Оглавление

Книга выдающихся исследователей С. В. Жарниковой и А. Г. Виноградова и» Археология индоевропейской прародины» посвящена исследованию прародины индоевропейских народов: индийской, иранской, славянской, балтийской, германской, кельтской, романской, албанской, армянской и греческой языковых групп. Часть вторая этого огромного труда посвящена археологии прародины индоевропейцев. Зарождению их обрядов и традиций. Эта проблема стоит перед наукой достаточно давно. Данная энциклопедическая работа отвечает на такой вопрос.

Книга была написана в 1989—90 г. но не могла быть опубликована. За прошедшее время появились дополнительные материалы, подтверждающие мнение авторов.

Введение

В современном мире актуальность проблем этнической истории народов различных регионов нашей планеты очевидна. Рост этнического самосознания, повсеместно наблюдающейся в последние десятилетия, сопровождается повышением интереса к историческому прошлому народов, к тем трансформациям, которые пережил каждый из них в процессе своего многотысячелетнего становления. Для представителя современного урбанизированного общества стало духовной потребностью найти корни своего этнического существования, познать многообразные процессы, приведшие к формированию той этнокультурной среды, сквозь призму которой он воспринимает окружающий мир.

Поскольку возникновение и историческое бытие подавляющего большинства народов нашей планеты было связано с многочисленными миграциями, подвижками на новые территории обитания, вызывавшими изменения целого ряда факторов культуры, как у народа-пришельца, так и у коренного населения, то сегодня, изучая этническую историю и культуру своего народа, мы, естественно, изучаем их в процессе исторических трансформаций и взаимовлияний многих племен и народов, в той или иной мере принявших участие в их становлении. Региональные этноисторические исследования в наше время приобретают особую остроту, так как именно знание истории собственного народа помогает современному человеку освободиться от узости националистического взгляда на мир, понять роль и значение вклада в общую сокровищницу человеческой культуры всех народов, осознать, что человечество едино.

Разумеется, решать сложнейшие вопросы этнической истории сегодня невозможно без привлечения данных самых различных областей науки. Здесь необходимо объединение усилий этнографов, историков, археологов, лингвистов, фольклористов, антропологов, историков искусства, а также палеоботаников, палеозоологов, палеоклиматологов и геоморфологов, так как развитие и становление народов происходило в определенных климатических зонах, в определенных ландшафтах, с определенной флорой и фауной, и это надо обязательно учитывать. Только в том случае, если на поставленные этнической историей вопросы будут даны взаимоподтверждающие ответы всеми вышеперечисленными отраслями науки мы можем, с известной долей уверенности, полагать, что приблизились к истинному пониманию того или иного этапа исторического процесса. Поэтому в настоящее время поиск ответа ни на один из вопросов этнической истории народов не может считаться правомерным без привлечения данных смежных наук.

Данная работа отвечает на этот вопрос. Она была написана в 1989—90г. И с тех пор не смогла быть опубликована в России. Хотя за прошедшее время появились дополнительные материалы, подтверждающие мнение авторов, тем не менее, мы решили изменения не вносить, и опубликовать ее в таком виде в каком она была написана 25 лет назад.

Палеолит

Среди множества неразрешенных проблем многотысячелетней истории народов Евразии одной из интереснейших представляется проблема древнейшей истории Европейского Севера нашей страны той далекой поры, в которой мы должны искать истоки и корни своеобразной и неповторимой северорусской народной культуры.

«Сказка Севера глубока и пленительна, — писал о Николай Константинович Рерих. — Северные ветры бодры и веселы. Северные озера задумчивы. Северные реки серебристые. Потемнелые леса мудры. Зеленые холмы бывалые. Серые камни в кругах чудесами полны. Все ищем прекрасную Древнюю Русь».

«Народ не помнит, чтоб когда-нибудь изобрел он свою мифологию, свой язык, свои законы, обычаи и обряды. Все эти национальные основы уже глубоко вошли в его нравственное бытие, как сама жизнь, пережитая им в течение многих доисторических веков, как прошедшее, на котором твердо покоится настоящий порядок вещей и все будущее развитие жизни. Поэтому все нравственные идеи для народа эпохи первобытной составляют его священное предание, великую родную старину, святой завет предков потомкам», — эти слова выдающегося русского фольклориста 19 века В.И.Буслаева, произнесенные им на торжественном акте в Московском университете в 1889 году, не потеряли своей актуальности и в наши дни. Обращаясь сегодня к бесконечным глубинам народной памяти, запечатленной в легендах и сказках, преданиях и заговорах, в песнях и обрядах, в традиционном искусстве, мы вольно или невольно погружаемся во тьму веков и тысячелетий, уходим в то далекое время, когда все эти нормы культуры еще только зарождались. Прообразы изображенных в преданиях персонажей и связанных с ними мотивов формируются уже в мифе о тотемном предке, становление которого относится к периоду среднего палеолита, то есть 100—50 т.д.н.

Что же это было за время и чем оно замечательно для территории севера Восточной Европы? О.Н.Бадер пишет, что в период «микулинского» или «рис-вюрмского» межледниковья, характеризующегося относительно теплым климатом, вероятно, произошла первая встреча людей с Северным Ледовитым океаном на северо-востоке Европы. «Все местонахождения среднепалеолитических мустьерских орудий, вытянутые вдоль Западного Приуралья, по берегам древней реки Пра-Камы (ныне Волга) от Волгограда до устьев Чусовой, Обви и Вишеры, обрисовали путь, по которому прошли древние, расселяясь в Восточной Европе"¹ Такой вывод представляется вполне закономерным в свете новейших палеогеографических данных, свидетельствующих о том, что в Микулинское межледниковье (130—70 т.д.н.) на территории европейского севера нашей страны тундры не было вообще, до 65° с.ш. распространялись еловые и березовые леса с участием граба и других широколиственных пород, до 60°с.ш. доходили смешанные широколиственные леса из граба, липы, дуба и ели. До крайнего севера вдоль западной оконечности Северного и Приполярного Урала в то далекое время протягивалась широкая полоса березовых и хвойных лесов с участием дуба и вяза. Среднезимние температуры на севере Европы были тогда значительно выше современных: в Скандинавии на 7°, а на северо-востоке Русской Равнины на 7—8° и даже 11°.² Палеогеографы, почвоведы, палеоклиматологи пришли к выводу о том, что «130—70 тыс. л.н. на Восточную Европу были распространены условия, свойственные сейчас западным приатлантическим районам Европы. Различия же в климате Западной Европы настоящего времени и микулинского межледниковья, в отличие от Восточной Европы, были невелики». ³ И даже более того, в средиземноморско-черноморской полосе в некоторых пунктах зимой температуры были на 1—2° ниже, чем в наше время. «Теплая Арктика микулинского межледниковья, когда январские температуры были на 4—8°С выше современных, позволяет предполагать, что поступление теплых вод Гольфстрима в то время было значительно более мощным, чем сейчас (с более высокой температурой)», ⁴ — считают авторы атласа -монографии «Палеография Европы за последние сто тысяч лет». Они отмечают, что для района Белого моря (в пределах восточной части Северо-Европейского архипелага) в межледниковье были характерны сосновые леса, затем смешанные березовые с елью и широколиственными породами, а в конце межледниковья господствующее положение перешло к березовым лесам. Во время микулинского межледниковья примерно до 60°с.ш., а в бассейне верхнего течения Северной Двины и Вятки до 57°с.ш. были распространены березовые и еловые леса с большим или меньшим участием дуба, граба и вяза.⁵

Поэтому нет ничего нереального в освоении древними человеческими коллективами севера Восточной Европы уже в мустьерское время. Археологи считают, что на р. Печоре (стоянка Крутая Гора) люди обитали уже 70 тысячелетий назад. ⁶

Более того, «первобытная археология располагает теперь массовыми и бесспорными материалами, доказывающими длительную предысторию земледелия, начавшуюся, по крайней мере, с конца эпохи среднего палеолита», ⁷ т.е. археологи определяют время зарождения первобытного земледелия, отстоящего от нас на три или четыре десятка тысячелетий. Для его возникновения в норме собирательства необходимым условием являлось наличие разнотравных и злаковых степей. И таковые были не только в традиционной зоне — на юге Русской равнины, но и на севере, где для времени 45210 +1430 л.н. в бассейне рек Вычегды и Печоры отмечаются сосново-березовые леса со злаковым разнотравным покровом.⁸ 44 тысячелетие до н.э., — время новых, по сравнению с очень теплым микулинским межледниковьем, климатических условий — молого-шекснинского межледниковья.

Примерно 70 тысяч лет назад микулинское или рис-вюрмское межледниковье, продолжавшееся около 60 тысяч лет кончилось. Начался очередной ледниковый период, получивший в Восточной Европе назва­ние Валдайского.

Валдайское оледенение — название очень условное, т.к. весь этот период делится на две неравные части: 70—24 тыс. лет назад — безледниковый Валдай и 24—9,4 тыс. лет назад — ледниковый Валдай. Во время безледникового Валдая медленное усиление похолодания чередовалось с периодами потепления.

Одним из таких потеплений, очень длительным, было молого-шекснинское межледниковье, продолжавшееся с короткими периодами похолодания с 50 тыс. по 24 тыс. до наших дней, причем время от 32 до 24 тыс. лет назад было наиболее теплым. Так, на Дону распространяются широколиственные леса, здесь развивается так называемая костенково-стрелецкая палеолитическая культура, часть населения которой в период молого-шекснинского межледниковья продвинулась по Русской равнине до бассейна Оки. Ряд археологов предполагает, что племена стрелецкой культуры в это время заселяют берега Печеры.⁹ Исследователи отмечают, что: «На северо-востоке Европы, куда входят огромные пространства Поволжья и Приуралъя, за последние годы найдены выдающиеся памятники ранней поры палеолита, и уже наметился перелом в сторону усиления работы по их изучению. Отдельные районы Русской равнины (северо-запад) в молого-шекснинское время, возможно, не были заселены. Следует особо подчеркнуть: с юга на север Русской равнины в пору сложения и развития верхнего палеолита продвигались не бродячие охотники-номады, но племена, ведущие оседлый образ жизни, строившие долговременные жилища различных типов, ведущие сложную домашне-хозяйственную деятельность, основанную на охоте и собирательстве. Охота на стада лошадей и северных оленей требовала совершенствования метательного оружия и, вероятно, привела уже в столь раннее время к изобретению лука и стрел. В этот же период складывается и развивается духовная культура». ¹⁰

Памятники духовной культуры древнего каменного века — палеолита сохранились в местах длительного обитания, на древних стоянках палеолитического человека. Судя по всему, в ближайшее время на территории Русской равнины и, в частности, Русского Севера будут открыты первоклассные памятники, относящиеся ко времени Молого-Шекснинского интерстадиала — самого теплого времени валдайского ледниковья. На территории Польши и Германии все памятники древнего каменного века сосредоточены южнее 52 параллели в бассейне верхней Вислы и в Силезских горах.¹¹ На территории Восточной Европы они распространены неравномерно. В западной части такие памятники прослеживаются только до 52 параллели. В Центральной части Русской равнины мустьерские памятники известны до 54 параллели, а верхнепалеолитическая Бызовая стоянка (в среднем течении реки Печоры) расположена севернее 64°с.ш., примерно в 175 км от Полярного круга. Ее возраст 25450+380 л.н., стоянка Сунгирь на Клязме — чуть севернее 56°с.ш. — ее возраст 25500 +200 л. назад. Кроме того, к 24 тысячелетию до н.э. относятся такие стоянки северо-востока Русской равнины как Медвежья пещера в верховьях Печоры, Островская стоянка, Смирновская и Бурановская пещеры. На северо-западе памятники этого времени неизвестны.

Культурные традиции, сложившиеся у населения северной части Русской равнины того далекого времени, очень хорошо представлены захоронениями стоянки Сунгирь под Г. Владимиром, относящейся к концу молого-шекснинского времени. Здесь, соблюдая давно сложившийся ритуал, люди, жившие в 24 тысячелетии до н.э., перед тем как похоронить своих покойников посыпали дно могилы раскаленными углями, очищая ее, возможно, остатками тризны. Затем на дно сыпали мел или другое белое вещество, похожее на известь, и уже по белому слою, густо посыпали красной охрой. Белое и красное — символы чистоты и крови, снега и огня уже в то далекое время были вместе, провожая человека в мир иной. Умерших клали в могилу в богато украшенной одежде, с многочисленными каменными и костяными орудиями труда и оружием, их покрывали меховыми плащами и обильно засыпали красной охрой.

Так в Сунгири в одной из могил был похоронен высокий, широкоплечий мужчина 55—56 лет, лежащий на спине со сложенными на животе руками, голова его была повернута на северо-восток. Он был одет в замшевую или меховую рубашку, кожаные штаны и кожаную обувь типа мокасинов. Вся одежда этого человека 24 тысячелетия до н.э. была расшита 3500 бусинами, выточенными из бивней мамонта. На руках его было надето более 20 браслетов из тонких, выстроганных из бивней мамонта, пластинок, а также браслеты из нанизанных бус. Весь головной убор был расшит и бусами и завершался на затылке песцовыми клыками. На плечах мужчины лежал короткий меховой плащ, расшитый более крупными бусинами. Рядом с мужчиной были похоронены девочка 7—8 лет и мальчик 12—13 лет. Их погребения также сопровождались огромным количеством изделий из мамонтовой кости. Особый интерес представляют копья, сделанные из расщепленных и выпрямленных бивней: 2 м. 42 см. у мальчика и 1 м. 66 см. у девочки. Сегодня еще не ясно, как наши далекие предки производили выпрямление и расщепление трехметровых бивней, как выстругивались длинные, прямые, твердые и острые копья. Одежда детей была расшита бусами еще богаче, чем одежда мужчины. На ней в общей сложности было нашито около 7500 бус, на руках детей были надеты браслеты, и перстни из мамонтовой кости. Кроме того, одежду украшали изящные орнаментированные прорезные диски, заколки, застежки. Археологи предполагают, что захоронение детей не одновременно захоронению мужчины и было сделано значительно раньше.¹² Это свидетельствует о том, что перед нами не случайное богатое погребение, а устойчивая традиция, которая складывались долго и сохранилась в течение тысячелетий.

Абстрактное мышление человека верхнего палеолита Восточной Европы было значительно развито, о чем свидетельствуют не только захоронения Сунгири, но и многочисленные орнаментированные поделки того далекого времени, являющиеся высокосовершенными образцами палеолитического искусства. Так на Дону (Костенки) на изделиях из кости и кремня — женских фигурках — как правило, графически изображены ленты-пояски на груди и талии. Из элементов орнамента наиболее часто встречается косой крест. М.Д.Гвоздовер пишет: «Очевидно, этот орнамент следует считать наиболее характерным для костенковской культуры, тем более что в других палеолитических культурах ряды из косых крестиков почти неизвестны… Выбор орнамента и его расположение на предмете не вызваны технологическими причинами или материалом… характер размещения элементов орнамента и их выбор вызваны не технологическими причинами, а культурной традицией… археологическую культуру характеризуют как сами элементы орнамента, так и тип их расположения на орнаментальном поле и группировка элементов.«¹³

В древнем каменном веке впервые на изделиях из бивней мамонта, найденных на стоянке Мезин на Черниговщине (23 тыс. до н.э.) появляется еще один тип орнамента — мотив меандра и свастики.

Выдающийся русский исследователь В.А.Городцов писал в 1926 году, анализируя северорусское крестьянское ткачество и вышивку: «Еще так недавно полагали, что меандр и овы являются плодами античного искусства Греции, а свастика — искусства Индии, но все это оказалось неверным, так как документально доказано, что свастика, меандр и овы были излюбленными мотивами орнамента древнейших веков палеометаллической (бронзовой) эпохи, когда, может быть, не было еще ни греков, ни индусов, скрывавшихся в одной семье индоевропейцев, и когда эти мотивы успели распространиться не только по всем материкам Старого Света, но и проникнуть в Среднюю Америку. И это неудивительно, потому что свастика и меандр ранее и тех отдаленных от нас времен: они найдены в России на предметах искусства Мезинской палеолитической стоянки, время которой отстоит от нас, как полагают геологи, на многие десятки тысячелетий. И в каком поразительно развитом виде они находятся там! И что удивительнее всего, так это то, что они и там связывались с фигурками птиц, несомненно, имевших то же культовое религиозное значение, какое имеют и в наше время, т.е. значение символа весеннего солнца и связанных с ним представлений о счастье, благополучии и радости. Таким образом, в прелестном комплексе свастических знаков, в, узорах северно-русских искусных мастериц скрывается реминисценция (живое воспоминание) о самых древних общечеловеческих религиозных символах. И какая свежая, какая твердая память!«¹⁴

Что было исходным образцом для сложнейшего ромбо-меандрового и свастического орнамента Мезина до сих пор остается загадкой. Палеонтолог В. И. Бибикова в 1965 году предположила, что меандровая спираль, разорванные полосы меандра и ромбы на предметах из Мезина возникли как повтор естественного рисунка дентина мамонтовых бивней.¹⁵ Из этого она сделала вывод, что подобный орнамент для людей верхнего палеолита был своеобразным магическим символом мамонта, воплощавшего в себе (как основной объект охоты) их представления о достатке, мощи и изобилии.

Опубликовавший материалы Мезинской стоянки И.Г.Шовкопляс отмечает, что меандровые узоры, характерные для памятников этой верхнепалеолитической культуры, не имеют себе прямых аналогий в палеолитическом искусстве Европы и могут быть поставлены «в один ряд с совершенным геометрическим орнаментом более поздних исторических эпох, например, неолита и меди-бронзы». ¹⁶

В членении В.А.Городцовым европейских верхнепалеолитических культур 25—20 тыс. до н.э. на три отдельные области — западноевропейскую, среднеевропейскую и восточноевропейскую по характеру памятников искусства, основой для выделения восточноевропейской области послужил неповторимый геометрический орнамент Мезина.¹⁷ Таким образом «наш Мезин на Черниговщине знаменит геометрическим меандровым орнаментом на кости. В остальных частях Старого Света меандр появляется только в эпоху бронзы». ¹⁸ Правда, в связи с истоками этого орнаментального мотива у различных исследователей сложились самые разные точки зрения. Уже отмечалось выше, что В.И.Бибикова считает возможным выводить мезинский меандр и свастику из повтора естественного рисунка дентина бивней мамонтов. А.А.Формозов приходит к выводу, что: «меандр, характерный для античной вазописи, древнегреческие гончары переняли у ткачей, а те лишь скопировали рисунок из нитей, получившийся у них непроизвольно при изготовлении одежды. У палеолитических охотников Восточной Европы, не знакомых с ткачеством, меандр появился скорее всего в результате усложнения зигзагов, нередко выгравированных на их костяных изделиях». ¹⁹ Думается, что как с первым, так и со вторым предположением А.А.Формозова трудно согласиться. Древнегреческим к гончарам можно было перенять и другой «рисунок переплетения нити», коль скоро их ткачи были столь виртуозны, что получали меандровые узоры в структуре ткани. Ведь получить меандр «непроизвольным» переплетением нитей возможно, для этого необходимо владение сложнейшей многоремизной техникой ткачества, так что, вероятно, и античные ткачи, и гончары стремились украсить свои изделия меандровым узором не случайно, а вполне осознанно, связывая его с определенным комплексом древнейших представлений. Что же касается палеолитических охотников, то на мамонтов они охотились не только в Восточной, но и в Западной Европе, однако, там «усложнения зигзагов», тоже гравировавшихся на костяных изделиях, не произошло.

Вероятно все-таки ближе к истине Б.А.Фролов, который, дешифрируя орнамент мезинского браслета, пришел к выводу, что здесь отражен комплекс сложнейших представлений палеолитического человека о движении времени, о смене сезонов года, о лунном календаре, т.е. мы имеем дело не с простой имитацией природного рисунка и не с «усложнением зигзагов», а с усложнением мышления, со сложной мировоззренческой системой». ²⁰ Он пишет: «Анализ палеолитической графики Евразии теперь уже бесспорно свидетельствует: определенные закономерности, своего рода «алгоритмы» построения первых орнаментов действительно существовали. Количество элементов в группах орнамента, интервалы между однородными группами повторяют циклы самых частых и наглядных для обитателей Земли космических явлений, связанных прежде всего с движением Солнца и Луны». ²¹ Надо отметить, что и А.А.Формозов считает, что именно «с развитием мышления наших предков, сумевших перейти от конкретно-образного восприятия жизни к сложным абстракциям» было связано «изменение облика искусства и в неолите и бронзе», когда «подлинный расцвет пережил орнамент». ²² О том, что мир палеолитического человека был гораздо сложнее и духовно богаче, чем мы представляли себе это ранее, свидетельствует и крайне развитая и специализированная индустрия камня, и сложные конструкции костно-дерновых домов, и тысячи сверленых полированных бусин, копья и браслеты из бивней мамонтов в захоронениях Сунгири, музыкальные инструменты и статуэтки Мезина и многое другое.

Как уже было отмечено ранее, уже в верхнем палеолите мы встречаемся и со своеобразным противопоставлением красного и белого цвета: белизне кости противопоставлялся насыщенный цвет гравированных, затертых красной охрой орнаментов. В могилах Сунгири дно посыпалось белым веществом (мелом или известью) и «уже по белому слою могилы густо посыпались ярко-красной охрой». ²³ Исследователями отмечено, что именно красный цвет играл огромную роль в культовых обрядах и эстетике этого периода. Красные красители употреблялись еще в мустье (до 50 тыс. до н.э.), и очень долгое время существовало убеждение, что древние люди пользовались только естественными красителями. В результате исследований было выяснено, что путем обжига железистых конкреций в разных режимах уже в верхнем палеолите получались красные красители различных оттенков.

Н.Д.Праслов пишет: «… в целом можно констатировать, что уже более 20 тыс. лет тому назад первобытные люди использовали широкий спектр красителей, по крайней мере, четыре основных цвета: белый, охристый, красный и черный. Особенно богатой гаммой представлена красная краска.«²⁴

Надо заметить, что в текстильном декоре многих народов Евразии такое традиционное сочетание красного и белого дожило до 20 века. И особенно это характерно для восточнославянской орнаментики вообще и северорусской, в частности. Именно в такой строгой и древней красно-белой цветовой гамме выполнены орнаменты «прелестного комплекса свастических знаков в узорах северорусских искусных мастериц», в которых, по убеждению В.А.Городцова, «скрывается живое воспоминание о самых древних общечеловеческих символах». «И канал свежая, какая твердая память!» — восклицает исследователь.²⁵ И это не удивительно. Изучавший мезинскую верхнепалеолитическую стоянку И.Г.Шовкопляс считал, что общность орнаментальных комплексов свидетельствует о родстве групп, использующих эти комплексы. Он полагал, что население Костенок II на Дону, Мезинской стоянки в Поднепровье и восточносибирских стоянок Мальта и Буреть было близкородственным. Он пишет: «… очень далеким переселением отдельных групп восточноевропейского позднепалеолитического населения, возможно также происходившего из Среднеднепровского бассейна (среднеднепровской этнокультурной области), вероятно, следует объяснить и нахождение в Восточной Сибири стоянок Мальта и Буреть, чрезвычайно близких и даже тождественных во многих проявлениях их материальной и духовной культуры (кремневые орудия, изделия из кости, характер жилищ и т.д.) со стоянками Среднеднепровского бассейна, прежде всего с той же Мезинской. Не исключено, что обитатели стоянок мезинской культуры в Среднеднепровском бассейне, с одной стороны, и названных сибирских стоянок — с другой, имели общее происхождение и даже составляли какое-то время одну группу населения на раннем этапе их истории». ²⁶ К выше цитированному следует добавить также и то, что инвентарь верхнепалеолитической Бызовой стоянки, находящейся в 175 км от Полярного круга, отстоящей от нас на 25—29 тысяч лет, имеет много общего с комплексом нижнего слоя Костенок I, 12 на Дону и относится к тому же времени, что, согласно выводам И.Г.Шовкопляса свидетельствует о генетическом родстве человеческих коллективов, оставивших эти стоянки. В настоящее время для большинства исследователей заселенность Урала и Приуралья в конце мологошекснинского времени представляется бесспорной.

Исключительная развитость и совершенство норм орнаментов, скульптуры, рельефов, относящихся к этому времени, убеждают в том, что их корни следует искать в более древней мустьерской эпохе, в том периоде Микулинского межледниковья (130—70 тыс. лет назад), когда человеческие коллективы уже освоили бассейн Печоры и побережье Северного Ледовитого океана и когда климат севера Восточной Европы не отличался от современного климата Англии и Южной Германии. Открытие в последние десятилетия первоклассных памятников палеолита на севере европейской части нашей страны (Медвежья пещера находится на 65°с.ш.), с большим количеством кремневого инвентаря и даже настенной живописью, является выдающимся событием. Оно еще раз свидетельствует о том, что в древнем каменном веке человеческие коллективы широко заседали север Восточной Европы, т.е. территории будущих Архангельской, Вологодской, Костромской, Вятской областей и республики Коми.

Теплое молого-шекснинское время сменилось примерно 20—18 тысячелетий назад резким похолоданием, когда разросшийся скандинавский ледниковый покров достиг своего максимального развития. Данные современной науки свидетельствуют о том, что предельная граница распространения валдайского оледенения шла в широтном направлении от Вильнюса к Смоленску, а затем на северо-запад к Рыбинскому водохранилищу, оз. Кубенскому и г. Няндома. Далее на северо-восток граница достоверно не установлена.

В это время на территории Англии и Ирландии, свободной от ледника, простирались приатлантические тундры и субарктические луга. Березовое редколесье (парковая тундра) было распространено в западной части Европы, а редколесье с березовым и березово-сосновым древостоем занимало большую часть Средней Европы и затем сравнительно узкой полосой шло вдоль побережья будущего Балтийского моря, а тогда Балтийского ледникового озера, на северо-восток. Настоящих лесов, или как их называют «типичных лесных бореальных формаций», в западных и средних частях Европы в ту пору было очень мало, и они находились в основном в долинах круп­ных рек и межгорных котловинах. В пределах Русской равнины леса занимали, в отличие от Западной Европы, большую площадь в виде широкой полосы, пересекающей ее в направлении с юго-запада на северо-восток. Это были березовые, сосновые, еловые и пихтовые леса. Палеогеографы отмечают, что: «в ряде районов здесь уже существовали леса с участием таких широколиственных пород, как дуб и вяз… в южной части Русской равнины была распространена растительность степного типа». ²⁷ Интересно отметить, что во время максимума Валдайского оледенения, когда почти вся территория Англии была покрыта ледником, а пригодные для жизни участки представляли собой тундру и арктические луга, первобытные люди и такие животные, как волк, пещерный медведь, шерстистый носорог, северный олень, бык и мамонт обитали всего в 50 км. от края ледника. В то же время в бассейне Верхней Волги были распространены луговые степи с елово-березовыми и сосновыми лесами. В бассейне Оки во время максимума оледенения шумели елово-сосновые леса северо-таежного типа. В районе деревни Покровской на р. Пучка (вблизи от оз. Кубенского, на 60°с.ш.) непосредственно у края ледника росло около 38 видов цветковых и споровых растений, а редколесье состояло из березы, ели, лиственницы.

Надо отметить, что собственно тундровый тип растительности в Восточной Европе представлял собой сравнительно узкую полосу, идущую вдоль границы Скандинавского ледникового щита. Но в Центральной Европе тундры занимали, судя по всему, «всю полосу между Скандинавским ледниковым щитом на севере и Альпийским ледником на юге, а в приатлантической части их распространение было еще большим». ²⁸

В период максимальной стадии Валдайского оледенения (20—18 тыс. лет назад) практически почти вся территория Западной Европы, за исключением юго-запада Франции, верхнего течения Дуная и предгорий Восточных Карпат, была занята субарктическими лугами и тундрой с березовым и лиственным редколесьем, то на территории Восточной Европы от верховья Днестра начиналась широкая полоса луговых степей с сосновыми, лиственными и березовыми лесами, проходящая через бассейн Припяти, Среднее Поднепровье, среднее течение Оки. Расширяясь в направлении с юго-запада на северо-восток, она доходила на северо-западе до Верхнего течения Волги (в районе Ярославля) и среднего течения Вычегды на севере. Весь юго-восток Восточной Европы был в это время занят злаковыми степями, доходившими на северо-востоке до 55°с.ш., в ряде районов существовали леса с участием таких широколиственных пород как дуб и вяз. Таким образом, растительные зоны размещались в субмеридианальном направлении, «резко отличающемся от в основном широтой зональности современного растительного покрова Евразии», что «может рассматриваться как одна из характернейших черт природы Европы в эпоху оледенения». ²⁹

На большей части европейской территории нашей страны ледника, во время максимума Валдайского оледенения, не было. И конечно, при наличии тех природных условий, что существовали тогда, вряд ли население покинуло эти земли. Специалисты считают, что во время пика Валдайского оледенения в период наибольшего похолодания отток населения с территорий, граничащих с краем ледника, шел «к югу в горы, к юго-западу на территорию Центрального массива Франции и вдоль Судет и Карпат в сторону Русской равнины», ³⁰ с ее луговыми степями и лесами, а значит и с обилием пищи. Однако, следует отметить, что вся территория Прибалтики, Северной Белоруссии, Северо-запада Смоленской, Ленинградской, Новгородской и значительная часть Тверской областей были покрыты ледником и заселение их происходит только в конце позднеледниковья, на рубеже эпохи палеолита и мезолита. Остается предполагать, что с изменением климата в сторону ухудшения, а затем и с приходом ледника население, покинувшее эти территории, в значительной части продвинулось к востоку Русской равнины и Предуралью, а часть его ушла в Зауралье, на земли Западной Сибири и далее на восток, вплоть до Алтая. Возможно, именно тогда и произошло разделение единого бореального праязыка на три самостоятельных ветви — раннеиндоевропейский язык, продолжавший развиваться на территории Восточной Европы, раннеуральский язык, формировавшийся в Зауралье и раннеалтайский язык.

Мезолит

Примерно 13,5 — 13 тысяч лет назад началось глобальное потепление и 12 тысячелетий назад начинается новое послеледниковое время — голоцен. На территории севера европейской части нашей страны начало его отмечено, как и в Западной Европе, переходной зоной, важным свойством которой было наличие резких климатических колебаний: потепление беллинг (12400 — 12000 л.н.), похолодание средний дриас (12000 — 11800 л.н.), потепление аллеред (11800 -11000 л.н.), похолодание поздний дриас (11000 — 10300 л.н.), половецкое потепление (10300 — 10000 л.н.), переяславское похолодание (10000 — 9500 л.н.).

Уже 11900 — 10300 лет назад летние температуры в Европе приближались к современным.³² Это время отмечено в Восточной Европе значительным сокращением площади ледника. Так уже около 13600 лет назад остров Климецкий на Онежском озере был покинут ледником, а лужская ледниковая зона сформировалась около 13200 — 1300 лет назад. В 8 т.д.н.э. восточная граница ледника находилась на порубежье Карелии и Финляндии.³²

В последующее время шло нарастание теплообеспеченности, вплоть до т.н. климатического оптимума голоцена, наступившего примерно 8 тысяч лет назад. Уже 12 тысяч лет назад на месте нынешних болот Ярославской и Ленинградской областей росли еловые, березовые и сосновые леса, а спустя 2—3 тысячелетия — липы и вязы.³³ На территории Русской равнины на протяжении позднеледниковых потеплений распространились березовые, сосновые и еловые леса; на юге Псковской области встречались теплолюбивые растения, например, облепиха. Белое море освободилось от материковых льдов, а в следующем тысячелетии соединилось с Баренцевым морем двумя проливами. На севере Печорской низменности 10—9 тыс. назад древесная растительность освоила территорию, причем «установлено, что деградация последнего ледникового покрова Печерской низменности, как и всего северо-востока Европейской территории СССР, происходила необычным образом, принципиально отличающимся от деградации Скандинавского ледникового щита». ³⁴ Исследователи предполагают, что разрушение ледникового покрова сопровождалось и, возможно, было вызвано процессами, имевшими сейсмическую природу, т.е. катастрофическими землетрясениями.

Теплеет Балтика. На острове Готланд за промежуток времени от 9700 до 9000 лет назад температуры повысились на 15° С, достигнув современных значений.³⁵ Начиная с конца 7 т.д.н.э. леса северотаежного облика продвинулись вплоть до Баренцева моря, тундра на континенте полностью исчезла. На месте современной средней тайги появились южнотаежные леса с участием дуба, вяза, клена, лещины. По отношению к современному положению северная граница средней тайги продвинулась к северу на 450—550 км.³⁶ Широколиственные леса на западе Русской равнины разрослись до полосы шириной 1200—1300 км. в меридиональном направлении. Темнохвойная еловая тайга занимала площадь в три раза меньше, чем в настоящее время. Между 8200 и 6000 лет назад широколиственные леса продвинулись на юг, и зона настоящих степей ограничилась только узкой полосой побережья Черного моря.

В этой покрытой лесами Восточной Европе начала голоцена с 10 тысячелетия до н.э. начинается новый период каменного века — средний каменный век или мезолит (10 — 5 тыс. до н.э.) — время, когда заселение и освоение северных и северо-западных территорий, освободившихся от льдов, шло самыми различными путями. Современные исследователи предполагают, что, вероятно, был приток населения с юго-запада из волго-окской и балтийско-днепровской областей.³⁷

В этом нет ничего неожиданного, ведь люди шли давно проторенным путем. Вспомним, что анализируя инвентарь верхнепалеолитических стоянок Поднепровья (мезинская культура), Дона (Костенки), Сибири (Мальта и Буреть) и Печоры (Бызовая стоянка), исследователи предполагали генетическое родство человеческих коллективов, оставивших эти стоянки. Кроме того, значительные площади севера Русской равнины, находившиеся между восточной границей ледника (мологская лопасть) и Уральским хребтом, покрытые и в пик ледника смешанными лесами и луговыми злаковыми степями, вряд ли были покинуты людьми. В эпоху мезолита с улучшением климатических условий, с увеличением зоны широколиственных лесов численность населения на этих территориях должна была, естественно, увеличиться, т.к. именно широколиственные леса «обладают высокой биологической продуктивностью и исключительно благоприятными условиями для добывания растительной и животной пищи». ³⁸ В эпоху мезолита практически вся территория Ленинградской, Новгородской, Тверской, Ярославской, Костромской, Вологодской областей, Карелии и значительная часть Архангельской области находились в подзоне широколиственных лесов.

В мезолитическую эпоху происходит освоение человеком Заполярья. Большое количество стоянок этого времени выявлено в бассейне Северной Двины, Вычегды, Печоры. Уже 12—11 тысячелетий назад человеческие коллективы освоили Арктическое побережье Кольского полуострова. На рубеже 7—6т.д.н.э. появляются мезолитические поселения в Западно-Сибирском Заполярье, на Таймыре, в бассейнах Лены, Индигирки и Колымы. Осваивая новые территории, племена или группы племен переносили на огромные расстояния свои трудовые навыки, культурные традиции, обряды и ритуалы, сложившиеся задолго до эпохи мезолита.

В северной части Восточной Европы 8900 -8300 лет назад «выделяются области, разделяемые линией, проходящей от Кольского полуострова на Урал, к широте 60°с.ш. и далее на Байкал. К северу от этой линии в указанный период было теплее (местами более чем на 5° С), чем теперь, к югу — холоднее». ³⁹ Та же ситуация сохраняется и в последующее время 4 — 3 тыс. до н.э., когда широко распространилась теплолюбивая растительность, а потепление и смягчение климата «наблюдалось не повсеместно, а в ряде районов северного полушария, примерно между 45 и 70° северной широты, южнее находилась полоса относительного похолодания». ⁴⁰ Именно в этот период, называемый атлантическим, наблюдался максимум широколиственных, которые появляются на севере Восточной Европы уже во второй половине бореала, т.е. в 8 т.д.н.э.

С.В.Ошибкина пишет, что: «Природные условия, по мнению большинства исследователей, имели особенно важное значение в ранний период истории, когда они определяли хозяйственную деятельность человека, хотя не имели, вероятно, определяющего значения в историческом развитии общества. Существует мнение, что самая значительная перестройка общества произошла на рубеже между палеолитом и неолитом и была связана в резкими изменениями в природных условиях в начале послеледникового периода». ⁴¹

Многие современные исследователи считают, что именно в период среднего каменного века — мезолита на северо-запад Восточной Европы был значительный приток населения с юго-запада из волго-окской и балтийско-днепровской областей, где на основе позднепалеолитической свидерской культуры возникают новые, уже мезолитические культуры. В то же время целый ряд археологов полагает, что истоки свидерской культуры, финал которой приходится на начало 8 т.д.н.э., следует искать на юго-востоке среди позднепалеолитических культур Костенковско-Боршевского района на Дону.

Ранее отмечалось, что 25—29 тыс. лет назад существовала некая связь между донскими палеолитическими культурами и стоянками на р. Печоре (Костенки I, 12 и Бызовая стоянка). В настоящее время вопрос об истоках свидерской позднепалеолитической культуры остается дискуссионным, но исследователи считают, что население, оставившее памятники свидерской культуры, в начале 8 тыс. д.н.э. мигрирует в северном и северо-восточном направлении.⁴² На основе свидерской культуры в Волго-Окском междуречье в середине 8 тыс. до н.э. возникает т.н. бутовская культура, представленная четырьмя группами: мещерской, переяславской, костромской и нижнеокской. Надо отметить, что памятники с бутовскими элементами были найдены в Новгородской области, в Среднем Поволжье и в бассейне Сухоны.⁴³ «Экономический уклад позднебутовских племен базируется на охоте. Население в это время, по данным палеографов, жило в густых широколиственных лесах. Основным объектом охоты была, вероятно, лесная фауна — лось, зубр, благородный олень, кабан и др.«⁴⁴

Со второй половины 7 тыс. до н.э. до второй половины 6 тыс. до н.э. в Волго-Окском бассейне распространились племена иеневской культуры, пришедшие с территории Верхнего Поднепровья и Подесенья и вытеснившие бутовцев с их исконной территории на север и северо-восток. Но уже во второй половине 6 тыс. до н.э. потомки изгнанных бутовцев в свою очередь вытесняют иеневское население и возвращаются на свои исконные земли. В это же время на Каме появляется население усть-камской культуры, предположительно родственное иеневскому, продвинувшемуся на восток из бассейна Верхнего Днепра.⁴⁵

В целом эпоха мезолита отличалась от палеолитической исключительной подвижностью населения. Так уже в 7 тыс. до н.э., как считают современные антропологи на основании изучения костных останков Оленеостровского могильника, в районе Онежского озера происходило смешение северных и южных европеоидов.⁴⁶ О значительном продвижении североевропейского населения на юг на рубеже мезолитической и неолитической эпох свидетельствуют данные приведенные Д.И.Телегиным. Сравнивая обряд захоронения севера и юга Восточной Европы, он отмечает, что для северных широт уже с палеолита захоронение покойников в вытянутом на спине положении, в отличие от скорченных на юге. Так все скелеты Сунгиря (24 тыс. до н.э.) лежали на спине в вытянутом положении. ⁴⁷ В мезолитическом Оленеостровском могильнике (7 тыс. до н.э.) на Онежском озере 118 погребений, вытянутых на спине, а лишь 14 — на боку. В погребениях могильника Попово (на оз. Лаче, правый берег р. Кинемы) второй половины 7 тыс. до н.э. все покойники лежали в вытянутом положении на спине. ⁴⁸ Д.Я.Телегин отмечает, что если для юга Восточной Европы на протяжении всей мезолитической эпохи господствующим в погребениях было положение скорченное на боку, то при переходе к неолитическому времени в обряде погребения замечается резкое изменение, «когда на всей исследуемой территории в положении скелетов становится преобладающей позиция «вытянутые на спине». Он пишет: «Нам кажется, что причины столь резких изменений в погребальном ритуале населения Восточной Европы на грани эпох следует искать, во-первых, в перемене состава самого населения, и, во-вторых, в изменении его идеологии. Причем, в разное время эти факторы играли, очевидно, далеко не одинаковую роль: при переходе от мезолита к неолиту преобладал, вероятно, первый фактор (т.е. смена населения.) … Так, по определению антропологов, мезолитическое население Украины, оставившее могильники волошско-васильевского типа со скорченными на боку погребениями, относится к средиземноморской расе, в то время как сменившие его неолитические племена характеризуются всеми признаками позднекроманьонского типа (т.н. приледниковый североевропейский тип.). Именно этим племенам принадлежат многочисленные могильники днепро-донецкой культуры, где скелеты залегали в вытянутом положении рядами. Следовательно, заметное резкое изменение в обряде погребения здесь связывается со сменой населения». ⁴⁹

Итак, в Поднепровье на рубеже мезолита и неолита (в конце 7 — начале 6 тыс. до н.э.) приходит новое население из северных областей. В то же время даже на Печоре появляются группы, пришедшие с юго-запада. Более ста стоянок эпохи мезолита открыто на территории Вологодской области. С.В.Ошибкина отмечает, что стоянки бассейна р. Сухоны (Колупаевская на р. Старая Тотьма и Яснополянская на р. Сомбол, притоке Сухоны) существовали в окружении лесов из сосны (27%), березы (25%), липы (33%), дуба (1%), лещины (2%), причем процент липы со временем возрастает. С.В.Ошибкина подчеркивает, что: «Как установлено М.И.Нейштадтом, период господства широколиственных пород и ольхи приходится на 2500 — 7700 гг. от наших дней или 5700 — 500 гг. до н.э.«⁵⁰

Население Колупаевской стоянки жило в наземных прямоугольных жилищах, не менее 6 х 6м., имевших жесткую конструкцию. Орудия, найденные на стоянках бассейна р. Сухоны, имеют древнюю традицию и связаны со свидерской культурой позднего палеолита, истоки которой одни исследователи видят в позднепалеолитических культурах Польши, Литвы и Западной Белоруссии, другие же — в культурах Костенковско-Боршевского района на Дону. С.В.Ошибкина считает, что типология орудий, сохранявшаяся долгое время, выработана в среде родственном по происхождению населения Волго-Окского междуречья, запада Среднего Поволжья и бассейна Сухоны.⁵¹

Она пишет: «В культурном отношении мезолит бассейна Сухоны имеет сходство с волго-окским мезолитом, которое объясняется общим происхождением населения, входящего в единую культурную область и сохранявшего свидерские традиции». ⁵² Здесь имеет смысл вспомнить, что часть населения волго-окского мезолита считают пришедшими из Поднепровья и с берегов Десны, другую же часть — потомками местных позднепалеолитических племен.

С.В.Ошибкиной был исследован также целый ряд мезолитических стоянок в Восточном Прионежье. Так, на стоянке Нижнее Веретье (бассейн оз. Лаче), например, были найдены луки, стрелы, копья, причем один лук длиной 150 см. был почти целым. Время существования стоянки — 8750 +70 лет до наших дней, т.е. первая треть 7 тыс. до н. э. С.В.Ошибкина отмечает, что: «технические приемы обработки сырья разнообразны и достаточно совершенны» и «разнообразие технических приемов в обработке камня и кости свидетельствуют о высоком уровне развития культуры». ⁵³ Это неудивительно, т.к. в районе Онежского озера была значительная сырьевая база кремневых орудий. А как отмечает А.Н.Журавлев, говоря об обнаруженных на южном побережье и в районе реки Вытегры различных местопребываниях кремня: «Наличие или отсутствие пород камня, пригодных для изготовления орудий, в значительной мере определило уровень развития индустрии и степень совершенства каменных орудий. Каменное сырье являлось не только важной предпосылкой для освоения людьми новых районов, но и определяло степень развития горного дела, характер первобытного обмена». ⁵⁴

Говоря о стоянках типа Веретья, С.В.Ошибкина отмечает, что население расселялось в зоне сосново-березовых лесов, преимущественно по берегам больших озер, занималось охотой на крупных мясных животных — лося, северного оленя, а также на бобра и птицу — в основном лебедя. Таким образом, как и на стоянках бассейна Сухоны, население стоянок Восточного Прионежья охотилось главным образом на лося, второе по значению место занимал — бобер, из птиц это были водоплавающие — утки, серые гуси, лебеди-кликуны, гагары.

Как и мезолит бассейна Сухоны, мезолит бассейна Онежского озера и Карелии некоторые исследователи связывают с волго-окскими культурами. Так, В.Ф.Филатова считает, что: «наиболее вероятным районом, из которого население могло проникнуть в бассейн Онежского озера, представляется ярославско-костромское течение Волги и далее к югу до низовьев Оки». ⁵⁵ Анализируя материалы стоянок Восточного Прионежья, С.В.Ошибкина приходит к выводу, что: «наибольшее сходство Нижнее Веретье I обнаруживает с материалами немецкой стоянки Хосн Фихельн и некоторыми датскими стоянками». ⁵⁶

В начале 50-х годов начались активные археологические исследования в бассейне Северной Двины, Вычегды и Печоры. Здесь был открыт целый ряд мезолитических стоянок. Одной из наиболее интересных является стоянка Вис I, открытая Г.М.Буровым. Ее возраст — последняя четверть 7 тыс. до н. э. На Вис I хорошо сохранились изделия из древесины, предметы из коры и плетеные из травянистых растений: найдены 31 лук, древки стрел, дубинка, лыжи, полозья саней, остатки сетей и поплавков. Луки-самострелы Висского поселения огромны, их длина 348, 267, 255 см.⁵⁷

Некоторые типы луков имеют аналогии среди находок на западноевропейских стоянках каменного века и эпохи бронзы. В бассейне Северной Двины, в ее верхнем течении В.И.Канивцом и И.В.Верещагиной открыт ряд мезолитических стоянок, инвентарь которых имеет сходство с материалами вычегодских и сухонских стоянок. И, наконец, на крайнем северо-востоке Европейской части СССР мезолитические стоянки 7—6 тыс. до н.э. известны на Средней Печоре, на ее левом притоке Ижме, на р. Усе, Адзьве, Колве. С.В.Ошибкина считает, что инвентарь стоянки Туруннюр на р. Ижме сопоставим с вычегодскими стоянками и с памятниками сухонского бассейна. Она пишет: «О заселении Северо-Востока Европейской части СССР существует ряд гипотез, в том числе о приходе населения в эпоху мезолита с юго-запада, из волго-окской и балтийско-днепровской областей. Полагают, что волна этого заселения достигала Средней Печоры». ⁵⁸ Такое предположение представляется более чем логичным. Как писал Г. Чайлд: «В бореальные времена люди лесных культур распространились, начиная от Южной Англии и кончая Финляндией, по всей территории североевропейской равнины, не утратившей еще своего однообразного характера… Люди великолепно приспособились к природному окружению, состоящему из сосновых лесов, однообразие которых нарушилось лишь реками да озерами». ⁵⁹ Таким образом, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что целый ряд исследователей считает мезолитическое население севера Восточной Европы генетически родственным жителям мезолитических волго-окской и балтийско-днепровской областей и местному позднепалеолитическому населению.

О сложной духовной жизни, развитых мифопоэтических представлениях, обрядах и ритуалах людей, живших на севере европейской части нашей Родины, свидетельствуют стоянки и могильники того далекого времени. Именно там, в глубинах тысячелетий, надо искать истоки многих таинственных и непонятных народных обрядов, образов народных сказок, песен, заговоров и причети, прикладного искусства и т. д. Исключительно интересен в этом плане могильник Попово, открытый С.В.Ошибкиной в Каргопольском районе Архангельской области, относящийся ко второй половине 7 тыс. до н. э. Многое из того, что было характерно еще для верхнепалеолитических захоронений Cунгири (24 т.д.н.э.), остается живой традицией и спустя 17 тысячелетий в могильнике Попово. Все захороненные здесь лежат в положении «вытянутые на спине», как и 17 тысячелетий назад могилы были засыпаны раскаленными углями и красной охрой, очищая покойников от скверны и возвращая их к новой жизни. Но, по сравнению с древним каменным веком, здесь, в мезолитическом могильнике, появляется и нечто новое. Так всех погребенных сопровождал очень специфический набор животных: лось, бобр, птица (как правило, водоплавающая: гусь, лебедь, утка). Очень часты кости собаки или украшения из ее клыков. Можно вспомнить, что уже в Сунгири головные уборы украшались клыками песцов, но здесь, в Попово, собаке отведена особая роль. Наиболее ярко это проявилось в погребении мальчика 7—9 лет, где около левой руки покойного лежали скелеты двух собак, взрослой и молодой. С.В.Ошибкина отмечает, что все предметы, сопровождающие мальчика, были сломаны, что, вероятно, было сделано специально. Их уложили в неглубокую яму, слегка присыпали землей, а затем сверху положили убитых собак. Интересно, что в культурном слое, оставленном мезолитической стоянкой, есть кости ряда животных, отсутствующих в могильных ямах. Так древние жители Попово охотились на лося, северного оленя, медведя, зайца, но костей северного оленя, медведя и зайца в захоронениях нет. В то же время кости лося в ритуальных ямах преобладают, а кости собак встречаются в захоронениях гораздо чаще, чем в культурном слое стоянок. Вероятно, здесь мы имеем дело с «вполне установившимися и достаточно сложным погребальным обрядом», в котором «собаке отводили определенную важную роль». ⁶⁰

Забегая несколько вперед, отметим, что в гимнах «Ригведы», древнейшего памятника культуры индоевропейских народов, сложение которого относят к 5—4 тыс. до н.э., спутниками бога смерти Ямы были две собаки — старая и молодая.

С.В.Ошибкина отмечает, что орудия, найденные в могильнике Попово, сходны с изделиями раннего мезолита Литвы и вошли в употребление еще в палеолите. В мезолите они распространены так же на территории Польши, на Десне и несколько реже встречаются на Верхней и Средней Волге.⁶¹

Ранее отмечалось, что археологи считают возможным предполагать уже в палеолите генетическую связь населения Поднепровья, Дона и Севера Восточной Европы. М.Д.Гвоздовер, анализируя орнамент изделий из камня и кости верхнепалеолитической стоянки Костенки на Дону, выделяет, как основной, мотив косого креста и считает, что: «характер размещения элементов орнамента и их выбор вызваны не технологическими причинами, а культурной традицией». ⁶² С.В.Ошибкина, говоря об орнаменте предметов стоянки Нижнее Веретье I, отмечает как характерный знак на изделиях из рога и дерева косой крест или группу косых крестиков. Интересно, что на ноже из Нижнего Веретья такой знак был помещен у самой рукояти, закрыт смолой и обмотан берестой. Такие же знаки помещены на наконечниках стрел. С.В.Ошибкина предполагает, что это могут быть знаки мастера (что весьма сомнительно) или охранные знаки (с чем трудно не согласиться).⁶³ Надо отметить, что косые кресты и группы из них присутствуют и на предметах, найденных Г.М.Буровым на стоянке Вис I, относящейся к концу 7 — концу 6 тыс. до н. э. Мы уже подчеркивали, что особенностью этой стоянки в бассейне Сев. Двины является хорошая сохранность мезолитических изделий из дерева, коры и растительных волокон. Многие деревянные предметы из I Висского торфяника украшены орнаментом из зигзагов, косой сетки крестов и параллельных линий.

Исключительно интересен в плане становления культурных традиций, культа и обрядов Оленеостровский мезолитический могильник (конца 6 — начала 5 тыс. до н.э.), расположенный на Южном Оленьем острове, на Онежском озере. Здесь выявлено 174 погребения, из которых 118 вытянутые на спине. II на боку, 5 скорчен­ных и 5 вертикальных. Интересно, что разнообразие типов погребений соответствует выводам антропологов о том, что здесь шел процесс смешения северных и южных европеоидов.⁶⁴

Действительно, характерное для севера Европейской части нашей Родины с древнейших палеолитических времен положение покойников в позе «вытянутые на спине» соседствует в Оленеостровском могильнике с классическим для юга Восточной Европы того времени скорченным захоронением. Большинство погребений Оленеостровского могильника сопровождалось богатым инвентарем. Все покойники были засыпаны красной охрой, и чем богаче было захоронение, тем большей была и посыпка охрой. Здесь находились многочисленные подвески из резцов лося (4372 шт.), пластинки из резцов бобра (1155 шт.), которые нашивались на головной убор, составляли пояса и нагрудные украшения. Очень многие костяные орудия — наконечники стрел, гарпуны, кинжалы были декорированы нарезными узорами в виде рядов косых крестов и зигзагов. Широко представлены в Оленеостровском могильнике предметы из дерева, кости и рога: головки лосей, фигурки людей и змей.⁶⁵ Так головной убор захороненного здесь, в сопровождении двух женщин, мужчины был украшен деревянными застержнями, завершающимися резными головами лосих. Такие же стержни были найдены и на Северном Урале в Шигирском торфянике.⁶⁶

Б.А.Рыбаков, исследуя символику Оленеостровского могильника, обратился к архаическому фольклору, наиболее полно сохранившемуся у охотников Сибири. В качестве аналога представлениям мезолитических жителей побережья Онежского озера он приводит предания эвенков о космическом лосе, отождествляемом с созвездием Большой Медведицы, и о двух полуженщинах-полулосихах — матерях Вселенной.⁶⁷ Таким образом, выявляется уже на уровне северовосточноевропейского мезолита отношение к лосю как к жертвенному, священному, ритуальному животному. Он постоянен в могильниках как сопроводительная жертва, его изображения часты и в могильниках, и на поселениях, вплоть до того, что даже лыжи, найденные на поселении Вис I, имеют выступы в виде головок лося. Причем, эти выступы имели не только эстетическое или культовое, но и практическое значение, выполняя роль тормоза и стабилизатора.⁶⁸ Обломок лыжи со скульптурным изображением лося на конце был найден также на поселении Нижнее Веретье.

Люди, жившие на севере Восточной Европы в эпоху мезолита, создавшие свою мифологию, свои культы и свои обряды, значительная часть которых сохранилась в севернорусской народной традиции вплоть до 20 века, считавшие священными или, во всяком случае, выделявшие из всего животного мира, окружавшего их, лося, бобра, лебедя или гуся и собаку, были по определению И.И.Гохмана «европеоидами с четко выраженными расовыми признаками». Они «отличаются высоким ростом (170 см. и более), по антропологическому типу обнаруживают сходство с населением, представленным в мезолите Латвии и отчасти Украины», ⁶⁹ причем в могильнике Попово были похоронены люди, определяемые как чистые европеоиды, без каких-либо признаков монголоидности.

С.В.Ошибкина считает, что культурные традиции этого региона уходят корнями в палеолит Восточной Европы и представляют собой одно из древнейших этнокультурных образований европеоидного населения. И более того: «Археологический материал позволяет утверждать, что в мезолите севера Европейской части СССР не прослеживаются следы какого-либо влияния уральских культур», а население лесной зоны в этот период (в том числе и в Посухонье) «следует считать европеоидным». ⁷⁰ Этот вывод представляет для нас огромный интерес, так как до настоящего времени широко распространенным являлось мнение, согласно которому коренное население севера Европейской части нашей страны с глубочайшей древности и вплоть до прихода сюда славян в середине — конце 1 тыс. до н.э. состояло из представителей уральской расы.

Гипотеза о заселении севера европейской части СССР населением уральского происхождения принадлежит А.Я.Брюсову. Он считал, что после отступления ледника, закрывавшего весь север Восточной Европы, избыточное население из-за Урала перебралось на освободившиеся ото льда территории. Но, как мы знаем сегодня, ледник покрывал отнюдь не столь значительные территории севера, как предполагалось ранее. Кроме того, как отмечает С.В.Ошибкина: «Мезолит Урала последнее время активно исследуется, получены новые материалы, которые позволяют уверенно говорить, что каких-либо значительных переселений с Урала на север европейской части СССР в мезолите не происходило». ⁷¹

Огромную роль в решении вопроса о древнейшем населении европейского севера нашей Родины играют современные данные антропологии. Так А. Г. Козинцев сделал вывод о единой антропологической основе, на которой формировалась уральская языковая семья и которая выражена в наибольшей степени у юкагиров. Отмечая, что согласно данным лингвистики юкагирский язык является древнейшим представителем уральской семьи, А.Г.Козинцев подчеркивает, что монголоидность народов, говорящих на языках этой семьи, совершенно особая, специфически «юкагирская». ⁷² Кроме того «уралоязыческие народы, резко различаясь по степени европеоидности и монголоидности, тем не менее, в своем большинстве противостоят обеим большим расам, обнаруживаю отчетливо „северную“ тенденцию, находящую максимальное выражение у юкагиров». ⁷³

Территория формирования народов уральской языковой семьи определяется как север Западной Сибири и Зауралье. К эпохе мезолита (10 — 7 тыс. до н.э.) расовые стволы вполне сформировались, и если бы изначальное население севера Восточной Европы действительно пришло из-за Урала, то ему была бы присуща именно та «юкагирская» монголоидность, которая в той или иной мере есть у всех финно-угорских народов, начиная с хантов и манси и заканчивая финнами, эстонцами и венграми. Однако этого нет.

Население европейского севера эпохи мезолита абсолютно европеоидно. Что касается несколько широкого и плосковатого лица, характерного для части мезолитического и палеолитического населения севера Восточной Европы, то эти антропологические особенности генетически не связаны с монголоидами. Такой широколицый антропологический тип был широко распространен в Европе, встречаясь в мезолите Украины, на днепровском надпорожье и на берегу Азовского моря. Аналогичный ему тип обнаружен в мезолите Югославии, неолите и энеолите Чехословакии. И.И.Гохман считает, что эти локальные группы «генетически происходят от верхнепалеолитического населения, формировавшегося в северной приледниковой зоне. Эти популяции составляют ядро северных европеоидов, хотя на большинстве памятников они представлены в смешении с южными европеоидами». ⁷⁴ В последние годы появились данные о сходстве восточноевропейских мезолитических и неолитических серий черепков с мезолитическими Северной Франции, Дании и Южной Швеции.

А.А.Формозов полагает, что для верхнего палеолита и мезолита Восточной Европы вообще было характерно переселение популяции с запада, юго-запада и юга на север и северо-восток, а не наоборот.⁷⁵ И.И.Гохман считает, что, возможно, именно в этот период в Приуралье и Зауралье начали проникать с территории севера Восточной Европы группы светлоокрашенных европеоидов, которым современное население зауральских районов обязано посветлением пигментации.⁷⁶

Таким образом, мысль А.Я.Брюсова о том, что мезолит Урала послужил источником для заселения всего севера Европы вплоть до Прибалтики в послеледниковье, не подтвердилась, и мезолитическое население севера Восточной Европы было, судя по всему, индоевропейским, а не финноугорским.

Говоря о миграциях человеческих коллективов на территории Восточной Европы в эпоху палеолита и мезолита, следует особо подчеркнуть ряд очень важных факторов. Так в период микулинского межледниковья 130—70 тыс. лет назад именно на территории севера Восточной Европы сложились природно-климатические условия оптимальные для жизни человека. Теплое, без изнуряющей жары лето, мягкая зима, когда среднезимние температуры на широте Нарьян-Мара были -3,5ºС, в отличие от современных -14,5°С. Этот климат, аналогичный современному климату приатлантических районов Западной Европы, Южной Франции или Северной Испании, был дополнен очень важным фактором, отсутствующим в названных выше западноевропейских областях — длинным летним световым днем, способствующим более быстрому росту и развитию как растений, так и животных.

Об огромном значении полярного света в развитии живых организмов неоднократно писали еще исследователи конца 19 — начала 20 веков. Они отмечали, что: «быстрота роста, ускоренное развитие поражает обывателя в сфере явлений растительной жизни на крайнем севере», где «недостающая теплота может быть пополнена самим растением, с помощью

поглощения света и превращения его в теплоту». А так как период

полного развития растений находится в прямой зависимости от

продолжительности дневного освещения, то «это ускорение образования вещества на Севере очень велико, достигая, например, для

ячменя по сравнению с средней полосой России 20%». ⁷⁷ О влиянии приполярного света на развитие живых организмов свидетельствует и тот факт, что серый гусь, откладывающий яйца в дельте Волги на месяц раньше, чем в дельте Северной Двины, ставит на крыло своих птенцов и на севере, и на юге одновременно.

В теплое микулинское межледниковье фактор длинного летнего светового дня играл, вероятно, еще более значительную роль, чем в настоящее время. Благодаря усиленной инсоляции именно на Севере Восточной Европы в то далекое время количество биомассы росло значительно быстрее, чем в других районах Европы. В связи с этим должна была расти и численность населения этих северных территорий, вызывая в свою очередь отток его избыточной части на юг, юго-запад и юго-восток.

Период теплого молого-шекснинского времени (52 — 24 тыс. лет назад) и последующего ледникового Валдая (20 — 18 тыс. лет назад), вероятно, были отмечены как миграциями населения с юга на север, так и миграциями с запада на восток на всей территории Восточной Европы. Предположить в молого-шекснинское время возможность подвижек человеческих коллективов с юго-запада и запада на юго-восток и северо-восток можно в связи с тем, что на территории Западной Европы периоды резких похолоданий были продолжительнее и чаще, чем в Восточной, о чем свидетельствует сопоставление схем развития природного процесса валдайского (вюрмского) времени Западной Европы, Восточной Европы и Сибири.⁷⁸

В период мологошекснинского потепления, как и в последующее время ледникового валдая, с его субмеридиальным членением природных зон в направлении с запада на восток, большая часть территории Восточной Европы, особенно, в ее северной и северо-восточной части, была занята лесостепью и степью. Но в отличие от западноевропейских арктических тундр и лугов, степи севера Восточной Европы находились в режиме длинного летнего светового дня, о значении которого для развития растений и животных говорилось ранее. Причем уровень продуктивности субарктических тундр Западной Европы выражался в 2—5 тоннах зеленой массы на гектар. Продуктивность луговых степей и лугов в границах лесотундры Восточной Европы даже в настоящее время определяется как 12—30 тонн фитомассы на гектар, что больше продуктивности экваториальных лесов, выражающейся в цифре 7—25 тонн фитомассы на гектар.⁷⁹ А в более теплые периоды эта продуктивность северных приполярных областей была в 2—3 раза выше.

Хотелось бы отметить, что такие растения как рожь, пшеница, овес, ячмень, лен являются растениями длинного светового дня и в древности были составляющими злаковых луговых степей, где их, возможно, и начали собирать еще 30—40 тыс. лет назад, а может быть и ранее.

В этих восточноевропейских луговых степях Валдайского периода, похожих на прерии Северной Америки (где до прихода англичан паслось около 60 миллионов бизонов), обитало огромное количество травоядных и копытных животных (мамонты, шерстистые носороги, олени, лоси, сайгаки, лошади, бизоны, туры, овцебыки и т.д.), бывших предметом охоты местных палеолитических племен. Все это предопределило относительную стабильность и этническую однородность населения.

Эпоха мезолита, с ее резким потеплением и сменой луговых степей широколиственными лесами практически на всей территории Восточной Европы, когда настоящие степи ограничивались узкой полосой побережья Черного моря, отмечена вымиранием не менее десяти представителей мамонтового фаунистического комплекса. Это естественно, так как резко сократилась среда их обитания. В то же время увеличилось количество таких специфически лесных животных, как кабан, благородный олень, лось.

Исследователи отмечают, что в отличие от оседлого населения палеолита, в мезолите человеческие коллективы на территории Восточной Европы становятся очень подвижными, склонными к миграциям. Вероятно этот феномен «бродяжничества» был связан с целым рядом факторов. Не последнюю роль играло сокращение количества крупных лесостепных и степных животных. Кроме того, надо отметить, что именно в мезолите Севера Восточной Европы и Западной Сибири впервые появляются культовые изображения лосей, встречаются на такие средства передвижения как лыжи и сани, в петроглифах ясно прочитываются изображения лосиных упряжек.⁸⁰

Из этого мы можем сделать предположение, что именно в лесном мезолите на севере и в центре Восточной Европы был впервые одомашнен лось, ставший древнейшим упряжным и ездовым животным. К вопросу истоков культа лося мы обратимся несколько позднее. Здесь же хотелось бы отметить, что, имея такое ездовое и упряжное животное, способное нести верхом 80—120 кг., а запряженным в сани до 400 кг., быстрее бегающее лошади, свободно передвигающееся по лесам и заболоченным участкам, люди мезолита становились более мобильными. Кроме того, в лесной зоне речная сеть стабильнее и разветвленнее, чем в степной, что при наличии большого количества дерева для изготовления лодок и плотов также давало возможность перемещаться на значительные расстояния.

Неолит

Следующим за мезолитом большим историческим периодом был неолит (новый каменный век), длительность которого на севере Восточной Европы определяется различными исследователями по-разному, в основном 4—3 тыс. до н.э., и который приходится на климатический оптимум голоцена, т.е. самое теплое время за последние 10—12 тысячелетий.

В период климатического оптимума голоцена, как отмечалось ранее, тундра почти полностью исчезла с материковой части Европейского севера России. Только на крайнем северо-востоке, в приморских районах Малоземельной и Большеземельской тундр и на севере полуострова Канин еще оставались участки тундры. Пик климатического оптимума наступил 5—6 тысячелетий назад.⁸¹ Во время голоцена лесная зона вышла на побережье Полярного бассейна. Кольский полуостров покорили березово-сосновые леса, в состав лесов Карелии входила значительная примесь широколиственных — вяза, дуба, липы, доходивших до 65ºс. ш. Значительные площади на севере были заняты березовыми лесами, сохранившимися от предшествующих этапов их полного господства.

Авторы «Палеогеографии Европы за последние сто тысяч лет считают, что: «в современных лесах Европейской части СССР первичные березняки распространены значительно шире, чем принято обычно считать». ⁸² Полоса широколиственных лесов, составляющая сегодня 200—400 км, в пик климатического оптимума была равна 1200—1300 км. Они отмечают «удивительное совпадение ареалов ранненеолитических племен лесной зоны с областью распространения широколиственных лесов атлантического периода, подчеркивая не случайность этой связи, т.к. «именно широколиственные леса обладают высокой биологической продуктивностью и исключительно благоприятным условиями для добывания растительной и животной пищи». ⁸³

С.В.Ошибкина говоря о свайном поселении на правом берегу реки Модлоны, отмечает характернее для того времени присутствие в спектрах пыльцы широколиственных пород, в основном смешанного дубового леса.⁸⁴ Она пишет: «Для севера лесной полосы изучение палеогеографии имеет особенно важное значение, так как изменение природной среди, связанное с климатическими колебаниями, проходили здесь в белее заметной форме, отражаясь в резком изменении уровня водоемов, состава лесов и состоянии болот». ⁸⁵ В.П.Гричук пришел к выводу о том, что в середине 4 тыс. до н.э. в северном полушарии на широтах 57—59º с.ш. годовые колебания были меньше современных на 3—5°С, а безморозный период на 30—40 дней больше современного.⁸⁶ С.В.Ошибкина отмечает, что о теплом климате послеледниковья, в частности эпохи неолита, свидетельствует реликтовая вязовая роща, находящаяся на берегу оз. Воже, у с. Чаронда, где находится неолитическая стоянки — мыс Вязовый.

Говоря о неолитических стоянках Караваевской и Кубено (конец 4 — конец 2 тыс. до н.э.), она отмечает, что на рубеже 4—3 тыс. до н.э. в составе леса были липа, дуб, орешник, «что позволяет сопоставить этот слой с максимумом широколиственных на рубеже 4—3 тысячелетия до н.э.«⁸⁷ В это теплое время резко увеличивается численность населения севера Восточной Европы, о чем свидетельствует количество неолитических поселений, открытых на сегодняшний день. Так в Восточном Прионежье по данным С.В.Ошибкиной, сейчас известны 62 неолитические стоянки, на которых встречается масса остатков, культурный слой чрезвычайно насыщен орудиями, служившими для различной домашней работы, что свидетельствует о том «как густо была заселена здешняя местность». ⁸⁸ B.C.Стоколос отмечает, что: «На Русской равнине в атлантический период получают развитие широколиственные леса — дуб, вяз, липа, лещина. Ареал их сильно расширяется в северном и северо-восточном направлении. Вяз и липа распространяются на Среднем Урале и в юго-западном секторе Западно-Сибирской равнины… широколиственные породы в составе смешанных лесов распространились на 500—600 км. дальше к северу и северо-востоку от их современных границ… имеются некоторые данные о распространении широколиственных пород на широте Вычегды и севернее. Пыльца вяза получена из скважин в долине Вычегды, отнесенных к среднеголоценовому периоду; дуба и вяза — в долине Сысолы (болото Саляты). Единично прослежена пыльца липы в 1 Висском торфянике, датирующемся 7—6 тыс. до н.э., т.е. временем бореального и переходного к атлантическому периодов. Небольшая примесь дуба, вяза и лещины в период климатического оптимума отмечена в бассейне р. Мезени. По данным Л.Н.Никифоровой, в период термического максимума потепление на севере было очень значительным и выразилось в распространении в зоне современной тайги широколиственных пород — дуба, вяза клена и лещины… Таким образом, период атлантикума, сопровождавшийся почти полной облесенностью Северного Приуралья (с включением хвойных и, вероятно, широколиственных пород), повысил биоресурс территории, содействовал расцвету растительного и животного мира, что создавало благоприятные условия для ее освоения человеком». ⁸⁹ Этот вывод подтвержден данными о большом количестве неолитических стоянок, открытых в Северном Приуралье. В бассейнах Печеры, Вычегды, Мезени открыто около двух десятков неолитических стоянок, многие из которых расположены на берегах водораздельных озер (Синдор, Ямозеро, Косминские и пр.). Причем в середине 3 тыс. до н.э. сюда идет приток населения из южных районов. Очень высока насыщенность неолитическими памятниками Мезенской долины.

Вероятно, весьма значительным было и неолитическое население берегов Онежского озера и Белого моря, так как и здесь в атлантический период ждет нарастание потепления и влажности климата, фиксируется максимум березы и сосны, появляются широколиственные породы, главным образом вяз и лещина.⁹⁰ Неолитические жители побережий Белого моря и Онежского озера оставили огромное количество петроглифов — изображений, высеченных на скалистых берегах, свидетельствующих об исключительно развитых и сложных мифологических представлениях, о многотысячелетних традициях и культуре.

На всей территории центра Русской равнины мезолитические культуры сменяются в раннем неолите т.к. верхневолжской культурой, которая затем заменяется комплексами ямочно-гребенчатой керамики.

Вслед за ней появляется так называемая редкоямочная, с фигурным ямочным орнаментом и гребенчатыми узорами тонкостенная керамика позднего неолита. Как правило, этот ряд археологических культур по времени завершается круглодонной керамикой волосовской культуры 3 тыс. лет до н. э. Д.А.Крайнев отмечает, что: «Такая же закономерность в смене культурных комплексов прослеживается и в Прибалтике, где слои с нарвской керамикой сменяются слоями с гребенчато-ямочной керамикой, выше которой залегают культурные комплексы типа культуры «Плестиня», близкие к волосовским культурным комплексам.«⁹¹ Он указывает, что памятники волосовской культуры были широко распространены на Оке, Верхней Волге, Западе и Северо-Западе Европейской части СССР и в Среднем Поволжье, ⁹² т.е. аналогично распространению памятников со свидерскими элементами эпохи мезолита. С.В.Ошибкина, говоря об истоках культуры ямочно-гребенчатого неолита, отмечает, что: «В археологической литературе вопрос о возникновении культур с ямочно-гребенчатой керамикой, их дальнейшем развитии и распространении широко дебатировался и до настоящего времени не может считаться решенным окончательно. Общее признание получила гипотеза о сложении культуры ямочно-гребенчатой керамики в Волге-Окском междуречье и распространении ее в более поздний период в северно-западном направлении до побережья Белого моря, Карелии и Восточной Финляндии». ⁹³ «Керамика с ямочно-гребенчатым орнаментом, распространенная, кроме Восточного Прионежья, на костромских озерах, на ряде стоянок Ленинградской области, в Восточней Карелии, неизвестна в Прибалтике, редка в Финляндии, где ее выделяют в особую группу русской ямочной керамики.«⁹⁴

Говоря о сложении неолитической культуры с ямочно-гребенчатой керамикой, широко распространена на севере Восточной Европы, С.В.Ошибкина считает необходимым остановиться на гипотезе о ее южном происхождении, т.к. «существует мнение, что на рубеже 4—3 тыс. до н.э. в бассейн Клязмы продвинулось население с Украины, где оно представлено памятниками волынцевского типа… нет оснований связывать происхождение племен с ямочно-гребенчатой керамикой в лесной полосе с неолитическими племенами лесостепной Украины… Основная территория памятников с ямочно-гребенчатой керамикой по Оке, Волге и несколько севернее по левым притокам Волги была, по всей вероятности, местом формирования племен с ямочно-гребенчатой керамикой, которые, по мнению многих исследователей, сложились на местной мезолитической основе. Вопрос о том, что представляла собой эта группа населения в этническом отношении, спорный и недостаточно изученный.«⁹⁵

Г.М.Буров считает возможным говорить о генетической связи ямчатой керамики севера Европы с неолитической керамикой Среднего Поволжья, Украины, Прибалтики. Он отмечает, что данные археологии вселяют уверенность в правомерности сопоставления ямчатой керамики с накольчато-ленточной посудой Центральной Европы. Кроме того, Г.М.Буров считает, что неолитическая керамика Синдорского озера (4 тыс. до н.э.) сопоставима со средневолжской; и что каргопольскую и древнейшую средневолжскую керамику сближает применение узкого гребенчатого штампа. ⁹⁶ Не меньше общих черт обнаруживается у каргопольской и днепро-донецкой керамики 1—2 периодов. (Д.Я.Телегин относит 1—2 период днепро-донецкой культуры ко времени от середины или конца 5 до середины 4 тыс. до н.э.) ⁹⁷ Он также указывает на то, что найденные на Синдорском озере скребки находят аналогии на поселении днепро-донецкой культуры Пустынка и даже мезолитической стоянке нижнее Веретье в Восточном Прионежье.⁹⁸

Кроме того, «заслуживает внимания совпадение орнаментов, которыми украшена каргопольская керамика, с узорами на деревянных изделиях мезолитического возраста из 1 Висского торфяника», ⁹⁹ что свидетельствует о местных истоках этой культуры.

Культура северного ямочне-гребенчатого неолита, судя по всему, в значительной степени возникла на основе местного восточно-европейского мезолита. Как было отмечено ранее, смены населения на данной территории в эпоху мезолита не произошло, влияние уральских культур не выявлено,“ каких-либо значительных переселений с Урала на север Европейской части СССР в мезолите не происходило.„¹⁰⁰ Уже отмечалось выше, что вопрос об этнической принадлежности людей, населявших север Восточной Европы в эпоху неолита, до сих пор остается дискуссионным. Кто был создателем ямочно-гребенчатой керамики, распространенной от Днепра до побережья Белого меря и от Прибалтики де Урала, потомки мезолитических европеоидов, обитавших на этих землях со времен неолита, или пришлые уральские племена?

Д.А.Крайнев считает, что: «Лесная территория Европейской части СССР в 6—4 тыс. до н.э. была занята родственными ранненеолитическими племенами верхневолжской, нарвской и волго-камской культур с ямочной керамикой. Эти неолитические культуры развивались в условиях атлантического периода, характеризующегося теплым влажным климатом и развитием широколиственных лесов.«¹⁰¹ С.В.Ошибкина пишет: «Считают, что лесная полоса издревле была занята предками финно-угорских народов,«и что"есть основания считать, что начало формирования финно-угорских племен относится к очень раннему времени, по-видимому к эпохе мезолита.«¹⁰² Ранее указывалось, что всем народам финно-угорской группы уже с эпохи мезолита была присуща так называемая «юкагирская монголоидность,¹⁰³ которая полностью отсутствовала у мезолитического населения севера Восточной Европы. Д.А.Крайнев отмечает, что, так как называемые «монголоидные» черты (лапоноидные), которые считают подтверждением ранней экспансии на север Восточной Европы уральских племен, на самом деле «были свойственны древнему населению лесной полосы Восточной Европы со времен палеолита и мезолита… доводы о восточных связях волосовцев, приведенные О.Н.Баданом, А.Х.Халиковым и другими исследователями, в свете новых данных вряд ли могут быть приняты.«¹⁰⁴ Д.А.Крайнов пишет: «О.Н.Бадер видел в волосовских поселениях центра Русской равнины следы мощной уральской (древнефиннской) миграционной волны, а в их обитателях — древнейших предков волжских и окских финнов. П.Н.Третьяков также связывал происхождение волосовской культуры с уральско-камскими неолитическими племенами… Волосовцы, по его мнению, являются протофиннами, расселившимися далеко на запад… Он считал, что одна из групп протофиннов продвинулась из бассейна Камы на Оку и принесла туда гребенчатую орнаментику керамики и прямоугольные жилища. Халиков также развивал идею широкой экспансии западнокамских племен (волосовцев) в Волго-Оксксе междуречье и дальше к западу, северо-западу и на север… В.М.Раушенбах связывает происхождение волосовцев с уральскими племенами… В.П.Никитин высказал недавно мнение, что формирование волосовской культуры в Волго-Окском междуречье происходило на местной неолитической основе, но при сильном влиянии пришлых с востока элементов прафинноугров». ¹⁰⁵ Д.А.Крайнов, в свою очередь, проводит целый ряд аргументов, делающих гипотезу о финноугорской принадлежности и волосовцев, и создателей ямочно-гребенчатой керамики очень неубедительной. Он отмечает, что приписываемые протофинноуграм прямоугольные жилища были известны еще в мезолите центра Русской равнины, когда на этих территориях никаких значительных групп, пришедших из-за Урала, не было. Кроме того: «вторжение волосовских племен в Волго-Окское междуречье и их дальнейшее расселение на огромной территории и ассимиляция или изгнание местного населения, жившего здесь искони, не оправдано ни мотивами давления избытка населения, ни резкими природными изменениями и никакими другими факторами. Кроме того, вряд ли можно допустить при охотничье-рыболовческом хозяйстве такую огромную, ничем не объяснимую экспансию волосовских племен на грани III и II тысячелетий на Оку и Верхнюю Волгу, когда в это время с запада в восточном направлении шло встречное передвижение воинственных фатьяновских скотоводческих племен». ¹⁰⁶

Данные М. Ф. Косарева подтверждают эти выводы Д.А.Крайнова. М.Ф.Косарев указывает, что: «Охотничий и охотничье-рыболовческий промыслы в сибирской тайге требуют очень низкой плотности населения. В ХVП в. общая численность хантов, манси и селькупов составляла 19,5 тыс. человек при средней плотности 1 человек на 30—40 кв. км.; численность же скотоводческого и скотоводческо-земледельческого башкирского населения приближалась к 200 тысячам человек при плотности 1—2 человека на 1 кв. км, т.е. было в 35—70 раз выше, чем у хантов и манси… Аморфность и неустойчивость рода в условиях таежной зоны не могли привести к сложению сколько-нибудь прочной племенной организации, а «при преимущественно охотничьей ориентации хозяйства, когда требовались большие угодья, исключительно сильны были центробежные силы и в результате этого род у таежных сибирских аборигенов не мог выступать как единое производственное целое.«¹⁰⁷

Таким образом, если бы волосовцы действительно были протофинноугорскими агрессивными пришельцами, сумевшими вытеснить или ассимилировать коренное население на севере Восточной Европы и на большей части Русской равнины от Прибалтики и до Самары, то они должны были быть крайне многочисленными скотоводами или земледельцами, или теми и другими, но никак не иметь охотничье-рыболовческий тип хозяйства, который постулируется для неолитического Зауралья.

Д.А.Крайнев отмечает гигантскую протяженность волосовской культурной общности. Ареал ее оказался значительно шире, чем это представлялась ранее. Это памятники Нижней и Средней Оки, Нижней Камы, Среднего Поволжья, скопление памятников в Ивановской, Владимирской, Московской, Ярославской областях, стоянки в Костромской обл. В Тверской и Новгородской областях открыты как ранние, так и поздние памятники. В Вологодской области это стоянка Модлона.

Сходны с волосовскими и одновременны им поселения и могильники Эстонии и Латвии. «Таким образом, выясняется широкое распространение памятников волосовской культурно-исторической общности — от Прибалтики до Камы и от Вологды до Пензы. Это по-существу почти вся лесная и часть лесостепной территории, занятой прежде культурными с ямочно-гребенчатой керамикой». ¹⁰⁸ Поселения близкие к волосовским, были открыты в Самарской, Саратовской и Оренбургской областях. В Среднем Поволжье между Самарой и Казанью были обнаружены также памятники, близкие ранненеолитическим верхневолжской и волго-камской культурам, что как считает Д.А.Краснов, «может указывать на местное происхождение поселений, близких волосовским». ¹⁰⁹ Он приходит к выводу о том, что близость всех вариантов волосовской культуры, несмотря на некоторые различия, свидетельствует о генетической связи населения, оставившего их, и также, что: «Близкое сходство отдельных элементов волосовской культуры с одновременными культурами Прибалтики, а также тесные связи их заставляют предполагать родственную близость населения, жившего в 3 — начале 2 тыс. до н.э. в Центре Русской равнины от Прибалтики до Волго-Камья». ¹¹⁰

И еще один естественный вывод: «Что же касается отнесения волосовцев к протофиннам, то вряд ли сейчас можно безоговорочно согласиться с этим положением… Очевидно, волосовцы в основном принадлежали к этнической группе северных европеоидов, потомков носителей верхневолжской культуры, являющейся основной в создании волосовской культуры». ¹¹¹ Среди ранненеолитических культур, ставших основой культур, близких волосовской и генетически родственных ей, Д.А.Крайнов называет волго-камскую культуру.

Г.М.Буров, в свою очередь, считает, что волго-камская неолитическая культура родственна днепро-донецкой и «мало-причастна к финно-угорскому этногенезу». ¹¹² Анализируя материалы неолитических поселений Валдайского Приозерья, археологи пришли к выводу о том, что «неолит Валдайского Приозерья является автохтонным, генетически связанным с местным мезолитом, возникшим в результате внутреннего развития общества, имевшего многовековые традиции.«¹¹³ Таким образом на севере Восточной Европы, судя по всему в результате развития местных мезолитических культур, в эпоху неолита появляются новые, уже неолитические культуры. Идет процесс передвижения на север населения из южных и юго-западных областей. В это же время идет и подвижка северных племен на юг, о чем свидетельствуют данные Д.Я.Телегина, отмечающего, что в Поднепровье на рубеже мезолита и неолита происходит смена населения, относящегося к средиземноморской расе, на племена позднекроманьнского (североевропейского) типа.¹¹⁴

В эпоху нового каменного века значительно развиваются и усложняются многие стороны жизни населения Европейского Севера нашей стране. Люди жили в больших долговременных жилищах неразделенными семьями. Они вели сложное коллективное хозяйство, занимались ремеслом, охотой, рыбной ловлей, собирательством и, вероятно, земледелием и скотоводством. Хотя археологи высказываются относительно возможности земледелия на севере европейской части СССР в эпоху неолита очень осторожно, тем не менее, есть целый ряд факторов, делающих такую возможность вполне реальней. Как отмечалось ранее некоторые современные исследователи подчеркивают близость инвентаря и считают родственными генетически создателей культурных традиций верхнепалеолитических стоянок Костенки 1, 12 (на Дону) и Бызовой на. р. Печоре (в 175 км. от Полярного круга). А.Е.Додонов и В.А.Ранов, анализируя геохронологию памятников каменного века южного Таджикистана, отмечают следующие: «В последнее время в публикациях, посвященных геологии археологических памятников, находящихся в зоне распространения лессов, все чаще употребляется выражение „лессовый палеолит“. Отмечено, что такие памятники как Костенки, Молодова, Самаркандская стоянка — памятники лессового палеолита». ¹¹⁵ Л.С.Берг, говоря о лессах и лессовидных суглинках, подчеркивал, что: «Лессовидные суглинки севера связаны совершенно нечувствительными переходами с типично южнорусским и украинским лесом». ¹¹⁶

Таким образом, если Костенки — памятник лессового палеолита, то, возможно, близкие ему по времени и созданные генетически родственным верхнепалеолитическим населением памятники на севере европейской части нашей стране также являются памятниками лессового палеолита? Л.С.Берг пишет: «Лессовидные суглинки известны для многих мест севера: для Костромской, Устюженской, Соликамской территорий, для водораздела Вычегды и Камы и других. В бассейне Онеги они идут почти до 63°с.ш.; мощность этих суглинков до 15 метров… В Вологодском районе мощность лессовидных суглинков 2—3 м., редко 5 м. Они присутствуют в Грязовецком р-не. В бассейне Северной Двины лессовидные поводы идут на север до 61°с.ш. и даже до 62°с.ш.«¹¹⁷ Он считал, что лессы и лессовидные суглинки, характерные, в Восточной Европе не только для Украины и Южнорусского региона, но известные для Костромской, Вологодской, Устюгской, Соликамской территорий и обнаруженные далеко на севере, в бассейнах Онеги, Сев. Двины и Печеры, являются самыми плодородными почвами в своей зоне. В таежной полосе во многих местах найдены степные растения, например овсяница Festuca sulcata, доходящая на север до Шексны, Мологи и района Луги. На известняках и гипсах по берегам Северной Двины обнаружены степные растения. Наличие таких почв, вероятно, должно было в более теплых и сухих климатических условиях стимулировать возникновение и развитие как земледелия, так и скотоводства. Тем более что такие растения как ячмень, овес, рожь, пшеница, лен, являясь «растениями длинного светового дня», ускоряют темп своего развития по мере продвижения с юга на север, так как им для лучшего развития требуются: большое количество ультрафиолетовых лучей, обилие влаги в почве, отсутствие перегрева от прямых солнечных лучей и значительное количество рассеянного света. Все эти условия имелись на севере Восточной Европы в эпоху климатического оптимума голоцена, т.е. в период неолита.

Археология располагает теперь массовыми и бесспорными материалами, доказывающими длительную предысторию земледелия, начавшуюся, по крайней мере, с конца эпохи среднего палеолита», ¹¹⁸ (т.е. 40—50 тыс. лет назад). В пользу существования земледелия на севере европейской части нашей страна в эпоху неолита свидетельствуют находки на волосовских поселениях рыболовных сетей, сплетенных из тонкого и толстого льняного волокна,¹¹⁹ а также семян моркови в неолитическом сосуде 3 тыс. до н.э. на поселении Векса 1 в нижнем течении р. Вологды.¹²⁰

У неолитического населения европейского севера высокого развития достигло ремесло. Д.А.Крайнов пишет: «Постройка больших деревянных домов, лодок, изготовление лыж, заколов и прочих предметов быта при помощи только каменных орудий требовали большого мастерства. Значительное количестве кремневых резчиков, ложкарей, скребков, ножей и других орудий для производства деревянных ковшей, ложек, лопаток, весел, луков, мутовок свидетельствует о процветании деревообработки». ¹²¹ Большого искусства достигли люди неолитического севера в обработке камня. С.В.Ошибкина, описывая материалы стоянки Андозеро 5, отмечает, что здесь была найдена кварцевая пила для работ по камню и т.д.¹²² Очень высоко было искусство косторезов, о чем свидетельствуют найденные на поселениях костяные скульптуры животных, птиц, рыб. Уже в 3 т.д.н.э. на севере европейской части нашей страны появляются изделия из меди. А.П.Журавлев, анализируя находки на поселении Пегрема 1 (западный берег Уницкой губы Онежского озера), отмечает, что здесь найдена печь, выложенная из кварцитовых плит, куски гальки, пластинки и кусочки меди, обломки глиняного тигелька, шлифовальные плиты, наковальня с молоточками, кованные медные изделия отмечает, все металлические поделки изготовлены из меди способом холодной ковки. Поселение датируется по С¹⁴: 5145+110, 4980+60, т.е. конец 4 — начало 3 тыс. до н.э.¹²³ Материалом ковки послужили дендриты — кристаллические образования местной самородной меди, причем выявлены попытки плавить ее, о чем свидетельствует тигелек с каплями металла. А.Н.Журавлев полагает, что: «Характер медных предметов, наличие собственной мастерской по обработке меди (где одновременно изготавливались каменные орудия), отсутствие типов металлических вещей, идентичность металла находок на поселении и образцов самородной меди, наличие на поселении дендритов самородной меди, наконец, весьма благоприятные условия добычи самородной меди, залегающей в месторождениях Заонежья, как правило, в кварц-кальцитовых жилах, свидетельствуют о самостоятельном зарождении здесь металлообработки.«¹²⁴

Исключительно сложной и развитой предстает перед нами духовная жизнь людей того далекого времени: рождаются новые и совершенствуются старые обряды, ритуалы, мифы.

Установившийся еще в палеолите погребальный обряд лишь слегка видоизменятся, сохраняя в целости и неприкосновенности свои глубоко архаичные палеолитическо-мезолитические черты. В 6 — 3 тыс. до н.э., как и в 24—23 тыс. до н.э., как и в 10—7 тыс. до н.э., покойников хоронят в вытянутом положении на спине, их осыпают красной охрой, жгут на могилах костры, кладут рядом с умершими мясо лося, бобра, водоплавающих птиц. С.В.Ошибкина отмечает, что среди археологических материалов жилища Андозеро 1 найдено множество мелких кусков охры различных оттенков, некоторые из которых заточены в виде мелков. Было обнаружено скопление красной охры и кусков черного минерального красителя. Она отмечает также, что засыпка охрой — довольно распространенное в неолите Европейского севера явление. Интересно, что на Караваевской стоянке (конец 4 тыс. до н.э. — конец 2 тыс. до н.э.) черепа покойников раскалывали.¹²⁵

На огромных территориях от Центра Русской равнины до побережья Белого моря в перед неолита был распространен культ лося. Так на стоянке Веретье найдена подвеска в виде скульптурного лосинного копыта, которую С.В.Ошибкина считает близкой по стилю к антропоморфной костяной фигурке из мезолитического Оленеостровского могильника. Подобная же антропоморфная фигурка найдена на стоянке Кубенино: ее ноги выполнены в виде раздвоенного лосинного копыта. Аналогичная подвеска происходит со стоянки Модлона, где также было найдено навершие жезла из кости в виде головы лося с нанесенным на горло с двух сторон трехлучевым знаком.¹²⁶ С.В.Ошибкина отмечает, что: «Большое сходство обнаруживает скульптура из Модлоны с замечательным изображением лося из дерева, найденным в торфянике Лехтоярви в Рованиеми,» которое датируется по С¹⁴ 5800 г. до н.э., т.е. 6 тыс. по н.э.«¹²⁷ Но скульптура Модлоны относится к 3 т.д.н.э., что свидетельствует о непрерывной изобразительной традиции, переходящей из тысячелетия в тысячелетие.

Наряду с образом лося, широко распространенными на Европейском севере нашей страны в эпоху неолита были изображения водоплавающих птиц. Д.А.Крайнов подчеркивает, что: «Наиболее многочисленную группу изображений представляют скульптуры птиц. В них легко можно узнать гусей, уток, гагар, куликов, лебедей, тетерок, орлов, глухарей и др… Особенно хорошо в реалистическом стиле сделаны фигурки гусей, уток и других птиц. Выполнение их в одном стиле указывает на установившиеся канонические традиции… Выделяется фигура водоплавающей птицы (утки) со стоянки Сахтыш 1… Клюв, хвост, лапы и спина скульптуры служили сложным штампом для нанесения орнамента на посуду.«¹²⁸ Д.С.Крайнев отмечает, что: «большинство исследователей считает такие скульптуры ритуальными предметами» и «видят в них отражение культа предков, тотемизма, солярного культа и т. д. Очевидно, они служили амулетами или иными сакральными атрибутами при выполнении тех или иных культовых обрядов.«¹²⁹ Он же указывает, что: «И.А.Лозе видит в костяных скульптурах птиц предметы культа, связанные с представлениями об уходе души в загробный мир… По мнению С.Н.Замятина, кремневые скульптуры имели такое же значение, как и петроглифы и занимали одно из центральных мест при исполнении обрядов в дни календарных праздников.«¹³⁰ Территория распространения изображений водоплавающих птиц — это север лесной полосы, доходящий до Урала, изображения водоплавающих птиц, найденные на стоянке Модлона, совершенно аналогичны происходящим с Волосовской стоянки и стоянок волосовского типа на Верхней Волге и в Волго-Окском междуречье. И в Восточном Прионежъе, и на других неолитических стоянках европейского севера встречается большое количества костей именно водоплавающих птиц — утки, гуся, лебедя, гагары, что вероятно играло немалую роль в их сакрализации. О древней, сложившейся уже на рубеже мезолита и неолита, сакрализации образов водоплавающей птицы и лося свидетельствуют петроглифы на скалистых берегах Белого моря и Онежского озера.

Присутствуя постоянно в сценах, имеющих мифологический, ритуальный характер, связанный с оплодотворением, рождением и смертью — эти два образа — гуся (лебедя, утки) и лося — очень часто перерастают в неолитических изображениях севера Восточной Европы один в другой. Таковы — ладьи с носовой частью в вице рогатой лосиной головы на длинной гусиной шее, гусь с лосиными рогами, рогатые гуси, лось во главе идущих в ряд гусей, изображение лося, нога которого перерастает в тело гуся и т.д.¹³¹

Исключительный интерес представляет связь образов лося и гуся с антропоморфными персонажами, будь то фигурка со стоянки Кубенино в Восточном Прионежье, где ноги человека оформлены в виде раздвоенного лосиного копыта, или персонажи беломорских и онежских неолитических петроглифов. Такова распластанная в позе роженицы антропоморфная фигура, нога которой перерастает в тело гуся, и уникальное изображение огромного (главного в композиции так называемых «Бесовых следков» на Белом море) рогатого фаллического персонажа, большой палец громадной ступни которого соединен с фигурой лося, а мизинец — с группой из трех водоплавающих птиц (гусей или уток).

Обращаясь к явно сакральным изображениям гусей, лебедей и уток, мы можем предположить, что эти образы, вероятно, вошли в данный неолитический пантеон потому, что с их прилетом весной и отлетом осенью приходило и уходило теплое время года. Кроме того, и гуси и лебеди и утки именно здесь, на реках и озерах Севера, выводили свое потомство; и именно здесь эти хитрые и осторожные птицы, охота на которых достаточно трудна, во время линьки становились совершение беспомощными и беззащитными. О том, какое огромное количество водоплавающих птиц слеталось на Русский Север еще в конце 19 века, свидетельствуют многие источники.

Известно, что западная часть южного берега острова Новая Земля (между 71—72°с.ш.), из-за обилия там гусей, носила название «Гусиная земля». ¹³² На острове Колгуеве в огромных массах собирались водоплавающие птицы — гуси, утки всевозможных видов; лебеди, которые прилетали с юго-запада в конце июня и оставались до середины сентября. Информаторы конца 19 века рассказывали, что одна охотничья артель из 10 человек, легко могла добыть в месяц в период линьки до 3,5 и даже 5 тысяч гусей и лебедей. В 19 веке ежегодно с острова вывозилось до 6400 кг. (4000 пудов) перьев и пуха; и 12000 кг. (750 пудов) лебединых шкур.¹³³ Вероятно, именно эти птицы (в период линьки) были для древних жителей побережья Беломорья, Онежского и других озер и рек Русского Севера основным источником мясной пищи, что сыграло не последнюю роль в сакрализации гуся, утки и лебедя.

Что касается второго ведущего зооморфного персонажа неолитичес­ких петроглифов данного региона — лося, то здесь, думается, также огромную роль в превращении этого животного в священное сыграло его исключительное значение в жизни людей. Лось, образ которого в беломорских и онежских петроглифах сливается с образом водоплавающей птицы, самый крупный современный олень, является достаточно древним обитателем севера европейской части нашей страны. На территории СССР костные останки этих животных встречаются еще в верхнепалеолитических слоях, в неолите они известны в лесостепной и лесной зонах Восточной Европы, на Урале и даже в северном Причерноморье. Но в эпоху неолита и энеолита на юге России лоси никогда не были многочисленны¹³⁴ и это естественно, так как лось плохо переносит жару.¹³⁵ Его копыта не приспособлены к твердим степным грунтам, по типу зубов он относится к животным, не включающим в свой рацион жесткие полевые и степные травы.¹³⁶ В отличие от юга, в центре и на севере Восточной Европы ареал лося огромен и ограничен с севера югом Кольского полуострова, побережьем Белого моря и устьем р. Печоры.

Как уже отмечалось ранее, территории, входящие в ареал лося, т.е. центр и север европейской части СССР, были заселены людьми не позднее эпохи верхнего палеолита и мезолита. И именно жители этих северных районов, вероятно уже на рубеже палеолита и мезолита, создали свой пантеон, запечатленный в петроглифах Белого моря и Онежского озера, в котором главные роли были отведены человеку, водоплавающей птице и лосю. Как отмечалось выше, уже в мезолитическом Оленеостровском могильнике головной убор захороненного здесь, в сопровождении двух женщин, мужчины, был украшен деревянными стержнями, завершающимися резными головками лосих. Такие же стержни были найдены на Оленьем острове в Баренцевом море и на Северном Урале в Шигирском торфянике.¹³⁷ Б.А.Рыбаков, анализируя символику Оленеостровского могильника, приводит в качестве аналога предания аборигенов Сибири о космическом лосе, отождествляемом с созвездием Большой Медведицы, и о двух полуженщинах-полулосихах — Матерях Вселенной.¹³⁸

Обращаясь выводу Н.Д.Андреева о том, что единый бореальный праязыки распадаются на раннеиндоевропейский, уральский и алтайский праязыки в заключительной фазе верхнего палеолита. Можно предположить, что часть вытесненных за Урал носителей бореального праязыка, ставших предками народов уральской и алтайской языковых семей, унесла с собой древние, уже сложившиеся к рубежу верхнего палеолита и мезолита, представления о сакральных функциях лося — космического владыки и двух полуженщин-полулосих — Матерей Вселенной.

Среди неолитических петроглифов Белого меря и Онежского озера есть целый ряд композиций, подтверждающих тот факт, что помимо водоплавающей птицы именно лось был священным животным древних жителей этих мест. Так в средней части сложной многофигурной композиции центральной скалы Залавруги (Белое море), в окружении многочисленных мелких изображений людей и животных, помещены три огромных, резко выделяющиеся своими размерами лося. Вероятно, сложившаяся еще на порубежье верхнего палеолита и мезолита ритуально-мифологическая схема, нашедшая отражение в культовом захоронении в Оленеостровском могильнике мужчины, увенчанного головным убором с лосиной символикой, и двух сопровождающих его женщин — лосих, сохранилась и в неолитических петроглифах Белого моря, так как здесь — на скале Залавруга — также в центре сакральной композиции изображены лось и две лосихи. Центральная фигура с мощными, похожими на разветвленную крону дерева рогами, перекрывает своим телом изображения длинных лодок, носовые части которых завершаются головами лосей. Огромные размеры трех животных, а также то, что под одной из лодок, между ногами лося, помещена человеческая фигура с опушенными вниз трехпалыми руками и ползущая к ней змея, свидетельствуют о сакральной значимости изображения лося и плывущих за его спиной лодок с людьми. Быть может это лодки мертвых — ритуальные ладьи? Ведь не случайно в Скандинавии и на Руси, еще в раннем средневековье, знатных людей хоронили в ладьях.¹³⁹

Кроме того, известно, что на Руси еще в 15 веке созвездие Большой Медведицы называлось «Лосем», польское название Полярной звезды — «Лосиная звезда». ¹⁴⁰ Все это, вместе взятое, дает возможность предполагать, что неолитические петроглифы Белого моря и Онежского озера, многочисленные скульптурные изображения лося, найденные на неолитических поселениях русского Севера, фиксируют древнюю, уже давно к тому времени сложившуюся мифологическую и ритуальную традицию, в которой лось ассоциируется с небом и миром предков — подателей плодородия и счастья для живущих, именно туда, на небе, направляются ладьи мертвых завершающиеся головами лосей, как священных жертвенных животных.

Причем эта сакральная ладья, — лось и водоплавающая птица одновременно, образы гуся — лебедя и лося здесь сливаются в единый образ священного судна — перевозчика в мир иной, соединяющего пространство живых и умерших.

В дальнейшем, при анализе архаической индоевропейской мифологии мы еще обратимся к образу лося в его исторических изменениях. Здесь же хотелось отметить, что наряду с образами водоплавающей птицы и лося, важным составляющим северовосточноевропейской неолитической сакральной культурной традиции остаются, вероятно, и такие известные еще по мезолитическим могильникам животные, как бобр и собака. Так Д. А. Крайнов отмечает, что святилище на стоянке Сахтыш II отражает «сложный жертвенный обряд, связанный с культом промысловых животных (лося, северного оленя, куницы и бобра)», ¹⁴¹ а на поселениях встречаются многочисленные кости собак и их целые захоронения.

Таким образом, мы можем констатировать, что в эпоху неолита (4—3 т.д.н.э.) север Восточной Европы находился в условиях климатического оптимума. На 500—600 км. к северу от их сегодняшней границы продвинулись широколиственные леса, тундра почти исчезла с континента. Среднелетние температуры были выше современных на 3—5°С, а безморозный период длиннее на 30 — 40 дней. При обилии рыбы, крупных лесных зверей, птицы, территории Севера Восточной Европы были плотно заселены близкородственными коллективами людей европеоидного антропологического типа, причем единые культурные традиции распространяются на огромные пространства — от побережья Белого моря до Поднепровья, и от Балтики до Урала. Для территории европейского севера нашей страны в это время характерны многие традиции, сложившиеся еще в мезолите и даже в верхнем палеолите. Таковы: вытянутое на спине положение покойников в могильных ямах, посыпка их красной охрой и горячими углями, оставшимися после тризны; использование в качестве ритуальных жертвенных животных лося, бобра, водоплавающих птиц, культ которых в эпоху неолита был широко распространен.

В это же время в южных районах Восточной Европы также происходили определенные изменения. Археологи и антропологи отмечают на рубеже мезолита и неолита миграцию, в результате которой в Поднепровье меняется тип захоронений, и средиземноморский антропологический тип населения заменяется североевропейским.

В 7—6 т.д.н.э. херсонские степи представляли собой полупустыню, подобную современной калмыцкой. На рубеже 6—5 т.д.н.э. южноукраинские степи теряют свой полупустынный характер, что могло стать причиной миграции сюда избыточного населения с севера Восточней Европы. На юге Русской равнины, в Подонье и Поднепревье возникает целый ряд неолитических культур, среди которых особый интерес представляет для нас днепро-донецкая. Во-первых, потому что предполагается генетическое родство неолитической ямчатой керамики севера Восточной Европы, т.н. каргопольской, с днепродонецкой I и II периодов, т.е. конца 5 — середины 4 тыс. до н. э. Во-вторых, ряд исследователей считает, что в сложении среднепровской культуры Среднего и Верхнего Поднепровья (26 — 25 в.д.н.э.) участвовало несколько местных культур: в том числе среднестоговская, позднее трипольская и днепро-донецкая,¹⁴² а среднепровская культура явилась основой сложения сосницкого варианта праславянской восточнотшинецкой культуры бронзового века, занимавшей во второй половине 2 — начале 1 тыс. до н.э. в Среднем и Верхнем Поднепровье почти ту же территорию, что и предшествующая ей среднепровская культура.¹⁴³ И, наконец, говоря о еще одной праславянской культуре на Украине — кемеровской, исследователи указывают, что комаровской культуре эпохи бронзы предшествует культура шнуровой керамики. С.С.Березанская считает, что: «установление местного происхождения шнуровой керамики на Украине очень существенно, так как это единственный период, когда могло произойти изменение состава населения Северного Правобережья и Поднепровья. Если оно в этот период не произошло, то имеются все основания линию этногенетического развития культур эпохи бронзы на этой территории начинать от днепро-донецкого неолита. Большое значение шнуровых культур в этногенезе Северной Украине объясняется не только тем, что племена этих культур обитали здесь более 500 лет, но и тем, что они являются генетической основой культур среднего бронзового века: восточнотшинецкой и комаровской, занимавших ту же территорию"¹⁴⁴ и являвшихся праславянскими. Таким образам, днепро-донецкая неолитическая культура, в сложении которой, судя по всему, приняли значительное участие племена, пришедшие на территорию Украины с севера Восточной Европы, является своеобразной точкой отсчета в этногенезе будущих праславянских племен эпохи бронзы.

Очень интересная ситуация складывается в неолите на Южном Урале и в Приуралье. Р.В.Козырева пишет следующее: «Все поселения эпохи неолита этой зоны имеют много общих черт, которые объясняются тем, что на протяжении всей эпохи хозяйство основывалось на охоте и рыболовстве с какой-то долей собирательства, т.е. на этой территории в эпоху неолита господствовала присваивающая форма хозяйства». ¹⁴⁵

Г.М.Матюшин сообщает что: «По С¹⁴ переход к неолиту на Южном Урале датируется рубежом VI — VII тыс. до н. э. В отличие от Среднего Урала здесь довольно рано прослеживаются элементы производящего хозяйства. На 22 памятниках найдены останки домашних животных (козы, овцы, крупного рогатого скота, лошади и собаки)». ¹⁴⁶ Он же отмечает, что на границе 7—6 т.д.н.э. на Южном Урале фиксируется наличие домашней лошади. Так на неолитическом поселении Давлеканово среди остеологического материала кости домашней лошади составляют 42,3%, притом, что крупный рогатый скот составлял 16,7%; а мелкий — 5,4%. По С¹⁴ есть дата для нижнего слоя поселения Березки — 5400г.д.н. э. Надо учесть, что дата эта не калиброванная, т.е. нижний слой поселения Березки, в котором зафиксировано значительное количество костей домашней лошади, может быть старше на 750—800 лет.¹⁴⁷ Таким образом, по данным Г.Н.Матюшина, уже на порубежье мезолита и неолита на Южном Урале зафиксированы кости одомашненной лошади. Но, как и в настоящее время, так и тогда никаких непреодолимых географических преград между лесной зоной и лесостепной, каковой в эпоху неолита был Южный Урал, не было. Говоря о значительных подвижках населения уже в эпоху палеолита, мы не можем предполагать наличие таких подвижек и, следовательно, обмена информацией, традициями, навыками и в последующие эпохи. Тем более, что такие подвижки зачастую были связаны с крайне серьезным объективным фактором — изменением климатической ситуации.

Теплый период 6 — первой половины 3 тыс. до н.э. сменился во второй половине — конце 3 тыс. до н.э. некоторым похолоданием. Оно положило предел распространению широколиственных пород на севере Русской равнины. Температура самого теплого месяца снизилась на 2—3°С, а граница леса в Большеземельской тундре отступила к югу на 200—300 км. по отношению к ее положению во время климатического оптимума. «Похолодание, продвижение тундры в южном направлении, частичная деградация широколиственных лесов, увеличение роли холодостойких элементов в растительном и животном мире и другие факторы, по мнению Н.А.Хотинского, могли содействовать активизации миграционных подвижек населения по всей лесной зоне, а также в тундру», пишет В.С.Стоколос. ¹⁴⁸

В Восточном Прионежье в это время также происходят климатические изменения, аналогичные североуральским. Повышение увлажненности и похолодание приходятся на этих территориях на середину 3 тыс. до н.э. и продолжается вплоть до начала 2 тыс. до н. э. Надо полагать, что ухудшение климатических условий должно было вызвать частичный отток населения с севера на юг, юго-запад и юго-восток и эти миграции могли быть очень значительными. Примерно 1100—3200 лет назад, т.е. в конце 3 — конце 2 тыс. до н.э. снова наступило потепление, которое привело к повторному расцвету широколиственных лесов. В.С.Стоколос отмечает, что: «Потепление, спад уровня вод в гидрологической сети обширных территорий способствовали перемещению населения из южных территорий в лесную зону». ¹⁴⁹

Результатом всех этих трансформаций стало рождение новых племен и племенных объединений, возникновение новых культур и приход новой исторической эпохи — эпохи бронзы.

Эпоха бронзы

Памятники эпохи бронзы на Русском Севере изучены на сегодняшний день еще не достаточно полно. Но, тем не менее «новые материалы из раскопок и многочисленные случайные находки позволяют думать, что в этот период Север был достаточно освоен и заселен. В немалой степени это было связано с передвижениями населения, происходившими в лесной и лесостепной зоне Восточной Европы в конце 3 — 2 тыс. до н.э», — пишет С.В.Ошибкина.¹⁵⁰ В начале 1960 годов были развернуты широкие археологические работы в Карелии, где открыты на поселениях 3 тыс. до н.э. изделия из меди. В Восточном Прионежъе была выделена позднекаргопольская культура, сложившаяся в конце 2 т.д.н. э. На Средней Печоре обнаружено несколько памятников эпохи бронзы 2 т.д.н.э.

Как и в предшествующие эпохи, по левым притокам Волги — Шексне, Подоге и Суде на север продвигались новые группы населения. В начале эпохи бронзы вдоль Волги в центральной части Русской равнины вплоть до Вологды продвинулись племена фатьяновской и балановской. т.н. «культур боевых топоров.«¹⁵¹ В середине 2 тыс. до н.э. в Восточное Прионежье усилился приток населения с юга из Волго-Окского междуречья, о чем свидетельствуют находки памятников, аналогичных или близких к найденным в свое время на Сейминской дюне на Оке. Таковы находки керамики, стрел сейминского типа, сверленых каменных топоров на стоянке Векса 1 в нижнем течении р. Вологды. Аналогичны сейменским также бронзовые копья середины 2 т.д.н.э., найденные на южном берегу Белого озера, в местности Каргулино.

Однако, несмотря на приток населения с юга, основу этнического образования здесь составляло население, занимавшее этот регион с эпохи неолита. На его основе в 14—12 в.д.н.э. возникла позднекаргопольская культура. Из ранее изложенного мы уже сделали вывод, о том, что население европейского Севера нашей страны в эпоху раннего неолита (6—4 т.д.н.э.) было представлено родственными племенами верхневолжской, нарвской и волгокамской культур, являющимися прямыми потомками местных мезолитических племен, связанных узами генетического родства с неолитическим населением Волго-Окского междуречья, Подвинья и Поднепровья, а также Балтийского побережья. «В середине IV — первой четверти 3 тыс. до н.э. вся территория лесной полосы от Прибалтики до Камы и от лесостепи до Беломорья была заселена племенами родственных культур с ямочно-гребенчатой и гребенчато-ямочной керамикой. Эти неолитические культуры развивались в условиях атлантического периода, характеризующегося теплым влажным климатом и развитием широколиственных лесов.» — пишет Д.А.Крайнов.¹⁵²

О генетической преемственности населения европейского Севера нашей страны с древнейших времен до эпох неолита свидетельствуют данные палеоантропологических исследований. Так И. И. Гохман, говоря о завершении исследования скелетов верхнепалеолитических людей из стоянки Сунгирь под Владимиром, отмечает, что, несмотря на их разнообразие (полиморофизм), это люди, принадлежащие к кругу форм европейских неоатропов.¹⁵³ Далее он указывает, что: «Крайне важным для представления о путях формирования расовых особенностей населения Северо-Запада являются материалы мезолитического могильника Попово. Они показали, что на территорию к востоку от Онежского озера в эпоху мезолита проникло население с запада, а не из Зауралья, о чем свидетельствуют как антропологические, так и археологи­ческие данные. Получены новые доказательства значительного распространения в европейской части СССР в неолите и энеолите населения, отличающегося очень широким и несколько плосковатым лицом, но генетически не связанного с монголоидами.«¹⁵⁴ И.И.Гохман подчеркивает, что такой антропологический тип был распространен в неолите Украины, Чехословакии, мезолита Югославии, Северной Франции, Дании. «Таким образом антропологический состав древнего населения северо-запада и севера восточно-европейской части СССР определяется взаимодействием трех локальных типов: северно-южно и восточно-европейского (ура­льского). Небольшая монголоидная примесь, особенно в конце неолита и эпохи раннего металла, возможна, но формообразующего значения на этом этапе истории она не имела.«¹⁵⁵ Следовательно, подавляющее большинство населения севера Восточной Европы эпохи бронзы, являясь прямыми потомками проживавших здесь людей эпохи мезолита, неолита и энеолита, было европеоидным и, не обладая характерными для всех финно-угорских народов чертами «юкагирской» монголоидности, вряд ли могло говорить на финно-угорских языках и быть протофинноугорским. Что касается групп, пришедших в эпоху бронзы на северовосточноевропейские территории с юга, то на них хотелось бы остановиться подробнее.

Анализируя памятники фатьяновской культуры (рубеж 3 — 2 тыс. до н.э. — середина 2 тыс. до н.э.), исследователи пришли к выводу об огромной территории их распространения: фатьяновские племена во 2 т.д.н.э. занимали почти всю лесную часть Европейской территории нашей страны — от Псковского озера до р. Вятки, от верховьев Десны до устья Суры и Свияги, от Вологды до Пензы. Отдельные находки фатьяновских каменных топоров отмечены на берегах Белого озера и в других местах не только Вологодской, но и Архангельской областей.¹⁵⁶ Исследователи отмечают, что: «Сходство погребального обряда, погребального инвентаря, других элементов материальной культуры свидетельствуют, что фатьяновские племена, расселившиеся на огромной территории, имели генетическое родство и составляли единую культурно-историческую общность"¹⁵⁷ Р.Я.Денисова, на основе изучения черепов из погребений фатьяновской, висло-неманской и прибалтийской культур боевых топоров, сделала вывод о том, что это классические европеоиды, антропологический тип которых свидетельствует об их генетическом родстве.¹⁵⁸

«Есть предположение и о близости к ним черепов из погребений среднеднепровской культуры. Очевидно, указанные культуры представляют собой родственный круг племен, формирование которых происходило на общей основе… Р.Я.Денисова на основе изучения антропологических материалов из погребений культур указанной территории от мезолита и до современности пришла к выводу, что носители висло-неманской культуры и прибалтийской культуры боевых топоров являются древними балтами, а фатьяновцы — восточной ветвью протобалтов», — пишет Д.А.Крайнов.¹⁵⁹ Он считает, что: «Общие черты в материальной и духовной культуре, связывающие культуры боевых топоров, заставляют предполагать их происхождение из одной исходной территории… Исходной могла быть только территория, лежащая в середине области распространения культур с боевыми топорами, т.е. область между Днепром и Вислой-Одером (Белоруссия, Украина за Средним Днепром, Прикарпатье, Польша, Литва, Калиниградская область и часть Латвии), где и сосредоточены все древние компоненты этих культур. Отсюда и произошло расселение их на запад и восток — к Дании и Приуралью. Они заняли Среднюю Германию, Южную Швецию, Польшу, часть Чехославакии, Прибалтику, юго-западную Финляндию, Подолию и Волынь, Белоруссию, Средний и Верхний Днепр, Верхнюю и Среднюю Волгу и другие прилегающие места.«¹⁶⁰ Д.А.Крайнов указывает на то, что: «Происхождение фатьяновской культуры тесно связано с общим вопросом происхождения культур с боевыми топорами и шнуровой керамики. Фатьяновская культура является частью большой культурно-исторической общности так называемых «культур с боевыми топорами», относящихся к древним индоевропейцам, возможно, предкам славян, балтов и германцев. Эта общность распространялась на огромной территории от берегов Рейна до Прикамья и от Южной Швеции до Прикарпатья.«¹⁶¹

Памятники фатьяновской культуры московско-клязьминской группы, охватывающие верховья Днепра и Волги, бассейн р. Москвы, юг и юго-запад Тверской, Ярославской, Ивановской, большую часть Владимирской и север Калужской обл. были удивительно близки с верхнеднепровскими памятниками среднепровской культуры. Причем в пограничной зоне их просто трудно отличать. Снова хотелось бы подчеркнуть, что ряд исследователей считает, что в сложении среднеднепровской культуры участвовало население неолитической днепро-донецкой культуры, генетически родственное северной неолитической каргопольской культуре, (кроме того, среднеднепровская культура была основой для последующих праславянских тшинецкой и комаровской культур). Думается, именно эта генетическая близость и определила тот факт, что фатьяновские племена мирно сосуществуют с волосовцами, а фатьяновские вещи находят на волосовских стоянках. Так, Д.А.Крайнов пишет: «Возможно, быстрое распространение фатьяновских племен на территории позднего этапа волосовской культуры в первой четверти П тыс. до н.э. объясняется родственностью тех и других племен. Ареалы памятников волосовской и фатьяновской культур совпадают. На поздних волосовских стоянках Верхнего и Среднего Поволжья появляются фатьяновские вещи, и ощущается влияние фатьяновцев. Кроме того, в волосовских погребениях стоянки Сахтыш II, Панфиловской стоянки и др. найдены черепа с ярко выраженной долихокрайней, близкой к фатьяновскому антропологическому типу, который ряд исследователей относится к протобалтийскому типу. С другой стороны, в фатьяновских погребениях (Тимофеевского и Волосово-Даниловского могильников) встречается антропологический европеоидный тип, близкий волосовскому.¹⁶² Итак, фатьяновцы, несмотря на определенную разницу в культурных традициях (погребения в скорченном на боку положении, редкое использование красной охры, кости свиньи и овцы, как ритуальной заупокойной пищи, ритуальные захоронения овцы-козленка и т.д.), на севере Восточной Европы попали в этнически близкую волосовскую среду. На западе их соседями были родственные балтийские племена ладьевидных топоров, на юго-западе — родственные и волосовцам и фатьяновцам среднеднепровские племена.¹⁶³ На юго-востоке соседями фатьянцев были племена индо-иранской абашевской, а на востоке — срубной культуры.

Интересные материалы были получены исследователями эпохи бронзы на территории республики Коми. Так В. С. Стоколос и К.С.Королев считают, что усть-вымская керамика эпохи бронзы (Ванвиздинская стоянка близ устья р. Вымь на поселении Вис 1) на берегах Ямозера по главным признакам «не представляет оригинального явления и находит тесные аналогии на юге, в поздняковской культуре, на памятниках костромского Поволжья и Чувашии.«¹⁶⁴

Они предполагают, что в эпоху бронзы, вероятно, группы поздняковского населения продвинулись к северо-востоку, на Печору и Вычегду. Говоря об этнолингвистической принадлежности поздняковцев, В.С.Стоколос и К.С.Королев в 1984 г. полагали, что поздняковцев следует относить к финно-язычным народам. «На одном языке с ними (поздняковцами), по-видимому, говорило и население так называемого устьвымского этапа, гончарство которого, по-существу, выглядит вариантом поздняковского.«¹⁶⁵ Однако, в настоящее время поздняковскую культуру, «сформировавшуюся и существующую в южной зоне лесов, протянувшихся тысячекилометровой полосой вдоль границы с лесостепью,«¹⁶⁶ связывают с продвижением населения срубной культуры на север уже в 16–15 в.д.н.э.¹⁶⁷ В.Т.Третьяков считал, что «Близость типа хозяйства у поздняковских племен и срубников, сходство их изделий из металла, в частности украшений, общие черты в погребальном обряде и керамике (форма и орнаментация сосудов), эти важнейшие этнокультурные показатели, наш взгляд, являются решающими при определении этнического облика поздняковского населения.«¹⁶⁸ В настоящее время большинство советских исследователей придерживается гипотезы об индо-иранской принадлежности значительной части создателей срубной культуры. Так Е. Е. Кузьмина, говоря о том, что: претендентами на индо-иранскую принадлежность остаются культуры Евразийской степи от Украины до Западного Казахстана», вычленяет, прежде всего, срубную и андроновскую культурные общности.»«¹⁶⁹ Кроме того по археологическим данным ираноязыч­ные савроматы, массагеты и саки являются потомками срубных и андроновских племен. Таким образом, есть все основания считать, что создатели усть-вымской керамики эпохи бронзы, говорили не на финноугорских языках, а на тех же индоевропейских, что и родственные им и срубникам поздняковцы. Исключительный интерес представляют материалы, опубликованные Н.Л.Членовой, иллюстрирующие огромную протяженность культур эпохи бронзы. Так раннесрубные памятники, основная масса которых концентрируется в междуречье Волги и Дона, встречаются на западе в нижнем течении Днестра, а позднесрубные доходят до устья Дуная, на востоке они доходят до рек Урал и Тобол, а единичные — даже до Ишима. На севере раннесрубные памятники выявлены у слияния притока Волги р. Суры и р. Пьяны, на юге (в Прикаспии) у р. Атрек.¹⁷⁰

С.В.Ошибкина, сообщая о находке на южном берегу Белого озера в Вологодской области наконечников копий, отмечает, что они аналогичны происходящие из Сейминского могильника на р. Оке и один из них «может быть сопоставлен с изделием из кургана Карамыш в Саратовской области, относящегося к срубной культуре» и датированного 16 в.д.н.э.¹⁷¹ Она же сопоставляет находки у д. Морозово (Вельского р-на, Архангельской обл.) с аналогичными изделиями из металла в поздняковской культуре. В конце 16—15 в.д.н.э. на Север Европейской части СССР начало проникать население, приведшее с юго-востока. Основная территория его распространения охватывала Среднюю Волгу, бассейн Камы, нижнюю Оку. Пути передвижения были возможны там, где левые притоки Волги ближе всего подходят к верхнему течению Сухоны и озерам Севера. «Таким образом, постепенно выясняется, что на Севере Восточной Европы бронзовый век не был временем обезлюдения. Здесь проходили те же исторические процессы, что и в других районах Европы. Об этом можно судить по новым находкам, число которых по мере расширения исследований в таежных районах Севера должно увеличиваться.«¹⁷²

Возможно, что вторжение сейминских племен из Зауралья, привело к распространению финно-угорских языков, если не принимать принятую в археологии Эстонии и Финляндии в 20 веке точку зрения на расселение финно-угров в Прибалтике в 9—10 веках н.э.

Возвращаясь вновь к предполагаемому рядом исследователей родству таких культур эпохи бронзы как позднекаргопольская, устъ-вымская и поздняковская, хотелось бы подчеркнуть их связь со срубной культурой. В.П.Третьяков считал, что энеолитические древности в бассейне Суры — Мокши корнями уходят в эпоху неолита лесостепной полосы.¹⁷³ «Финал волосовских древностей в междуречье Суры и Мокши прослеживается в последние годы все отчетливее. К послеволосовскому времени здесь относятся, в частности, срубные поселения. Не исключено, что исчезновение, волосовских племен в бассейне Суры и Мокши связано именно с появлением срубных памятников,» — писал он.¹⁷⁴ В.П.Третьяков отмечал, что: «историческая обстановка во II тыс. до н.э. в междуречье Суры и Мокши напоминала события, которые протекали на Оке и Волге. На этой территории на срубной основе, но при участии волосовских компонентов также возникают древности приказанского типа». ¹⁷⁵ Следует отметить, что приказанская культура, возникшая на срубной основе при участии волосовских компонентов, родственна поздняковской, также возникшей на срубной основе, и что приказанские племена в это время оказывают значительное воздействие на население более северных районов, «где в бассейне Вычегды и Печоры формируется близкая приказанской лебяжская культура.«¹⁷⁶

Мы уже отмечали ранее, что ближайшими соседями фатьяновцев были, помимо срубных, также и абашевские племена. Было отмечено также, что как потомки местного неолитического населения — представители волосовской культуры севера Русской равнины, так и пришлые фатьяновцы находились в генетической родстве с племенами среднеднепровской культуры на Верхнем Днепре.

Но Н. Я. Мерперт и О. Н. Евтюхова считают, что и абашевцы и средне-днепровцы имеют в своем формировании общую подоснову.¹⁷⁷ Кроме того, племена абашевской культурной общности, занимавшие территорию протяженностью 1350—2300 км. от Северского Донца на юго-западе до р. Тобол и р. Ишима на востоке и до р. Вычегды на севере, долгое время считались представителями финноугорского этноса. В настоящее время исследователи считают, что: «определение их этноса как индоиранского становится все более очевидным (впервые такая точка зрения была высказана А.Х.Халиковым). Данная трактовка этноса абашевцев получает дополнительную аргументацию в связи с новыми доводами в пользу того, что абашевцы своими историческими корнями, развитием, да и дальнейшей судьбой связаны с миром массивов населения древнеямной, срубной и алакульской культурно-исторических общностей, которые сейчас все более определенно рассматривают в прямой связи с проблемой ранней истории индоевропейцев, а затем и их группы индоиранских ответвлений.«¹⁷⁸

Таким образом, мы видим, что население севера европейской части нашей страны в эпоху бронзы было в подавляющем большинстве европеоидным, являлось прямыми потомками местных неолитических племен, и было связано генетической близостью с индоевропейскими племенами юго-запада, юго-востока и запада Восточной Европы, причем доминирующими были связи с индоиранскими, праславянскими и прабалтскими племенами. Для нас здесь представляет исключительный интерес тот факт, что как в палеолите, мезолите, неолите, так и эпоху бронзы подвижки населения па территории Восточной Европы шли в основном по одним и тем же направлениям. Думается, этот факт еще раз подтверждает правильность мысли, высказанной Фр. Шпехтом и поддержанной Б.В.Горнунгом, о том, что: «индоевропейские племена в своих миграциях второй половины 3 — начала 2 тыс. до н.э. часто (если не почти всегда, как думаем мы) шли по одним и тем же путям, следом друг за другом, так сказать «нагоняя друг друга.«¹⁷⁹ Б.В.Горнунг считал, что убеждение в том, что индоевропейцы в своем продвижении на территории Европы встречали многочисленные неиндоевропейские племена, не соответствует действительности, и что: «не отрицая в принципе возможной роли неиндоевропейских субстратов в образовании не только кельтской и германской, но и других индоевропейских языковых групп, следует, однако, признать, что такая переоценка роли этих субстратов и повсеместные поиски их не являются обоснованными, не говоря уже о том, что относить «индоевропеизацию» большей части Европы (кроме ее наиболее западных и юго-западных частей) к такому позднему времени (рубеж 3 и 2 тыс. до н.э.) у нас никаких оснований». ¹⁸⁰

Б.В.Горнунг считал, что фатьяновцы, как и другие племена культур боевых топоров, в своих передвижениях смешивались с близкородственными им также индоевропейскими племенами, усваивали язык и обычаи коренного населения, которого всегда было больше, чем пришельцев.

В этих условиях возникали новые диалекты и новые культуры, но опять же индоевропейского круга, поскольку и язык пришельцев, и языки коренного населения были индоевропейскими. В противном случае в настоящее время диалекты, распространенные на всей территории Русской равнины, и в ее северной части и в частности, имели бы значительное количество слов неиндоевропейского происхождения, чего в действительности нет. Кроме того, многие диалектные формы, характерные для Русского Севера и связываемые рядом исследователей с финноугорской лексикой, в свою очередь считаются В.И.Абаевым привнесенными в финноугорские языки из индоиранских.¹⁸¹ Крупнейший болгарский лингвист В. Георгиев считает, что самым важным источником для определения этнической истории любой области являются географические названия. Он пишет: «В отношении устойчивости эти названия неодинаковы: наиболее устойчивы названия рек, особенно более значительных… они обычно сохраняются в течение долгого времени, независимо от смены населения». ¹⁸²

В. Георгиев указывает, что такие названия как Двина, Истра, Вилия, Уда, Удра — индоевропейского происхождения; Нара, Упа, Инстра — балтийского; Варта, Висла, Десна — славянского.¹⁸³ Здесь же следует обратить особое внимание на то, что на территории Европейского Севера нашей страны широко распространены гидронимы, которые Н.Л.Членова связывает с индоиранскими срубными и андроновскими племенами эпохи бронзы, т.е. 2 тыс. до н. э. Это — Сура, Суран, Сулла, Сулой, Снопа, Сундоба, Руда, Рудня, Раша, Прунт, Ида, Уда, Уд. Здесь же имеет смысл вспомнить, что именно гидронимы типа Синд (Инд), по мнению О.Н.Трубачева, свидетельствуют о том, что причерноморские синды являются реликтом индоарийских племен, оставшихся на своей прародине в Восточной Европе, после того как часть ариев покинула эту территорию.¹⁸⁴ Однако на Севере достаточно широко распространены такие гидронимы: Индога, Индола, Индига, Индоманка, Индосар, Синдош, Синдошка, Синдор. Достаточно близкими представляются названия северорусской реки — Индола и крымской Индол, Кубены и Кубани, Кайсарова ручья, протекающего в черте г. Вологды и известного по «Летописцу Ивана Слободского» еще с 1147г., и реки Кайсар в Афганистане. Этимология названия реки Сухоны необъяснима без привлечения санскрита, на котором значение этого гидронима объясняется буквально — «легкопреодолимая». Здесь же, вероятно, стоит вспомнить о том, что еще в 20-х годах нашего века академик А.И.Соболевский говорил о господствующей на просторах европейской России субстражной ираноязычной топо-и-гидронимии, распространенной вплоть до северных областей. Он писал в 1927 году: «Исходный пункт моей работы — предложение, что две группы названий родственны между собой и принадлежит одному языку индоевропейской семьи, который я пока, впредь доподыскивания более подходящего термина, именую скифским». ¹⁸⁵ В 1950-е годы шведский исследователь Г. Еханссон пришел в к выводу о том, что в скандинавской топонимике, а также в географических названиях всего севера Европы присутствует мощная скифская подоснова, и что Скандинавия была негрманизирована позднее.¹⁸⁶ Таким образом, мы можем с большой долей уверенности предполагать, что на территорию Русского Севера во 2 т.д.н.э. (как и в более ранние периоды) продвигались индоевропейские племена, которые встречали здесь отнюдь не финно-угорское, а родственное себе также индоевропейское субстратное население, с которым и воевали, и роднились.

Уже отмечалось ранее, что и срубные, и абашевские, а также поздняковские и приказанские племена, родственные населению восточноевропейского севера, были также генетически родственны и считающемуся индоиранским населению андроновской культуры. Как и срубная, андроновская культура, в совокупности всех ее вариантов, занимала в 16—15 в.д.н.э. огромные территории. Наиболее юго-западные памятники андроновского типа присутствуют в срубном ареале на левобережном Поднепровье. Причем «на раннем этапе андроновские проявления в срубной культуре наиболее многочисленны и ярки, а к 13 в. до н.э. становятся более расплывчатыми и малочисленными.«¹⁸⁷ На севере андроновско-алакульские памятники доходят до Среднего Предуралья и низовьев Оби, а на северо-западе андроновские проявления, согласно карте крупнейшего шведского археолога Мартина Стенбергера, характерны для Северной Швеции и Норвегии.¹⁸⁸ На востоке андроновская культура распространялась по Южному Зауралью до Минусинской котловины включительно, а на юге-востоке ее памятники заходят на территорию Северного Афганистана.

Н.Л.Членова приходит к заключению, что расстояние в 1200—2500 км и более являлись не исключением, а нормой, отражением значительной подвижности культур степи и лесостепи эпохи бронзы.¹⁸⁹ Б.Н.Граков писал, что: «племена срубной культуры в первый период, с 1600 до 1200 гг. до н. э. по каким то неясным теперь причинам внутреннего порядка все время проявляют тенденцию к расселению.«¹⁹⁰ Племена тесно взаимосвязанной и родственной срубной андроновской культуры в тот же исторический период также проявляют тенденцию к расселению и середине 2 т.д.н.э. начинается их продвижение с территории Восточной Европы в Сибирь, Среднюю Азию и Иран. О продвижении ираноязычных скотоводческих племен через Кавказ в конце 2- начале 1 тыс. до н.э. ярко свидетельствуют как лингвистические, так и археологические данные. М.Н.Погребова отмечает, что: «лингвистические данные свидетельствуют, что именно в течение конца 2- начала 1 тыс. до н.э. на территории Иранского плато появились, и в достаточном количестве, носители иранского языка и иранского этноса.«¹⁹¹ Она считает, что можно делать вывод о проникновении некоторых групп населения из Нижнего Поволжья на Северный Кавказ и в Закавказье. В.П.Алексеев и Р.А.Мкртчан, анализируя антропологические особенности черепов древнего населения Армении периода раннего железного века, делают вывод, что в них присутствуют «признаки в целом северного тяготения,» а некоторые показатели «редко встречаются даже на севере Центральной и Восточной Европы и в Скандинавии.«¹⁹² Они считают, что у древнего населения юго-восточного побережья озера Севан в 1 тыс. до н.э. была ярко выраженная примесь северной расы или северной ветви европеоидов и что: «сейчас ясно, что наличие северных элементов нельзя отрицать на территории Армении и в более раннее время"¹⁹³ т.е. в эпоху бронзы.

Такое же продвижение срубно-андроновского населения отмечается в этот период и в западном направлении. В.В.Отрошенко отмечает, что трупосожжения срубной культуры тянутся широкой полосой от верховьев р. Урал до Нижнего Поднепровья, причем «большинство кремаций на всей территории срубной культуры совершено по андроновскому образцу,» а «проникновение элементов андроновской культуры еще дальше на запад, вплоть до Нижнего Поднепровья, также фиксируется в материалах раскопок.«¹⁹⁴ А.И.Мелюкова пишет, что румынские археологи констатируют тесные связи местных племен эпохи поздней бронзы с населением позднесрубной культуры Северного Причерноморья. Она говорит о резкой смене культур в 9—10 в.д.н.э., которую наблюдают исследователи в Карпато-Дунайском районе, что является «убедительным аргументом в пользу вывода о появлении здесь нового населения. Именно это пришлое население считается основным ядром северных фракийцев, ассимилировавших местные племена.«¹⁹⁵

Эти обширные миграции срубного, андроновского, абашевского населения и многих других племенных объединений и племен бронзового века были вызваны целым комплексом причин, многие из которых на сегодняшний день остаются неизвестными. Но, вероятно, среди них не последнюю роль играли увеличение численности населения и колебания ландшафтных границ, связанные с периодическими изменениями климата. Так М. К. Хабдулина и Г.Б.Зданович, говоря о периодичности колебаний климата на севере Евразии, отмечали, что: «Наиболее ярко выраженным является цикл длительности примерно в 1800—1900 лет. За последние 6—6,5 тыс. лет по А.В.Шнитникову наблюдалось 4 этапа повышенной увлажненности: на грани 5—4 тыс. до н.э. (середина атлантического периода); конец 3 — начало 2 тыс. до н.э. (начало суббореала), середина и конец 1 тыс. до н.э. (рубеж суббореального и субатлантического периодов), середина и вторая половина текущего тысячелетия (субатлантический период). Каждый многовековый ритм состоит из двух фаз: 1 прохладно-влажной, относительно непродолжительной (3—5 столетия), энергично развивающейся. Ей присущ характер катаклизма; 2 сухой и теплый, продолжительный, развивающейся медленно на протяжении около тысячи лет. Между ними существует переходная фаза в 2—3 столетия.«¹⁹⁶ Исследуя вопрос о том, что заставило срубно-андроновские племена начать во второй половине 2 т.д.н.э. свой путь на восток, М.Ф.Косарев пришел к выводу, что толчком для такого «миграционного взрыва» были частые засухи ксеротермического периода, который как считают палеоклиматологи, совпал по времени со срубно-андроновской эпохой.¹⁹⁷

Г.Б.Зданович считает, что население эпохи бронзы отличалось значительной оседлостью, в связи с тем, что господствующей формой комплексной экономики было оседлое пастушеское скотоводство и земледелие. Он пишет: «Топография андроновских поселений определяется, прежде всего последним фактором — возможностью ведения ключевого или лиманного земледелия. Любая природная пища, хоть в какой-то степени отвечающая требованиям земледельческого хозяйства, была освоена и максимально использовалась в андроновскую эпоху». ¹⁹⁸ В 16—13в.д.н.э. максимальное усыхание степей определило рост подвижности человеческих коллективов, продвинувшихся на север в более влажные зоны у кромки тайги, и на юг — к древнейшим земледельческим оазисам. Дальние миграции восточноевропейского населения в Зауралье, Западную Сибирь, на территорию Северного Казахстана, возможные еще в период верхнего палеолита, стали тем более реальны в эпохи мезолита, неолита и бронзы, когда в 6—2 тыс. до н.э. здесь расширяются площади лесов. В северном Казахстане, например, юго-западная часть равнины южнее 66^ос. ш. была занята березово-сосновыми лесами с примесью пихты и вяза. «Состав флоры и характер размещения растительности свидетельствуют о климате, значительно более теплым, чем современный.«¹⁹⁹

О дальнейшем продвижении степных скотоводческих культур срубно-андроновского круга в земледельческие оазисы Средней Азии в 13—10 в.д.н.э. свидетельствуют материалы раскопок на оседлоземледельческих поселениях эпохи поздней бронзы в Южном Туркменистане, проводимых в последние годы В.И.Сарианиди. Он отмечает, что: «степная» посуда появляется здесь не ранее 13—10 в.д.н.э. «Приведенные наблюдения важны в связи с выдвинутой гипотезой о наличии „степной“ керамики на памятниках Северного Афганистана, в связи с расселением ираноязычных племен из среднеазиатских степей» — пишет В.И.Сарианиди.²⁰⁰ Таким образом прародина индоиранских народов, непосредственно перед началом их миграции на современные территории обитания, находилась в лесостепной и лесной (зона широколиственных лесов) зоне Восточной Европы. Еще раз отметим, что время ксеротерма, продолжавшегося до конца 2 тыс. — начала 1 тыс. до н.э., широколиственных лесов находилась на 550—600 км. севернее, чем в наше время. В период середины — последней четверти 2 т.д.н.э. с носителями индоиранской речи исследователи связывают представителей абашевской, срубной и андроновской этнокультурных общностей, протянувшихся от Нижнего Дуная на западе до Минусинской котловины на востоке, от Оби и Печоры на севере до Северного Афганистана на юге.

Эта огромная территория в своей западной части находилась в непосредственном соседстве, а зачастую просто накладывалась на те территории, которые в настоящее время многие исследователи связывают с прародиной славян. В. Георгиев подчеркивал, что вопреки убеждению Т. Лер-Сплавинского в том, что прародина славян находилась в бассейне р. Вислы, М. Фасмер указывал на то обстоятельство, что «древняя топонимика, в особенности же названия рек и вод в области от Восточной Галиции, через Волынь, Подолье, Киев, Чернигов, Могилев, Полтаву, Курск, Орел, вплоть до верховьев Дона — старинного славянского происхождения.«²⁰¹

Таким образом, в настоящее время среди лингвистов наиболее распространено мнение, что древнейшая территория праславян находилась на Правобережной Украине,²⁰² где иранские названия, обнаруженные В.Н.Топоровым, О.Н.Трубачевым и О.С.Стрижаком в бассейне Северского Донца, Суллы, Псла, Самары и на территории левобережной лесостепной Украины, абсолютно отсутствуют.

Большинство исследователей в настоящее время связывает древнейшие славянские территории с тшинецко-комаровской культурой середины — конца 2 т.д.н. э. Один из крупнейших специалистов по бронзовому веку Украины С. С. Березанская, говоря о территориях праславянских культур эпохи бронзы (тшинецкой и комаровской), западная граница которых проходила в районе р. Одер, восточная — в бассейне р. Оки, северная — на верхнем Днепре, а южная — в Закарпатье, отмечает, что находки древнейших рал позволяют включить Северную Украину в состав территории, на которой к концу 3 — началу 2 тыс. до н.э. было распространено пашенное земледелие, население разводило крупный рогатый скот, со времен Триполья (5—3 т.д.н.э.), знало металл и владело навыками его обработки.²⁰³

Во второй половине 3 — начале 2 тыс. до н.э. территории Среднего Поднепровья вошли в состав огромной культурно-исторической общности-области племен шнуровой керамики, распространившейся от берегов Рейна до Прикамья и от Швеции до Прикарпатья и включавшей в себя более двадцати родственных культур и культурных групп со своими локальными особенностями. Имеет смысл вспомнить, что широко распространенная в центре и на севере Восточной Европы в эпоху бронзы фатьяновская культура является частью большой культурно-исторической общности так называемых «культур с боевыми топорами», относящихся к древним индоевропейцам, возможно предкам славян, балтов и германцев. Среди культур шнуровой керамики Восточной Европы выделяется также и среднеднепровская культура (26—25в.д.н.э.) в Среднем и Верхнем Поднепровье, ставшая, как отмечалось ранее, одной из основ позднейших праславянских культур этого региона (тшинецкой и комаровской). Следует отметить, что население среднеднепровской культуры находилось в генетическом родстве с населением Центра и Севера Восточной Европы.

И.И.Артеменко считает, что московско-клязьменская группа фатьяновской культуры складывалась в процессе продвижения на эту территорию части населения среднеднепровской культуры с Подесенья в начале ее среднего этапа — в конце 3-начале 2 тыс. до н. э. П.Н. Третьяков отмечает, что «значение среднеднепровских племен в этногении племен лесной полосы Восточной Европы заключается не только в том, что в течение ряда столетий они овладели обширными пространствами Верхнего и отчасти Среднего Поднепровья, но и в том, что последующая история этой области — это история прежде всего их прямых потомков». ²⁰⁴ Среднеднепровская культура стала основой сложения сосницкого варианта праславянской восточнотшинецкой культуры бронзового века, занимавшей во второй половине 2-начала 1 тыс. до н.э. ту же территорию, что и предшествующая ей среднеднепровская. Но на поселениях сосницкого варианта восточнотшинецкой культуры довольно часто находят фрагменты посуды абашевского облика, причем С.С.Березанская констатирует, что абашевская керамика очень близка к сосницкому варианту восточнотшинецкой культуры. Точка зрения, согласно которой абашевская и среднеднепровская культура находятся в генетическом родстве была высказана П.П.Ефименко и П.П.Третьяковым еще в 1961 году.²⁰⁵

Кроме того, неоднократно отмечалось наличие значительного количества абашевской керамики в первых, раннесрубных горизонтах срубных поселений, т.е. абашевская керамика фактически предваряет раннесрубную на Северском Донце, в Среднем Поднепровье и Поволжье.²⁰⁶

С. С. Березанская, говоря о близости абашевской культуры и культур тшинецко-комаровскойо прута, констатирует, что причины такой очевидной близости северных культур Украины с абашевской еще не до конца ясны, и что это явление отнюдь не объясняется только синхронностью. С.С.Березанская считает, что если предположение о генетическом родстве абашевской и среднеднепровской культуры справедливо, то индоиранская абашевская культура представляет собой наиболее восточную группу памятников, возникших на основе культур шнуровой керамики, т.е. на той же основе, на которой сложились праславянская тшинецко-комаровская и прабалтская фатьяновская культуры. Таким образом, возможно, прослеживается общность более глубокая, связанная с их этнической принадлежностью.²⁰⁷ Для нас этот вывод представляет огромный интерес, так как наиболее северо-восточные памятники абашевской культуры в европейской части России находятся в верхнем течении р. Вычегды, значительное их количество известно в междуречье Вятки и Ветлуги, очень много абашевских памятников сосредоточено в Среднем Поволжье. К.В.Сальников предположил, что предки абашевцев продвинулись на Средний Дон и Среднее Поволжье из Поднепровья в конце 3 — начале 2 тыс. до н.э.²⁰⁸ В то же время С.С.Березанская, говоря о возможной картине сложения срубной культуры в лесостепной Украине, полагает, что в конце 16 в.д.н.э. группа племен с керамикой, отличающейся андроновскими чертами, продвинулась на Северский Донец со Среднего Поволжья. Она пишет: «Об исходной территории этих племен свидетельствует то, что погребальному обряду, металлу и сосудам, происходящим с Северского Донца и Орели, можно найти прямые и многочисленные аналогии в среднем Поволжье.«²⁰⁹ Вероятно, было как движение из Среднего Поднепровья в Среднее Поволжье, так и в обратном направлении. Чем были вызваны такие подвижки, ответить трудно, но о том, что население Среднего Поднепровья и Среднего Поволжья в эпоху бронзы было генетически родственным, свидетельствуют и данные антропологии. Так С. И. Круц отмечает, что черепа жителей Поднепровья и лесостепного Поволжья имеют много общего.²¹⁰

Мы особенно акцентируем внимание на связях Среднего Поволжья и Поднепровья, так как на протяжении очень длительного исторического периода хорошо прослеживаются также связи Среднего Повожья (как впрочем, и Северного Поднепровья) с территориями севера европейской части нашей страны. Таким образом, в создателях восточных форм срубной культуры, в представителях абашевской и андроновской культурно-исторических общностей, поздняковской и приказанской культур (и даже в создателях Усть-вымской керамики на Печоре) можно видеть родственные индоиранские (арийские) племена, в западной части срубников, а также в представителях тшинецкой и комаровской культур — праславян. О родстве тех и других с населением севера Восточной Европы уже говорилось выше.

П.Н.Третьяков отмечал, что: «Особенно интересно, что элементы древней подосновы славянства были найдены Н.Я.Марром также и далеко на севере, в тех местах, которые до последнего времени считались отнюдь не славянскими и занятыми славянами уже на заре так называемого исторического времени. Древние этнические группы восточноевропейского севера, предшествующие славянизации и финнизации, Н.Я.Марр называл иногда «северными сарматами» или, что еще интереснее, — «руссами». ²¹¹

Древность славяно-индоиранских контактов, а точнее родства, на обширных территориях Восточной Европы подтверждается также и выводами лингвистов. О близком родстве арийского и славянского писали еще исследователи 19 века К. Цейс, А. Кун и др.

В. Георгиев отмечает, что с тех пор, как Н. фон Братке разделил индоевропейские языки на группы САТЭМНЫЕ и КЕНТУМНЫЕ и его установка стала общепринятой, концепция балтославяно-индоиранской близости получила перевес над концепцией балтославяно-германского языкового единства. Он также приводит слова С.Б.Бернштейна о том, что тот допускает рассмотрение вопроса о родственных отношениях между славянскими и иранскими, но не между славянским и германским языками, и что есть черты, свидетельствующие о древних генетических связях славянских и иранских языков.²¹² В. Георгиев указывает, что лингвисты Ф. Бонн, Г. Кун, А. Потт «склонны принять существование более тесной связи между балтославянским и индоиранским,» а А. Мейе, Г. Хирт и Г. Арнтц «стоят на позиции более близкого балтославянско-индоиранского родства». ²¹³ Э.А.Грантовский пишет: «Особые связи арийского в пределах индоевропейского отмечаются в основном в двух направлениях; в сторону славянского и балтийского и в сторону греческого, а также армянского». ²¹⁴ Б.В.Горнунг считал, что славянские языки фактами своего строя сближаются с индоиранским, древнегреческим и древнеармянским языками.²¹⁵

Археологически очерчен огромный восточноевропейский ареал срубно-андроновской этнокультурной общности, который значительно расширяется за счет поздняковской, абашевской и прказанской культур. Трудно представить себе ситуацию, при которой все население этих территорий покинуло бы свою родину, скорее всего такая ситуация просто невозможна. Н.Р.Гусева считает, что в процессе миграций Восточную Европу покинули отнюдь не все группы арьев, так как «не выявлено исторических причин, которые могли бы вызвать обязательный всеобщий их уход из своей прародины.«²¹⁶

Что касается славян, здесь также не приходится утверждать, что происходили какие-то резкие этнические подвижки. Так Вяч. Вс. Иванов, обращаясь к работе П. Фридриха, подчеркивает, что лингвистические реконструкции этого американского исследователя «должны постоянно учитываться и представителями смежных дисциплин, занимающихся восстановлением до письменной истории славян», так как здесь «реконструирован набор природных реалий, позволяющих дать достаточно точную экологическую характеристику той природной среды, к которой относились названия животных и растений в праславянском и общеиндоевропейском.«²¹⁷ Вяч. Вс. Иванов особенно подчеркивает первостепенное значение вывода П. Фридриха о том, что: «носители общеславянского языка в общеславянский период жили в экологической зоне (в частности определяемой по древесной флоре) сходной или тождественной соответствующей зоне общеиндоевропейского, а после общеславянского периода носители различных славянских диалектов в существенной степени продолжали жить в подобной области.«²¹⁸ Указание Вяч. Вс. Иванова на наличие в древнеславянской зоне заселения, прежде всего дубрав, дубов, связанных со святилищами, приводит нас еще раз к выводу о том, что это лесные и лесостепные районы Восточной Европы, так как именно здесь находилась в период неолита и бронзы самая большая в Европе дубовых лесов.²¹⁹ Например, считает, что для строительства домов Майданицкого поселения (трипольская культура) было срублено около 500.000 дубов. Следует отметить также, что зона распространения дубрав на территории Восточной Европы была достаточно велика даже во второй половине 1 т.д.н.э., когда катастрофические похолодание и увлажнение климата привело к резкому сокращению полосы широколиственных лесов, до того доходивших до побережья Белого моря. Но, во всяком случае, укрепления Старшего Кашинского городища (на р. Оке) и Троицкого (на р. Москве) 4—3 в.д.н.э. были выполнены из местного дуба. И более того, породообразующими в лесах по Оке и Москве в то время были ясень, липа, вяз, клен и дуб.

Что касается индоиранцев, то здесь, в свою очередь, имеет смысл вспомнить вновь вывод А.И.Соболевского о том, что на просторах европейской России вплоть до северных областей господствующей является ираноязычная топо-и-гидронимия.²²⁰ Кроме того, переводчик гимнов Ригведы на русский язык Т.Я.Елизаренко пишет: «по глубочайшему убеждению переводчика, при переводе с ведийского на другие языки русский язык обладает рядом несомненных преимуществ перед западноевропейскими языками, эти преимущества определяются как большей степенью соответствия между ведийским и русским в силу лучшей сохранности в нем архаизмов, чем в западных языках, так и большей близостью русской (славянской) мифо-поэтической традиции к индо-иранской.«²²¹

Б.В.Горнунг видел предков индоиранцев в конце 3 т.д.н.э. в северо-восточной (находящейся ближе к Средней Волге) части индоевропейцев.²²² В.И.Абаев пишет: «Через ряд столетий пронесли арии память о своей прародине и о ее великой реке Волге. Ведийское Rasa. Авестийское Ranha, пехлевийское Arang, название мифической реки, которая «опоясывает землю», идентично с мордовским Ravo («Волга»). Эта идентификация решительно поддерживается античными авторами, которые фиксируют для Волги названия Râ (Птолемей) и Râs (Агатемер).«²²³ К интересным выводам пришел Б.А.Шрамко в результате раскопок Бельского городища (на Среднем Днепре). Он считает возможным связывать Западное укрепление со славянской, а восточное — с иранской частью населения Поднепровья. Культурные различия сложились здесь не с появлением скифов, а задолго до этого на местной основе, связанной с разным происхождением отдельных групп населения в лесостепи между Днепром и Доном.²²⁴

Об относительной стабильности населения на территории Восточной Европы и Русской равнины, в частности, о том, что его этногенетические корни уходят в глубокую древность, свидетельствуют также данные антропологии. Так В. П. Алексеев считал, что палеоантропологический материал «позволяет проследить историю физических предков восточнославянских народов до эпохи бронзы.» Говоря о типе, характерном для восточных славян в целом, он отмечал, что: «наблюдается значительное сходство этого типа с тем антропоморфным вариантом, который зафиксирован в скифских могильниках Причерноморья… Речь, разумеется, не идет о прямом происхождении восточнославянских племен от скифов. Но несомненно, что большая часть населения, проживавшая в южнорусских степях в середине 1 тыс. до н.э. является физическими предками восточнославянских племен эпохи средневековья. Местные истоки этногенеза углубляются, следовательно, больше чем на тысячу лет.«²²⁵ Далее В. П. Алексеев делает вывод о том, что местные истоки этногенеза восточных славян могут быть еще более углублены, так как палеоантропология культур эпохи бронзы в степных и лесостепных районах Восточноевропейской равнины хорошо изучена. «С небольшими модификациями населения этих культур обнаруживает то же сочетание морфологических признаков, что и скифские популяции. Формирование антропологических особенностей скифов при значительном участии населения эпохи бронзы, особенно поздней бронзы, представляется совершенно несомненным. Таким образом, истоки формирования антропологического типа восточнославянских народов могут быть доведены до середины II тыс. до н. э. Это означает, что автохтонные основы восточнославянского этногенеза реконструируются с помощью палеоантропологических данных на протяжении минимум двух тысячелетий.«²²⁶ Б.А.Рыбаков говоря о стабильности населения на праславянской территории и о преемственности культур, существовавших здесь в течении длительного исторического периода, отмечает, что тшинецкая культура (15—12 в.д.н.э.) настолько полно совпадает с общим ареалом славянских пшеворской и зарубинецкой культур (3 в.д.н.э. — 3 в.н.э.), что для ее точного географического определения «вполне можно воспользоваться картой этих двух культур, хотя между тшинецкой культурой и зарубинецко-пшеворским комплексом лежит около девяти веков.«²²⁷

Длительное сосуществование на соседних и даже в значительной мере частично перемежающихся территориях славян и индоиранцев отрицать на сегодняшний день довольно сложно, слишком много фактов, подтверждающих наличие такой связи.

Говоря о территориях севера Восточной Европы, мы вновь подчеркиваем, что данные археологии и антропологии свидетельствуют о том, что как в эпоху мезолита, неолита, так и в эпоху бронзы население этих районов было европеоидным, без признаков монголоидности. Находилось в генетическом родстве с индоевропейскими племенами Поднепровья, Среднего Поволжья, Волго-Окского междуречья и Прибалтики, а подвижек населения из-за Урала (из ареала финно-угорских племен) на эти территории не было. Поскольку население Восточной Европы эпохи бронзы состояло из представителей праславянских, индоиранских и прабалтских племен, а европейский север нашей страны находился в это время в оптимальной климатической зоне, нам остается предполагать, что там, в эпоху бронзы также проживали индоевропейцы.

Мы уже отмечали, что в работе Н.Д.Андреева «Раннеиндоевропейский праязык», сделан вывод о том, что существовала зона распространения «бореального» (северного) праязыка, от которого в результате подвижек части носителей этого праязыка за Урал, вплоть до Саяно-Алтая, на порубежье верхнего палеолита и мезолита, отделились будущие ранноуральский и раннеалатайский языки. Н.Д.Андреев считает, что: «Раннеиндоевропейский язык (РИЕ) представляет собой главную ветвь бореального праязыка (БП), двумя другими ветвями, которого были раннеуральский (РУ) и раннеалтайский (РА). Существует целый ряд факторов, заставляющих видеть именно в индоевропейском праязыке историческое ядро бореальной языковой общности. Самым очевидным из этих факторов является то фундаментальной важности обстоятельство, что РИЕ система базионных элементов плана выражения практически не отличается от общебореальной, тогда как в других ветвях БП эта система подвергалась значительным изменениям.«²²⁸ Он отмечает, что: «Присутствие в РИЕ корнеслове значительного числа лексем, входящих в смысловую сферу охоты и собирательства, показывает, что именно эти два рода занятий (наряду со скотоводством на его начальной ступени) были главными способами жизнеобеспечения в эпоху формирования РИЕ праязыка. Такое положение вещей позволяет датировать названную эпоху временем на рубеже верхнего палеолита и мезолита. Что касается бореального праязыка, который, естественно, на целый ряд древнее, чем раннеиндоевропейский, то время его существования надлежит отнести к заключительной фазе верхнего палеолита.«²²⁹ Рубеж верхнего палеолита и мезолита, к которому Н.Д.Андреев относит начальный период раннеиндоевропейского праязыка, относится к 10—9 т.д.н. э. Говоря о ландшафте и климате той зоны, где функционировал в финальной фазе верхнего палеолита бореальный праязык, предок и предшественники раннеиндоевропейского праязыка, Н.Д.Андреев подчеркивает, что: «Из ландшафтной лексики в бореальном праязыке обильнее всего и детальнее всего представлены корневые слова, так или иначе связанные с лесом и что в этих лесах присутствовали хвойные породы… Обзор этого ряда с полной очевидностью указывает, во-первых, на лесистый характер той местности, где жили племена, говорившие на ВП, во-вторых, на присутствие хвойных пород в этих лесах.«²³⁰ Он говорит о сильно пересеченной местности, о наличии болот и всего с ними связанного, о реках и озерах, о снежных зимах, метелях, холоде и таянии, разлитии вод, оживлении после зимней спячки. Но в корнеслове бореального праязыка начисто отсутствуют слова, связанные с пустыней или морем.²³¹ Н.Д.Андреев из всего этого делает вывод, что: «нужно иметь в виду, что южная граница вюрмско-валдайского оледенения проходила через Центральную Европу, среднюю полосу России, наконец, ту часть Западно-Сибирской низменности, которая тянется от Урала до предгорий Алтая. Непосредственно к югу от этой границы в конце верхнего плейстоцена существовали леса (преимущественно хвойные), болота, реки, горы, но не было ни морей, ни пустынь, ни полупустынь, т.е. наличествовало все то, что денотировано в бореальном корнеслове, и отсутствовало именно то, для чего в нем не имелось названия.«²³²

Еще раз отметим, что предельная граница распространения валдайского оледенения в Восточной Европе шла в широтном направлении от Вильнюса к Смоленску, а затем на северо-запад к Рыбинскому водохранилищу, оз. Кубенскому и г. Няндома. Далее на северо-восток граница достоверно не установлена. На большей части европейской территории нашей страны ледника, даже во время максимума Валдайского оледенения, не было. И более того, специалисты считают, что во время пика Валдайского оледенения и в период наибольшего похолодания отток населения с территорий, граничащих с краем ледника шел «к югу в горы, к юго-западу на территорию Центрального массива Франции и вдоль Судет и Карпат в сторону Русской равнины.«²³³ В это время настоящих лесов, или «типичных лесных бореальных формаций» в западных и средних частях Европы было очень мало, и они находились в основном в долинах крупных рек и межгорных котловинах. В Западной Европе всю полосу от Скандинавского ледникового щита на севере до Альпийского ледника на юге занимали тундры с березовым и лиственным редколесьем и субарктические луга, исключения составляли территории юго-запада Франции, верхнего течения Дуная и предгорий Восточных Карпат.²³⁴ На территории же Восточной Европы, в пределах Русской равнины леса занимали, в отличие от Западной Европы, большую площадь в виде широкой полосы, пересекающей ее в направлении с юго-запада на северо-восток. Это были березовые, сосновые, еловые и пихтовые леса. Палеографы отмечают, что: «в ряде районов здесь уже существовали леса с участием таких широколиственных пород, как дуб и вяз… в южной части Русской равнины распространена растительность степного типа.«²³⁵ Так в бассейне Верхней Волги были распространены степи с елово-березовыми и сосновыми лесами. В бассейне Оки во время максимума оледенения шумели елово-сосновые леса северотаежного типа. Таким образом, не на территории от Рейна до Алтая, находились те районы, где функционировал бореальный праязык, а значительно севернее на просторах Русской равнины, где именно в заключительной фазе верхнего палеолита находилась огромная полоса хвойных лесов и имелись все природно-климатические факторы, наличествовавшие в бореальном праязыке.

При этом хозяйственно-культурном типе, который был характерен для носителей бореального праязыка — охотников, рыболовов и собирателей таежной зоны, территории, занимаемые ими, должны были быть огромными. Здесь хотелось бы обратиться к выводам, сделанным М.Ф.Косаревым, который отмечал, что в таежной зоне охотничье-рыболовческий промысел требует очень низкой плотности населения и у хантов, манси и селькупов в 17в. она составляла 1 человек на 30—40 кв. км.²³⁶ Такие огромные массивы смешанных хвойных лесов (березово-еловых и березово-сосновых) в период финала верхнего палеолита (15—10 т.д.н.э.) были только на территории Восточной Европы. Их северная граница проходила в среднем и нижнем течении р. Вычегды на 62⁰ с.ш., а южная в Прикарпатье, причем в Волго-Окском междуречье была широкая полоса смешанных сосново-березовых лесов с дубом и вязом. Именно здесь, на просторах Русской равнины, из бореального праязыка на порубежье верхнего палеолита и мезолита выделился, индоевропейский праязык и прошло его развитие в эпохи мезолита и раннего неолита, следовательно, именно территории Центра и севера Восточной Европы имеют все основания на то, чтобы быть прародиной индоевропейских народов.