинкты сохранения потерял?» — лихорадочно перебирал Степан. Что-то мистическое было в этом волке.

— Жди Степа, — только по моей команде, — не позволял стрелять Милхай. Он до последнего придерживал ружье. Сердце старика стучало ничуть не реже чем у сына. Но внешне, тем не менее, Милхай хранил спокойствие.

Когда осталось метров десять между ними, — по сути, расстояние хорошего прыжка, Вожак остановился. Теперь он ясно различал охотников. Один из них, постарше, — смотрел открытым взглядом, пытаясь распознать намерения его. Рукой держался за ружье, не позволяя торопиться. Другой, что помоложе, смотрел на волка сквозь прицел, готовый выстрелить в любой момент и оборвать его единственную жизнь.

В глазах Милхая, Матерый увидал уверенную Силу, связанную с древним лесом, пребывавшую на стороне людей. И, несмотря на средний рост его, — Дух сильно отличался на фоне молодого сына. На много старше самых старых Духов, что доводилось видеть волку, — стоял напротив и общался с Духом Вожака.

«Если не убили до сих пор, тогда, должно быть, поняли меня», — Вожак еще раз глянул старому в глаза, по-своему, по-звериному, в чем-то утвердился, потом он развернулся и побежал назад.

— Степа, это наши Духи знаки посылают, — сказал встревоженно Милхай. — Опусти ты ствол уже! — он громко сыну указал.

Степан ружье свое «спустил». От напряжения и шока, руки у него, ходили ходуном.

Волк отбежал немного и снова обернулся. Люди мешкали, не понимая его действий. «Не понимают!» — поменялся волк. Он вновь вернулся к людям, остановился на мгновенье и тут же побежал назад. Люди «приглашение» заметили и поспешили вслед за ним.

— Рядом держимся! — почти скомандовал Милхай. — Зимой в лесу мы гости, а ночью, тем более — непрошенные.

Шаман прислушивался к чувствам. Чутье ему подсказывало: до этих пор, они всё по закону делали, и поступали правильно. Охотники по полю прокатили, потом спустились к речке. Осторожно по заснеженному льду перебрались на сторону другую, и поднялись на невысокий берег.

Волк впереди бежал, оглядываясь и не выпуская их из виду. За ним катились люди: старик — отец со своим сыном, молодым. Они менялись, часто, меж собой. Первый шел по «перемету»: проваливался, выезжал на рыхлый снег, лыжню для заднего торил. Ему особо доставалось. Охотники спешили, и время было не для них. Мороз крепчал и к ночи силу набирал. Еще недавно снег был мягкий и пушистый. Но подмороженный, он уплотнялся ветром и начинал хрустеть под лыжами. После реки, все трое: волк и два охотника — попали в лес. Ни тропок, ни следов — одни деревья и завалы.

Матерый шел по памяти, петлял. Он продирался, — где-то напрямки, а где-то — обходил преграды. Трудно следовать за волком. Где низкий зверь пройдет — там человеку тяжело пробраться. Но, тем не менее, Милхай со своим сыном старались не отстать. Они прекрасно понимали: в условиях таких, — минута каждая ценна. Люди шли навстречу к жизни, в этой полуночной гонке, сильно уставая, но не снижая темпа. На перекуры не было ни времени, ни сил. Волнение и страх за Колю придавали им энергии. Один раз все-таки пришлось остановиться и немного отдохнуть. Мороз и снежная дорога сказывались на охотниках.

Волк, убежавший далеко, — остановился и назад пришел, — вновь обозначился присутствием своим. Он поднял голову и неожиданно завыл. Нервный холодок вновь пробежал по коже. Охотники переглянулись. «Нет стоп! Не может быть! Неужели это ловушка?» — встрепенулся Степан и заново схватился за ружье. — «Как так, они с отцом могли попасться в волчью западню?»

— Не суетись, Стёпа, — успокаивал Милхай. — Ты отдыхай пока и наблюдай. Однако оставайся начеку.

Где-то отозвался вой другого волка. Вожак вплотную к людям подошел. Крупный по размеру, он оказался выше пояса Степану. Тяжелый хищный взгляд на изуродованной морде: такой если накинется, — то шанса не оставит, — враз задавит их обоих. Матерый глянул молодому, охотнику в его глаза, потом тому, что старше, оскалился и обнажил свои клыки. В его глазах был сильный Дух, — что-то неведомое раньше, дикое и устрашающее. Теперь они — охотники — в его полной звериной власти, — на территории его! Волк громко рявкнул, развернулся и рванул вперед.

Таких вещей не видели ни Степа, ни Милхай. Сама Природа им подавала знаки. — Их приняли сегодня, — с ними общаются на равных, — их зовут с собой! Накопленная в изнурительном пути усталость — куда-то испарилась, охотники вновь поспешили. После высокого завала Степан с Милхаем вышли на тропу. По ней проехали немного, свернули вглубь, за волком, и вышли на поляну освещенную луной.

Волк неожиданно остановился. Люди, увидели перед собой невероятную картину. В холодном лунном свете, возле сосны в сугробе лежал другой волк, только белый. Он телом согревал ребенка.

— Коля, сынок! — крикнул Степан и к сыну бросился. У Коли, не оставалось силы что-то отвечать. Мальчик дремал с волчицей рядом, обняв ее по-детски, за загривок. С виду все казалось хорошо, — но то была иллюзия обмана: так Коля постепенно замерзал.

Волчица, с благодарностью, глядела на людей, вспоминая свое собственное детство.

— Да это же Шоно! — почти, что выкрикнул Милхай.

Волчица навострила уши, — отозвалась на имя, позабытое давно. Они друг друга не узнали с Колей, но дед — Шаман ее узнал.

— Ты, Степа, Колю забирай, а мне, тут, надо сделать кое-что. Он вытащил продукты из котомки: пирожки себе, Степану, Коле разделил, а сало с хлебом разрезал пополам и отдал волкам.

Вожак принял угощенье от Шамана, приняла его и Шоно. Милхай с колен поднялся, поднял руку правую и стал молиться. Сегодня был благословенный случай. Небеса отметили его: жизнь даровали единственному внуку, помощь оказали через зверей и птиц, и привели к нему отца и деда. Таких вещей не забывают: Милхай пред ними — в неоплаченном долгу…

Милхай с Колей и Степаном благополучно добрались назад. Коля заболел и две недели «провалялся» дома, лишь после начал поправляться. Шаман, на следующий же день, сделал обряд задабривания Духов. Выбрали барана в стаде и, как положено, забили. Часть мяса «скормили на огне» и часть сварили для себя. Другую половину, и шкуру с потрохами Милхай со Степаном унесли на место, где вечером застали Колю с волком. Духи приняли их жертву и волки тоже, с благодарностью.

«Как дальше сложится судьба? Что будет с Колей в его взрослой жизни? — Никто не мог определить. Такие метки — не каждому даются. Что случится с Вожаком и с Шоно? — Сказать довольно трудно».

Свой долг перед волками — Милхай вернул. Когда была охота, его позвали как фартового охотника. Волк, молодой, вышел на Шамана, но тот не стал стрелять и опустил ружье: — волка, сквозь свой номер, пропустил. А на укоры и вопросы Милхай просто отвечал: «была осечка, не сработало ружье,». Он, как обычно, улыбался своим прищуром легким, прекрасно понимая, что в этот раз — был прав. За тот поступок, охотники Шамана осудили. Однако, перед Духами, перед Природой он был чист…. Долго ходили пересуды по деревне. Но старики так разъяснили молодым: «Иначе быть не должно. В деревне люди и животные — часть целого, — часть поселения на этих землях. Нарушь единые законы — природа осерчает. Неурожаями начнет наказывать, пожарами и насекомыми, а может мор наслать на скот. Если Шаман так сделал — значится, на то была причина. Примите все как есть и будьте благодарны, что он, в охоте той, участвовал. — Беду отвел от вас и от родных, от ваших. — Не сожалейте никогда, о том, что упустили. А дичь свою добудете еще». И помните:

«Природа любит благодарных и тех, кто соблюдает все ее законы».

— Существовали раньше разные легенды! — рассказывал родным Шаман. — Луна — то место, куда уходят волки.

Они идут своей дорогой, потомство оставляют на земле, а после возвращаются на небо. Там на Луне их души остаются.

Старые волки понимали: когда-то все проходит. Но жизнь не кончится. — Она продолжится уже не здесь, но далеко на небесах. Так, их уход, другие волки принимали легче и безо всякого надрыва…

Глава 5. Возвращение к истокам

В отчаянье, в беде, ты новый шанс у жизни требуй,

Дышать свободно и легко, и со своей судьбой играть,

Лететь, парить под облаком, под самым синим небом,

Чтоб новую дорогу, в жизни, лучше разгадать!

Открыть свой разум шире, на пути к рассвету,

Свои ошибки принимать, в душе любить, дарить, искать,

И в жизни поступать — по Высшему завету,

Постигнув истину, однажды, позволить и другим ее познать!

(Новый шанс)

Лето, первая ягода

Хорошо в деревне летом. Тихо спокойно, только деревья шумят своей листвой. Зелено вокруг, трава наливается сочная, солнце освещает, земля прогревается, а дождь дает живительную влагу. Цветы распускаются: ромашки, одуванчики, фиалки, незабудки. В лесу по цветам сезоны можно отсчитывать. Сперва подснежники окрашивают поляны голубым цветом, кое-где еще покрытые, не растаявшим до конца, потемневшим снегом. Следом цветут жарки и стародубы. Оранжевые, яркие, — они, словно маленькие лучики солнца, упали на землю, да так и остались освещать полянки. Фиалки тонкие и нежные — распускаются приятным запахом, словно духами освежая летний лес. На полях появляется земляника — дар природы для зверей и для человека. Сначала мелкая и зеленая, она наливается с каждым солнечным днем. Увеличиваясь в своих размерах, начинает краснеть, подставляя под солнце свои белые бока.

Отдыхать некогда: собрались семьей после работы — и айда на луг, с лукошками и корзинами запашистую землянику собирать. И взрослые, и дети, — все участвуют. Ягода маленькая, яркая, аккуратно руками нужно с веточек снимать. Смотришь под кустик, а там парочка светится — красные, в рот сами просятся. Нагнулся сорвать, а под другим кустом еще три, да какие спелые! Загляденье, да и только!

Порой, до корзины так и не долетают, прямиком в рот попадаются. Пока жажду с голодом, годовую, человек не утолит, — в рот толкать ее будет, — ни одну в лукошко не положит. Как мишка косолапый насыщается, так и человек, словно в детство попадает. В такие моменты каждый думает о своем. Ребятишки бегают по поляне, балуются, к родителям в корзинки заглядывают, а те угощают своих маленьких чад, оставляя у них в памяти прекрасные мгновения общения с природой и вкусные детские воспоминания.

Милхай учил Оюну со Степаном:

— Когда сезон пришел, свежую ягодку нужно кушать. Охотку первую сбить. Не торопитесь на детей ругаться, за то, что они ее из корзины тянут и «трескают». Варенье сварить всегда успеете. В варенье ягода, как рыба в консервной банке. И по форме такая же, — ан нет! — не живая уже. Нету у нее того запаха приятного, вкуса лугового, нужные организму вещества все с сахаром да температурой уходят. Нет полезности больше, как у той, что из-под куста сорванная. Поэтому, пока кушают детки, ваши, ягодку, будьте довольны, что природа заботится о них, здоровьем своих чад насыщает.

На весь год набираются витаминами Коля и Катя. Все не съедят, — тут и беспокоиться не надо. Организм свою, природную меру знает. Больше положенного не возьмет. А как накушаются детки, так и продолжите запасы пополнять.

Пока по ягоду ходили, так и наговориться успевали, и проголодаться хорошенько. Она, хоть и сладкая, но с кислинкой, аппетит сильно нагоняет, а если после работы — тем более, — кушать хочется. Так, после полевых сборов приходили домой с лукошками, а там бабушка ужин приготовила, суп наварила и пирожков напекла! Надолго запоминаются эти моменты в детской памяти. После ужина всем семейством ягоду перебирать, от листиков и стебельков очищать. Долгая это работа, но необходимая.

— Деда, я как насмотрюсь на ягоду, так она мне ночью снится. Как будто на корабле плыву, а вместо моря ягода колышется. Вижу, как мамины руки погружаются в это море, берут ее, и в корзину кладут, да сахаром посыпают. Так и плаваю по морю из ягоды, а мама из нее варенье варит, — Коля мечтательно прикрывает глаза и улыбается.

— Да врешь ты все, — фантазер несчастный! — Катя смотрит на него с легким осуждением.

— Нет, нет…, не врет. Бывает и такое, я и сам в детстве подобное испытывал, — Милхай внука поддержал. — И мне грибы и ягода снились. И рыба, когда мы с моим папой на рыбалку ходили, — дед улыбнулся своим воспоминаниям.

                                       ***

Природные дары по сроку нужно собирать. За земляникой вслед, клубника луговая поспевает. Коля и Катя любят кушать варенье из этой ягоды. Вот тут-то дед им приговаривает: «Любишь ягодку поесть, люби и под куст присесть». Что означало: «Всему свое время, вставай рано, не ленись, созрела ягода — иди и собирай».

Когда приходила пора, дети ходили в лес со своей мамой Оюной. В тот раз, Коля носился по лужайке, а его сестра собирала ягоду. Он представил себя охотником, который идет на охоту. В лесу нашел старую сухую палку и сделал из нее ружье. Потом спрятался в траве, да так хорошо, что все его потеряли. Катя обобрала все кустики, недалеко от мамы. Когда поднялась, чтобы перейти на другое место, — тут неожиданно выскочил ее маленький брат и начал стрелять из своего деревянного ствола.

— Тра-та-та-та! — закричал он. — Катя, падай, я тебя убил! — оповестил своим громким голосом.

— Ах, ты убивальщик, такой, сейчас я тебя поймаю! — Катя оставила корзинку и побежала за Колей. Тот сорвался со всех ног удирать, не разбирая дороги. Пробежав метров десять-пятнадцать, он зацепился за торчащий корень и кубарем упал на землю, перекатываясь с ног на голову и обратно на ноги.

Весь грязный и в пыли, ещё с разбитым носом, Коля заревел, да не столько от боли, сколько от досады. Катя отвела его к маме, а та стала успокаивать маленького сына. Похныкав немножко в мамино плечо, сорванец успокоился. А старшая сестра продолжила сборы.

Солнце клонилось к закату, когда они втроем с полными корзинками возвращались домой. Работы еще предстояло много. Ягоду перебрать, сахаром засыпать, сиропом залить, закатать, и на полотенце поставить — остывать до следующего дня. Потом закатанные банки опускали в прохладное подполье на зиму.

                                        ***

Коля живо интересовался охотой и ружьями. Он часто допекал деда своими мальчишескими расспросами.

— Деда, а какое ружье самое сильное? — спрашивал внук у Милхая, в перерыве, между домашней работой, — когда они сидели на скамейке.

— Зачем тебе оно?

— Надо мне. — На медведя охотиться пойду или на волка, а может, тигра буду стрелять, — важно отвечал мальчуган.

— Ну, раз надо, — значит надо! — поддерживал детский задор Милхай. — Самое сильное — я не знаю, однако, какие бывают, расскажу. Есть гладкоствольные ружья, например. Видал, у меня, двустволка в железной коробке под замком стоит. Мы с тобой и с Катей стреляли из него на Новый Год.

— Да, очень громко было, — вспомнил Коля. — А почему оно гладкоствольное?

— Гладкоствольным ружье называется потому, что ствол у него гладкий внутри.

— А твоя двустволка сильная, — она тигра остановит? — заинтересовался Коля.

— Понятия не имею. — На тигра никогда в жизни не охотился. Я и на медвежьей-то охоте только раз бывал. А на волков ходил, и не однажды, и даже стрелил пару раз. Но из двустволки пуля далеко не полетит. И волка из нее не всегда удобно стрелять. Для этого есть другое ружье — нарезное, карабином называется.

— А почему нарезное? — тут же вставил внук.

— Нарезное оно, потому, что нарезы есть в стволе. Пуля в таких нарезах закручивается, пока по стволу летит. Бьет дальше и точнее — в самую цель. Есть у нас карабин, старенький правда, но временем проверенный и безотказный, — трехлинейка называется. С ним-то, как раз, и на волка можно пойти, и на медведя.

— И на тигра? — не унимался Коля.

— На тигра не знаю, не водится он в наших лесах. Кстати, о тигре. Есть карабин известный, он так и называется — «Тигр». Ствол у него большой, длинный, далеко стреляет и бьет метко. — В армии стоит, у снайперов на вооружении. Из военного ружья его сделали: «СВД».

— Деда, а что такое ЭСВЭДЭ? — поинтересовался внук.

— «СВД» означает снайперская винтовка Драгунова. Очень хорошее ружье, — дорогое. Охотники его называют уважительно — «Машина», — посмотрел на внука Милхай.

— Ух ты! — округлились глаза у Коли, а на лбу, от удивления, появились морщинки. — А оно продается? — сердце мальчугана выпрыгивало из груди.

— В магазине такого не найдешь, только по специальному заказу. И за большие деньги. Но перед этим, пять лет нужно гладкоствольное ружьё иметь. Потом, только, лицензию получать на нарезное.

— Деда, когда я вырасту большой и денег заработаю, я куплю тебе «Тигра». Мы на охоту с ним пойдем, на волка или на медведя. А если тигр в лес придет, тогда мы на него охотиться будем! — Коля давал очередное обещание Милхаю. А тот радовался, что внук не только о себе думает, но и о старших беспокоится.

— Хорошо, Коля, как вырастешь большой, так обязательно с тобой «Тигра» купим, чтобы по банкам на стрельбище стрелять. Далеко бьет, представляешь: с целого километра можно в цель попасть!

— Деда, а как цель увидишь с километра?

— Так в прицел оптический! Это труба такая сверху ставится на карабин, в ней-то всё и видно близко. Ещё, мужики наши рассказывали, как стреляли из такой пушки. Со ста метров в промороженную чурку лиственничную. Толстая была, — метр в диаметре, не меньше. Так пуля ее насквозь прошила, — как будто по маслу прошла. А представь, что со зверем будет? — Ему пуля в ногу попадет, а из хвоста вылетит! — засмеялся Милхай. Внук тоже подхватил шутку и залился непринужденным детским смехом.

— Ладно, Колюня, обед уже закончился, — про карабин, мы в следующий раз с тобой потолкуем. Дед пошел заниматься по хозяйству, а внук побежал на улицу, к своему другу Димке.

Димкин радиоприемник

Колин друг Димка увлекался радиоделом. Его дядя работал в городе на радиозаводе. Когда он приезжал в деревню — родственников по проведывать, то заходил к Димкиным родителям. Как-то раз он подарил на день рождения племяннику конструктор радиолюбителя. Дорогой подарок, — ценный, если его освоишь, то профессию нужную на всю жизнь получишь.

В коричневой коробке из плотного картона лежал паяльник с металлической подставкой. Рядом, в отдельном мешочке, — оловянный припой с канифолью. Печатная плата с дырочками, металлические пластинки, болтики с гаечками и шайбами, — все это хранилось в другом мешочке. Радиодетали же: диоды, резисторы, конденсаторы и транзисторы, ферритовый стержень с намотанной медной проволокой, располагались в отдельном отсеке коробки, так, что их невозможно было случайно перемешать. Были там еще какие-то детали, которые Димка и сам не знал, как называются, но совершенно точно понимал, что без них ни один приемник не будет работать.

Конструктор так продуман, что можно было обучаться и собирать, закрепляя временно соединения болтиками. А можно окончательно надежно припаять, в случае, когда изделие готово. В качестве инструкции выступала тонкая брошюра с приложениями — большими схемами на трех, сложенных в несколько раз, листах.

Димка скрупулёзный в таких делах, тщательно изучал инструкцию, и вчитывался в каждое слово. Несмотря на то, что дядя долго и настойчиво обучал Диму, в комнате у «юного ученого» процветал метод «научного тыка». Детали были разбросаны по столу в хаотическом порядке. Некоторые из них валялись даже на полу. Димка, как «опытный монтажник», паял новую схему, напялив на самый кончик носа защитные очки. Он окунал паяльник в коптящую смоляным дымом канифоль и прижимал раскаленным жалом оловянную проволоку к монтажной плате.

Коля как старый друг, часто приходил к нему в гости. Бывало, они вместе приступали к изготовлению очередного «шедевра» их конструкторской мысли. Хотя, по большому счету, это так только говорилось, что они вместе. На самом же деле, всю работу делал Дима, а Коля сидел рядом и рассматривал интересные цветные детальки, давая ценные советы другу. Простую схему транзисторного приемника они освоили еще с Димкиным дядей, — в первый же день. Дима аккуратно записывал в свою тетрадку, какие детали в какие отверстия ставятся. Для простоты, его дядя подписал обозначения на схемах обычными, понятными словами. После такого курса, ребята были готовы творить свои «открытия»!

— Димон, а давай сделаем приемник, который поймает «Пионерскую зорьку»! Я у деда каждый раз ее включаю на транзисторе. Там интересные истории рассказывают, — вот мы и послушаем.

— Сделаем тебе и «Зорьку Пионерскую», и «Маяк», если нужно. Любой приемник поймает эти станции, если туда стержень ферритовый поставить, с медной катушкой, — многозначительно ответил Дима.

— А нафига он там нужен? — недоумевал Милхаевский внук.

— Так чтобы волну выбирать! — ответил «маленький эксперт». — Тут бы схему болтиками скрепить, а потом всю её припаять. — поднял глаза на друга Дима.

— Ну, так ты же у нас голова! — подметил Коля. — Тебе-то хорошо, — вон она у тебя, какая, большая! В папиной шапке ходишь, небось?

— А чем тебе твоя голова не нравится? — спросил задумчиво Дима. Он с умным видом рассматривал инструкцию, припаивая очередную радиодеталь. Хотя, сам в этом ничего не понимал. Любые детали, которые только попадались под руки, припаивались к плате. По этой же самой причине приемник и не хотел работать. Коля сидел с ним рядом, сгорая от нетерпения: «Когда же его друг придумает что-то, и они услышат голос из динамика».

— Подай-ка мне вон тот резистор, рядом с настольной лампой, — попросил Дима

— Резистор — это что? — посмотрел на Диму озадаченный Коля.

— Резистор — это такая красная штуковина, как маленький бочонок с проволочками на концах. — Дима показал ему образец.

— Ну и названия у тебя, с первого раза не запомнишь. Много тут всяких…, маленькие они, — не отличишь! На вот тебе, — сам выбирай! — он собрал в горсть детальки, и высыпал перед Димой.

Дима, в это время, расплавил припой и приложил паяльник к плате. Он оплавил ножки у сопротивления.

Канифоль закипела в припое, шипя и растрескиваясь. Клубы белого дыма поднимались вверх и, хотя глаза были защищены, едкий газ попадал в нос. Дима морщился и кашлял, отворачивался в сторону. По комнате разносился свежий лесной запах.

— Как приятно пахнет, — заметил Коля. — Дым, вроде бы, а пахнет хорошо, как будто смолой свежей и костром еще немножко.

— Приятно тебе, а мне знаешь, как в нос лезет, я уже тридцать минут паяю, кашляю, и сопли текут. — Дима наморщил свой нос и прочихался, чуть не выронив из рук паяльник. — Ты форточку открой, а то мы тут задохнемся.

Коля подошел к окну, повернул шпингалет и открыл раму. От резкого притока воздуха, наполнившего комнату, у Димы закружилась голова. Они оба высунулись наружу, чтобы хоть как-то отдышаться.

— Канифоль потому лесом пахнет, что из смолы производится, — показал свою эрудированность Дима.

— Так ведь смола жидкая, а эта канифоль твоя твердая, как стеклянная, — возразил ему Коля. — Ты че ее — заморозил что ли?

— Да не морозил я, она такая сама по себе. Есть даже тверже, чем канифоль, — янтарь называется! Видел когда-нибудь в украшеньях?

— ?…

— Ну, бусы такие желтовато-коричневые у твоей мамы?

— Колин друг глянул сквозь очки, в которых всё ещё продолжал оставаться.

Воздух в комнате уже достаточно очистился, и пацаны залезли внутрь. Дима прикрыл раму на шпингалет.

— Нафига мне мамины бусы, я че, девчонка, что ли? Ты сам то подумай, — очкастая твоя голова? — подтрунил друга Коля за его большие, в половину лица, очки.

— Сам ты голова безочкастая! — обиделся Дима. — И девчонки тут не причем. А про бусы я сказал из-за янтаря, из которого они сделаны. — Дима стащил наконец-то очки, взъерошив резинкой свою пышную шевелюру. — Подожди здесь, я быстро! — он убежал в другую комнату.

Пока Димы не было, Коля рассматривал картинки, висящие на стене, и раскладывал радиодетали, как цветные пазлы. Его друг, в это, время шарился в комоде у своей мамы. Отыскав, наконец, то, что искал, он вернулся в комнату.

— Вот, смотри! — Дима раскрыл ладошки с прозрачными желтовато-коричневыми бусами. — Это янтарь, видишь, как он похож на канифоль!

— А-а-а.… Вспомнил! Таких у мамы нету.

— Да ладно?.. — удивился Дима. — Как это так? Такие есть у всех!

— Они есть моей у сестры! Катя мне хвасталась, когда ей мама подарила. Похожие, — только посветлее и поменьше, — глянул Коля, уже по-другому, — заинтересованно.

— Так вот, смола, янтарь и канифоль — это одно и тоже. Только смола жидкая, — она маленькая по возрасту, и тянется, к рукам прилипает. Канифоль твердая — она постарше будет. Паяльником, когда опускаешь — кипит и пахнет приятно. А янтарь будет плавиться, но очень плохо. Тугой он для плавки, — старый по тому что.

— Как старый, как мой дед? — удивился Коля.

— Да твой дед молодой совсем, по сравнению с янтарём. А янтарю может тысяча лет, а может, миллион! –Дима довольный закатил глаза, от собственной значимости. «Как хорошо сказал, умно!» — мысленно похвалил сам себя.

— Ну, Димон, ты и голова! — столько знаешь всего, — мне бы так.

— Я еще и не такого знаю! — начал задаваться Дима. — У меня много книжек есть. У папы моего, в серванте, целая коллекция. «Большая энциклопедия» называется! Их там штук тридцать, в твердой обложке. Много про что написано! Все если прочитаешь, тогда и в школу не надо ходить! И даже в институт! — сразу ученым станешь! — Видал, по телевизору передачу показывают «Очевидное и невероятное». Там ученый — доктор ведет. Папа любит ее смотреть. Говорит, что этот профессор вместе с другими учеными оружие изобрел, самое сильное, чтобы нам от врагов защищаться.

— Точно, что ли, не врешь?

— Да чтоб мне провалиться на этом месте! — подтвердил Дима. — Он — этот учёный, по телевизору теперь выступает, опыты показывает, интересные вещи про физику говорит.

— Да ладно мне сказки рассказывать! — не удержался Коля. — Ты, наверное, ничего не умеешь, а мне «по ушам чешешь».

— Ничего я тебе не чешу, и по ушам тем более, — разозлился Дима. — Сейчас, как двину, если под руку будешь пыхтеть! — он замахнулся паяльником на друга. — Мне сосредоточиться надо, а ты отвлекаешь! — Дима насупился, раздул щеки и даже покраснел от злости. Он пытался найти ошибку, внимательно сверяясь с бумагами. Дима заново все разобрал до винтика, разложил детали по коробочкам, потом долго смотрел в инструкцию и попытался снова собрать.

Коля затих на время по «настоятельной» просьбе друга. Минуло десять минут. Потом еще двадцать… Коля уже изъерзался на стуле, не находя себе место. А Дима кряхтел и сопел от натуги, раскручивая винты после неудавшейся попытки, бурчал что-то себе под нос. Все его старания были напрасными. — Приемник никак не хотел работать.

На любую свою ошибку у Димы находилось научное обоснование. После почти часового сидения за столом, Коля, в который раз поспешил напомнить Диме о его «большой и умной голове». Дима, стойко переносил все колкости друга. Он насмотрелся передач и наслушался умных разговоров. Со степенным видом заявил Коле:

— Сегодня магнитное поле Земли помехи создает, и поэтому, наш приемник не работает!

— Ты чего белены объелся? — Какое поле, — какое магнитное? У тебя в голове макароны, что ли, сварились? — засмеялся Коля. — Врешь мне все тут, сам ничего делать не умеешь! — он уже устал сидеть. — Нафиг твой приемник! Оставляй его, — завтра доделаешь. Пойдем лучше на улицу. Там Витьке велик купили, — «Уралец» с багажником. Айда к нему, — покататься попросим!

Димина усидчивость, в этот раз, не принесла успехов: он сдался. Смахнул со злости все детали в коробку и положил ее на шкаф. Мальчишки оделись и пошли на улицу.

Детство Шамана. Урок для Коли

Господь вдохнул в нас воздуха стихии,

По образу нас своему создал.

Безветрия и ураганы, штили,

Ветра и смерчи от природы дал!

Все, что он может, и мы тоже сможем!

Перерождаясь много жизней на Земле,

Проделав путь на этом свете белом,

Мы развиваемся с ним вместе и растем!

Господь-Отец тебя отметит,

Попробуй сильным ветром стать,

Ты сын Его и все мы его дети,

Начни, как ветер в жизни понимать!

Как нет предела совершенству,

Нет невозможного для нас,

Чтобы приблизиться к Творцу!

И над землей парить и в облаках летать!

(Суть Мира)

— Деда, а ты коров когда-нибудь пас? — с обычной непосредственностью как-то спросил его внук.

— А чего ты, вдруг, такие вопросы задаешь? — поинтересовался Милхай.

— Ну, я видел, как Катя вывела корову, когда пастух стадо погнал. Подумал, что раньше все умели коров пасти.

— Это ты правильно подметил. Пасти умели многие. Тогда все по-другому было, — даже погода. Дождик теплый капал, — не то, что сейчас. И солнце вроде светит и тепло, а как дождь пошел — так похолодало сразу, как осень наступила.

Раньше так было: сверху льет, на лужах пузыри надуваются, и вода в них теплая! А мы носимся босые, плаваем даже иногда! — вспоминал Милхай свое детство. — Гонишь стадо поутру, — прохладно, ноги мерзнут. — Босиком ведь всё лето тогда ходили. Смотришь, — корова хвост подняла, — дело свое делает, — так ты бежишь скорее и в лепешку ногами становишься, — греешься! Бичик у нас был длинный, мы им щелкали, коров подгоняли.

— Деда, а собак вы брали с собой?

— Собаки с нами стадо охраняли. Обычно, со мной ещё один-два нашенских увязывались, за компанию. Наберешь коров соседских и гонишь их на пастбище. Далеко паслись, траву щипали, а после на водопой шли. День проведешь на солнце, загоришь как уголек, только глаза да зубы белые. Пока коровы пасутся, мы на речку успевали сбегать. Коровы — умные животные, сами знали обратную дорогу, но без нас никогда не уходили. Хотя, мы не задерживались надолго: окунулись, освежились и обратно к стаду. Иногда в солдатики между собой играли, на щелбаны.

— Это что, игра такая?

— Ну да! Берешь одуванчик зеленый, и твой друг тоже берет. Разыгрываешь, сначала на пальцах, кто первый бить будет, а потом бьёшь одуванчиком. У кого «голова осталась на плечах», тот и победитель. Проигравшему колотят щелбаны! Вот так и коротали мы время, летом, на каникулах. Родителям помогали по дому и по хозяйству.

— Деда, а траву коровам вы тоже косили? — продолжил расспрашивать внук.

— Конечно. С батей мы на покос ездили, на телеге. Вставали рано, еще затемно, часа в три ночи, быстро собирались, завтракали и в половине четвертого выезжали. Батя коня запрягал, инструмент укладывал, а мама покушать ложила. Пока ехали до поля, я даже выспаться успевал. А косили сено утром, по холодку. Перекур делали между работой. Батя, в это время, косы подтачивал, бруском поправлял. Потом мы кушали и после снова продолжали. Солнце только до середины неба доходило, а мы уже заканчивали. Водички попьем, на речку сходим, искупнемся и назад, домой возвращаемся.

— Деда, а ты мне дашь попробовать?

— Конечно, дам. Есть у меня коса маленькая, как раз по твоему росту. Подгоним, ручку настроим, пойдешь косить, сено для коровы заготавливать. Она тебе спасибо за это скажет и молоком напоит! — заулыбался Милхай.

— Деда, а как сено собирать?

— Собирать его так. Как траву накосили, она на солнышке лежит, — сохнет. Потом мы граблями ее сгребаем, скирдуем в копну на телегу и везем домой. А там под навесом складываем.

— А можно не под навесом?

— Можно. Семья у нас большая была, и скота мы много держали. Коровы были, бычки да свиньи. Конь у нас служил, ему тоже травы наготовить нужно. Под навесом столько не помещалось. Мы сено в огород сваживали, а батя его укладывал. Получалось так, что снег и дождь не попадали внутрь, сверху скатывались вниз.

— Деда, а что еще нужно, кроме сена?

— Кроме сена, еще солому с поля брали, после уборочной, когда хлеб обмолотят. Зерно курям, а свиньям комбикорм. В нашем хозяйстве все свое было, и одежду сами шили и продукты со своего огорода. В магазине ничего почти не покупали.

— Деда, а волки нападали на стадо?

— Насколько себя помню — не было такого. Может, где-то и случалось, но не у нас, — не в нашей деревне. — Волк осторожное животное. Умный он очень, без надобности никогда с человеком не пересечется. Старики так говорят: «Увидеть волка — это значит таким же умным стать, как он; убить волка, — значит стать умнее его». Хотя, в голодные годы, бывало, волки выходили к поселенью. Если повадятся скотину воровать, охотники тогда собираются большой командой и идут на них с облавой. Территорию флажками обносят, красными, да лентами, чтобы не ушли от засады. Загонщики загоняют волков, шумят специально. Волки выскакивают на номера, а там их стрелки встречают.

— А почему они флажков боятся? — поинтересовался Коля.

— В том-то все и дело! За флажками есть спасение для волков. Однако инстинкт подсказывает: красный цвет — это огонь, которого боятся. Опасность у них на генном уровне заложена. Один только человек с огнем смог подружиться. Потому-то, Коля, Природу понимать надо и любить.

— Если с Природой дружишь, понимаешь ее законы, — она тебе поможет, беду отведет. А когда нужно — дичь на тебя выгонит.

Милхай прервался на мгновенье. Потом, так же неожиданно продолжил рассказ. — Люби, Коля, Природу, уважай ее. Ещё, союзников себе найди.

— А каких союзников, деда?

— Ну, к примеру, — дым и огонек. Огонек в коробке есть со спичками, в каждой избе деревенской, ну и в печке конечно. А дымок — в трубке. Только вот мал ты еще, с дымком дела иметь. Да и курить не нужно для этого. Язык стихии надо понимать, стать с ней заодно, со стихией. Мы ведь с тобой и есть суть мира, нашего!

Для Коли было не очень понятно, всё то, о чем говорил Милхай. В такие моменты он начинал болтать ногой и смотреть куда-то в сторону. Дед сразу почувствовал и привел пример для наглядности:

— Вот смотри Колюня, есть наше с тобой понимание этого мира. Представь, идешь ты по лесу: маленький совсем и не знаешь, что есть, где-то, грибы и ягоды. Тропинка между деревьев проходит, а вокруг листва лежит. Загляни под листья, под мох; нагнись пониже, раскрой «кочки травяные». Там прячутся грибы, которые можно сварить и скушать! А еще ягоды, — они растут в лесу и на болоте. Но ты о них не знал никогда. Их просто не было в твоем мире. Твоя реальность их обходила! — А теперь ты знаешь. И когда подумаешь об этом, тогда они чаще начинают попадаться, мысли твои занимать, и даже сны.

— Да, деда, — так и было! Когда мы по клюкву ходили, на болото, я ее искал долго, и не мог найти. А когда нашли хорошую поляну, весь день прособирали, — целых два ведра! Потом, от веточек перебирали и от травинок. Её мама, сиропом сахарным залила. Я так на ягоду насмотрелся, что ночью мне приснился сон: болото и лужайка, и клюква, клюква, клюква, — много ягоды! — Это я хорошо запомнил.

— Вот, Коля, я тебе пример привел, чтобы показать:

Вселенная нам открывает грани, но только те, которые мы готовы принимать!

Ты вырос здесь, тут мама с папой твои, тут же предки наши. И как бы не сложилась жизнь, куда бы судьба ни занесла, ты будешь тянуться к природе, и хорошо её понимать. Каждый человек по-своему уникальный, — хоть в чем-то, да лучше остальных. Вот это лучшее и нужно в себе развивать. — Милхай удалился от темы, немного. — Мы с тобой, Коля, — можно сказать, творцы своей жизни и своего счастья!

— Деда, а это как?

— А вот как. Хочешь научиться природу понимать? — Начни, с ветра. Подумай, что Бог хотел сказать, когда он ветер создавал? Задай вопрос сам себе, и отпусти его. Постепенно, ответ к тебе придет. Возможно не прямой, — но обязательно придет.

Коля почесал свой затылок, пытаясь понять.

— Ну, так как ты думаешь, что Бог хотел сказать, когда ветер создал? — дед улыбнулся и посмотрел на внука.

Коля напрягся и задумался:

— Наверное, Бог мог летать как ветер. Он мог сверху наблюдать, сердиться как ветер, радоваться, мог стать слабым и сильным как ветер!

— Молодец! — Еще что?

— Еще, если бы я был на месте Бога, я бы всем сказал, — что мы все вместе. С природой вместе, со зверями, с травой и цветами, с речкой и полем, с лесом и небом. Мы все как одна жизнь на Земле! … Коля не понял сам, как что-то произошло и у него, вдруг, всё получилось. Его охватило волнение. Восприятие изменилось у Коли. Хотя, возраста он был не большого, — Вселенная заговорила с ним! Мир, для него, начал обретать другие краски.

— Деда, со мной что-то произошло. Я чувствую тепло у себя в груди. У меня, как будто там целый мир!

— Где? — удивился Милхай.

— Внутри!

— Вот видишь, как у нас хорошо уроки идут! — заулыбался Милхай.

— Я могу думать как ветер, и летать как ветер, — он же есть во мне! Мы можем с ним подружиться. Ветер сильный, — сильнее всех людей в деревне! — Ну, деда, ты и молодец! Мне никто не говорил раньше, а я и не думал…! — сыпал Коля восторгами. Он сделал открытие, которое другие не могут сделать за всю свою жизнь!

— Я обязательно папе с мамой расскажу! — внук заливался смехом, пританцовывая на одной ноге.

— У тебя, Колюня, вся жизнь впереди! Держи ум свой открытым. — Милхай остался доволен внуком. — Ещё, смотри внимательно на знаки. Вселенная тебе подсказки дает. Если усвоишь урок, тогда пойдёшь дальше. А если не усвоишь — тогда будешь кружиться на месте и наступать на те же грабли, пока лоб не расшибешь.

Бывает так, что нужно поднажать и побежать быстрее. Однако не всегда движение зависит от твоих усилий.

Все можно делать оптимально. Ищи свой собственный путь. Не бойся ошибаться! Жизнь, Коля, на то дается, чтобы жить и открывать что-то новое для себя.

Приглашение на охоту

Бывало, Милхая приглашали на охоту. Он уваживал других, — не отказывался. Брал сына с собой, иногда. «Был фарт в Шамане», — говорили деревенские. Охотники с ним с дичью возвращались. Хотя Шаман и не участвовал в охоте: ни в номерах, и ни в загоне, но результатами с ним делились по справедливости. Свою долю он получал.

Одни говорили: Милхай притягивает живность колдовством. Другие, что у него способности такие. На самом деле, все было немножко не так. Шаман брызгал на святых местах, задабривал Духов местных, просил их не препятствовать в охоте. Просил прощения у животного, говорил: что их охота не для прихоти, для развлечения, — а по вынужденной необходимости, чтобы семьи накормить и детей своих. После такого обращения, дичь сама шла в руки. Душа животного перерождалась, и снова возвращалась в стадо. Торжествовал Закон единства Природы и человека.

Понимали люди природные закономерности, циклы понимали, соблюдали приметы негласные. Когда на зверя шли — изюбря или лося, Шаман не позволял бить матку. Он так говорил:

— У нее есть телята, которые без матери погибнут и приплода не дадут. Оскудеют стада, уйдет зверь из наших мест. Вы поступайте верно, делайте так, как старики наши завещали.

— Дядя Милхай, скажи, почему ты помогаешь одним на охоте, а другим, противишься? — спрашивали молодые охотники на привале, у костра.

— Есть одна…, причина. Когда ты к природе с уважением относишься, охотой живешь, потребность у тебя в мясе и в шкурах есть, — я тебе помогу, дороги открою. Хозяину тайги покапаю, разрешения у него спрошу. Сама Природа будет способствовать и зверя выгонять. Духи не будут препятствовать. Но, прежде, нужно подготовиться, правильно всё сделать.

Вот вы меня фартовым кличете, — но это же не так. — Милхай посмотрел своим добродушным прищуром. — Фартовый — это охотник, который в охоте участвует, места знает, следы, повадки звериные. А я-то так, только вприглядку, даже в загоны не хожу. Ружье, правда, у меня, поэтому я вроде, как на охоте! — засмеялся он.

— Да ну, не прибедняйся дядя Милхай! Видали мы, как ты стреляешь, любому фору дашь. А не участвуешь в охоте, — так нам достаточно, что ты рядом с нами. И дичь всегда с тобой и охота проходит гладко, без случайностей!

— Вот ты нам помогаешь, а почему с другими не идешь? — спросил другой охотник.

— Бывает, люди, едут на охоту. Зверя бьют много, не по потребности, а про запас, — на всякий случай. Таким я не помощник, сам ни за что не поеду. Душа у животного уходит из местности, и стадо не восполняет. Влияет сильно на жизнь нашу — отношение наше.

— И как оно с жизнью связано, — отношение?

— А связано вот как: если Природу не жалеть, потребительски относиться, тогда она обидится. Леса со временем оскудеют. Живность исчезнет, — убежит от опасности, а за ней хищники перекочуют. В голодный год, в поселения повадятся, скотину в стайках станут резать. Вот так, оно, взаимосвязано в природе.

— А как на нас это влияет?

— Влияет. Плохо будет тогда, Природа заболеет, люди с ней связь утратят. В наказание засуха появится, ветром поля станет выдувать, почва оскудеет. Земля рожать перестанет, а на бестравье, скотина падать начнет. Уже и человеку от этого худо. Баланс нарушится, — Духи гневаться начнут, по-своему на стихии повлияют. А дальше, после жары, без влаги, когда растения теплом должны набираться, — дожди польют, да так, что урожай весь на корню сгниет. — вглядывался Милхай, куда-то далеко…

— И что, все совсем плохо? — попытались возразить товарищи.

— Опасно законы нарушать, природные. Страшно ведь не столько действие, — но безнаказанность. Человек как зверь, — только силу понимает. Не остановить его — всем худо будет. Нарушит один раз — постоянно станет нарушать. А дети видят и на примерах своего родителей учатся. Что такой родитель сыну сможет передать, — чему научит?

— Ну, дядя Милхай, зря вы так драматизируете. Не все так плохо в жизни.

Милхай ответил так охотнику, — в своей шаманской манере:

— Пойми ты, сила Рода — заложена в растениях, в Природе нашей и в Земле. Пока жива деревня Родовая — жив Род! В ней вся история хранится и наши корни.

А если связь нарушить, молодежь уезжать начнет, от корней отрываться. Без молодежи старики помрут и деревни опустеют. Постепенно и Род весь развеется. И ни истории, ни языка, ни нашего народа.

Деревня только город кормит! А не станет ее? — Некому землю будет обрабатывать, садить растения, скотину содержать. Поля сорняками зарастут. — Продукты, где брать? — Закупать на стороне…? — Можно и закупать, конечно, — но зачем? Когда мы сами можем все производить, и качество наше будет получше. Ни ядов мы не применяем, ни химикатов. И животных кормами правильными кормим, натуральными. — Сколько деревень сейчас, брошенных. Был леспромхоз, лес рубили, живицу заготавливали, масло пихтовое производили. Планировали правильно, — на годы вперед: не только вырубали, лесхоз еще посадки делал. Жила деревня и работа для людей была, и школа, и магазин, и пилорама с мастерскими.

Но времена поменялись, планировать перестали, лес кругляком скупать начали. Предприятия позакрывались, работы не стало совсем. Вот и конторы появились — «воруй лес». Молодежь туда работать нанимается, хоть какой-то заработок получить. Закрылся леспромхоз, и деревня опустела. Повырубили в округе, еще и полосы защитные «повыкосили». Поля без снега остаются, — выдувает его ветром. А по весне — они стоят без влаги. Ветры почву выдувают, овраги образуются. Земля скудеет, — урожаи с каждым годом все меньше.

Нечего было ответить собеседникам, и возразить Милхаю, тоже нечем.

— Как деревья уничтожили, так речка обмелела. И море наше, который год на низком уровне. Рыба вся на глубину ушла. Вода в море нагреваться стала, берега водорослью зарастают.

— Дядя Милхай, а причем здесь лес и обмеление рек, и море? — не поняли связи молодые.

— А притом, ребятки: — деревья влагу своими корнями в русле держат, растекаться не дают. А как их повырубили, так речка сразу обмелела, и берега позаболотились. Да не одна река, а по всем притокам, что в море стекаются. Оно и наполняться хуже стало, — заболело наше озеро.

— Да, климат сильно поменялся, — поддержал Милхая старший охотник. — И ведь не только у нас, и на востоке, да и по всей стране.

— Природа не прощает ошибок. Испытания насылает на людей, пожары, насекомых. Болезни новые появляются, неизлечимые. Не ведает человек, не понимает, что причиной он сам является. За фантиками и благами не замечает сути. — Там красота скрыта, природная! Её помыть, очистить, от налета отскоблить! Традиции восстановить народные, хозяйство лесное восстановить, перестать химией, да ядами поля травить.

— Вот ты, дядя Милхай, о высоком говоришь, а мы-то, что можем сделать, с чего начать?

— С простого можно начинать, — с огорода своего, со двора, с избы. Своим примером другим показывать: как трудиться надо, как отдыхать. Двор содержать в порядке: и снаружи и внутри, постройки, хату подновлять. — Деревня — наша, — мы сами в ней хозяева. Перед домом прибрать, забор покрасить, — особого труда ведь не составит. Если каждый приберет, — уже другое дело! Самим приятно будет по улице пройти. Порядок в голове, он и в жизни порядок.

— Ну да, ну да. Все правильно вы говорите, — отозвался старший.

— Детям надо любовь прививать: к деревне нашей, к краю родному. В лес их водить, про растения рассказывать, а не только по картинкам и по книжкам. — Вот у нас ферма рядом, а там животных держат. — Хорошо бы детям побывать, — пускай посмотрят, как родители их трудятся.

Про стариков не забывайте. Как вы к родителям своим относитесь и к старикам, — так дети к вам будут относиться. Пока вы молодые — об этом не задумываетесь. Но молодость когда-то переходит в зрелость. Вот тут-то и потребуется внимание от детей. Чего заложите в своих чадах, пока они маленькие, то и получите, когда вырастут большими!

— Да, нынче молодежь пошла, — не чета нам! — отозвался другой охотник.

— Молодежь потому такая пошла, что нечем ей заняться. Воспитывать её надо, культуру прививать, уважение к промыслам народным, к традициям. На праздники, в клубе нашем, деревенском собираться, песни петь танцевать, поощрять молодых к развитию.

— Дядя Милхай, а вы нам про места святые расскажите.

— Священные места для бурят: — там, где люди раньше останавливались и капали. Где граница тонкая между мирами. Там Духи переходят в нашу сторону, заяны (хозяева местности) появляются. Там, где место родовое, где деревья лиственничные, в которых прах шаманов похоронен. Места эти издревле народом почитались. Люди сэргэ ставили (коновязи), ленточки повязывали. Родники, источники очищали, — заботились о своих святынях люди.

— Так вроде и сейчас…

— Сейчас по-другому. Бывает, беззаконие творится, лес рубят даже на святых местах, — грех берут и на себя и на детей своих. Но земля таких не долго носит. Деньги, которые за вырубки получают, — на лечение пойдут или на похороны. Не приносят они счастья для своих хозяев.

— Ну, дядя Милхай, ты нас напугал! — серьезно отнеслись охотники.

— А чего пугать-то, — поди не маленькие уже. У самих головы на плечах. Я вам если не скажу — кто скажет? Вы же нашенские — местные, — такие вещи сами знать должны. Деды и бабушки у каждого есть, или были раньше. Они-то нам все и передали. Сохранять, надо, наставления старших, законы природные соблюдать. Тогда и в жизни порядок будет, и в семье, и на столе кусок хлеба с маслом найдется. — Так, что ребятки, помните, что говорю, да молодежь воспитывайте! Она за вами придет, и жизнь новую продолжит.

На том они и порешили, — охотники с Милхаем. А как охота та была? — Да вроде хорошо все! И дичь была, и впечатлений много, и заряду получили на многие недели наперед.

Печник Микель. Искусство Мастера

Мастер хороший — он словно скульптор,

В «глыбе гранитной» — тело найдет.

Кувалдой сперва убирает все лишнее,

Нужные формы ему придает.

Разумом лучше вначале работать,

Глыбу от лишних кусков отделить.

Но в совершенство ее он приводит,

Только душевным чутьем растопив!

Дальше другая огранка потребуется,

Неспешная тонкая и очень душевная,

Расчетов и спешки не терпит оно,

Искусство ремесленное, Мастеровое!

(Искусство Мастера)

Жил в Милхаевской деревне печник, — дед Жамса. Живой такой, подвижный, все по хозяйству сам делал. Ему отец по наследству ремесло свое передал, а отцу — дед. Так и вышла со временем, династия печная. Ценили печника, — все нарасхват расхватывали. Летом работы много: кто-то избу построил — печку надо сложить, у кого старая потрескалась и задымила — посмотреть отремонтировать. Вот и зовут печника к себе.

Были в деревне умельцы-самоучки. Пробуют сэкономить, сами перекладывают по многу раз. Намучаются и все равно печника к себе приглашают.

Когда деда Жамсу про сроки расспрашивали, он обычно так говорил:

— Вы меня за сроки не тяните! Глина и кирпич спешки не терпят. Они в моих руках в печку превращаются. Как выйдет у меня — такие сроки и получатся. Вот так он и работал, — с душой, не торопясь.

Еще любил печник сравнивать себя со скульптором.

— Ты посмотри, скульптор ведь человека за день не делает, — ему вдохновение нужно. Чувствуют руки материал, он через них всю душу в образ вкладывает, вылепливает форму постепенно, словно ребенка малого растит. Зато, какой в конце шедевр получается! А печка ведь не проще, она работать должна, огонь правильно распределять, теплом человека согревать. Кто ее душу лучше поймет, как не печник?

Когда я ложу, — с кирпичами и с глиной разговариваю. Понимают они меня, — не противятся. С любовью отношусь к своему ремеслу. Вот и выходит печка хорошая и не дымит, — работает исправно.

Случается хворает, правда, — внимания к себе требует. Тогда я пойду, посмотрю, что происходит. Хорошо ли ей живется. Если неполадки появились — сразу устраню. А иногда, без причины может захандрить. Тогда, я с ней поговорю по-хорошему, тряпочкой поверхности оботру, поглажу. Расспрошу, что беспокоит. Тарасуну в рюмочку налью и на огонь капну. Предков своих помяну — мастеров печных, дедушек моих ремесленных. Помогают мне они, душу печкину успокаивают. После этого, как новая работает, не хандрит, и тяга в трубе появляется. Живой организм у печки, — стихия в нем живет. Уважать ее надобно и любить. Огонек там горит, дом греет и пищу для нас готовит.

В любом деле свой навык нужен. Печку правильно сложить — это искусство, понимаешь! Без призвания тут никак не обойтись.

За сравнение себя со скульпторами и за причуды всякие, прозвали печника уважительно — Микель Анджело. Да так получилось, что позабыли имя его настоящее. Получается, нарекли вторым именем, — ремесленным. А чтобы покороче было, звали просто — дед Микель.

По сезону приходилось выезжать в другие поселения, в деревни. Печника уваживали, — ценили значиться: на машине развозили, как большого начальника. Так всю весну и лето, и осень у него была работа. — До самого сезона отопительного не протолкнешься. А как зима наступала, так городские его разыскивали, — в очередь под запись становились.

Расспрашивали у подмастерья: «Дед Микель свободен на сегодня? Нам бы камин сложить».

На что тот отвечал: «У печника через неделю будет время, — дня три. Поближе приезжайте, к пятнице, — должон освободиться».

Дорого платили за работу в городе. Умельцев хороших мало. Таких как дед Микель, пожалуй, не сыщешь. В иной сезон, он и не ездил ни куда, рядом работы хватало. А зимой — завсегда, пожалуйста. Все, что связано с огнем и кирпичами, с глиной мог дед Микель сделать. Уважаемый человек, известный в деревне и далеко за ее пределами.

Знались они давно с Милхаем. Друг друга навещали. Мудрости у печника в достатке, жизненный опыт огромный. Он никогда не торопился, и жить, особо не спешил. Прежде чем к работе приступать, печник сперва дом хозяйский обойдет, глянет на него со всех сторон, да за ворота выйдет. Словно приценивается к новой печке, как она смотреться будет. Подолгу форму выбирает для нее. Хозяев внимательно выслушает, но все равно по-своему сделает.

— Вы пожелания высказываете, когда ребеночек рождается, а какую внешность ему природа дает, такая и получается. Тут главное, любить всей душой ребеночка, чтобы здоровеньким рос и не хворал. — Так и с печкой поступать надобно. Я свое дело знаю, — за это будьте спокойны. За работу ответственность несу. А какая печка выйдет, сейчас и сказать точно не смогу. Форма в голове есть примерная, а остальное руки сами вылепят.

— Душевный промысел, понимаешь! — Туда разумом нельзя. Разум как слон завалится и все дело испортит.

Глазной хирург ведь, на глазу не молотком со стамеской работает, инструмент другой нужен, специальный, — тонкой настройки.

Кто-то с ним соглашался, кто-то спорил. В конце концов, довольные оставались все, по тому как служила печка верой и правдой, — душой деда Микеля жила.

Рассказывали деревенские: сын у него в город поехал учиться, не остался в деревне, — по стопам отца не пошел. Долго переживал Микель, что не сможет передать единственному сыну тайны свои, ремесленные, навыки Родовые. Отговаривать пытался, хотел в училище отправить на печника. Однако тот выбрал самолеты.

— «Техником батя пойду, самолеты ремонтировать. Летать очень хочется, нравится мне все, что с небом связано!»

Сын его заранее готовился. Сперва на военного летчика поступал, но по здоровью не прошел, слабоват оказался. Так и определился с профессией, — делился Микель с Милхаем душевной болью. — Понимаешь, я жизнь прожил, воспитал его, обучил всем премудростям своим, душу в него вкладывал. От отца своего ремесло перенял, а отцу дед мой передал. — Скажи, ну как таким шансом не воспользоваться? Он же сын мой, — я все для него сделаю! Наизнанку вывернусь, — то, что сам знаю, в него вложу! С людьми познакомлю нужными, которые в жизни помогут!

— Так ведь нет, не захотел, — он вытер слезы рукавом. — Понимаешь, Милхай! На небо смотрит, будто зачарованный, как птицы там летают. А самолет пролетит, так разговоров будет — на целую неделю. Книжки читает про самолеты, нравится ему, а я с этим ни чего поделать не могу. — Как жить дальше, не знаю, не нахожу общий язык с собственным сыном. Может мне запретить, силой? Я по печным делам мастер, какую попросишь печку, — сложу любую. Даже форму для тебя могу специальную изготовить!

А хочешь, камин современный в гараже? Тебе самому на радость и людям на загляденье! Помоги только, — дед Микель от безысходности поник головой. — Ты Род наш оберегаешь и души хранишь. Предки открываются тебе. — Микель проникся в слабой надежде к Милхаю. — Научи, подскажи если что!

— Знаешь что, Жамса, ты сыну не препятствуй сильно. У него своя дорога, — свой путь к счастью. Через него наш Бог небо хочет увидеть и потомков твоих прославлять, в разных концах страны. Не будет рядом он с тобой. Но навещать станет обязательно. Зачем ему судьбу губить. Есть много примеров, когда сын своей дорогой пошел, — не по отцовским стопам. И многого добился в жизни.

Глянь на наших! Раз в год собираются, со всей страны приезжают, стариков навестить, обряд сделать, в местах святых побывать. И ни чего, — все живы, здоровы! Есть у них лад в душе и спокойствие на сердце. Я тебя понимаю, он твоя кровь и плоть, — жалко отпускать. Однако ты спроси у себя, чего хочешь больше: — чтоб ремесло родовое в семье осталось, или чтоб сын твой счастлив был в жизни? — ненавязчиво настаивал Милхай.

— Наверное, и то, и другое, — печник никак не мог для себя определить.

— В этом случае, нужно правильно понять: — наши дети — не наша собственность! Решил твой сын, душой выбрал, — смирись, прими с уважением его выбор. Взрослый осознанный — не мальчик уже. Хочет с самолетами работать? — Пускай! Стране — Родине нашей, такие нужны. — Ты представь, он станет таким же мастером в своей профессии, как ты в печном деле? — Неужели не порадуешься за сына, что он нашел свое призвание?

— Ты прав, наверное. Мне нужно отступиться. Дать самому возможность свои ошибки получать. За меня ведь, в моей жизни, никто не ошибался. Вот и ему шишек своих набить нужно, раз не захотел по проторенной колее пойти.

Люблю я его, и совета твоего послушаю, — отпущу сына своей дорогой. А на замену, есть у меня на примете человек. — Гришка соседский. Мне помогает, — шустрый парень, надежный! На него и ремесло оставить не страшно! — печник на конец-то улыбнулся. Как будто гора свалилась с его плеч и на душе сразу полегчало.

— Вот и чудненько, — поддержал Милхай. — А я помолюсь, капну на благополучие сыну твоему.

После той встречи, знатной, Микель начал в подмастерье готовить соседа своего — Гришу. Тайны ремесла передать, чтобы не утратились, и не ушли за ним. Чтобы людям память добрую оставить после себя.

— Учись, Гриша, — постигай все то, что я умею, да не зевай, всё новое хватай отовсюду! Ученик должен превосходить учителя, иначе, что за учитель такой, что не смог ремесло свое передать! Денег всех я не заработаю, а печник в деревне должон остаться. Как так деревня без печника? — Нужное это дело, полезное.

Печник, Гриша, завсегда востребованной профессией будет, — любил Микель молодого воспитывать, а тот был благодарным слушателем, хватал каждую фразу и тянулся за мастером. Бывало, они вдвоем ложили печь. Дед Микель показывал мелкие премудрости и тонкости своего ремесла.

Теперь, он успокоился: «Сын свою дорогу выбрал в жизни, — у него все будет хорошо!» — так сказал Шаман. А ремесло свое Микель передаст другому, — Грише — покладистому соседу.

Союзники Шамана

Бывало, простые повседневные вещи превращались в целый ритуал. Шаман топил печку в избе: брал сухое сосновое полено, строгал на лучины и потом их поджигал. Когда огонек начинал разгораться, Милхай подбрасывал щепочки, затем толкал лучины потолще. Общался с огнем как с ребенком малым, приговаривал, не давая ему потухнуть. Тот быстро рос, силу набирал и, уже как смышленый малыш, исследовал все печкины закоулки. В ход шли сухие поленья, внесенные заранее в дом. Огонь подрастал и становился сильнее.

Шаман с ним разговаривал уже как с подростком, общался на понятном языке. Дым — спутник огонька — поднимался вверх и прогревал дымоход. Свежий ветер, разряженьем своим, тянул по трубе на выход. Так они вместе и носились за окном. Дым и ветер играли, пока огонь в печке силу набирал.

В последнюю очередь, огонь кормился промороженными, влажными дровами, только занесенными с улицы. Как взрослый, он насыщал свою плоть, поглощая порцию дерева, переваривая ее и потрескивая сучками. Теперь Шаман вел себя с почтением. Он уважал природную стихию. Общался как со старшим, дарующим тепло и радость в доме.

Огонь не был одинаковым. Он менялся, в зависимости от древесины и погоды. Настроение самого Шамана, тоже влияло на огонь. В безветрие, когда шел снег, — огонь струился, горение было мягким и ровным. Когда задувал ветер, пламя рвалось, металось, завывая в такт порывам, искрами вылетало из трубы наружу.

Милхай понимал суть Природы, и в чем-то, его мысли были схожими с Микелем. К любому делу он относился с душой и должным уважением. Любил Шаман зимним вечером посидеть возле печки. Свет выключит на кухне, придвинет табурет, так чтобы огонек в щель между дверцей был виден и разговаривает с ним про себя.

Когда, тарасуну в кружку нальет, капнет на печку, молитву вполголоса прочитает. Через огонь с духами общается. Огонь давал Милхаю силу, очищал его мысли и сжигал весь негатив.

                                        ***

Была у Шамана курительная трубка из темного полированного дерева, с черным изогнутым мундштуком. Хранилась она в коробочке, возле трельяжа. Хотя пользовался ей Милхай не часто. Перед началом большого дела, он выходил во двор, садился на скамейку, набивал трубку крепким табачком и закуривал. Дым останавливал ход его мыслей, и замедлял время, чувства его обострялись. К Милхаю приходили разные видения. Он постепенно понимал, что за человек пришел, с какими намереньями. Прошлое и будущее человека проявлялось перед ним как на картине.

Шаман никогда не торопился, взвешивал свои решения. Каждый шаг обдумывал, рассчитывал на собственные силы. Воспитывал своего сына Степана:

— Что в жизни, что в природе — все одним законам подчиняется.

— А в денежном вопросе как? — спрашивал его Степан. — И в денежных вопросах есть закономерности, — циклы. Их тоже надо соблюдать. В долги не лезь, сберегай деньги. Не торопись тратить, — подумай сперва, обмозгуй. У знающих людей совета попроси. А если решение принял, — тогда не сомневайся!

И помни! Последними деньгами не рискуй, имей всегда запасной выход. В порядке дела свои содержи и документы.

Еще, Степа, такую вещь скажу: очень важно знать, какие мысли при себе оставить, а какие из головы гнать. Потому что суть у них одна — материальная. Слово обронил нечаянно, и человека обидел. Так что, Степа, думай перед тем, как говорить что-то. Фильтруй слова и с близкими, и с посторонними людьми.

Степан хотя и был упрямым, но к Милхаевым советам прислушивался. А советы, которые не принимал, — откладывал. До тех пор, пока не убеждался в правоте отца.

Когда проводились обряды

Обряды отнимали у Шамана много сил и времени. Милхай проводил их, не смотря на хлопоты и домашние дела. Свадьба, родился кто-то, или заболел, спор возник какой, да и обычные житейские вопросы — все шли к Шаману. Он никому не отказывал, — просто не имел такого права.

А по дому, по хозяйству, — всегда хватало забот. Деревенские не злоупотребляли его вниманием. Не отвлекали без надобности. Благодарили, кто, чем мог. Кто денежку давал, гостинцы ребятишкам подкидывал. Другие — продукты приносили. Процветал своеобразный натуро-обмен.

Когда требовалась помощь по хозяйству, никого не приходилось звать дважды. Молодые мужики помогали друг другу, а помочь Шаману, так и вовсе было за уважение. Лишний повод пообщаться, и совету дельного спросить.

Чтобы год благополучно шел, богатство в дом, здоровье и удача, духов нужно попросить, задобрить их молитвами и подношениями. Милхай настраивался, уходил в себя в обрядах. Он обращался к Богу, к небесным духам, духам стихий и местности и к духам предков. Подносил угощения и дары. Просил благосклонности в делах и не препятствовать в дороге, укрепить волю, разум тем, кто находится рядом, направить по верному пути.

Бывали и другие ситуации. При покупке дома, хозяева обращались к Милхаю. Чтобы хорошо жилось на новом месте, Шамана приглашали на обряд. После болезни домочадцев, или побывавших в доме плохих людей, завистников и недоброжелателей.

Милхай окуривал жилище: в специальной чашке, поджигал сушеную траву и проходил по дому, заглядывая в каждый угол. Он молился, призывая в помощь предков и хранителя жилища. Шаман ходил во двор, по всем постройкам и ограде.

На улице разводил костер. Милхай чистил домочадцев. Под его молитвы, каждый, трижды проводил стопами над огнем, так очищалась энергетика и тело человека.

Домашние садились позади Шамана. Милхай наливал водку в рюмку, произносил молитву и «разбрызгивал на ветер». Шаман просил у духов за хозяев дома, предков их упоминал. Старейшины из Рода знали обряды, для каждого случая. Однако сути их никто не понимал.

Хозяева готовили обед. Варили суп из баранины и саламат. На общий стол ставили картошку, мясо на тарелке, чай с молоком и домашний хлеб. Пищу не пробовали в процессе приготовки. Но «первинку» от каждой кидали на огонь.

После обряда, Шамана приглашали отобедать. Разговаривали за чаем, спрашивали, как поступать в разных ситуациях. Шаман, отвечая на вопросы, интересовался о семье, о родных и близких.

Люди приезжали к Милхаю из других поселков, улусов и деревень. Кто-то из города добирался. Избу шамана не трудно отыскать, — её любая продавщица знает. А в магазин приезжим приходилось появляться. Для обряда покупалась водка, сигареты, спички, чай и молоко. Еще к столу, продуктов на обед. Хлеба булку, немножко колбасы, печенье, конфеты, ну и на выбор, кому, что больше нравилось.

Шаман не был слишком разговорчив с малознакомыми людьми. Хотя случалось по-другому: если кто-то приглянулся, они могли долго беседовать и обсуждать жизненные ситуации. По окончании обряда, гостей и родственников Милхай приглашал к себе домой. За травяным чаем с ватрушками и пирожками, говорили о семье, о детях, о здоровье, — вопросы самые простые и обычные. Гостям, тем, кто в первый раз приехал, от родственной семьи, дарились ценные подарки. Женщине, платок новый повязывали, — как хозяйке дома. Мужчине — новая рубаха, — как хозяину и главе семьи. Ребятишкам, раздавали мелкие монеты и сладости. Кто-то давал бумажные купюры. Родные приглашали гостей к себе — чтили давнюю традицию. Делали застолье в каждом дворе, подарки дарили и денежки.

По местному негласному закону дело обстояло так: коли дарят тебе деньги и подарки, тогда будь добр, при случае, деньгами отдариться, или другой посильной помощью.

В отношениях сохранялась клановость среди родных и близких.

Бывало, приходили люди совета попросить и родову вспомнить. Милхай, где словом помогал, а где и делом. С местными старейшинами связывался, в другие деревни уезжал. По особым случаям, — справки наводил в окружном архиве.

Когда спрашивали за родную землю, Шаман так обычно говорил:

— Есть страны разные на Земле. В одних очень холодно, — ночи темные и долгие — по половине года длятся. Лето там короткое, прохладное. Два времени у года: лето и зима. В других местах наоборот: лето жаркое и длинное, а в остальное время осень: дождливая и сырая.

У нас же — уникальный край: есть все четыре времени. Полезно организму получать и холод, и жару в достатке. Человек с природой, вместе, обновляется. Зимой он угасает, хвори оставляет и болезни. Весной рождается заново, — и духовно, и физически. Летом — крепнет и растет. А осень — это плодородие для человека. Он насыщается, делает запасы, чтобы зиму холодную пережить. Так круглый год и на протяжении жизни.

Про людей, Милхай говорил обычно:

— В обществе, среди людей, как и в природе, — есть свои законы. Хотите жить счастливо и долго? Живите по совести, старших своих не забывайте. В них ваша история и стержень! Не может человек без стержня жить. Иначе, он как растение без стебля, — вьется возле чужих судеб и людей. Свою собственную жизнь не обустроит. Хотите что-то изменить, тогда придите к Богу.

— В храм сходите, свечку поставьте, исповедайтесь. Благодарите за все, что есть у вас. Детей своих примером научите. Показывайте, как правильно поступать. Объясняйте им, что хорошо, а что плохо. Ребенок не глупый, все поймет, тем более, когда у папы с мамой слова с делами не расходятся.

— Скажите, а если у родных другая вера, как поступать? — спрашивали гости.

Милхай на это отвечал:

— Бог един на свете. Он в разных ипостасях перед людьми предстает. Любит всех: иудеев и христиан, буддистов и мусульман, людей других религий тоже любит. Прощает нас за грехи, за ошибки, когда мы искренне раскаиваемся. Если человек верит — он на Земле опору обретает. Легче с верой жить. С ней и помереть не страшно, потому что Бог везде о нас позаботится.

В назидание, Милхай обычно говорил:

— Если родились вы в наших краях, раз в год приезжайте в деревню на обряд Родовой. Родных своих проведайте, предков помяните. Все у вас будет хорошо — и здоровье, и семья, и достаток в доме. Дети с внуками к вам лучше относиться станут, если вы сами к Родовым с почтением относитесь.

Амулеты, обереги. Дед и внук

Были у Шамана амулеты, вещи наделенные силой. Они служили помощниками и охранными оберегами. Волчьи клыки, одетые на кожаную веревку, перемежались вставками из красного коралла. Шаман их редко надевал. Небольшая табакерка из сердолика, в форме кувшинчика с ручками, рысий хвост, закрученный у основания, с четками из можжевельника, колокольчик и чашка из латуни с восточной гравировкой. Были у Милхая и другие вещицы, которые он никому не показывал. Нож шаманский достался еще от деда, в ножнах на кожаном ремне он висел в его комнате.

Особо почитался родовой шаманский пояс. Из толстой, выделанной кожи, он чем-то походил на пояс у борцов. Спереди зауженный, с массивной пряжкой, сзади на спине расширенный. Края обрамлены мягкой кожей. На бляхе чеканная картина. Все стихии, тотемные животные и птицы по кругу, а в центре — танцующий Шаман — древний Родовой предок.

Старики рассказывали, что этот атрибут имеет вставки из чистого серебра. Однако их там не было. Спереди и сзади, и по бокам располагались крючья, которые держали раньше массивные серебряные пластины. Придавленные у основания, чтобы не цепляться за одежду, они уже не выполняли свою прямую функцию. Кожа «под пластинами» была темнее, — не так сильно выгорела как в остальных местах. Милхай хранил эту семейную реликвию. Он одевал пояс только в особых случаях, на большие обряды, когда одновременно собирались по несколько Родов.

История у пояса была такая. Когда началась Великая война, государство бросило кличь среди народа: «Родина в опасности: — все для фронта, все для победы!» Люди тогда понесли свои накопления, — кто, сколько мог, чтобы своим вкладом строить танки, пушки и самолеты. Приблизить этим самым, победу над врагом. Так поступил и предок Милхая. Он сдал пластины государству из своей шаманской реликвии. Этим поступком послужил примером для других. Однако сам пояс оставался у него. Так он и пошел по Роду: от отца к сыну.

Коля слышал от Милхая старую историю. Однажды, в порыве, он пообещал:

— Деда, когда я вырасту большой и заработаю много денег, куплю серебряные пластины для твоего пояса. Чтобы ты не старился и помогал людям!

Между дедом и внуком существовала близкая духовная связь. Любил Милхай своего Колюню, привечал, а тот использовал любой момент, чтобы почаще видеться. Делился с дедом: рассказывал о происшествиях, о своих друзьях. Милхай учил внука мужской работе и передавал жизненный опыт.

— Бензопила, Коля, хороша для плотницких работ: бревна напилить для сруба, пазы выбрать, замки сделать, — рассказывал дед, когда они пилили бревна со Степаном. –Негодную лесину, — на чурки распустить, чтобы потом их на дрова переколоть.

Он показывал, как правильно шкурить бревно, кору острым топором стесывать, чтобы не повредить болонь (защитное покрытие, не позволяющее древесине гнить). Как под шканты сверлить отверстия и время выбирать для заготовки мха.

— В столярных работах точность нужна особая, — тут бензопилой не заменишь ножовку, — показывал Милхай, как правильно держать, как затачивать и разводить зубья. — Каждому делу, Коля, свой специальный инструмент потребный.

— Деда, а я помню мы с тобой скворечник делали. Я строгал рубанком доску, а ты ее топориком поправил! — Как так? Сам говоришь, под каждую работу инструмент. А ты… топором ее?

— В любом деле хитрости свои. Если времени немного, тогда работаешь тем, что есть под рукой. У меня тогда топор был, вот я и правил доску. Но если точность нужна, для лодки доски, например, подогнать друг к другу, тогда я рубанком работаю. Инструмент готовлю заранее, не тороплюсь. Хотя, тот случай ты правильно заметил.

— Еще примеры для тебя… — остановился Милхай и обтерся рукавом.

— Какие? — повторял Коля за дедом.

— Мастер часовой. У него свой инструмент, специальный, — тонкой настройки. Видал, какие шестеренки в часах, — мелкие?

— Да, я будильник как-то уронил, и он на части развалился. Папа сначала ругался, а потом, нам с Димычем его отдал. Мы день будильник разбирали. Все такое маленькое, интересное. Волчки еще крутили: у кого дольше прокрутится…

— Ну вот, ты теперь понимаешь. А попробуй будильник топором отремонтировать? — улыбнулся Милхай.

— Ну, деда, скажешь тоже! — рассмеялся Коля. — Он же маленький, детальки у него все маленькие, а топор большой.

— А есть механизмы тоньше, чем в часах? — не унимался внук.

— Конечно, есть: тело наше, — тонкий механизм и очень сложный. Много в нем функций защитных.

— Это как? — не понял Коля.

— Это вот так. Если в часах маятник с камня соскочит или пружинка лопнет, — остановятся часы, и не будут ходить. Достаточно иногда просто запылиться, — забарахлят тогда, отстанут или вперед побегут. У человека, если сбой случится в организме, тогда резервы включатся и не дадут сломаться. Бывает, травмируются люди, руку теряют или ногу, но все равно живут.

— Да, деда, точно, — подхватил мысль внук.

— Если заболеет человек, то организм у него сопротивляется, иммунитет «включается» на защиту.

— А что это такое? — почесал затылок Коля.

— Это такая функция у организма. Он солдат своих к болезням отправляет.

— Каких солдат? — нахмурил лоб Коля.

— Солдаты — это по-простому, а по-научному — антитела. Они борются внутри, за здоровье человека!

— А плохие солдаты бывают?

— Бывают. Плохие — это вирусы, микробы, паразиты всякие.

Человек, когда болеет, у него температура поднимается, жар охватывает или озноб. Чтобы выздороветь поскорее — можно настои из трав принимать, лекарства, которые врачи выписывают. Одним словом, сложный наш организм. Не зря же на доктора целых восемь лет в институте учат.

                                       ***

Наступило время обеда. Милхай с Колей оставили работу, помылись в умывальнике и пошли в дом. Бабушка наварила суп и напекла блинов. Любил Коля бабушкины блины, наворачивал их с малиновым вареньем и припивал ароматным травяным чаем, а дед блины с вареньем не любил, со сметаной домашней все больше кушал.

Янжима смотрела на своих мужиков: на Милхая, убеленного сединой, но все такого же крепкого, как в былые годы, с озорной искрой в глазах, и на маленького, взъерошенного и любопытного Колю. С любовью наблюдала, как они с аппетитом уплетают ее угощения, и радовалась.

«Много ли надо для настоящего счастья, — все живы, здоровы, сидят за одним столом, разговаривают».

После обеда Милхай с внуком пошли во двор, на любимую скамейку.

— А я заметил, деда, что ты конфеты и печенье не кушаешь.

— Правильно заметил. Не все продукты хороши для человека.

— Это как?

— В хороших — вещества есть, полезные для роста: белки, например, жиры, углеводы, витамины еще разные.

— А что это такое? — внук замотал головой.

— Ну, если проще говорить… — это как раствор и кирпичи для организма.

— Деда, ты меня не перепутывай! Тогда вместо каши с мясом мне кирпичи с цементом кушать, что ли? — удивился Коля. Он не понимал: где дед серьезно говорит, а где он шутит.

— Это я так, образно сказал. Вот представь себе: тело твое — как будто здание, которое нужно построить. Проектировщик чертежи нарисовал. Строители фундамент возвели, стены поставили, перекрытия положили и крышу. Системы разные смонтировали.

— А как у человека на самом деле?

— На самом деле человека Бог создал. Мама с папой основу заложили. А после ты сам начал развиваться, свой организм строить.

— Ух ты, как интересно!

— Продукты, которые ты кушаешь, в материалы превращаются, энергию дают для роста и движения. У нас, все слаженно работает, как в самых точных механизмах. А если сбой в одном конце случается, тогда в другом остановка.

— Деда, а что нужно, чтобы сбоев не было?

— За здоровьем своим следить. Пищу кушать свежую. Овощи, сырые и вареные, каши, творог со сметаной, молоко и мясо. Рыбу, суп, как мама тебе варит, картошку, яйца, хлеб.

Еще зарядку делать по утрам.

— А я и делаю! Мы с кошкой вместе занимаемся, — заулыбался внук, вспомнив про домашнего питомца. — Деда, а что не нужно кушать?

— Не нужно: конфеты и печенье, а варенье и ватрушки стараться меньше потреблять. Ну, про алкоголь и сигареты тебе еще рано знать.

— А я люблю конфеты и печенье тоже люблю, и варенье, — обиделся Коля.

— Ты чего, Колюня, нос-то сразу повесил? Кушать можно все, но только в меру. Нельзя одними конфетами питаться или на печенье с вареньем налегать. Сперва обед, а потом уже десерт! — подмигнул Милхай, разрядив обстановку.

— Ну все, пошли, работа нас ждет.

— А что мы будем делать?

— Инструмент насаживать на ручки. Я покажу, как. Тащи из гаража поломанные грабли, вилы, чего там еще есть.

Внук убежал.

— Деда, а лопату, сломанную надо? — крикнул внук.

— Тащи лопату!

— А метелку?

— Да все неси, что без ручек.

Внук насобирал, что уместилось в руках. Пока до деда нес, половину растерял.

— Ты у меня, прямо как в пословице! — улыбнулся Милхай.

— В какой пословице я?

— «В одной руке два арбуза не удержишь».

— А почему арбузы?

— Потому… — Бери столько, сколько можешь унести. Если за раз не получается, тогда второй сходи.

Коля убежал опять, собрал и принес остатки.

— Ну вот, а теперь смотри. Сперва, надо стопорные гвозди вытащить, потом огрызки деревянные вынуть, а после — ручки насадить. — Понял?

— Деда, а у меня не гвоздь — шуруп! — подал Коля вилы с поломанной ручкой.

— Шуруп отверткой выкручивай, если гвоздь — гвоздодером выдирай. — продемонстрировал Милхай, как нужно делать.

— Деда, а какие механизмы тоньше, чем наше тело?

— Тоньше тела… Душа. Она приходит в мир из ниоткуда, и потом в никуда уходит. Человек многое чего знает и многое умеет. В космос полетел и страны новые открыл. Тело врачевать научился. Но душу… — Душа ему пока не подвластна. Ученые пытались понять, но до сих пор ничего не вышло. Спорят друг с другом: что она такое и есть ли она вообще. — Милхай выкручивал шурупы и вытаскивал поломанные ручки. Он помогал внуку справляться с его работой. — Нету Коля тоньше механизма, чем душа у человека. — Милхай задумался: «Стоит ли рассказывать дальше, маловат внучок, — поймет ли? — Ну, раз уже спросил, наверное, стоит».

— Пришел, к примеру, человек — проблемой поделиться. Выслушай его внимательно, все расспроси, что волнует, как в семье у него дела. Кто мама, папа, — сам откуда родом.

Люди все похожи меж собой, на первый взгляд. Но и различий немало: у каждого человека своя картина мира.

— Деда, а как душа? Ты про нее начал.

— Душа… — очень тонко на Душе! Там такие струны, — что никакой смычек не подобрать. Вот ты представь, есть мальчик Коля. У него сестра и мама с папой. Каждая клеточка в организме содержит информацию о нем, и обо всех родных тоже содержит. Наука создается сейчас, человека из одной клеточки может сделать. Но, тело наше — это еще не наша суть.

— Как это, — я не понимаю?

— Ну вот, к примеру, есть такие племена, которые силу используют магическую, чтоб душу отобрать у человека. Все при нем, вроде остается. И тело есть, и руки, и ноги, и голова. Спит, кушает и ходит, командам разным подчиняется. Но как робот или как зверь. Смеяться он не может и грустить, усталости тоже не понимает. — Не человек он больше.

Вот и наука современная: не научилась даже делать таких бездушных недочеловеков. А что душа, — так до нее науке очень далеко! — Милхай остановился.

— Деда, ты так все интересно говоришь. — Коле понравился рассказ.

                                       ***

Любил Милхай с отхоном (младший сын или внук) время проводить. Рассказывал простые интересные истории, мировоззрение формировал у внука. По выходным, в субботу пораньше прибегали Коля с Катей. Помогали деду с бабушкой, а днем, ближе к обеду, — приходили их родители: Степан с Оюной.

Янжима с внучкой готовили обед. Милхай же с Колей чистили в хлеву. Они вместе убирались у коровы и у свиней, кормили их, воду наливали. Дед прививал любовь к труду и к аккуратности. Во время перерывов, они садились на скамейку перед домом и разговаривали. А после перерыва шли в гараж, где приступали к другим работам, — столярным.

— Учись свой инструмент в порядке содержать, очищай его после работы, если сломался — ремонтируй, — интуиция подсказывала Милхаю: внимательнее нужно относиться к внуку, направлять его по жизни, давать возможности таланты раскрывать.

— В каждом человеке, Коля, есть хорошее начало и есть плохое.

— Деда, а плохое — это что?

— Ну, например, такие черты как злость, зависть, лень или жадность. Они присущи каждому. Вопрос, ведь, только в отношении. Одни «купаются» в плохих чертах — негативом наслаждается, другие — стараются развить хорошие.

— А это какие?

— Хорошие — это честность, храбрость, верность и порядочность, трудолюбие еще. Как жизнь человека воспитывает, таким он и становится.

— А еще чего-нибудь расскажи! — Коля повторял за дедом все его движения.

— Ну хорошо. — Милхай поправил очередную ручку на лопате. — Есть одна история.

К шаману Родовому пришел незнакомый человек: «Я бы хотел у вас учиться, — возьмите меня в ученики!»

На что, тот отвечал: «Скажи мне прежде, ты какого рода — племени, — откуда твои корни? Кто бабушки и дедушки твои?»

«Отца не помню своего, — маленький я был, когда он ушел от нас. Бабушек и дедушек не знаю, — да и зачем? Я сам по себе на свете. Костюм у сильного шамана приобрел, и шапку тоже, и ремень, и сапоги. Еще бы бубен с колотушкой достать, тогда я с кем угодно смогу, на равных разговаривать».

На то шаман вопросом отвечал: «Скажи-ка мне, дружок, а язык наш бурятский знаешь, обычаи, обряды, историю? Люди приедут издалека, старики из улусов, — как с ними будешь разговаривать?»

«А зачем мне это знать? Я не бурят, и язык ваш, и культура мне не интересны. Меня, в шаманы, другие люди посвятили, — из города и за большие деньги. У них я и купил все атрибуты. Все, кроме бубна я собрал».

«Тогда зачем тебе — я нужен?»

«Так научите, как больше денег заработать!»

«Иди-ка ты, мил человек, туда, откуда шёл. Не стану я тебя учить!»

«Но я вам заплачу?» — не удержался тот.

«Мне от тебя не надо ничего», — сказал ему Шаман.

— Деда, а, что это значит.

— А значит это вот что: Шаман — не клоун ряженый. Костюм, во-первых, шьется только мастером. Сам можешь сшить, если сумеешь. Негоже пялить на себя чужое. А во-вторых, Шаман не посвящается за деньги.

— А как?

— В шаманы посвящает проводник, который духов Рода знает, и духи его тоже знают. Посвящаемый обязан связь иметь со своим Родом, предков должен знать до пятого колена. Можно до седьмого или дальше. Обычаи обязан понимать, обряды, историю, язык родной. Ведь человека ценят не по форме, но по содержанию. Одежда и ритуалы показные — это форма. На праздниках, на торжествах нужны такие люди. Содержание — другое дело.

— А что это?

— А это то, чем человек владеет. Его знания и опыт, навыки общения с Духами, способность помогать больным, и разрешать нелегкие вопросы.

— Деда, а кто может стать шаманом?

— Шаманом тот становится, кого духи сверху выбрали, еще, если метки у него на теле. Бывает, шаманская болезнь случается.

— А как определить?

— Определяют старцы Родовые. В особенности, если Родовой шаман уходит.

— Куда уходит? — удивился Коля.

— Когда он умирает.

— Откуда, деда, так много знаешь? — Я бы не запомнил.

— Мне с детства папа с мамой передали, деды мои и бабушки.

— А про детство расскажи.

— Ну, это можно! Помню, когда учился в школе, –книжки любил читать. Их на вынос не давали, так я в библиотеку шел вместо развлечения. Одноклассники и друзья на улице играли, а я в школе оставался. Проказничали мы пацанами, дрались друг с другом. Но все было по-честному, никто не вмешивался в драку. Если соперник слабый, тогда его не забивали: или до первой крови дрались, или, пока сам пощады не попросит. Я резким был, и дрался хлестко, — не боялся никого. А меня побаивались одногодки. Потом старшие ребята, позвали в «банду». Но к «банде», отношения не какого. Только говорилось так. На самом деле пацаны обычные: подраться, поиграть, в лес сбегать, на речку, на рыбалку. Позже, армия была, а потом учеба, только в институте. Опять библиотека, но институтская. Учителя готовились, студенты в ней свои уроки делали. А я все про природу изучал, да про округ наш.

Преподаватель был, учил механизации. Тоже увлекался книжками. Мы после лекций оставались, его предметы обсуждали. Мужик хороший, всю прошел войну, ранения были у него, награды. Он до войны в правлении работал, в механизации. — Оттуда и призвали. А когда война закончилась, его «забрали» в институт, — студентам технику преподавать.

Мы к нему на лекции ходили: интересные не нудные. Он из жизни, нам, примеры приводил. Летом, мы ездили на практику в деревню. Учились специальностям: кто хлеборобом — комбайнером, кто на тракторе, а кто на кране. На ферму ездили, зоотехническое дело изучали. Как животных растить, как их откармливать по науке, чтобы надои были и привес, и поголовье. Да много всего было, сразу не упомнишь.

Преподаватель мысли прививал. Так говорил: «В жизни, вашей, самый главный навык — это научиться учиться». Надолго мы запомнили его уроки. По окончании института, каждый обучение продолжил. Самостоятельно, уже, — по книжкам, — внуку объяснял Милхай. — Так что, Коля, передаю тебе свой опыт: научись учиться — это самый главный навык, для тебя!

Тут выглянула внучка и позвала их в дом:

— Пойдемте кушать, там мама с бабушкой ужин приготовили!

Они закончили работу, инструмент составили на место. Милхай сгреб мусор на лопату и высыпал его в мешок. Уставшие, довольные дед с внуком, помылись и пошли избў.

Заготовка дров

Для того, чтобы зиму холодную пережить, необходимо заранее потрудиться. Летом Шаман утепляет стены. Мох заготавливает на болоте, привозит домой и конопатит им щели между бревен. Крышу ремонтирует: меняет шифер, где полопался. На перекрытие — засыпает стружки. Сверху заливает смесью из глины и опилок. В жаркую погоду глина застывает и не дает опилкам разлетаться. Такая смесь для стружек служит изолирующим слоем.

Милхай заготавливает дров для дома и для бани. Степан с Андреем — своим другом договаривается. Вместе они едут на деляну в лес, на тракторе Андреевом. Везут хлысты берёзы и сосны оттуда. Милхай их на чурки распускает, а дальше они с сыном колют на дрова. Не легкая эта работа, но очень нужная. Заготовка дров обычно занимает пару дней. Степан общается с отцом, делится мыслями своими, советуется, а Коля в это время рядом бегает. Бывает, дед воды попросит, так внук на радостях несется и возвращается из дома с полным ковшиком.

На перекуре внук спросил:

— Деда, когда я вырасту большой, я смогу чурки колоть, как вы с папой?

— Когда вырастешь, может, и не придется их колоть.

— Почему? — удивился Коля.

— Потому, что, к тому времени, технику новую придумают или механизм. А может быть, ты из деревни в городе поселишься, в благоустроенной квартире. Там вода сама бежит, из стенки: холодная, и горячая, — только кран открой! Не надо на колонку бегать или из колодца доставать. И печки не дровами топятся, а электричеством!

— А как зимой без печки, — холодно же?

— Зимой горячая вода бежит по батареям, обогревает дом, — улыбнулся Милхай.

— Деда, а как быть без огня? Ты сам меня учил, что в доме, в печке должен быть огонь!

— Правильно ты, Коля, понимаешь, — да не совсем. Я ведь продолжил разговор, а ты мои слова отдельно вытянул. Вам так скажу, обоим, с папой: Огонь жизни я имел ввиду, — душевное тепло, лад чтобы был в семье и порядок. А когда ладу нет, родители ругаются, язык общий не находят, и дети от этого страдают. В семье все правильно должно быть и роли правильно поделены.

— Батя, вот ты мне говоришь: — роли поделены, — прервал Степан. — Мы с Оюной, часто ссоримся по мелочам, ну не могу ее понять. Все, вроде, что попросит, делаю, но ей никак не угодишь! Кто после этого хозяин в доме — я или «командир мой в юбке»? — он глянул на отца.

— Муж хозяин в доме! Когда строгость нужна — строгим будь, когда ласка — ласковым по-мужски. За хозяйством следи, чтобы все работало, стремись, по крайней мере, к этому. Женщина, она ведь слабая, — внимания требует к себе. И не всегда об этом скажет. Пока хозяин на работе, — в доме приберет, и за детьми присмотрит. Устает без общения, обижается по пустякам. Обнять ее надо, выслушать, от чего на душе не спокойно, советом поддержать.

Вот вы молодые и на месте сидите. Нельзя так. В город съездите, в поселок, когда в кино, может, сходите. Вам и развлечение, и развитие! Зайдите магазин, чтобы Оюна душу отвела.

— Магазин — это наваждение! — подхватил Степан. — Если выбираемся, Оюна, пока наряды все не перемеряет, ни успокоится. Торчу там, как дурак. Не интересно мне всё это, — тряпки бабские!

— Тут ты сын не прав! Нам, мужикам, не обязательно смотреться хорошо, лишь бы тепло было, да удобно. А женщина, она природой создана, чтобы любоваться и любовь дарить! Вот ты представь свою Оюну в одном и том же постоянно. В застиранном переднике да в сапогах резиновых? — Как, нравится? … То-то же. А если прихорошится, платье красивое наденет, туфли, да прическу с бигудями наведет, — хоть замуж снова выдавай. И у нее настроение хорошее, и у тебя стимул поднимается, поскорее до дому добежать, да любовью одарить! Ну, если по дороге невтерпеж, — так можно и до лесу, в кустики, — заулыбался Милхай, вспоминая молодые годы.

— А ты чего уши развесил? — Степан отвесил подзатыльник сыну.

— Чего я? Я ничего, — смутился Коля, потирая голову, не понимая, о чем там взрослые толкуют.

— Совместные походы объединяют семью. В лес за грибами, ягодами, да просто посидеть, костер пожечь и в речке искупаться. Очищаемся мы на природе от суеты нашей, — советовал Милхай.

— Да мне и самому надоедает: работа, дом, семья — и каждый день так. По магазинам не люблю ходить, а в кино мы редко выбираемся: далеко и дорого в посёлок ехать. Чего-то большего мне хочется, — задумался Степан.

Мужское хобби

Знаешь, Степа, хорошо, когда у мужика есть хобби. Охота кому-то нравится, а кому рыбалка.

— По-твоему, если рассуждать, так нету интереса лучше, чем рыбалка с охотой, — упрекнул Милхая сын.

— Почему же, — интерес любой. Вот посмотри у нас: один по дереву увлекается резьбой, другой чеканит по металлу. Третий из старых запчастей механизмы строит полезные! Еще работа может быть, как хобби. — Милхай поднялся, и взял топор.

— Деда, а Димка марки собирает, — это хобби? — задался Коля. — А значки?

Но дед уже не слышал. Очередная чурка разлеталась в стороны. У Милхая все легко и просто получалось. Степану же, приходилось напрягаться. Он весь вспотел, промок насквозь, снял майку, вытерся и положил на полено.

Коля уселся на бревно, а рядом кошку посадил. Начал ее гладить, о чем-то с ней беседовать. Сам, в это время, наблюдал за старшими. Куча дров росла и постепенно завалила все подходы.

— Коля, сбегай-ка домой, спроси у бабы, обед когда. Обратно побежишь — водички принеси. — Степан уже проголодался и устал.

Сын взял в руку кошку, а в другую ковшик, через кучу перелез и скрылся за калиткой. Потянулись долгие минуты: три, пять, десять… На пороге появился Коля. Он попытался выкрикнуть с набитым ртом картошки:

— Фафа, фефа ефё фефяфь фиув!

Милхай со Степаном обернулись:

— Да ты прожуй сперва, — потом скажи! — рассмеялся дед до слез. — Умеешь ты, Колюня, обстановку разрядить.

Внук дожевал картошку, проглотил и, наконец-то, громко, чтобы его услышали, ответил:

— Папа, деда, еще десять минут осталось!

— Хорошо, давай проход пока освободим, — Милхай пролез через завалы, а за ним Степан.

Коля кошку рядом посадил. Кошка побежала к забору и вскарабкалось на столбик. Она уселась поудобнее, зажмурилась от солнца, и стала сверху наблюдать.

Внук помогал своему деду. Он брал полешки в руки и волочил их под навес. Мужики проход освободили, потом ополоснулись в умывальнике и в дом пошли. После обеда каждый занялся своим полезным делом. Янжима накормила мужиков, оставила невестку прибирать посуду. Сама села в комнате, в кресло, напротив телевизора и там продолжила своё вязание.

— Батя, вы, когда начнете, — меня зовите. Я немного покемарю. — Степан прилег у деда в комнате.

— Отдыхай, я разбужу тебя! — позаботилась Оюна. Она посуду перемыла и вытерла со стола.

Коля с дедом пошли во двор, под дерево, — на их любимую скамейку.

— Чего ты спрашивал меня?

— Деда, а это будет хобби, если марки собирать?

— Понимаешь, хобби — это увлечение такое: хоть рыбалка, хоть охота, или марки со значками.

— А что еще — хобби?

— Путешествия, например!

— А разве есть такое? — удивился Коля.

— Конечно, есть. Видал, по телевизору, клуб кинопутешественников? Там и про нашу Родину показывают, и про другие страны! Бывают люди, которые всю жизнь путешествуют, — полмира объезжают.

— Ого! — подскочил на месте Коля. — Деда, а расскажи про страну!

— Про нашу?

— Ну да.

— О, она такая, — самая большая в мире, нету такой больше! Ты посмотри, как хорошо у нас! Леса есть, поля и реки. Море тоже есть, и все для человека — живи только да радуйся! Нам, Коля, повезло родиться в самой сильной и великой Родине! Хочешь, как папка твой, живи в деревне!

— А если я в город поеду?

— Можно в городе. На летчика учиться или на техника, чтобы летать на самолетах, строить их и ремонтировать! Захочешь, на военного пойдешь — Родину нашу защищать. На инженера можно или зоотехника, а может, на ученого. Да много всяких, там, профессий. — Главное, это что нет войны сейчас, нет горя и разрухи.

— Деда, а интересно, как другие страны? Как люди там живут?

— Я думаю, когда ты вырастешь, то за границей побываешь. Правда, за границу только моряки плавают и дипломаты ездят.

— Тогда я стану моряком и дипломатом, чтобы на корабле плавать. А кто такие дипломаты? — тут же уточнил Коля.

— Дипломаты — они в разных странах работают. Вопросы решают, политические и военные, с торговлей связанные, и культурные вопросы тоже решают. Но, тебе Коля, рановато об этом думать. Подрастешь, в школе выучишься, а там и выберешь.

— Деда, а я уже всё выбрал! Я буду дипломатом-моряком. На корабле буду плавать в другие страны. — Коля весь светился: его мечта стала обретать реальные границы.

Милхай потрепал внука по загривку. Ему нравилась Колина простота и непосредственность, когда он рассказывал о мечтах и желаниях. «Нам бы, взрослым, так, — рассуждал дед. — Разучились мы радоваться жизни и простым вещам разучились».

— Ну да ладно, иди батю своего зови, а то темнеет скоро. Нам еще чурки поколоть и в поленницу сложить.

Коля сбегал и позвал Степана. Так со вместе Степаном вместе продолжили работу. Половину заготовки до вечера закончили. По окончании, после ужина, Милхай рассказывал: «На завтра — мы со Степой занимаемся, а Коля помогает нам. Катя с бабушкой обед готовят. А Оюну мы не будем трогать, пусть дома у себя всё приберет».

На следующий день домашние позавтракали и разошлись: каждый по своим делам. На улице заметно потеплело и даже стало припекать. Дед попросил у Коли принести воды. Степан разгорячился от работы и снял нательную рубаху.

Чурки ставились на сучковатую колоду. Широкие кололись колуном, — для узких чурок подходил простой топор. Милхай сначала мелкие переколол, потом он перешел на крупные. Мужики изрядно потрудились, устали и присели отдохнуть.

— Деда, а дрова все одинаковые?

— Нет, не все. Различия у них есть. Печку дома если растопить — тогда пойдут любые: и сосновые, и березовые, и лиственничные. Но бывает, специальные дрова нужны.

— Это какие?

— В межсезонье: весной или осенью, когда сажа собирается в трубе. — Печка не растапливается и дымит. А если разгорится, то может и «в обратку» пыхнуть, — через дверцу в дом. Опасно так топить.

— И что тогда?

— Тогда только трубочист поможет!

— Трубочист? А это кто? — удивился внук.

— Раньше, давным-давно, были такие люди, они ходили по домам и трубы чистили. Привязывали длинную веревку к кирпичу, залазили на крышу и в трубу ее толкали. Кирпич спускался по трубе и прочищал всю сажу.

— Кирпичом в трубе? — удивился Коля.

— Ну, или кошкой! — ответил дед.

— Как кошкой?

— Её сверху запускали, а пока летит — всю сажу собирает на себя! Думаешь, почему такие пятна у нашей кошки?

— Так жалко же, высоко, — кошка разобьется! — испугался Коля.

— Да пошутил я! Никто ее не тронет. Это в сказках так писали. — Милхай лукаво улыбнулся

— Деда, а сейчас на крышу лазят, чтобы трубы чистить?

— Бывает, лазят. Но чтоб по крыше не скакать, придумали другое средство.

— Какое?

— Есть дерево — осина. Так вот: печку для начала прогревают, но сосновыми дровами, а потом, уже, осиновых поленьев ложат. За две три топки сажа выгорает, а зола по дымоходу в зольники ссыпается.

— А дальше?

— Дальше сажу выгребают, и в огород ее, — как удобрение.

— А есть еще особенное дерево?

— Есть, конечно. Для бани, например, — береза подойдёт. Чтоб воду в баке подогреть и жар нагнать в парилке.

— Деда, а если дождик, и дрова сырые, — как можно развести огонь?

— Ты от дождя укрой, то место где будешь разжигать костер. Потом найди березу и бересты нарежь. Она, даже немного влажная, горит. Лучинок настрогай побольше. Запали лучины берестой, они станут подсыхать и постепенно разгораться. Потом потолще щепки положи, а когда пламя разгорится, — обычные дрова добавь.

Только смотри: огонь сперва, как маленький ребенок, — внимания требует к себе. — Милхай поставил чурку на колоду, размахнулся и стукнул. — Потом становится побольше. А дальше вырастает Дух его. Вот тут-то будь внимательным и осторожным. Огонь — сильная стихия, ты, Коля, уважай его.

Милхай колол дрова по очереди со Степаном. Один работал, другой же, в это время, отдыхал.

Познание огненной стихии

Милхай подустал немного, — сказывался возраст. Он разогнулся и хотел продолжить, но Степан его остановил.

— Батя, тут немного остается, вы бы, с Колей, пошли в тенек и отдохнули, а то жарко ему, — вон весь красный. А я пока закончу.

— Нет, папа, мне не жарко!

— Сходите, отдохните! — настоятельно сказал Степан. Он посмотрел на сына строго.

— Пойдем, деда, — Коля насупился и отвернулся от отца.

— Ну хорошо, — Милхай положил инструмент. Они пошли под дерево, и там, уселись на скамейку.

— Ну как ты, — понял про огонь? — Дед вытерся от пота и отхлебнул водички.

— Да, все я понял: и про бересту, и про лучинки, и про костер.

— Чего тогда?

— Про Дух ты говорил. Деда, я думаю, огонь живой.

— Почему так думаешь?

— Мы с Димычем когда ходили в лес, костер там развели. Я хлебушек еще пожарил. Огонь горел там как-то необычно: не обжигал меня нисколько. Он хлеб мой пробовал и пламенем его лизал. А я на пламя посмотрел, рукой его погладил.

— Это ты серьезно? Не обжегся? — удивился Милхай.

— Нет деда, не обжегся! И Димка тоже. Мы с ним договорились, никому не говорить об этом.

— А Дима как?

— Он не поверил, всё равно.

— Он пробовал огонь погладить?

— Нет, не пробовал, — он испугался.

— И часто так бывает у тебя?

— Только тогда. В другой раз было по-другому. Мы вечером кострили с пацанами, за огородами в лесу. Костер, наш, разгорелся хорошо. Потом стал ветер задувать. Огонь пыхтел, трещал, как будто разговаривал со мной. Но я его не понимал, — внук опустил глаза и лоб нахмурил.

— Да ладно, не переживай. С первого раза редко у кого выходит. Ты вспомни, я тебе однажды говорил: «Бог через тебя глазами смотрит, и думает, как ты, — твоими мыслями. Огонь — это творение Бога. Позволь Ему с Огнем общаться у себя в Душе».

— Я не умею, деда, а как мне научиться?

— Ну, если хочешь — слушай и делай, так как я скажу.

— Хорошо, я сделаю. — Коля приготовился.

— Закрой глаза. Почувствуй тишину внутри. — Милхай внимательно смотрел на внука.

— Деда, у меня не получается услышать тишину. Я как глаза закрою, так чурки вижу. Собака лает у соседей, и папа рубит.

— Ты не суетись, Коля, разум отключи. Не надо слушать, — надо чувствовать.

— Это как?

— Представь, что ты внутри себя, не видишь и не слышишь ничего. Снаружи мы сидим на лавке, там папа рубит, и собака лает у соседей. А внутри тебя покой, только мой голос и больше ничего. Сейчас с закрытыми глазами посмотри вперед. — Что видишь?

— Ничего. — Внук попытался разглядеть сквозь сомкнутые веки.

— Пока там серость темная за веками. Теперь спускайся внутрь, глубже. Вспомни, как ветер дует, как деревья шелестят…. — Ну как?

Внук головой махнул.

— Горы вспомни, степи, речку постарайся услыхать внутри.

Коля услыхал журчание ручья, шум на порогах, увидел горы с ледниками, степь широкую с цветами и травой.

— Солнышко кругом, и лес колышется от ветра, и на деревьях птички. — Милхай негромко говорил, а сам смотрел на Колю.

Парнишка услыхал шум ветра, — любил он на ветру гулять. В лесу шумели сосны, птицы появились на ветвях. Большие, черные, смотрели на него и никуда не улетали. Но Коля раньше их не замечал. Внук будто заново родился. Крик первых петухов услышал. Ворота скрипнули, корова замычала, на шее колокольчик загремел. Стадо деревенское погнал пастух. Покосная трава местами преет и этим запах сильный издает. Он слышит мух назойливых, жужжание диких ос и паутов.

— Цвет теперь добавь, — подсказывал Милхай.

Цветы раскрылись ярким многоцветьем: подснежники, жарки, ромашки; одуванчики и лютики и васильки. Они своим благоуханием разнеслись. Коля почувствовал все запахи. Он четко слышал звуки, видел все предметы, их формы и детали, хотя он сам сидел с закрытыми глазами, на деревянной лавке, с дедом, возле дома.

— Все, что внутри тебя — огромное, как вечность, растет и развивается с тобой. Все то, что приходит, ты познаешь из мира, того, что рядом окружает нас. — Милхай рассказывал и наблюдал за внуком.

— Теперь на сердце, внутрь загляни, — эмоции там у тебя и чувства, — стихии — там живут. В сердце у себя найдешь и солнце, и ветер, и огонь, и воду, еще земля там есть, металл и дерево. То, что ты хочешь и о чем мечтаешь, — уже внутри тебя! А чтобы получилось, представь в деталях и в эмоциях, поверь всем сердцем, и иди к мечте! — Дед наблюдал, но не подталкивал, — всего лишь направлял.

Отец у Коли не похож на сына. Другой, — закрытый, сдержанный, — эмоций никаких на людях, он не показывал обычно. Степан компаний не любил, редко появлялся на гулянках. В заботы повседневные он уходил и в хлопоты домашние, обычно.

Сын был открытый, — как Оюна. Эмоции, разом отражались на его лице. Если он радовался, — то от души. Когда грустил, — то мог всплакнуть по-детски, и от обиды даже рассердиться. Хотя, со сверстниками, в драке, Коля слабость не показывал. Попадало часто, Коле, и от своих, и от чужих. Бывало так, что весь потрёпанный домой являлся. То ему губу разбили, — надулась и опухла, — то нос, — то синяки, — то шишки. Но сын не унывал: — терпел и улыбался, и маму не хотел расстраивать свою.

Так рос шаманский внук, имел своих друзей. Бывало, с ними поругался, а позже помирился снова. Но если что происходило, то сразу же бросался друга защищать. Он впитывал в себя уроки и наставления Милхая.

— Деда, а что мне делать, — все кругом горит? Солнце как пожар и речка тоже из огня. Деревья красные, и поле и деревня, — все в огне! — Коля сидел с закрытыми глазами, вращал под веками зрачками.

Степан заканчивал работу. Дело за малым оставалось — пообедать, отдохнуть, потом дрова в поленницу сложить.

— Ты там, зачем поджог внутри? — забеспокоился Милхай: не сильно ли форсируют они события. — Осторожно Коля, огонь — опасная стихия. Теперь вернись назад, и в сердце посмотри, найди обычный день. Из мыслей убери огонь.

— Деда у меня не получается, — мне страшно, деда.

Степан работу прекратил, он понял, — не ладное творится с сыном. Ближе подошел и попытался успокоить, по голове его погладить. Коля весь горел, — был красным, струйки пота у него стекали по лицу.

— Нет, нет, не трогай! — предостерег Шаман.

Степан только сейчас заметил, что Милхай молитву произносит.

— Может быть, его водой… — глянул на Милхая.

— Воды неси, но пока не брызгай. Сейчас общение со стихией идет у сына твоего. Огонь внутри, такой водой не сможешь затушить!

— Коля ты солнышко там видишь?

Внук головой мотнул в ответ, он оставался на скамейке, с закрытыми глазами.

— Ветер там найди. Пускай он тучами затянет небо и дождь прольет. — Дед взял за руку Колю.

— Перестарались мы с тобой. Рановато… ты маловат еще…

Тут Коля деда увидал. Милхай стоял напротив, а всё вокруг горело. Шаман молился и общался со стихией. К Духам предков обращался. Просил у них за внука и за весь свой Род. Рядом появлялись люди: старцы в ветхих одеяниях. Они слушали Шамана, — за Колей наблюдали. Всё стало тихо и спокойно, — пожар не прекратился, но пламя не рвалось как раньше, не полыхало сильно.

Вдруг, неожиданно поднялся ветер, и небо тучами заволокло. Молнии сверкнули, а после, гром загрохотал. Дождь начался: сначала мелкий моросил, потом крупнее и крупнее. Снизу — бушевал огонь, а сверху, — ветер по небу метался. Он тучи сильно уплотнял и выжимал потоки рек и влаги водопады. Между собой сражались две стихии, соединялись вместе, взрывались и шипели, и превращались в белый пар.

Коля предков увидал, — большой Шаман был впереди: высокий крепкий и суровый, — потомка своего благословлял. Матерый волк пришел из лесу, чтобы Шамана поддержать.

Внук вспомнил: где их видел, — на старом поясе у деда. Они стояли, наблюдали молча, оценивали действия его и мысли. Так помощь Духов — вовремя пришла. Милхай был благодарен им за то, что подарили жизнь. За то, что даровали путь для маленького внука, за те уроки, что он сегодня получил.

Стихии, развернувшие борьбу, — ослабили сегодняшний напор. И ветер постепенно стих, и тучи растворились, и угас огонь…

Погода постепенно прояснялась. Вместо яркого и огненного зарева выглянуло ласковое солнце. Милхай взял Колю за руку и с ним пошёл домой.

                                       ***

— Ты чего расселся, пойдем уже, а то промокнешь.

Коля открыл глаза. Он сидел у дома, на скамейке. Рубаха влажная и волосы намокли. Светило солнце, шел мелкий моросящий дождик. Катя потянула за руку. Коля, отходил от пережитого. Он с трудом поднялся, и, пошатываясь, пошел домой. От напряжения тело ныло, и шумела голова.

Дед с Колиным отцом помылись в умывальнике. Милхай предупредил Степана: не говорить домашним, что было с его Колей.

Янжима по кухне хлопотала, в тарелки наливала суп и ставила на стол. Они расселись по местам и стали вместе кушать.

После обеда было время отдыха. Степан, как и обычно, прилег передохнуть, а Милхай с внуком, пошли во двор, под дерево, на их любимую скамейку.

Коля молчал. Милхай его не торопил.

— Деда, что со мной произошло? Я видел зарево, огонь, — внутри там полыхало. Мне было страшно, и очень жарко. Я чувствовал огонь внутри, и, кажется, что начинал гореть. Потом ты появился, — люди эти призрачные, — ветер сильный, — дождик, — тучи. Еще я волка видел, и большого дядю, — они смотрели на меня. Всё так как на твоём шаманском поясе.

— Сегодня, Коля, ты, действительно, чуть не сгорел, — ответил Милхай.

— …?!! — глаза у Коли округлились.

— Шучу, шучу я! — смягчился Милхай. Он виду не подал, что так оно и было.

— Фух!.. — Внук с облегчением выдохнул. — А я подумал, ты серьезно. — Ну, деда… Ты не шути так больше!

— Не буду. А ты молодец! Правильно себя повел, не побежал, не испугался, — выдержал.

Сегодня силы проверяли Дух твой и твою волю. Раз мы друг друга видим, — это значит, приняли они тебя, и поддержали. — Теперь давай договоримся: пусть это будет наш секрет, — не нужно никому болтать: ни Кате, ни маме с бабушкой, а пацанам тем более.

Коля, в знак согласия, кивнул.

Милхай немного отдохнул, поднялся и продолжил. Работы оставалось мало: дрова перетаскать и под навесом их сложить в поленницу. Коля сходил домой, позвал Степана. Теперь они работали все вместе. Каждый набирал охапку, переносил ее к кладовке, под навес. Они расчистили ограду, подмели настил, прибрали инструмент. Потом помылись и пошли домой.

— С дровами мы закончили, благодарю за помощь! — Милхай сказал и чаю всем налил. — Какие молодцы вы у меня! Работу сделали полезную!

Внезапная встреча

Человек истинное обретает счастье,

В своем пути, где раньше не бывал.

Нет для него приятнее и слаще,

Волнительного предвкушенья накал.

Лишь выбрав путь особый, — свой,

И отказавшись от навязанной борьбы,

Из множества дорог, — пойдет одной,

По двум — не сможет никогда пройти!

Господь, — отец наш, только помнит,

У него на каждого есть планы,

Чего для человека уготовит,

Очередная жизнь, — какое испытание?

(Свой выбор)

Вот и подошло к концу короткое сибирское лето — любимое время года для деревенских жителей. Они успели и накупаться, и порыбачить, и позагорать. Ягоду садовую собрали, — варенье наварили. Работы по строительству и по ремонту, те, которые начали весной — уже подходили к концу.

Наступила молодая осень, или бабье лето, — так ее в народе кличут. Дни стоят пока еще теплые, почти безветренные. Приятно в это время по лесу походить. Идешь по тропке — свежо вокруг, листва шелестит под ногами, легкий ветерок колышет макушки веток и деревьев. Солнышко позже, чем обычно, просыпается, выглядывает из-за леса, к обеду ближе. Светит оно уже не так ярко. А закатывается на час, а то и два раньше. День становится короче. Листья на деревьях желтеют и постепенно начинают опадать.

Едешь в деревню на автобусе, а дорога нарядная стоит, как будто праздником тебя встречает. По бокам шелестят серые осины, березы разбавляют их своими белыми неровными стволами. Золотистым цветом отливают листья. Случается, и красные листики проглядывают. Иголками зелеными перемежают сосны и редкие лиственницы.

Осенняя хандра наваливается на человека. Не каждому и не всегда охота распроститься с теплом и летним солнцем. Кому-то хочется продлить деньки своими редкими воспоминаниями. Тепло уходит, а впереди холодная промозглая погода: дожди начинают барабанить по крышам и заборам, ветер задувает, порывами сильными пронизывает.

Люди бывают разные. Кому-то осень — это лучшее, что только есть в природе. Милхай любил по осени по лесу гулять. Мог ходить и в ясную погоду, когда тепло и солнечно, и в дождик, когда пасмурно и хмуро. Теплей оденется, накинет плащ-палатку и идет за огороды в лес, в своих старых сапогах.

А если время выдавалось, когда внук со школы приходил, так они с дедом шли на дальнюю поляну. Идут и разговаривают, по сторонам смотрят, как лес со временем меняется. Милхай делится историями с Колей. Тарасуну обязательно возьмет: капнет на святых местах, поблагодарит природу, про себя помолится и своих предков помянет. Припасы достанет: то, что бабушка положила. Сядут они на поваленное дерево, перекусят, поговорят, и с хорошим настроением возвращаются домой. Надолго такие походы запоминаются.

Приходит время для сбора урожая. Огурцы с помидорами закатывают в банки и в подпол холодный опускают. Тыква с кабачками — в теплом сухом месте хранятся. Из них бабушка готовит кашу. Капусту, раньше, в деревянной бочке квасили, а позже, — начали рассолом заливать по банкам, и в подвал, вместе с помидорами и огурцами. Морковка со свеклой, как и положено, — в прохладном погребе.

Картошка нынче уродилась. Крупная и чистая, «ни проволочника», ни «ржавчины». По весне ее посадили, по лету пропололи и окучили, сейчас вот, всем семейством собирают: сначала у Милхая, а после у Степана. Засыпали в подвалы по сусекам, на долгое хранение до следующего урожая. Ботву прибрали и на этом работы огородные закончили.

Баню затопили по случаю. Напарились, как следует, всю грязь садово-огородную отмыли. Домой пришли, чаю с ягодой попили, и отдыхать. Немного отдохнули, и за стол. Бабушка бухлер с лапшей сварила, мясо на тарелку выложила. С аппетитом кушают: и внуки, и дети, и Милхай. После супа снова чаю, только с молоком. А к нему ватрушки и блины, — Милхаю со сметаной. Детям сладости положили: конфетки и пирог с вареньем.

Милхай разлил по рюмкам тарасун. Капнул верхом и по-хозяйски выпил. Взрослые, как он: тоже капнули и тоже выпили. Потом разговорились, Милхай рассказывал, чего планировал на этот год. Потом он говорил, что нынче получилось сделать. Сына похвалил с невесткой и внуков, Колю с Катей. С хорошим настроением песни запели. Бабушка поет, а остальные за ней, подхватывают. Так целый вечер провели в своем кругу, по-доброму, — с песнями веселыми да с частушками.

                                       ***

Ночи становятся холодными, туманы опускаются на деревню и на лес. Наступает грибной сезон. Из-под листьев и старых иголок проглядывают маслята, подосиновики и подберезовики. Среди влажного моха и травы, вылазят грузди и рыжики с волнушками. Осенью их соберешь, замаринуешь с лаврушкой и со специями, а зимой достанешь, да с картошечкой вареной, да со сметаной! — Такая вкуснятина — аж жить хочется!

Подходит к концу теплое «бабье лето» в хлопотах домашних и заботах. Другая осень приходит за ним — сырая и промозглая. От дождей проливных, на улицах и на дорогах, грязь раскисает. Жители в деревне обуваются в резиновые галоши и сапоги, чтобы ноги не промочить. Скользко становится: пока до магазина дойдешь — не раз поскользнешься, а может, даже и упадешь. Глина налипает на подошву, сапоги тяжелые становятся — как грязевые лапти. Пока назад доберешься, — измажешься весь, вымокнешь, еще и устанешь. Вот такой он — колорит деревенский осенью. Однако такие мелочи никого не беспокоят. Местные жители ко многому привычные.

Техника тоже страдает по осени: нагрузка на нее большая, — ломается она, ремонта требует. На то на ферме в деревне мастерские есть механические. Заботятся механизаторы о технике своей: ремонтируют ее, восстанавливают, красят. Какую-то, до весеннего сезона на консервацию ставят.

Сильней похолодало на улице, дожди уже закончились. Как всегда, привычно и «неожиданно», посыпал первый снег. Землю «сковало» морозами. Речки и ручейки покрылись льдом. Слякоть дорожная схватилась в монолит. Природа замерла до следующей весны. Растения и животные погрузились в долгую спячку. Наступило другое время у года — холодная суровая зима. Дни становятся короче, темнеет рано. Дети торопятся на улицу после школы: в снежки поиграть, снеговика слепить, покататься с горки, на замерзшем озере — в хоккей погонять.

Как-то, Степана позвали на охоту. Друг его Андрей поехал на изюбря. Загодя готовились: ружья и патроны взяли, — разрешения, какие нужно получили. Одежонку теплую собрали, продуктов накупили, тарасуна выгнали покрепче — как же без него в охоте…. Рано утром поднялись, и засветло, на вездеходе подготовленном поехали в тайгу.

Охота — дело не простое, порой даже опасное. Заранее невозможно предсказать, да и примета нехорошая — наперед загадывать. Как зверь пойдет, куда охотников потянет, что после с ними станется. Не все по воле человека. Старожилы никогда не хвастались, чтобы добычей, прошлой, фарта не спугнуть. Похвастаешься здесь, — в другой раз, Дух охотничий, — все сделает наперекор.

Команду долго собирают: годами притираются друг к другу люди. Охотник старший, каждого в команде понимает: — какая сторона сильная, — а какая слабая. На основании этом и роли разделяет. Старший — знающий и опытный: людьми и техникой руководит. На номера стрелков он ставит, — тех кто стреляет метко, а тех кто помоложе, — того в загон, чтоб зверя гнали.

Хорошо, когда команда постоянная. Как механизме часовом: люди в ней подобраны, характеры притерты, работают все слаженно и чётко: без сбоев и недоразумений. Туда людей случайных не берут. Они друг друга с полуслова понимают: — им лишнего не нужно объяснять.

Но, в прошлый раз, по чьей-то глупости, — охотников набрали новых, — молодых. Старые поехать не смогли: кто-то в деревне занят, кого — на месте не застали. Пошло не так всё с самого начала.

Фартового не взяли: у родственников в городе гостил. Тогда всё будто говорило: «не нужно ехать в этот раз». Рукой махнули на фартового: решили — сами обойдутся, — в тайгу поедут без него.

В пути, традицию нарушили, — на святых местах не капали, — забыли. До места, до назначенного, — долго добирались. Дорога, вроде крепкая, — морозом промороженная, но снизу мягко — грязь и болотина. Схватили первые морозы, сковали корку тонкую, да видно недостаточно.

Мотор ревёт, и грязь летит из-под колес, — да толку мало. Всё глубже вездеход закапывается. От натуги двигатель нагрелся, радиатор забурлил и воду стал «выкидывать». Остановились, вылезли чтоб осмотреться, и обстановку вместе оценить.

«Так хорошо устроились» — на брюхо самое. — Хоть трактор из деревни вызывай. Но далеко до той деревни, и связи нету: рация сигнала не берет. Приняли решение: своими силами вытаскивать.

Машину вагами подваживали, палки подставляли. Пилили лес, — толкали под колеса. Лебедкой попытались «лебедиться», но «сели» рама и мосты. Так все троса по оборвали на лебедке. Ни метра не продвинулись, — сильнее провалились. Охотники устали технику вытаскивать. За это время, успели «десять раз вспотеть, и столько же замерзнуть». Паниковали и ругались, а кто-то даже сожалел…. Ошибка явная была — поверье у охотников, на этот случай тоже есть.

Слыхали молодые, что на охоте трудно, но чтобы так, — никто не полагал.

Старший успокаивать пытался, хотя, в душе, он сам переживал. Доведись с командой прежней ехать — выход бы они нашли. Старые охотники, — «стреляные» опытом и жизнью. В делах — свои до самого конца, они друг друга не подводят. Коснись беды — бросают всё и помогают.

Когда народ собрался у машины, — Старший «бледную картину» увидал: все грязные и мокрые. Кто ноги промочил; а кто-то куртку теплую порвал; у кого-то сапоги остались в грязи, — увязли ноги в сапогах. Так босиком и «шлепал» до машины, где нерадивому отдали старые «растоптанные» валенки.

Один охотник, молодой, — шапку потерял. В работе снял её, — разгорячился, забыл, куда потом положил. Возможно, грязью закидало, летевшей от колес. Ему достали «новую почти», — кроличью ушанку, с обгрызенным от моли ухом и козырьком оторванным наперевес. Одно название: — макушку прикрывает, только. Но лучше, чем совсем без шапки.

Охотники решили развести костер, — обед сготовить, обогреться. И вместе стали рассуждать. Тогда и вспомнили охоту и все сегодняшние вещи. — Ну не пошла она, — не задалась сначала. Один припомнил, что фартового не взяли, другой заметил про места святые. Приметы вспоминали и наставления дедовы.

А деды говорили так: «Не нужно местных духов злить. Иначе, они препятствовать начнут и закрывать дороги». Капнуть нужно, помолиться, прощения у Духов попросить. Просить у них открыть дороги и не препятствовать в охоте и в делах».

Поговорили — сделали! Старший капнул тарасуном, огонь немного «покормил». Шамана сразу вспомнил, как это раньше делал он. Потом охотник помолился, по-своему, — как понимал, как знал. Хотя другие и не верили, но спорить с ним никто не стал: — за Старшим повторили все.

Зима в лесу: охотники промерзли. За помощью в деревню посылать — не выйдет. Слишком далеко уехали — ходом до деревни не дойдешь. И рация молчит, — в том месте не берёт. Осталось лишь надеяться на чудо. Но время шло, если оно тянулось раньше — сейчас же полетело быстро. Тут по дороге верхней проехала машина. Большая, и по гулу судя, была на вездеход похожа. Видать, команда, но другая, на охоту добиралась. Охотники кричали снизу, свистели, шапками махали. Но их никто не слышал. А стрелить в воздух никому и не пришло на ум.

«Как получилось так, что ту машину никто не смог остановить?» — Старший корил себя. «Сигнал же есть у нас и ружья!» — Он наконец-то осознал: — залез в кабину и сигналить начал. Потом достал ружье и выстрелил. Перезарядил, еще раз выстрелил. Эхо отдалось раскатом. Кое-где посыпался с макушек снег. И наступила тишина. Охотники прислушивались, гадали и надеялись на чудо. Но чуда не последовало. В который раз, они ругались, — между собою снова чуть не подрались. Волнение, паника и злость, и безнадёга посетила их. Когда отчаяние пришло — Природа сжалилась:

Там, вдалеке, послышался мотора рёв.

«Услышали!» — охотник крикнул. Как маленький ребенок он запрыгал. Остальные радовались тоже.

Подъехала машина, старшие охотники переговорили, и стали выручать застрявший вездеход. Технику поставили на твердое, заякорили за большое дерево. Откопали крючья вездехода и зацепились тросом новенькой лебедкой. Моторы запустили: один вездеход ревёт — и тросом тянет, другой ревёт — колесами вращает: «Как будто два огромных зверя, смотрят друг на друга и рычат».

Техника вытягивала сама себя. Медленно: по миллиметру, по сантиметру малому сперва. Шоферы управляли техникой, и напряжение росло. Трос натянутый звенел, однако он не рвался. Охотники по лесу разбежались, на всякий случай, за деревьями попрятались. Так, если лопнет трос — то сразу захлестнет, и посечет иголками. Один командовать остался, и подавать шоферам знаки. Моторы снова заревели, как будто из последних сил. Машины грелись, над сажались, испытывали нервы у людей. Природа сжалилась и отпустила человека. Железный вездеход вылазил, весь покореженный и грязный, — но сам и на своем ходу. Команды «намахнули» тарасуна, закусили крепко, и разъехались по разным сторонам.

Пока «в грязи сидели», времени достаточно прошло. Катались долго по лесным дорогам, чтобы следы звериные найти. Когда увидели следы, загонщиков оставили, а сами покатили дальше — стрелков расставить в номера.

Не всё удачно было в этот раз. Главное сказалось: «как ни планируй планы, Природа все равно изменит их».

Загонщики погнали зверя, а в номера неопытных поставили, — не стрелянных охотников. Изюбрь выскочил на молодого, а тот с испугу растерялся. Пока вытаскивал ружье, пока прицеливался, — зверь уже прошел. Вдогонку стрелил. Потом к машине побежал, чтоб рассказать про раненного зверя. Сам, через люк, полез на будку: — оттудова удобнее стрелять. Водитель разогнал машину. На первой кочке, — охотник выронил ружье, — а на второй, не удержался сам и полетел. Чудом только шею не свернул. Бедолагу напоили тарасуном, и закрыли в будке, чтобы чего не сотворил.

Долго зверя догоняли, палили по нему из ружей. Водитель насмотрелся на «стрелков». Сообразил — темнеет скоро. Если по дороге не догнать — тогда уйдет зверь. Повторно не успеют загонять, а пустыми возвращаться — тоже не с руки.

Изюбря всё-таки «достали». Догнали на машине и стукнули его. Разбили фару правда, и крыло погнули. Водитель как остановился, выхватил напарника ружье и дострелил животное, — чтобы не мучилось. Законы все природные нарушили, какие только можно было.

Сказать кому, — никто в такое не поверит. Не вышла из охотников команда: Старшему не подчиняются, ругаются промеж собой, работать не хотят. Ответственности нет совсем. Тайга, таким, ошибки не прощает.

Изюбря свежевали, и после, у машины собрались. Хотели, было, ту «охоту» отмечать. И тут событие произошло, что не входило ни в чьи планы. Один охотник, волка увидал, еще посомневался: «а может быть собака. Далёко так: одна, и без хозяина?» Но позже утвердился — это волк! Он безбоязненно бежал навстречу. Охотники и те, — поверили не сразу: издалека — собака белая, только крупнее чем обычно. Хотя повадки не собачьи у нее. Они приглядывались и не верили своим глазам.

Охотник молодой схватил ружье: «такое каждый день не происходит. Одно дело, быка лесного загонять командой, другое — волка самому добыть!» Он взвел курки, приметился, хотел уже стрелять, но тут услышал крик Степана.

— Не стреляй, — это моя Шоно! Она не причинит вреда! Но молодой охотник сделал вид, как будто не расслышал.

— Бабах…! — Дуплетом выстрел прогремел. Волк закружил подстреленный. Он лапу подволакивал свою.

Охотник переломил ружье, пустые гильзы вынул, вложил туда патроны. Товарищи смотрели за охотником и волком.

— Да что же ты творишь, паскудник?! — подскочил Степан. Он выбил кулаком ружье, другой рукой заехал в нос. — Я же кричал тебе, что не стрелять! — Его переполняла ярость, — рассудок помутился. Степан набросился на молодого и повалил на землю. Там, на земле схватил за горло и стал его душить. Другие подоспели вовремя. Того, что сверху был, — отбросили подальше, насели так, чтобы не мог сопротивляться. Другой, катался по земле, ревел как зверь и кашлял от удушья. Потасовка завязалась снова: охотники кричали меж собой. Подвыпившие — передрались друг с другом. Один за нож схватился, — а другой за ствол.

Бывалые охотники угомонили их. Обоим «в тыкву дали» без разбору.

— Вы чё, осоловели? Готовы из-за волка убивать, — Старший крикнул молодым: — А ну-ка ружья сдали! Я вижу, вы, ребята оборзели, — от пьянки потеряли берега. Всё, — наигрались, — быстро собираемся и едем!

Степан с земли поднялся, от снега отряхнулся, и пошёл. Он постарался сделать всё, чтобы другие не преследовали Шоно. Пока обратно ехали, — Андрей, как мог, Степана успокаивал.

                                       ***

Раненая Шоно уходила от опасности. Она петляла, путала свои следы. Кровавая дорожка тянулась за волчицей: пуля ранила Шоно и перебила лапу.

«Познав единожды заботу человека, зверь, отпущенный на волю, — обречен».

Шоно осознавала это. Выстрелов волчица не боялась. Огонь и красные флажки — были знакомы для неё. Огонь и пламя завораживали Шоно. Бывало редко, — волчица выходила на отблески костра, пугала путников в лесу, заночевавших пастухов.

Дважды человек спасал волчицу. Впервые — в детстве, на облаве, — её спасли еще щенком. В другой раз, после драки, с деревенскими собаками, Степан не стал стрелять, — но отпустил на волю. А позже, Шоно, сама искала встречи с человеком.

Вот так однажды — незатейливо и просто Природа вместе связывала судьбы: людей из поселения далекого — Шамана и его семью, и волка белого — похожего на лайку.

Однажды, хищница спасла Милхаевского внука. Сегодня же, была очередная встреча. Шоно издалека заметила Степана, и услыхала голос, — она пошла к нему навстречу. Волчица понимала: — её узнают как и прежде, и не тронут. Но, к сожалению, — Природа хаоса не терпит, а случай на охоте — сам все разрешил…

                                       ***

Пошел пушистый белый снег. Он медленно с небес спускался, на нашу землю. Любые звуки приглушались в это время. Порой казалось, тишина — живая сущность, — расползается и растекается повсюду, там заполняет все свободные пространства.

Кто-то, из зверей — себе хозяин сам. Он мог спокойно эту зиму пережить. Об остальных Природа позаботилась: кого-то до весны баюкала, а с кем-то, — она прощалась навсегда.

«Сколько дорог и перекрестков оставалось — никто уже не брался предсказать: — кому-то, долгие лета Господь подарит, а кто-то, — не проживет и этой ночи»

Недалеко в лесу, среди больших деревьев лежала раненная Шоно, а с нею был ее единственный Вожак. Большая птица пролетела рядом. Она с собою унесла, историю двух верных и любящих сердец…

Возвращение к истокам

Однажды утром юная душа,

Пришла с небес родного дома,

В наш новый мир, — непознанный, на Землю.

Негромко пела, — на лугах, в лесу играла,

В прозрачной горной речке искупалась.

Дню радовалась, солнечному свету.

Душа росла, свой уникальный путь искала.

Всем удивлялась — и закатам, и рассветам.

В отцовской доброте жила, в тепле, в заботе,

Привязывалась к близким и к родному месту.

Познала неудачу и с пути сбивалась,

Вперед стремилась, как умела.

Нередко ошибалась, — становилась старше.

Душа, со временем, мудрела.

Передавала знания, свои, и опыт,

Других учила, и сама, смиреньем овладела.

Любовь познала и постигла счастье.

Но приходил, когда ее момент и час,

Она к Создателю, на небо собиралась,

Домой, — туда, где любят и непременно ждут!

(Возвращение к истокам)

Снежинки медленно спускались, кружили плавно в тишине лесной. Тревожное в лесу витало. В небе потемневшем, — высоко парила птица. Она снижалась плавно, присматриваясь к людям, и с каждым кругом заходила ниже. Пугающая тень её — скользила по земле. Охотники невольно озирались, в небо обращая свои взгляды.

Черный Ворон хищно налетал на них, касаясь человеческих голов. Он заставлял их уворачиваться, прятать свои лица и спешно убегать. Он обдавал людей, ударами своих огромных крыльев, хватал своими крепкими когтями. Потом земли коснулся и к Степану подлетел. Так, Ворон громко прокричал, поднялся в небо и исчез под облаками…

Охотники, из суеверия, боялись в ворона стрелять. Им встреча с волком — знаком послужила. В сегодняшней охоте, к ним пришла Шоно, и сильно повлияла на историю и судьбы…