Алиса Лунина

Письма к Орфею

Сборник рассказов

Дети Марии

Подмосковье. Наше время

В перерыве между операциями заведующая акушерским отделением первого родильного дома Мария Петровна Арсеньева зашла в ординаторскую. Она стояла у стола и просматривала медицинские карты, когда ее мобильный телефон зазвонил.

— Здравствуй, Маша! — сказал мужской голос.

Мария мгновенно узнала этот голос и не то, что вздрогнула — содрогнулась. Она как подкошенная, рухнула в кресло. Сердце бешено колотилось. Это был голос с того света. Человек, с которым она сейчас говорила — Георгий Качарава — погиб двадцать два года назад.

— Ты умер, — растерянно сказала Мария.

— Иногда и мертвые возвращаются, Маша, — сказал Георгий. — Впрочем, как видишь, я жив.

Он рассказал ей, что много лет искал ее, даже нанял детектива, как в каком-нибудь шпионском фильме, и вот — нашел. «Маша, что же ты молчишь?» Она больно, до крови закусила губы, — что она может ему сказать?! «Я думала, что ты умер, а ты, оказывается, жив?! Как же так?! И что теперь делать мне?» Как тяжело дышать… Кажется, что земля уходит из под ног.

В кабинет заглянул врач — анестезиолог, но увидев ее лицо, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Гера, я… не могу сейчас говорить, — выдавила Мария, — я… позвоню тебе. Потом.

— Хорошо, — сказал Гера, — ты можешь позвонить мне на номер, с которого я сейчас говорю.

Мария прервала разговор. Некоторое время она продолжала сидеть с телефоном в руках. Вошедший в кабинет ее коллега — доктор Стариков о чем-то спросил Марию, но тут же замолчал, — у сорокалетней заведующей отделением Первого родильного дома Марии Петровны Арсеньевой было совершенно белое, как мел, лицо.

— Мария Петровна, что с вами? Хотите, я вас заменю на операции? — предложил Стариков.

— Да, пожалуй, — сказала Мария. — Я, кажется, не здорова.

Мария шла по коридору больницы, не отвечая на приветствия коллег, не видя и не замечая ничего вокруг. Звонок из прошлого от человека, которого она столько лет считала погибшим, все перевернул в ее душе.

В больничном сквере она бессильно опустилась на скамейку и долго сидела так в оцепенении; и только когда хлынул оглушительный июньский ливень, она поднялась и пошла к выходу из больничного городка, — медленно — словно не замечая дождя. Дождь вообще пошел вовремя — благодаря ему никто бы и не подумал, что эта хрупкая светловолосая женщина в синем платье — плачет; со стороны казалось, что по ее лицу текут дождевые капли.

Дверь Марии открыла ее средняя дочь — семнадцатилетняя Лиза.

— Мам, что с тобой? Ты промокла…

Мария прошла в свою комнату и легла на диван.

— А почему ты сегодня так рано? — спросила Лиза.

— Лиза, пожалуйста, забери сегодня Соню из садика. Мне что-то нездоровится, — попросила Мария.

— Ладно, — кивнула Лиза. — Ма, с тобой все в порядке?

— Со мной все в порядке. Просто болит голова. Иди, я посплю.

Когда дочь ушла, Мария взяла телефон и набрала номер, с которого ей сегодня звонил Георгий. Марии казалось, что звонок Геры ей пригрезился, что на самом деле его не было, и что сейчас она звонит в пустоту, как случалось много раз за эти годы, и ей никто не ответит.

— Да, Маша, — ответил Гера.

* * *

Вечером Лиза привела из садика младшую сестру — шестилетнюю Соню. Мария накормила Соню ужином, поставила ей диск с мультфильмами — пусть смотрит. Она все делала машинально, как в гипнозе.

— Мама, я ухожу, приду поздно, — предупредила Лиза.

Мария очнулась, взглянула на дочь — на лице боевой раскрас, футболка с вызывающей надписью, «рваные» джинсы — в дырах гуляет ветер, — кошмар. А на улице Лизу, конечно, ждет этот парень… Мария вздохнула — в последнее время с дочерью нет никакого сладу, как с цепи сорвалась. Запросто может заявиться под утро и без тени смущения сообщить, что она ночевала у этого своего… Вани.

— Лиза, у тебя экзамены! — напомнила Мария. — О чем ты думаешь?

Хотя зачем спрашивать, когда и так ясно, о чем, вернее, о ком, думает Лиза. Предмет ее размышлений зовется Ваня — лохматый, в ухе серьга, штаны на заднице болтаются, словно сейчас он их потеряет. Это что — достойный избранник?!

— Провалишь экзамены в институт, вот чем закончится эта дурацкая история! — устало заключила Мария.

— Мама, это не дурацкая история, — возразила Лиза. — У нас с Ваней — любовь!

— Ну, какая любовь? Какая любовь может быть в твоем возрасте?! — Мария покачала головой и вдруг осеклась.

* * *

Абхазия. Сухуми. 1992 год

— Что у тебя с ним? — грозно спросила Ирина у дочери.

— Все! — просто сказала Маша.

Ирина так и села, схватившись за сердце. — Что — «все»?

Маша улыбнулась: — Любовь, мама!

— Да какая любовь в семнадцать лет? — заохала Ирина. — Вы оба еще дети!

— А Джульетте вообще было двенадцать! — хихикнула Маша.

Ирина пожала плечами:

— Ну, так ничего хорошего из той истории и не вышло. Главное, когда вы успели закрутить эту самую любовь?!

Когда успели?! С Герой Качарава Маша училась в одном классе, но до поры — до времени она не обращала на него внимания. Так, видела, что Гера — красивый мальчик, знала, что он хорошо учится, — да вот и все; они даже не общались. А в начале десятого класса, осенью, когда к ней на улице пристали взрослые парни и Гера за нее вступился, Маша присмотрелась к нему и поняла, что он не такой, как все, — интересный, умный, прочел много книг, с ним есть о чем поговорить. В тот день домой они пошли вместе (жили на соседних улицах), и с того дня не расставались. «Ну что ты все время проводишь с этим Качарава?» — ворчала Ирина. «Он — не такой как все, он — особенный!» — улыбалась Маша.

Уже в июне, на выпускном вечере они сказали друг другу главные слова, и решили — вместе. Навсегда.

Ирине все это, конечно, не нравилось. Как мать, она хотела для своей единственной дочери — умницы и красавицы, лучшей судьбы и лучшего жениха. Против самого Георгия она, в принципе, ничего не имела — парень умный, воспитанный, красивый (тут она дочь понимала), и семья Качарава — уважаемые люди, но ее смущало, что он — другой национальности. Мать Геры — грузинка, отец — абхаз, а Маша из русской семьи; не скажутся ли потом эти национальные различия? Да и одобрят ли Герины родители отношения сына с русской девушкой? Пока что его мать — Тамара, даже не здоровается с Ириной — на улице всегда отворачивается, хотя знает, что Гера встречается с ее дочерью. Правда, отец Георгия — Давид Качарава неизменно приветлив, встретит — всегда улыбнется, расспросит о делах, но кто его знает, будет ли он доволен, если речь зайдет о том, чтобы им породниться?

— Маруся, ты пойми, Гера — другой, — мягко заметила Ирина. — Другая культура, другие ценности, все — другое.

— Зато от смешанных браков родятся самые красивые дети! — рассмеялась Маша.

Ирина ахнула:

— Я тебе дам! Дети! Рано вам об этом думать. Сами еще дети. Ты и этот твой желторотый Гера. О будущем надо думать! Учиться!

Да, — о будущем надо думать. Но Маша думает, — она еще в восьмом классе решила стать врачом. В следующем году она будет поступать в медицинский институт, а уже с осени начнет работать в городской больнице. И Гера думает о будущем — через пару лет хочет поступить в институт; а пока, чтобы не сидеть на шее у родителей, он устроился в тот же автопарк, где водителем работает его отец.

— Так что, мама, извини, ты не права! Мы с Герой уже не дети, а взрослые самостоятельные люди, да!

— Взрослые! — снисходительно усмехнулась Ирина.

И все у Маши с Герой хорошо, но единственное, что беспокоит Машу — так это напряженные отношения с матерью Геры — Тамарой. Тамара на Машу смотрит волком, наверное, ей не нравится, что сын выбрал русскую.

Мать Геры — высокая, статная, в ее облике есть что-то царственное (недаром муж Давид называет ее «царица Тамара»). Она красива, но это какая-то тяжелая красота; у Тамары крупные черты лица, темные глаза — уголья (ее взгляд трудно выдержать), густые, длинные, иссиня-черные волосы. Увидев Тамару в первый раз, Маша невольно подумала, что мать Геры похожа на колдунью из сказки (и тут же смутилась — нельзя так о матери любимого мужчины!) Маша Тамару побаивалась, чувствуя, что та ее на дух не выносит, но однажды не выдержала и прямо спросила:

— Тетя Тамара, я вам не нравлюсь?

Тамара ничего не ответила, но по ее глазам все и так было ясно. «Ты не подходишь моему сыну. И я никогда не смирюсь с его выбором. Мы сами найдем ему невесту». «Не сердись на мать, — как-то попросил Машу Гера, — в их семье так было принято — родители сами выбирают сыну невесту. Невесте — жениха». Да, у них так было принято, правда, сама Тамара когда-то ослушалась родителей, выбрав в мужья Давида. Ее грузинская родня возмутилась — замуж за абхаза?! Но Тамара была не из тех, кому можно что-либо диктовать и вышла замуж за Давида.

А вот отец Геры — Давид Качарава, Машу привечает — улыбается, шутит. Давид как-то сказал Маше, что в нем самом много примеси русской крови — его бабушка была русской. И старший брат Геры — Сандро, к Маше хорошо относится, говорит, что Гера выбрал самую красивую девушку в Сухуми.

Ну а расположение суровой Тамары Маша все-таки надеялась заслужить со временем.

* * *

На земле стояло прекрасное лето, цвели сады. Вечерами Маша с Герой пропадали на море, часто задерживаясь на пляже до самой ночи. У них был укромный, потаенный уголок на каменистом берегу, где можно было, спрятавшись от всех — купаться, болтать, целоваться.

Маша часами могла смотреть на Геру. У Геры — темные волнистые волосы и глаза удивительного цвета — не черные, а чайные, красивые очерченные губы и смуглая, бронзовая кожа. Гера прекрасно сложен, его кожа пахнет морем и солнцем. Когда Гера целует ее, — Маша чувствует, что сходит с ума, и внутри у нее словно перекатываются какие-то волны, ударяя в низ живота. В последние дни им становится все труднее остановиться, чтобы не перейти запретную грань, все труднее оторваться друг от друга.

И однажды Маша сама сказала Гере — не останавливайся! Пусть все будет. Они застыли на краю пропасти — и — полетели.

…Она зашла в море, и море омыло ее кровь. Маша плыла, рассекая волны, чувствуя гордость и счастье от того, что она стала женщиной.

Потом, правда, она испугалась и, выйдя на берег, спросила Геру: — А что мы будем делать, если я забеременею?

— Поженимся! — сказал Гера как о чем-то разумеющемся.

Они сидели, обнявшись. Море шумело. Над морем висели огромные звезды. Казалось, что это лето никогда не кончится.

* * *

Подмосковье. Наше время.

Взяв с Лизы обещание, вернуться домой до полуночи и, проводив дочь, Мария включила компьютер. Два часа назад, когда они разговаривали по телефону, Гера пообещал написать ей. Мария зашла в свою электронную почту и увидела письмо от Геры. Этого письма она ждала двадцать три года.

Когда-то они с Герой любили писать друг другу — записочки с клятвами, письма. Последнее он написал ей за день до войны.

…Однажды коллега по работе — акушерка Ольга спросила Марию:

— Мария Петровна, вы жили в Абхазии, когда там началась война?

Мария помрачнела, — она не любила говорить на эту тему. Каменела — ни слов, ни эмоций.

— Меня туда в детстве летом возили к морю — отдыхать. Так странно — пальмы, инжир, мандарины, и вдруг — война. Как-то в голове не укладывается. А с чего все началось? — простодушно спросила Ольга.

Мария вздохнула, — с чего все началось?

Пройдет время, историки дадут оценку произошедшим событиям, народ придумает свою мифологию об этой войне, а для нее все началось в тот августовский вечер, когда они пришли к Гере домой и поразились тому, какие застывшие, напряженные лица у его родителей.

Абхазия. Сухуми. 1992 год

— Вы чего оба такие мрачные? — рассмеялся Гера.

Его отец вздохнул: — Война…

Тогда еще было непонятно — надолго ли все затянется и чем закончится. Маше казалось, что все быстро разрешится, ну потому что какая может быть война в наше то время?! Однако Гера ее оптимизма не разделял, был мрачен, подавлен. Как-то с горечью признался ей, что эта война проходит через его сердце. Его мать — грузинка, отец — абхазец, и уже год родители яростно спорят друг с другом на счет того, кто прав, кто виноват в обострившейся распре грузин и абхазов.

Между тем, город все больше походил на военный лагерь — повсюду люди в военном камуфляже, и кажется, что в самом воздухе что-то застыло, как перед грозой — вот-вот рванет. Вскоре Гера сказал Маше, что ей пока лучше уехать из Абхазии. Маша вскинулась — ни за что! Но Гера заводил этот разговор снова и снова. Потом пошел к Машиной матери: — Тетя Ирина, я считаю, вам на время лучше уехать.

Ирина вздохнула: — Куда нам ехать, Георгий? Где нас ждут?

— Поезжайте в Россию, к родственникам, — сказал Гера. — Здесь становится опасно.

— А ты? — спросила Маша. Если бы Гера поехал с ними, — она бы не задумываясь, согласилась ехать куда угодно.

На лицо Геры набежала тень:

— Маша, мужчине не пристало бежать. И потом — это моя земля. Я должен остаться.

Маша обиделась на него: если бы он любил ее — поехал бы с ней! Вспылила: — Уходи!

Гера ушел.

— Маша, а если Георгий прав? Может, и в самом деле, лучше на время уехать? — растерялась Ирина.

Маша только махнула рукой — и ты туда же!

Ирина сидела тихая, потерянная — куда ехать? Бросить то, что с таким трудом налаживала?

…Она приехала в Абхазию двенадцать лет назад. Ирина была из Ростова-на Дону, там родилась, закончила педагогический институт, вышла замуж. В Ростове же родилась Маша. Отношения с мужем у Ирины не сложились, — он ушел от нее, когда Маше был год, и больше они никогда не виделись. Замуж она так больше и не вышла — не сложилось. Когда Маше было пять лет, тетка Ирины, которая жила в Абхазии, позвала их к себе. Семидесятилетняя родственница жаловалась, на то, что болеет и что ей тяжело одной; ухаживать за ней, кроме Ирины, было некому. Подумав, Ирина продала квартиру и поехала в Абхазию. Через два года тетка умерла, оставив Ирине дом в наследство. Еще при жизни родственницы, деньги, вырученные от продажи ростовской квартиры, Ирина стала вкладывать в дом — достроили второй этаж, расширили первый. На летний сезон Ирина сдавала первый этаж «отдыхающим». Приезжало много отпускников из России, союзных республик. Денег, заработанных за летний сезон, Ирине с Машей хватало на целый год. И вот теперь — все оставить? Ехать неизвестно куда? Но если оставаться здесь и впрямь опасно? Она должна думать о безопасности Маши… В последние дни даже на улицу страшно выйти.

Ирина не спала до утра, думая, как поступить.

Через два дня Гера пришел с отцом. Давид сказал Ирине, что он договорился со своим знакомым — капитаном прогулочного катера в Пицунде, что их с Машей морем доставят в российский порт.

— А потом куда нам ехать? — усмехнулась Ирина.

— Поезжайте к родственникам, куда угодно… Уезжайте отсюда! — у Давида был такой голос, что Ирина поняла — все серьезно, и спросила, сколько у них времени на сборы.

— Лучше ехать прямо сейчас. Я отвезу вас на машине. Берите только необходимое. За домом — будем смотреть, — пообещал Давид.

Ирина ушла собирать вещи.

Маша смотрела на Геру, — неужели он ее отпустит?! Гера молчал. Тогда Маша заявила, что она никуда не поедет.

— Это война, дочка, — тяжело вздохнул Давид, — может быть всякое.

Подумай о своей матери. Почему ты решаешь за нее?

Маша заплакала. Гера подошел к ней, обнял:

— Это все ненадолго, через месяц ты вернешься. Все будет хорошо. Давай, надо ехать!

— А моя собака? — растерялась Маша. — Можно Мухтара взять с собой? Я не поеду без Мухи!

— Ну что ты, куда с собакой… — сказал Давид. — Оставь собаку нам, мы присмотрим. Скоро вернешься и заберешь.

Машино последнее воспоминание о доме — беседка во дворе, цветы в палисаднике, окна ее комнаты, и — любимый Мухтар.

Когда они сели в машину Давида, Муха заволновался, заскулил. Маша отвернулась, чтобы ничего не видеть. Машина тронулась. Не выдержав и посмотрев, Маша увидела, что Муха бежит за машиной, и разревелась. Давид остановил машину: «Гера, иди, отведи собаку к нам домой. Я сам их отвезу».

Гера молча вышел из машины.

В дороге, пока ехали — молчали. Только Ирина с горечью сказала: «Вот ведь — бежим из родного города, как воры! И ничего с собой не взяли — так, альбом с фотографиями, документы…» Маша тоже молчала. В глубине души она злилась на Давида. Ей вдруг подумалось — а что, если родители Геры под предлогом «заботы» о ней с матерью, решили спровадить ее подальше, чтобы разлучить с Герой?

В Пицунде на причале Ирине стало ясно, что Давид оказал им большую услугу, — желающих уехать было куда больше, чем мест в катере. Люди в отчаянии рвались к забитому катеру, куда уже никого не пускали. У Маши появилась надежда — может быть, их не посадят? Но Давид помахал кому-то рукой, и по трапу к ним спустились два матроса. С Давидом Маша простилась сухо. А он обнял ее на прощание:

— Ну же, дочка… Все будет хорошо! Я еще спою на вашей с Герой свадьбе!

Матросы провели Машу с Ириной на катер. Так Маша и запомнила на всю жизнь — причал, толпа отчаявшихся людей, исчезающий вдали берег.

Позже она узнала, что уже скоро выехать из Абхазии стало очень сложно, для многих — попросту невозможно.

Впоследствии она много раз задавала себе вопрос — что было бы с ними, если бы они с матерью остались в Сухуми? Но ответа Мария не знала. Она знала только, что многие ее знакомые погибли в войну. Кто был убит, кто умер от болезней, голода, разрухи.

* * *

Родственники в Ростове Ирине с Машей были не рады, — на первое время приютили, но быстро дали понять, что беженцам нужно рассчитывать на себя. Помыкавшись в Ростове, в конце сентября уехали в Воронеж — Ирину пригласила к себе подруга детства, но в Воронеже тоже не задалось (ни работы, ни квартиры — как жить?), в общем, и там надолго не задержались. Их печальная одиссея закончилась в Подмосковье, в небольшом городке, куда их позвала дальняя родственница Ирины. Там и осели.

Мать устроилась учителем в школу, Маша в больницу санитаркой, получили комнату в общежитии; они уговаривали себя, что все это временно, старались держаться. Больше всего Маша переживала за то, что от Геры не было вестей. Она написала ему много писем, но Гера молчал. Маша пыталась звонить тем редким сухумским знакомым, у кого были домашние телефоны — но дозвониться не получалось, связи не было. Уже в Подмосковье она пошла на почту и заказала разговор с Сухуми «с уведомлением» — Геру должны были вызвать на переговорный пункт; но когда в означенный час она пришла на почту, ей сказали, что разговора не будет по причине того, что вызываемый абонент не явился.

— А почему не явился? — спросила Маша упавшим голосом.

Пожилая женщина в почтовом окошке сочувственно посмотрела на Машу и вздохнула: — Кто ж его знает…

Позже Маша отправила Гере еще десять приглашений на переговоры — в пустоту.

В конце октября Маша подумала, что заболела — ее тошнило, рвало.

Взглянув на бледную дочь, Ирина испугалась: — Маруся, что с тобой? — и вдруг изменилась в лице. — Ты что… беременная?!

Маша охнула — их с Герой лето любви, звезды над пляжем, море с его приливами — отливами… И вот — ребенок.

Она успокаивала мать:

— Ребенок — это же всегда к счастью! Тем более от любимого человека!

Мать вытирала слезы:

— Какое там счастье! Не такой жизни я для тебя хотела, Маруся. Да и где он, твой любимый человек?

— Мам, скоро все наладится, вернемся домой, мы с Герой поженимся. А как ты думаешь, кто будет: мальчик — девочка?

— Что мне думать, — вздохнула Ирина, — ты и думай. Сами живем — перебиваемся, а тут еще ребенок! — Она оглядела их обшарпанную комнату. — Разве можно ребенка в такие условия?

Да, жили тяжело, если не сказать — нищенствовали. Ведь ничего — ни одежды, ни посуды, ни мебели, все оставили в Сухуми, когда уезжали. А те накопления, что были у матери, быстро потратили. Ирина переживала, места себе не находила, считала, что их просто выбросили из жизни, «вырвали с корнем». На Машу порой тоже накатывала какая-то обида на окружающих, ни на кого-то конкретно, а так — на всех; здесь, в России, люди открывают для себя вкус сникерса и «райское наслаждение Баунти», вкладываются в «МММ», строят планы на будущее, и никому нет дела до того, что где-то идет война и гибнут люди. А главное, здесь ни с кем нельзя было об этом даже поговорить — никто бы ее не понял. Какая война? Вторая мировая закончилась в сорок пятом! А про другие войны здесь ничего не знали. «Или не хотели знать!» — жестко добавляла мать.

Вскоре Ирина стала болеть, ей пришлось уйти из школы. Прозябали на Машину жалкую зарплату. Иногда Маше казалось, что она живет только ради будущей встречи с Герой. Если бы не ее беременность — она бы давно все бросила и поехала туда — к нему; даже если бы это было невозможно, она все равно бы смогла — добралась, доплыла, преодолела все расстояния и пределы, туда — в тот цветущий, благоуханный город у моря. Любой ценой. Но куда ехать? Беременность проходила тяжело, — Маша дважды лежала в больнице «на сохранении», а когда родилась Таня, стало еще тяжелее. Маше приходилось работать, заниматься ребенком (молоко почти сразу пропало — нужно было доставать смеси), а когда Тане исполнился год, — стала умирать Ирина.

Маше казалось, что мама заболела от какой-то тоски, и эта тоска съедает ее изнутри. Она постепенно, как свеча, угасала. Долгое, печальное угасание — Ирина истончалась, бледнела, изживала жизнь. Врачи говорили — сердце, но Маша чувствовала, что мама просто устала. В этой выболевшей, почти невесомой женщине, от прежней Ирины — остались только глаза и улыбка. Да, вот что удивительно — улыбка. И умерла с улыбкой.

В тот день Маша попросила девчонок со своей работы прийти к ней домой.

— Зачем? — спросила медсестра Нина Завьялова.

— Поставить гроб на табуретки, — сказала Маша. — У меня мама умерла.

Из больницы пришли три девочки и помогли Маше поставить гроб на расставленные в центре комнаты табуретки (похороны должны были состояться на следующий день). Нина Завьялова в тот вечер осталась с Машей (за что Маша ей будет всю жизнь благодарна). Так они и сидели вдвоем со светом до утра, в кроватке спала маленькая Таня, а в соседней комнате стоял гроб. Нина предложила Маше выпить водки: может, так станет легче? Маша отказалась, — она не хотела, как легче. Пусть будет хуже. Больнее. Так — честнее.

После смерти мамы Маша в одночасье стала Марией. Все просто — пока живы родители — мы остаемся детьми, сколько бы лет нам ни было. После их смерти — мы навсегда взрослеем.

* * *

В то время она жила ожиданием вестей из Сухуми. Как только связь с Сухуми появилась, Мария стала звонить всем сухумским знакомым. Бесполезно — длинные гудки, как — будто в городе никого не осталось.

Наконец ей удалось поговорить с соседями, которые жили на ее улице. И она услышала то, что перевернуло ее жизнь, словно снаряд той войны догнал ее только сейчас.

— Семья Качарава? Никого нет…

— А Гера?! — крикнула Мария.

— И Геры нет… Убили Геру.

У Марии все поплыло перед глазами.

Через неделю она найдет в себе силы позвонить еще раз, чтобы спросить, где похоронили семью Качарава. Бывшие соседи ответят, что не знают. «Тогда время такое было — хоронили, где придется, дочка».

И все — после этого жизни не стало. Порой Марии казалось, что ее, как покойную Ирину, съедает изнутри тоска. Но она должна была жить, потому что нужна была Тане. А потом… У нее появился Алексей.

Однажды в больнице, где она работала, ее кто-то окликнул. Мария узнала молодого врача, который однажды приезжал на «скорой помощи» к ее матери. Это было за пару месяцев до смерти Ирины. Мария его тогда запомнила — внимательный, доброжелательный, и — совсем мальчишка, должно быть только закончил институт. Оказывается, что и он ее запомнил.

— А я недавно закончил институт, — сказал молодой доктор, — и ушел со «скорой», теперь работаю в этой больнице. Вообще- то я — хирург. Как ваша мама?

Услышав ее ответ, он помрачнел. — Простите, соболезную вашему горю.

Маша кивнула и пошла по коридору. Слезы застилали глаза. Он догнал ее: — Подождите… Идемте в столовую, выпьем кофе? У меня как раз перерыв между операциями. Меня зовут Алексей.

Алексей Арсеньев — светлые волосы ежиком, серые глаза, открытая улыбка. «Какая хорошая улыбка, — подумала Мария, — он, видимо, очень хороший человек». Кроме открытой улыбки у доктора Арсеньева была особенная манера располагать к себе людей, во-всяком случае, Мария ему в первый же день выложила всю правду о себе. Про свою жизнь на юге и их с Герой любовь. Про войну. Про Таню. Про Ирину. Просто выплеснула на него все, что долгое время комом стояло внутри.

На следующий день Алексей пригласил Марию к себе домой, познакомил с матерью, которая сразу приняла ее, а через полгода они с Алексеем поженились. Если ее любовь к Гере была бурной, страстной, то Лешу Мария любила иначе, это была любовь — благодарность, тихая нежность, любовь, вырастающая из дружбы, доверия.

У Марии были удивительные отношения с Лешиной матерью — Верой. Они с Верой как-то легко и быстро стали родными людьми. Если бы Марию попросили сказать что-то о свекрови в двух словах, то Мария сказала бы: Божий Человек. Вот Вера была — Божий Человек. Причем Человек именно с большой буквы. Мария считала, что Вера и Леша — ее утешение за все беды.

Через год Алексей настоял на том, чтобы Мария поступила в медицинский институт. Когда она училась на четвертом курсе, у них с Лешей родилась дочь Лиза. Свекровь взяла на себя все заботы о Тане с Лизой: «Машенька, ты только учись!»

Мария за многое была благодарна мужу, и особенно за то, что он всегда был поразительно деликатен в отношении ее прошлого, — никогда никакой ревности, упреков, обид. На протяжении многих лет, в день рождения Геры, она покупала букет цветов, и Леша, видя цветы, ни о чем ее не спрашивал.

* * *

— Мам, с кем ты все время разговариваешь по вечерам? — поинтересовалась Лиза.

Мария смутилась — врать не хотелось, рассказывать дочери про Геру — тем более. Подумав, сказала честно: — Я потом тебе расскажу. Когда смогу…

Лиза удивленно пожала плечами: — Ладно…

Теперь Мария Герой каждый день разговаривали по телефону, и при этом продолжали писать друг другу письма. Оказалось, что в письмах проще говорить о важном, потаенном.

В последнем письме Мария спросила у Геры о его родителях и брате. Гера скупо ответил, что его отец погиб в 92 –ом году. «Отец всегда оставался человеком, он говорил, что на войне главное — сохранять человеческое достоинство».

Давид Качарава… Мария вдруг словно увидела тот день — переполненный отчаявшимися людьми, причал, лицо Давида. «Я еще станцую на вашей свадьбе, дочка»… «Спасибо, дядя Давид, — через годы поблагодарила Мария. — Как знать, может быть, ты спас нам жизнь — мне, маме, Тане».

В сдержанной интонации Гериного письма за каждой строкой много боли. Больше, чем может вместить человек. Гера написал, что его брат Сандро погиб в 93-м, а его самого в тот день — ранили (из-за чего в городе его долгое время считали погибшим). В том же году в их дом попал снаряд, после чего начался пожар. Тамара тогда едва не погибла, спаслась каким-то чудом. Когда в войне наступил перелом, мать попросила его увезти ее из Сухуми, и он увез Тамару к ее родственникам в Грецию, где в 96-м году она умерла.

Сам он в Греции не прижился. Поехал в Крым — к старому приятелю отца. В Крыму он и живет до сих пор — в небольшом зеленом городке на берегу Черного моря. Гера написал, что журфак он все-таки закончил и стал журналистом, теперь у него свое новостное агентство.

В Сухуми за эти годы он приезжал несколько раз. Видел свой обгоревший дом — печальное зрелище. В Абхазии вообще много заброшенных домов, в некоторых — временем и забвением прорастают лианы.

«Много чего было за эти годы, Маша, всего не расскажешь. Но я никогда не забывал тебя». Гера рассказал, что долго искал ее — весь Ростов перевернул, потом искал по всей России. Но он искал ее как Позднякову, а когда нашел — она уже была Арсеньева. Узнав, что она замужем и у нее двое детей — он не решился вторгаться в ее жизнь. Посчитал, что нет у него такого права. Через год после этого — он женился. О бывшей жене может сказать только хорошее, но что-то у них не сложилось. Когда нет любви — что-то обычно не складывается. Неважно что. Развелись. Детей не было. Может, и к лучшему? Гера признался, что за эти годы он несколько раз порывался позвонить ей, написать, приехать, и всякий раз — не решался. Но сейчас не сдержался — в тот день какая-то сила подтолкнула его набрать ее номер. «Мне ничего не нужно от тебя, Маша… Я все понимаю. Я просто хотел поблагодарить тебя за то, что ты была и есть в моей жизни. Я рад, что у тебя все хорошо — семья, работа. Значит, ты все-таки стала врачом? Твоя мечта сбылась?»

Маша ответила Гере, что эта ее мечта — сбылась. И она стала не просто врачом, а особенным врачом. Вот уже двенадцать лет она работает в родильном доме. Пришла в него после окончания института акушеркой, а несколько лет назад стала заведующей отделения. Работа для нее — это часть ее жизни. Очень важная часть. А зачастую — спасение. Да, именно работа помогает ей справляться с грузом прошлого с его печальными воспоминаниями, бедами, потерями. Она ведь каждый день имеет дело с будущим — принимает роды, а дети — это и есть будущее.

Ей приятно идти по городу и видеть детей, которых она принимала в родильном доме. Город маленький и ее многие узнают; она идет, — все с ней здороваются. «Здравствуйте, Мария Петровна!» И все — ее дети.

* * *

«А как твои дети? Сколько им, как их зовут, какие они?» — спросил Гера в письме.

«У меня три дочери: Татьяна, Лиза, Софья…»

Маша решила ограничиться этой короткой фразой. Слишком сложный вопрос, попробуй, ответь, — какие они — ее девочки?

…Старшая Татьяна похожа на мать Геры — Тамару. Сначала Мария это не понимала, но с годами, по мере того как Таня росла, сходство все более проявлялось: такое же, как у бабушки, бледное, вытянутое, продолговатое лицо, большие темные глаза — уголья, высокий лоб. Кроме того, в Тане было что-то неуловимо царственное — безупречная осанка, гордая поступь.

«Тамара Качарава!» — однажды поняла Мария, взглянув на дочь и подумала: как хорошо, что на свете осталась память о гордой, надменной, великолепной Тамаре. И поет Татьяна прекрасно — в бабушку Тамару, та тоже была знатной певуньей.

Таня с детства была задумчивой и серьезной. Мария порой чувствовала вину перед дочерью — слишком серьезная? Задумчивая? А какой Татьяне быть, если вместо молока мать кормила ее слезами и грустью? Таня рано нашла себя, — еще в детстве решила стать пианисткой. Сейчас она учится в консерватории, живет в Москве. Год назад вышла замуж за своего сокурсника — хороший парень, тоже талантливый музыкант, они удивительно друг другу подходят.

Средняя — Лиза. Леша ее очень хотел. Он любил Таню, как родную дочь, но мечтал об еще одном ребенке — их общем. И когда родилась Лиза, — он был так счастлив… Теперь Лизе — семнадцать. Сложный возраст, но с Лизой и всегда было непросто. «Там характер!» — улыбался Леша, глядя на дочь. Да — характер, еще какой! Если с Таней у Марии особенных проблем не было, то за Лизу ей приходится волноваться. В отличие от усидчивой, способной Татьяны, закончившей школу с отличием, у Лизы всегда были проблемы с учебой — ленивая, рассеянная, витает в облаках. Похожа, кстати, на Лешу — светловолосая, сероглазая. Творческая натура — любит рисовать, хочет быть архитектором.

Лиза и Таня, совсем разные по типу внешности, темпераменту, интересам, способностям, но при всей разности сестры всегда были удивительно близки.

Младшая — Софья. Соня появилась в их семье шесть лет назад.

…Роды у Сониной матери принимала Мария. Роды были сложные — пациентка с патологией, ребенок родился слабенький, тем не менее, все закончилось хорошо. А через несколько дней доктор Арсеньева узнала, что та роженица отказывается от ребенка. Мария пришла к девушке в палату, долго разговаривала с ней, убеждала, уговаривала. А потом в какой-то миг устала, споткнулась о холодные, пустые глаза этой юной девицы, и поняла, что там — стена, о которую разобьются все ее увещевания и доводы. «Тогда пиши отказ». Девица с готовностью подписала документы (позже, узнав, что Сонина биологическая мать вскоре уехала из города, Мария подумала, что это — к лучшему). А затем что-то заставило Марию зайти в детское отделение и отыскать Соню. «Эй!» — тихо позвала Мария, и Соня вдруг открыла глаза и осмысленно, — глазами, — ей ответила.

В тот день, придя домой, Мария сказала Леше: «У нас будет ребенок. Дочь. Родилась пять дней назад. Зовут Соней». И — как было всегда — Леша ее поддержал.

Ее вообще никто не отговаривал. Ни Вера, ни Таня. Только Нина Завьялова (с того самого страшного вечера — подруга на всю жизнь), узнав о ее решении, серьезно спросила: — Справишься?

Мария кивнула: — Да.

Хотя страхи, у нее, конечно, были, что скрывать… Понятное дело, что с приемным ребенком — сложно, и ответственность перед ним больше, чем перед родным. От родного можно что-то требовать, родного можно ругать, а приемного? Сразу кольнет — вот ругаешь, потому что не родной, значит, не любишь?! Но эти сомнения и страхи быстро рассеялись, потому что Соня как-то сразу стала родной — без вариантов. Вообще сомневаться и чересчур много размышлять было некогда. У Сони сразу вскрылось столько серьезных болячек, что Марии и впрямь было некогда думать, кто кому родной и кому кем приходится, — надо было спасать ребенка. А потом, когда все как-то выровнялось, и Соня выздоровела, — уже было все равно. Мария знала, что у нее трое детей, а все прочее — неважно. И Алексей любил всех трех одинаково.

Соня — ее солнечный яркий апельсин, девочка — радость. Веселая, озорная, фантазерка, придумщица. У Сони огненно-рыжие волосы и яркие, голубые глаза. Соня любит говорить, что у нее глаза — как у неба.

Три дочери… И все росли в любви. Мария с Лешей считали, что дочерей надо баловать — никто ведь не знает, что их ждет впереди, какая им уготована судьба, поэтому пусть родительская любовь станет для них какой-то «подушкой безопасности» в будущем. И вообще, — любви много не бывает. Леша так и говорил — нельзя избаловать любовью.

«Трое прекрасных дочерей — ты счастливая, Маша! — написал Гера. — И твой муж — счастливый человек…» Маша замерла. В ответном письме написала: «Я — вдова, Гера. Мой муж Алексей умер три года назад».

…Леша умер от сердечного приступа. У него была тяжелая операция — провел шесть часов на ногах. Ей потом сказали, что он еще в операционной почувствовал себя нехорошо, но продолжал оперировать. Умер по дороге домой. Скольких людей спас, а его — не смогли. Ему было всего сорок семь.

Через год после смерти Леши умерла Вера.

Марии казалось, что она осталась совсем одна. Хотя, как одна, — а дети? Ради них надо было держаться, продолжать жить. И Мария зажала боль внутри, так глубоко, чтобы она не мешала ей жить. Жить ради детей.

* * *

Этого вопроса она боялась, потому что предполагала ответ, но — не спросить не могла. «Гера, что случилось с моей собакой?»

…Мухтара Мария подобрала щенком на улице. Поглядев на тощего, нескладного щенка, Ирина вздохнула: — Сомнительное приобретение! Ладно, такие, наверное, тоже для чего-то нужны.

Заметив, что в уголках маминых губ мелькнула улыбка, Мария поняла, — Муха остается в их доме.

Муха был черный, кудлатый, смешной, добродушный. Умный. Морда — ершиком, хвост — бубликом, глаза — коричневые пуговицы, длинные ресницы. «Ресницы — гордость собаки!» — однажды сказала мама, и Мария засмеялась. За хозяйками Мухтар ходил как хвостик, — куда они — туда и он.

Он и в тот день бросился за ними… У Марии до сих пор стоит в глазах эта картина, — Муха изо всех сил бежит за машиной Давида. Бежит уже двадцать с лишним лет.

Больше собак у Марии не было — она не могла забыть своего Муху.

…«Прости, Маша, мы не сберегли твоего Муху, — написал Гера. — Он тебя очень ждал, тосковал, до последнего — ждал…»

Прочитав — Мария задохнулась от какой-то разрывающей напополам боли. Слезы хлынули волной. Почему, зачем, кому было нужно вырвать с корнем их жизни?! Когда-то, незадолго до рождения Тани, Мария задала этот вопрос маме. Выкрикнула — громко, со слезами. Выкрик боли — упрек мирозданию. Почему? Зачем? Мамин ответ был коротким, как вздох: «Война…»

— Мама! — Соня требовательно потрясла Марию за плечо.

Мария вытерла слезы. — Да, Соня?

Соня — две рыжих тугих косички, платье в горошек и очень серьезный взгляд, пристрастно оглядела мать и неодобрительно заметила:

— Ты все время садишься за компьютер, а потом ревешь! — И покровительственным тоном (какой Соня вообще обожала) спросила: — Что случилось?

— Война, — сказала Маша.

— А что это? — в голубых, цвета неба, Сониных глазах, отразилось удивление.

…Война — это вырванные с корнем жизни, осиротевшие дети, брошенные животные, опустевшие дома, боль и кровь, крушение жизни — под откос. Война — это город, который ты любил, где ты был счастлив, в котором ты хотел прожить всю жизнь, и в который теперь — невозможно вернуться.

Много раз за эти годы Марии снилось, что она возвращается в их город. Почему-то всегда — морем. Сходит с корабля и бежит по набережной, улочкам, туда — к дому Геры. А дальше все происходило по-разному, в хорошем сне — ей удавалось встретиться с Герой (и день после такого сна был хорошим — верная примета), но иногда сон заканчивался страшно — подбежав к дому, Мария видела на его месте черную воронку и просыпалась в холодном поту. И день потом был липким и обязательно с неприятностями.

* * *

Она ждала этого и боялась. И через месяц — в августе — в телефонном разговоре Гера сказал: — Маша, я хочу тебя увидеть. Нам нужно встретиться. Можно я приеду?

Мария вздрогнула: встретиться?! и сказала ему, что должна подумать.

…Были сомнения, страх (узнают ли они друг друга, как пройдет эта встреча, и главное — что потом?), и все-таки Мария решилась. Она должна увидеть его и сказать ему про Таню. Гера должен знать, что у него есть дочь.

Оставалось выбрать место встречи. Мария не была готова пригласить Геру к себе и предложила встретиться где-нибудь «на нейтральной территории». Конечно, она сразу подумала о Сухуми. Встретиться в Сухуми?

Должно быть, странно, но в ее представлении город их юности и любви — навсегда остался необитаем, словно война уничтожила этот город — со всеми домами, садами, морем. Мысль о том, что там продолжается жизнь, зреют сады, наливаются солнцем мандарины, растут дети, целуются влюбленные, что туда приезжают туристы, а море там по-прежнему постоянно в своих приливах-отливах, казалась Марии невероятной. В итоге она поняла, что поехать в Абхазию просто не сможет — больно.

«Тогда приезжай на Черное море в другой его части, — написал Гера. — Приезжай ко мне. Посмотришь, как я живу». Мария ответила, что приедет.

…Она рассматривала себя в зеркало — внимательно, оценивающе. Ну что, все, отцвела?! Усталое лицо, под глазами тени, и эти морщины в уголках губ так некстати. Но — стройная, подтянутая, что в целом, отчасти, спасает ситуацию (Мария мысленно поблагодарила себя за многолетнюю привычку к ежедневной гимнастике и долгим прогулкам). Страшнее всего для нее было бы увидеть разочарование в глазах Геры.

Уезжая, она оставила Соню на попечение Татьяны, которой полностью доверяла.

Крым. Наше время

Маленький, очень зеленый городок, чем-то похожий на тот Сухум; впрочем, все приморские города неуловимо похожи друг на друга.

Увидев Геру — Мария внутренне ахнула. Был мальчик Гера — стал мужчина Георгий. Виски засеребрились временем, от глаз — лучи морщин. Загорелый, просто бронзовый (конечно — юг! она и забыла, как быстро и легко здесь стать бронзовым); выглядит старше своих лет, но — сухощавый, поджарый, — в отца.

Неловкость первых минут быстро преодолели. Георгий улыбнулся:

— Ну что, идем к морю?

Море простиралось далеко — до горизонта. Мария обвела глазами эту сияющую на солнце волшебную синь и вздохнула: — Здравствуй, море!

…Ее удивило, что Георгия в этом городе все знают; где бы они ни появлялись — с ним здоровались, в ресторане их угощали. «Маленький город — все друг друга знают», — пояснил Георгий.

Гуляли, заходили в ресторанчики, ели мороженое на набережной (Мария подумала, что просто сидеть с близким человеком на набережной и есть мороженое — не меньшее чудо, чем увидеть на горизонте алые паруса). О прошлом, особенно о войне, не говорили. Мария боялась расспрашивать о страшных подробностях военного времени, хотя знала, что Георгий многое бы мог рассказать. Лишь однажды он вдруг не выдержал и с горечью обронил: «Как странно, Маша… Как — будто ничего и не было. В нашем городе все зарастает лианами и забвением». А потом он рассказал, что когда был в Сухуми в последний раз, не сразу нашел могилу отца на кладбище, — она проросла лианами и временем.

В первый же вечер он пригласил ее к себе домой. Дом Георгия — небольшой, скромный, но удивительно гармоничный и продуманный — с открытой уютной верандой и чудесным садом, стоял на берегу моря. Показав Марии дом и сад, Георгий улыбнулся: — Сейчас ты увидишь — главное!

Он взял ее за руку, провел по какой-то лесенке в своем саду, толкнул калитку и… Мария замерла, увидев эту бухту. Синяя чаша моря, скалы, пара важных бакланов на берегу, причал, у которого замер на привязи, катер.

— Это твоя бухта? — не поверила Мария.

— Я и купил этот дом-развалюху из-за выхода к морю, — объяснил Георгий. — Можно сказать, — приобрел целое море! Теперь чувствую себя настоящим богачом! Идем, прокачу тебя на катере.

В бухте Георгия можно сидеть на камнях, забыв о времени. Море, солнце, соленые брызги, и на земле — снова август, как в то лето их любви.

Ночью, они с Георгием вновь вышли на берег. Над бухтой светила луна и огромные, какие бывают только на юге, звезды. Волны пульсировали, набегая одна на другую. И вдруг что-то такое горячее, яростное, мощное — волной поднялось в Марии, как тогда — двадцать с лишним лет назад, что ее бросило к Георгию. Она нырнула в его объятия, руки, губы и плыла в них, пока совершенно не обессилела от любви, страсти, сменяющих друг друга оргазмов… И — выплыла на спасительный берег, где обнаружила себя утром — рядом с Георгием, в его доме.

Полдень мира. Они лежат в кровати. Ее голова на его груди. Ветер качает занавеску на окне, море шумит. Оно всегда шумит — вот уже целую вечность. И для него наши войны, разлуки, смерти — только пена, сменяющих друг друга, волн.

Она все искала случая сказать ему о Тане, придумывала целые фразы, а получилось… ну как получилось — просто, без излишнего мелодраматизма. «Гера, у тебя есть дочь. Татьяна». Тень набежала на его лицо, и он вышел из комнаты.

Она нашла его в бухте. Мария обняла его, и впервые — за все время, что она его знала, — увидела слезы на его глазах. «Она выросла без меня, — глухо сказал Георгий. — Меня лишили в жизни, может быть, самого главного смысла…»

Две недели, проведенные в доме у моря, пролетели, как день, но по наполненности были как целая вечность для двоих.

О том, что скоро уезжать — Мария старалась не думать. За три дня до намеченного отъезда, утром, когда они с Георгием сидели на берегу, позвонила Татьяна. «Мам, ты только не волнуйся…»

Сердце упало: — Что случилось?

— У Сони — ветрянка. Жар. Мы справляемся, но если ты приедешь чуть раньше — будет хорошо. Соня скучает, все время спрашивает, когда ты приедешь.

Поговорив с Татьяной, Мария подошла к Георгию, который сидел на причале и села рядом с ним.

— Гера, я сегодня уезжаю.

Он покачал головой: — Я тебя никуда не отпущу.

— Я должна. Младшая дочь болеет.

— Тогда поедем вместе.

Мария вздохнула, — в это утро она не была готова к такому разговору. Она вообще была к нему не готова. Что дальше? Полностью менять жизнь? Но как? Сможет ли она, сможет ли он? Кто к кому переедет? А ее девочки? Столько вопросов…

Волны разбивались о берег. Чайки кричали. И бесстрастное море — приливы-отливы.

Мария вздохнула: — Гера, мы оба изменились. Мы уже не те мальчик и девочка… — Она замолчала, осознав фальшивость фразы. Не то. Не так. И выдохнула: — Мне нужна пауза. Подумать обо всем, разобраться в себе. Пожалуйста…

Он сжал ее руку: — Я буду ждать.

* * *

После возвращения домой она чувствовала, что у нее в душе рваная пустота. Работа, девочки (Лиза поступила в институт, Таня выиграла серьезный музыкальный конкурс), пришедшая в Подмосковье осень — все воспринималось как-то отстраненно, словно через дымку горчайшей печали.

Прошел сентябрь, золотом запылала листва. В парках жгли листья — ветер носил в воздухе запах разлук. Ни писем, ни звонков от Георгия не было. Пауза, о которой она его просила — затянулась.

В середине октября, в больнице, прямо посреди совещания, Мария почувствовала, что ей плохо. Кружилась голова, за горло брала сильная — до спазмов — тошнота. Мария опрометью выбежала из ординаторской.

Когда она вернулась в кабинет, пожилая акушерка тетя Ася (сто лет работают вместе!), присмотревшись к ней, вдруг сказала: — Мария Петровна, ты, поди, беременная?

— Ты что, тетя Ася?! — удивилась Мария, потом застыла: — Господи… Неужели правда?

Тетя Ася улыбнулась: — Сходи, проверься, конечно, но я и так вижу, у меня глаз наметанный.

Мария обняла тетю Асю: — И что ты еще видишь?

Старая акушерка подмигнула Марии: — Будет мальчик.

Мальчик. Сын. И Мария уже знала это, еще до того, как все вскоре подтвердилось.

Уйдя с работы еще до обеда, Мария зашла в больничный сквер, села на скамейку, где когда-то ее застал июньский дождь, и прислушалась к своим новым чувствам-ощущениям. Та рваная пустота в душе, которую она ощущала последний месяц — теперь заполнялась. Чудом, смыслом, любовью. Жизнь продолжалась, — она всегда продолжается, несмотря ни на что; и — Мария уже чувствовала в себе эту новую жизнь.

Все решилось само собой. Она набрала номер Георгия.

— Да, Маша…

— Гера, я должна тебе сказать… — Она пыталась найти верные слова. Как сказать: у меня будет ребенок… Нет, не так, — у нас. Потому что это будет их общий ребенок. Их общая радость, а Бог даст — общая жизнь.

— У нас будет ребенок. Приезжай.

В ответ — пауза. Мария замерла.

— Маша, я приеду… — У Георгия был какой-то прерывистый, странный голос. — Так быстро, как смогу.

— А как сможешь? — улыбнулась Мария.

— На первом самолете.

— Я жду тебя, Гера. Жду!

* * *

Мария пошла в детский сад и забрала Соню, которая (учитывая, что ее забрали как раз перед ненавистным сончасом) просто ошалела от такого внезапно свалившегося на нее счастья. Хитрюга Соня решила выжать для себя еще немного счастья и вкрадчиво предложила: — Мам, а пойдем в парк?

…День был промыт солнцем; в такие солнечные осенние дни небо особенно синее.

В парке шуршали листьями, кормили уток в пруду. Соня уже поняла, что сегодня особенный день и, завидев на центральной аллее, продавца с воздушными шарами, приготовилась к еще одной радости.

В этот миг к ним вдруг подошел пожилой мужчина — совсем седой, скромно одетый. Он обратился даже не к Соне, а к Марии: — Можно я куплю вашей девочке шарик?

Мария смутилась: — Ну что вы, зачем…

— Пожалуйста, — тихо сказал мужчина.

Когда он протянул Соне шарик, Мария обратила внимание на его руки — сбитые, натруженные. Соня поблагодарила незнакомца и понеслась по аллее вскачь. Голубой шарик гордо парил над Сониной огненно-рыжей головой.

— Спасибо! — Мария посмотрела на мужчину. Ей показалось или в его глазах, и впрямь были слезы?

Он кивнул, как-то неловко улыбнулся и пошел по аллее. Глядя ему вслед, она почувствовала, как защемило сердце. Наверное, в жизни этого человека тоже были зияющие утраты, и жил он уже не ожиданием своего счастья и чуда, а тихим отблеском счастья других людей.

Мария стояла возле детской площадки и смотрела, как Соня играет с каким-то малышом. Малыш потянулся к Сониному шарику, и Соня — нехотя, но все же поделилась с ним своей радостью, — дала подержать шарик. Малыш обрадовался, подпрыгнул от полноты чувств, и от волнения — взял да и выпустил веревочку из рук. Шарик, почувствовав волю, полетел. Соня вскрикнула, замахала руками вслед улетающему счастью.

Сначала не сдержался малыш и громко — во всю силу детского горя, заревел басом, потом тоненько всхлипнула Соня и, — ее отчаяние набирало обороты, — заголосила. А потом, глядя на улетающий шарик, заплакала Мария.

— Не улетай! — крикнула Соня.

Но шарик летел, поднимаясь все выше и выше. Выше березы, выше высотки, выше разлуки, выше печали. Туда, — где все живы, и где ничто не кончается.

Письма к Орфею

Рассказ из сборника «Спасибо» (изд-во Эксмо),
посвященного теме благодарности.

Я всегда считала чувство благодарности явлением самого высшего порядка. Мне кажется, что способность его испытывать, быть благодарным кому-либо или чему-либо и делает нас людьми. Благодарность — объемное, сложное понятие, мы все понимаем и переживаем это чувство по своему, но каждый из нас, хотя бы раз в жизни кому-то искренне благодарен; в каком-то смысле, вся наша жизнь — благодарственная ода.

Что до меня, то у моей благодарности совершенно разные поводы и разные адресаты. К примеру, я бесконечно благодарна персоналу одной поселковой больницы, куда я как-то попала во время путешествия по стране, с маленькой, внезапно заболевшей дочерью — там нас, не спрашивая документов, приняли, оказали всю необходимую помощь и были добры и внимательны. Я благодарна своим животным — собаке и кошке, за то, что они прожили рядом со мной свой звериный век и научили меня любви и верности. Я благодарна своим близким людям за то, что они — такие, какие есть — с достоинствами и милыми недостатками. Я готова каждый день благодарить свою дочь за счастье общения, и обретенную благодаря ей возможность вновь и вновь возвращаться в собственное детство. Я благодарна судьбе за то, что родилась в нашей удивительной и немыслимой стране, а этой стране за то, что она стала моей судьбой.

…Разные истории, разные поводы для благодарности, иногда я говорила «спасибо», иногда по каким-то причинам не могла это сделать… Но я думаю, что искренняя благодарность, даже если она осталась невысказанной, прорастает в нашей душе нежным цветком и рождает в нас желание передавать добро дальше — другим людям. Делать что-то хорошее просто так. И тем самым, говорить «спасибо» тому человеку, которого мы не смогли или не успели поблагодарить.

И, конечно, чувство благодарности зачастую неразрывно связано с любовью — еще одним чувством высшего порядка, которое делает нас людьми.

Испытывая бесконечную благодарность к одному близкому человеку, который доверил мне подлинную историю из своей жизни, я хочу рассказать её вам. Историю о том, как благодарность странно и удивительно претворяется в любовь…

Вот она…

* * *

Закончив перевод на русский язык статьи из немецкого издания, тридцатисемилетний переводчик Павел Беликов решил отдохнуть и после обеда отправился гулять. Погода, впрочем, мало располагала к прогулкам, — нынешний октябрь в Петербурге выдался холодным. С Невы дул мощный балтийский ветер, а затянутое свинцовыми тучами небо, разразилось дождем. Павел прошелся вдоль Мойки, побродил по пустой Дворцовой площади, потом вышел через арку на бурлящий Невский и в плотном людском потоке дошел до большого книжного магазина, любимого им еще с детства. Павел любил саму атмосферу старого книжного, ему нравилось приходить сюда, отыскивать редкие книги, выбирать очередные энциклопедии и словари (коих у него уже было бесчисленное множество). Еще ни разу не было так, чтобы он ушел отсюда, ничего не купив, обычно пакеты, полные прекрасных книжных трофеев приятно оттягивали ему руки. Вот и на этот раз Павел выбрал несколько книг.

Уже собираясь уходить, он заприметил редкий альбом с ретро фотографиями и, потянувшись за ним, нечаянно смахнул с соседней полки какую-то книгу. Поднял ее и увидев, что это томик поэзии немецкого поэта Райнера Рильке, Павел улыбнулся — не далее как сегодня утром он уже «встретился» с Рильке, получив письмо по электронной почте от своего немецкого коллеги Майкла. В письме Майкл, большой интеллектуал и любитель изящного, процитировал отрывок Рильке из «Сонетов к Орфею». Изящная, отточенная фраза из этого отрывка, наполненная смыслами, мгновенно врезалась Павлу в память, и вызвала желание прочесть сонеты целиком. Павел полистал книгу, чтобы посмотреть есть ли в ней «Сонеты к Орфею», и вдруг увидел среди страниц лист бумаги, испещренный аккуратным почерком. Павел машинально пробежал по нему глазами. В этой странной записке некто, переписав от руки одно из стихотворений Рильке, поделился своими мыслями о нем. Павел застыл с запиской в руках, не зная, как это все понимать. Тем не менее, в этой записке было нечто, что произвело на Павла впечатление — ему казалось, что неведомый автор обращается лично к нему (раз уж эта записка попала в его руки!) с каким-то призывом или просьбой о помощи. Удивительным Павлу показался и тот факт, что он второй раз за день слышит о Рильке. Подумав, Павел решил купить эту книгу, тем более, что Рильке в его библиотеке не было.

Он отнес томик на кассу, но продавец, оглядев книгу, сказала, что на книге нет штрих-кода, и она не значится в базе магазина. «К тому же книга не новая, это старое здание! Где вы ее взяли?», — проворчала кассир. Павел недоуменно пожал плечами — странно… Откуда она здесь взялась? Кто-то принес и поставил? Зачем? И зачем в книгу вложили записку? Павел отнес книгу к стеллажу, где она раньше стояла, и поставил ее обратно на полку. Записку же Павел забрал с собой.

По пути домой он зашел в кофейню и, попивая крепкий двойной, несколько раз перечел записку. Стихотворение Рильке, переписанное таинственным автором послания, звучало в унисон и с мыслями Павла и с этой поздней осенью. Строки горчили, как слишком крепкий кофе, но в них была и светлая печаль и правда предельного одиночества. Павел понимал, о чем говорил немецкий поэт — да, одиночество звезды, пять океанов одиночества… Примерно то состояние, что сейчас ощущал и он сам в этой кофейне с видом на серую Фонтанку. В конце концов, можно сидеть в кафе в центре Петербурга и чувствовать себя таким же одиноким, как на необитаемом острове где-нибудь посреди океана.

Он закурил, и тут же поймал укоризненный взгляд бармена. Вспомнив, что в России ввели запрет на курение в «общественных местах», Павел затушил сигарету. Что поделаешь, — он недавно вернулся в Россию после восьми лет жизни в Германии, и еще не привык к тому, что здесь теперь отчаянно стремятся устроить как «в Европе». Он вообще пока ко многому здесь не привык, или вернее сказать — многого не узнавал.

…После учебы в университете, Павел почти сразу уехал работать в Германию — ему хотелось попробовать себя в профессии, и да, — сделать карьеру.

В «новой версии пространства» нужно было постоянно, как говорят в социальных сетях «обновлять статус», и яростно доказывать себе, работодателям, и всему миру, что ты можешь, что ты интересен и актуален. Бешеный темп жизни, словно беговая дорожка, по которой ты бежишь, — сломалась — остановиться невозможно; времени на размышления и ностальгию по Родине и прошлой жизни у тебя просто нет. Даже с матерью, оставшейся в Петербурге, за эти восемь лет Павел виделся всего несколько раз: дважды он приезжал в Питер на неделю, дважды мать навестила его в Германии. Неся бремя «единственного сына», он, конечно, переживал, как она там одна, звонил ей чуть ли не каждый день, исправно посылал деньги (за что она на него неизменно обижалась), предлагал ей переехать к нему, но вот приезжать чаще не мог. Ему казалось, что они еще успеют увидеться, что впереди у них долгая жизнь…

Планы и новые профессиональные достижения, карьерный рост, а потом вдруг раздается звонок, и ты становишься «непоправимо несчастен». Известие о смерти матери вырывает тебя с корнем из жизни, какой бы прочной ни была твоя корневая система. Лавиной накрывает отчаяние и боль… И чувство вины — ну да, она немного болела в последнее время, но ничего серьезного, ничего серьезного… Или это она так говорила, чтобы не тревожить тебя?

…Через три дня Павел стоял на Смоленском кладбище у свежей могилы. Все разошлись, оставив его одного. И вдруг оказалось, что все теперь потеряло смысл: успехи, карьера, жизнь. Темнело. Ветер яростно гнал листья. В воздухе витал горький запах костров, — русский запах. Павел почти отвык от него. В висках пульсировала кровь: не успел, ничего не успел, и теперь уже никогда ни позвонить, ни обнять, ни сказать ей спасибо за все, что она для него сделала, и еще — охраняющая сила материнской любви! — сделает. И это запоздалое спасибо застыло внутри ледяным комом. Холодно. Как холодно… Вернувшись с кладбища поздно вечером, Павел слег и заболел. Неделю он провалялся с тяжелой простудой, а когда пошел на поправку, понял, что будет жить в России. Однако нужно было вернуться в Германию, чтобы решить кое-какие вопросы, связанные с переездом.

В Германии все, впрочем, решилось быстро: он уволился с работы, собрал вещи, простился с подругой, с которой они были вместе два года (расстались легко, в один миг — без упреков и обид, как расстаются порядочные люди, когда в их отношениях уже нет любви, или вернее, когда в их отношениях никогда и не было любви), и уехал в Россию, словно закрыл занавес завершившегося спектакля с голубоглазой героиней, исполнявшей роль его подруги (как там ее звали, Гретхен или Брунхильда), разыгранного в декорациях сонного немецкого городка.

И началась его новая жизнь… Пустая квартира в центре Петербурга, где все напоминало ему о матери, и одиночество — пока он жил в Германии, прежние друзья куда-то «разбрелись»: кто уехал из города, кто с головой ушел в свои дела и семьи. Ему нужно было учиться жить в этом состоянии абсолютного одиночества.

* * *

И вот — осенний Петербург, серая Фонтанка, какая-то странная записка в руках… Усмехнувшись, он вновь перечел ее, и на сей раз пришел к выводу, что само стихотворение Рильке прекрасно, мысли неведомого автора занимательны, а вот перевод стихотворения оставляет желать лучшего.

Вечером Павел нашел оригинал стихотворения на немецком, и долго вчитываясь в волшебные строки, перекатывая звучные немецкие слова на языке, вдруг почувствовал, что стихотворение можно иначе передать на русском, и неожиданно для самого себя взялся за перевод. Несмотря на то, что прежде он никогда не переводил поэзию (хотя прозу — случалось), это занятие увлекло его. Он продирался сквозь плотную вязь текста, образы и метафоры, мучительно подбирал слова, словно открывал их заново и, наконец, через пару дней, его собственный перевод был готов. Павел переписал его от руки и вечером того же дня, отправился в книжный магазин. Отыскав на знакомой полке ту самую книгу Рильке, он оставил в ней между страниц свой лист с переводом, будто включившись в какую-то странную игру, правила которой ему пока были непонятны.

Когда через неделю он вновь пришел в магазин «проведать» знакомую книгу, его записки с переводом в ней не оказалось. Зато там была новая записка. Некто, поблагодарив его за перевод, признал, что этот вариант гораздо полнее раскрывает смысл стихотворения, его глубину, и саму суть одиночества. Павел тут же вырвал лист из блокнота и написал ответ, процитировав в нем фразу Рильке об одиночестве в любви. «Lieben heisst allein sein. Любить — значит быть в одиночестве», и добавил, что согласен с Рильке в том, что одиночество — это своего рода гипсовая повязка на душу, которая что-то лечит. Павел вложил свою записку в книгу и ушел.

Через неделю Павел достал из «книжного тайника» — книги, ставшей своеобразным «почтовым ящиком» ответное послание. Его невидимый собеседник на сей раз разразился целым письмом, в котором рассуждал о любви и одиночестве. Читая письмо, Павел улыбался — этот некто, кто бы он ни был, рассуждал изящно и умно и, безусловно, знал предмет рассуждений, иначе говоря, этому человеку было знакомо состояние одиночества.

Так и повелось, — примерно раз в неделю Павел заходил в книжный магазин, выбирал для себя книги, а потом наведывался к знакомой полке — оставлял свое послание или забирал ответ таинственного собеседника.

Они писали друг другу о разном; иногда это был просто обмен фразами, заключенными в коротенькие записки, иногда они пускались в пространные рассуждения на ту или иную тему. Сначала Павел отчасти смущался этой странной переписки, полагая, что все это несусветная глупость недостойная взрослого мужчины (развели подростковую игру!), но потом успокоился, поняв, что на самом деле причины, по которым он включился в эту игру, вполне понятны. Вернувшись в Россию, он отчаянно пытался найти точку опоры, построить новый мир, а тут вдруг письмо из «ниоткуда» — словно упало с неба; понятно, что это событие удивило его и заставило включиться в диалог. Как бы там ни было, в абсолютном одиночестве его новой петербургской жизни, эти письма стали для него возможностью беседы с тонким, умным собеседником. Кроме всего прочего Павлу было приятно получать рукописные письма, хранящие тепло рук, индивидуальность почерка. Пользуясь электронной почтой, Павел, тем не менее, считал, что постоянно используя клавиатуру, теряя сам навык письма, утрачивая почерк, мы в каком-то смысле теряем свою индивидуальность; ему было приятно писать кому-то письма от руки и получать в ответ такие же «живые», читать их «между строк», обращать внимание на настроение автора, подметив, что здесь буквы с легким завитком, а тут неровные, словно бы в этом месте автор письма волновался.

Естественно, с самого начала Павел задумывался о личности автора писем, пытался его представить. Он почему-то сразу решил, что это женщина. Однажды он даже почувствовал исходящий от письма запах духов (первоклассных, дорогих духов!) и обрадовался тому, что его догадка подтвердилась. Как-то, не удержавшись, он показал одно из писем своему знакомому, интересовавшемуся графологией: «Что скажешь об авторе?»

Тот внимательно изучил послание и пожал плечами:

— Женщина. Средних лет. Чувствительная, эмоциональная, но вместе с тем натура сильная и страстная… При этом не слишком уверенная в себе…

— Да-да, — улыбнулся Павел, — все так, как я и думал.

Он, впрочем, старался одергивать собственное воображение: «возможно, я просто перечитал немецких романтиков и развел Шиллера, там, где его нет. Может статься, моей героине лет шестьдесят, и у нее тонна лишнего веса и скверный характер?! А может, это вообще чей-то гнусный розыгрыш?!» Но ничего не поделаешь, — его воображение коварно рисовало красивую, тонкую, светловолосую женщину лет тридцати с детскими запястьями и длинными пальцами. «Как ее зовут? Чем она занимается? — думал Павел. — Что она любит?»

* * *

Она звалась Татьяной, и была тонкой и светловолосой, как и грезилось Павлу, правда, она была чуть старше, чем ему представлялось, — ей было тридцать шесть. Татьяна любила цветы (у нее росли даже самые прихотливые фиалки), театр, кофе, и книги. Да! — еще книжные магазины. Особенно огромный книжный в центре города, где можно было надолго потеряться среди бесчисленных книг, а после прийти в кофейню, расположенную здесь же и, попивая кофе, рассматривать купленные книги. Татьяна считала, что без книг и кофе жизнь была бы скучна и невыносима. Запах кофе, шелест страниц, — как в ее детстве…

…Вначале было слово. Слова разрастались в страницы, страницы — в книги, книги — в эмоции, чувства, жизненный опыт.

Татьяна рано начала проявлять интерес к книгам; еще не умея читать, она ползала у стеллажей отцовской библиотеки и, исследуя нижние полки, брала книги, до которых позволял дотянуться ее рост; по мере взросления, подрастая — она осваивала новые, «высокие» полки. Научившись читать — читала много, запоем; тем более, что вскоре чтение стало еще и возможностью общения с любимым отцом. Отец — профессор, доктор исторических наук, был целиком погружен в работу, и даже выходные проводил, запершись в кабинете. Когда Татьяне исполнилось десять, она добилась у отца разрешения находиться с ним в его рабочие часы в кабинете, пообещав, что будет тихо читать рядом. Так и повелось, — она приходила в отцовский кабинет с какой-нибудь книгой и читала, пока отец работал, погрузившись в увесистые тома и кипы бумаг. Иногда отец прерывался, чтобы сварить себе кофе, а Татьяне горячий шоколад, а потом оба снова погружались в свои миры: отец открывал очередную «Трою», девочка — очередную книгу. Несмотря на то, что они занимались разными делами, эти совместные часы объединяли их. В памяти Татьяны навсегда сохранилось: устойчивый запах кофе, покашливание отца, шуршание страниц, — счастье.

После смерти отца (он умер, когда ей было четырнадцать) его книги в каком-то смысле стали возможностью общения с ним. Татьяна по-прежнему приходила в отцовский кабинет, пролистывала его книги, читала заметки на полях, сделанные его рукой; это был разговор с любимым, близким человеком. В год после смерти отца она много читала, книги помогали справляться с отчаянием. Она испытывала буквально физическое наслаждение, открывая новую книгу, вдыхая запах страниц, слушая их шелест. К десятому классу выбор профессии был для нее определен, — она поступила на филфак. Книги и кофе, музыка и театр, — и больше человеку ничего не нужно для счастья. Вот разве что любовь.

Любовь пришла, когда Татьяне было двадцать. Со своим будущим мужем Сергеем она познакомились на выставке, посвященной оформлению книг. Она пришла туда движимая интересом к теме выставки, он — потому что был дружен с устроителями. Высокий брюнет лет тридцати подошел к ней и попросил поделиться ее впечатлением о выставке. Татьяна, как человек вежливый, впечатлением поделилась. Затем впечатлениями они делились друг с другом в ресторане, а потом — в супружестве. В их случае все как-то естественно и довольно быстро развилось одно в другое. Притом со стороны Татьяны к будущему мужу не было каких-то страстных чувств, скорее — симпатия, доверие, главное — он казался ей похожим на ее обожаемого отца (вероятно — интеллектом, серьезностью, тем, что он был много старше ее). Позже, спустя несколько лет Татьяна поймет, что никакого сходства между Сергеем и ее отцом нет, и что-то в ее отношении к мужу навсегда изменится.

Закончив филфак, она не стала работать по специальности. Сергей считал, что она должна сидеть дома и вести домашнее хозяйство: «сиди дома, готовь мне обеды, читай книжки». И Татьяна, как примерная жена, последовав его желанию, много лет просидела дома: пироги, обеды, фиалки и книги. Со временем Сергей стал большим руководителем. К серьезной должности прилагались ответственность, частые командировки и молодая, красивая секретарша. Сергей все чаще приходил домой поздно, за полночь, и если сначала — с виноватым лицом, то потом — как ни в чем не бывало. В последнее время они жили, словно каждый на своем острове. Татьяна знала, почему Сергей от нее не уходит — он благодарен ей за то, что в свое время она не ушла от него, узнав, что у него не может быть детей. Тогда, десять лет назад, она сказала ему, что они будут жить друг для друга, и муж благодарно сжал ее руку. И вот теперь он не уходит от нее из-за чувства благодарности. Эта его благодарность с годами стала удавкой на шее и для нее и для него, но на развод оба не могли решиться. Татьяне бы уйти самой, но страх одиночества и сила привычки останавливали, и поэтому — ужин из трех блюд, безупречно выглаженные рубашки мужа, и четкое правило не устраивать никаких сцен. Их с мужем параллельное одиночество во времени — вот чем стала для Татьяны ее семейная жизнь. Однажды Татьяна прочла роман о героине, которая считала себя книгой, забытой кем-то на скамейке в парке, и сочла, что это про нее. Она и есть такая книга, которую никто никогда не раскрывал. Ее муж даже не догадывался о том, что это можно сделать.

Но ведь было в ее жизни что-то еще, кроме неудавшегося брака?! Было. Книги, и с некоторых пор — странные письма…

История с письмами началась именно с книг. Подумав, что книги можно не только читать (не зря в мире существует столько ролевых игр, созданных по мотивам любимых книг), Татьяна пару лет назад заинтересовалась буккроссингом — «путешествием книг». Ей понравилась сама идея игры — любой желающий мог «выпустить» в мир свою книгу, оставив ее в кафе, в парке, в магазине — где угодно, затем разместить информацию об этом на специальном сайте, и впоследствии отслеживать перемещения этой книги по свету — ее путешествие «из рук в руки». С помощью буккроссинга Татьяна отправила в путь несколько книг — так ее Платонов уехал на Урал, Кафка в итоге оказался в Иркутске, а ее любимица — писательница Тэффи отправилась в Прагу («хорошо ей там гулять по мощеным пражским улочкам»!). Татьяне было интересно отправлять книги, словно письма и следить за их судьбой (ведь у каждой книги, как у человека, собственная судьба), но потом ей захотелось придумать какую-то свою игру, нечто оригинальное. Она подумала, что если с помощью буккроссинга книга может быть письмом в каком-то косвенном смысле, то почему бы не сделать ее письмом в буквальном смысле? Скажем, написать письмо кому-то, кого ты не знаешь и, вложив его в книгу, отправить в «никуда»? А попадет ли оно кому-нибудь в руки, или останется непрочитанным, пусть распорядится судьба.

Решив оставить книгу с запиской в каком-нибудь месте, к выбору книги Татьяна подошла серьезнее, чем к выбору платья. Она долго изучала свою библиотеку и, наконец, остановилась на томике немецкого поэта Рильке, когда-то подаренного ей отцом. Татьяна обрадовалась Рильке как старому другу. Его стихами она зачитывалась в юности, Рильке боготворил ее отец. И хотя Татьяне было жаль расставаться с этой книгой, она выбрала именно ее. Подумав, она решила оставить книгу в любимом книжном магазине, на каком-нибудь укромном стеллаже. В книжном она долго бродила среди отделов в поисках тихого уголка, куда не часто заходили посетители, и в итоге нашла раздел редких книг, где не было суеты и шума, и куда заглядывали лишь истинные библиофилы. Написав на листе бумаги строчки из любимого стихотворения Рильке и свои, связанные с ним, мысли о жизни, любви, одиночестве, благодарности, она вложила записку в книгу, как письмо в бутылку, потерпевший кораблекрушение моряк, и отправила ее в плавание — поставила на полку.

Вернувшись в магазин через неделю, чтобы проверить книгу, Татьяна нашла записку на той же странице. Через неделю она снова зашла в магазин и увидела, что записка по-прежнему в книге. Когда история повторилась и в следующий раз, Татьяна, махнув на все рукой: «ах, Боже мой, какая дурацкая затея, придет же такое в голову, честное слово!», перестала заходить в книжный. Через месяц, придя в магазин, чтобы купить новые книги, она все же уговорила себя проверить на месте ли ее записка и, открыв книгу, увидела, что записки нет. А через несколько дней Татьяна обнаружила в книге ответное послание.

Так начался ее роман в письмах. Сначала это были, скорее, записки, но постепенно они стали прорастать в письма, причем от письма к письму тон менялся, становясь все более доверительным. Татьяна сама не заметила, как привыкла к этой «книжной почте». Каждую субботу она спешила в книжный магазин за письмом невидимого собеседника, а потом всю неделю обдумывала ответ незнакомцу (с самого начала она была уверена в том, что ведет переписку с мужчиной — общий ход рассуждений незнакомца, его логика, образ мышления говорили об этом). По мере развития их эпистолярного романа, она в какой-то момент поняла, что часто мысленно разговаривает с незнакомцем, рассказывает ему об удивительной новой книге, прочитанной ею на этой неделе, о концерте, на котором она вчера побывала, о спектакле любимого театра. В ней накопилось так много невысказанного, что всем этим было необходимо с кем-то поделиться; что еще важнее — теперь она стремилась наполнять свои дни впечатлениями и событиями¸ чтобы о них потом можно было рассказать ему. А самое главное, ей хотелось открыть ему то, о чем она никогда никому не рассказывала, о том, что болело внутри. Однажды она написала ему (коротко, буквально пара фраз — как тяжелый, невольно вырвавшийся вздох) о том, что ее жизнь пуста, и напоминает бесконечный сон, от которого ей хочется очнуться, и полушутя-полусерьезно спросила, как ей «проснуться»; в ответ он написал, что ему всегда казалось, что лучший способ «проснуться» — решиться сделать то, чего ты хочешь больше всего на свете. «Просто осмелиться и разрешить себе это. Правда, понять чего ты действительно хочешь — сложно…»

В тот день, думая о его словах, она долго гуляла по городу. На улицах было ветрено и промозгло, но возвращаться домой она не хотела. Ей хотелось долго идти по набережным, — мерить траекторию петербургских рек шагами в отчаянной попытке уходить тоску. «Понять, чего ты действительно хочешь…» Она давно бьется как рыба об лед, об пустоту своей жизни, и все чего-то ждет… Но теперь она больше не может ждать, и отчаянно хочет изменить свою жизнь, найти себя.

Фонтанка, Мойка, Нева… И в обратном порядке: Нева, Мойка, Фонтанка… Татьяна сама не заметила, как ноги привели ее к старому зданию школы, в которой она когда-то училась. Остановившись у школьных ворот, она отыскала глазами те самые окна на втором этаже. В кабинете русского языка и литературы горел свет. Татьяна смахнула с глаз слезы. «Не знаю, почему, но благодарность всегда слезами светлыми течёт…»

Больше всего на свете ей сейчас хотелось сказать спасибо одному человеку…

Татьяне было четырнадцать, когда в их школе появилась новая учительница русского языка и литературы. Звали ее Людмила Терентьевна, правда, школьники тут же окрестили ее мымрой. Она действительно была вылитая мымра: сухая, сутулая, как гневный знак вопроса, обращенный ко всему миру, узкие губы презрительной ниткой, очки в тяжелой оправе с толстыми стеклами, волосы зачесаны в старушечий пучок — существо без пола и возраста, презиравшее все женские ухищрения (круглый год она ходила в одних и тех же старомодных туфлях и неизменном синем костюме). При этом характер у нее был не приведи Господи — раздражительная, надменная, до жути уверенная в своей правоте, — невыносимая. Но странное дело — ее сухость, надменность, все неприятные человеческие качества отступали на второй план, когда она говорила о литературе. Ах, Боже мой! Как она рассказывала о книгах, писателях и поэтах, и как она читала стихи в какой-то особенной — гипнотической манере! Именно она привила Татьяне литературный вкус; солнце Толстого, гром Достоевского, улыбка доктора Чехова, антоновские яблоки Бунина — на мымриных уроках Татьяне открывались целые миры; кроме всего прочего учительница разрешала писать сочинения на вольные темы и никогда не снижала оценку за «собственное мнение». Литература долгое время была любимым предметом Татьяны, но в десятом классе у них с мымрой вышла размолвка…

В тот день у Татьяны разболелась голова, и она впервые не смогла написать сочинение. Татьяна никак не ожидала, что в ответ на ее просьбу сдать сочинение на следующем уроке, мымра взорвется и наговорит ей много обидного. Ничего не поделаешь — характер! Татьяна потом долго рыдала в школьном туалете — в душе занозой застряла обида. С того дня она перестала слушать мымру «открыв рот», как прежде…

Спустя годы, уже давно окончив университет, Татьяна встретила постаревшую мымру на автобусной остановке, и то ли просто смутившись, то ли из-за какого-то застарелого ученического страха, а, может, из-за прежней обиды, вдруг отвела взгляд, сделав вид, что она ее не заметила. Между тем, учительница узнала ее и как-то вскинулась — все глядела, ждала, что бывшая ученица подойдет к ней, и даже когда Татьяна вскочила в подошедший автобус, смотрела ей вслед. Прошло еще несколько лет. Как-то на улице Татьяна случайно столкнулась со своей одноклассницей Ольгой, и среди прочих новостей и сплетен Ольга рассказала, что видела недавно мымру, и что та особенно интересовалась Татьяной, сказав, что Татьяна была ее любимой ученицей. «Я?» — изрядно удивилась Татьяна (ей как-то не приходило в голову, что у мымры в принципе могут быть симпатии, казалось, что она относилась ко всем с одинаковым презрением). Татьяна почему-то спросила у одноклассницы о семье учительницы литературы, и Ольга рассказала, что у той был сын — инвалид с рождения, он долго болел и умер, и после его смерти мымра осталась одна.

В прошлом году, разбирая старые бумаги, Татьяна наткнулась на свою чудом уцелевшую школьную тетрадь с сочинениями по литературе. Татьяна перелистала страницы и годы, и память начала наматывать воспоминания на острые спицы. Вспомнилась мымра, ее удивительные уроки, которые для Татьяны — потерянного после смерти отца, замкнутого подростка были глотком свежего воздуха, окном в прекрасный мир, и что-то защемило у Татьяны внутри, какая-то запоздалая, со дна души всколыхнувшаяся благодарность. Вспомнилась ей и та нелепая встреча на остановке, растерянный взгляд учительницы, когда та поняла, что ее бывшая ученица не подойдет к ней.

Стыд ядом разливался в душе Татьяны, и она решила пойти к Людмиле Терентьевне, чтобы поблагодарить ее за все. Татьяна позвонила своей классной руководительнице, попросила у нее адрес мымры и услышала в ответ тяжелый вздох: «Людмила Терентьевна умерла полгода назад. Сердечный приступ…» И все. Некому сказать спасибо. Простите меня, Людмила Терентьевна — повторить сто раз, но легче не станет…

Окна старой школы светили Татьяне, будто здоровались с ней: «как же, помним многое, и тебя помним…» Она постояла еще немного у школьной ограды и пошла домой. Ее рука в кармане пальто касалась лежавшего там письма, в котором незнакомый человек, так удивительно быстро ставший ей близким, советовал не бояться исполнить главные желания.

На следующий день, поняв, что из двух ее главных желаний родилось одно решение, Татьяна сообщила мужу, что хочет устроиться на работу.

— Куда? — изумился муж.

— В школу. Учителем русского языка и литературы. — И видя, как изменилось его лицо, она добавила, словно защищаясь, — все-таки у меня филологическое образование.

Муж усмехнулся: — А зачем, Таня? Что ты ожидаешь там увидеть?!

Татьяна пожала плечами: — Детей!

…Учебный год давно начался, свободных вакансий почти не было, и Татьяна смогла устроиться только в школу на окраине города (сорок минут на метро от ее дома).

— У нас тут не гимназия, а самая обычная школа! — сказала директор школы, увидев ее диплом. — Справитесь?

Татьяна кивнула: — Справлюсь.

…В реальности все, конечно, оказалось не так, как она себе представляла. А, кстати, как она представляла? Что вот она придет в класс и увидит ищущих смыслов, жадных до знаний, юных людей? Да-да, примерно так… А она будет жечь глаголом их сердца, учить их читать и любить книги.

Она возненавидела свою работу через месяц, поняв, что ее рассказы ученикам не интересны, что дети сейчас вообще мало интересуются литературой, и им не нужно то, что она хотела бы и может им дать. Они ее не особенно и слушали. Разве что смешной мальчик с оттопыренными ушами с задней парты, Петя Смирнов из девятого «а», иногда задавал ей парадоксальные и совсем не детские вопросы. Несколько раз она даже подумывала об увольнении, но считая это слабостью — и двух месяцев в школе не выдержала! отсекала эти мысли, и продолжала работать, возможно, из какого-то внутреннего упрямства; она уговаривала себя продержаться хотя бы до конца учебного года, и по-прежнему готовилась к каждому уроку, как к важному экзамену.

Зима засыпала сонный город снегом. На смену январю заступил столь же снежный, холодный февраль. И хотя этой зимой в жизни Татьяны было много «метели» («метелью» она называла собственные неприятности: сложности в школе, физическую усталость от работы, отчуждение мужа), все-таки теперь в ее жизни была какая-то наполненность и смысл; и было нечто, что поддерживало ее — письма незнакомца.

* * *

Павел, конечно, думал о возможности встречи с незнакомкой в реальной жизни, но пока не решался ей это предложить. Ему и хотелось увидеть ее, и в то же время было страшно разрушить их прекрасную, странную связь грубой материализацией в реальности — вот они увидят друг друга и, однако, что потом? Если она окажется другой?

Между тем, ее письма становились все более доверительными; он уже научился чувствовать ее настроения, читая между строк. Иногда ее письма сочились грустью, и он понимал, как, в сущности, одинока его собеседница. В одном из писем она написала, что ее жизнь похожа на сон, и призналась, что она надеется когда-нибудь проснуться для настоящей жизни. За этими скупыми строчками чувствовалась трагедия ее жизни, и Павлу хотелось как-то помочь ей. С некоторых пор он, памятуя о том, что их знакомство началось с «Сонетов к Орфею», стал называть незнакомку Эвридикой; к тому же ему казалось, что это имя как нельзя лучше подходит той, кто, как она сама признается, ожидает спасения, «пробуждения к жизни». А вскоре он нашел еще одно подтверждение тому, что их история в каком-то смысле напоминает оживший миф об Орфее и его возлюбленной.

Сделав перевод стихотворения Рильке из первой записки незнакомки, Павел всерьез увлекся литературными переводами. Придя к выводу, что хороших переводов Рильке не так много, Павел, за последующие три месяца, перевел многие его стихотворения — хватило бы на небольшую книгу. Несколько своих переводов он показал знакомому редактору крупного издательства, и вскоре Павлу предложили перевести сборник современной немецкой поэзии. Потом поступили заказы из двух журналов на переводы Рильке. Павел был счастлив — еще никогда он не получал от работы такой радости; он решил заниматься исключительно литературными переводами, чтобы открыть русским читателям лучших немецких поэтов и писателей.

Понимая, что это призвание открылось в нем благодаря общению с незнакомкой (в конце концов, все началось с ее записки!), Павел был ей несказанно благодарен. Именно она помогла ему осознать собственное предназначение и найти себя. Однажды он даже с улыбкой подумал, что таинственная Эвридика заставила его «зазвучать», открыла в нем Орфея.

Все чаще он думал о том, что им нужно встретиться. И хотя он несколько боялся встречи, предчувствуя, что она может опрокинуть всю его жизнь, влечение к незнакомке, желание помочь ей и благодарность к ней — звучали в нем все настойчивее.

* * *

В одном из писем он заметил, что в нашей жизни мало счастья, но много маленьких радостей. Татьяне так понравилась эта фраза, что отныне она старалась каждый день дарить себе какую-то «маленькую радость»: театр, концерты, любимый десерт, умопомрачительный парфюм с запахом ириса, хорошее вино, согревающее в холодный зимний вечер, новые туфли цвета радости и солнца («я всегда хотела купить желтые туфли! А в таких туфлях только идти навстречу счастью!»). В конце концов, именно «маленькие радости» помогают нам выстоять в «метели».

…Иногда она думала о встрече со своим невидимым собеседником в реальной жизни, но старалась не давать ходу этим мыслям; она страшилась всего — разочароваться, разочаровать, обидеть мужа, обрушить свою постылую, но такую привычную жизнь; и когда в последнем письме незнакомец вдруг предложил ей встретиться, Татьяна растерялась, не зная, что ему ответить.

Она зашла в кафе дома книги, заказала кофе и несколько раз перечла письмо. Потом она долго смотрела в окно на шумный Невский проспект. «Встретиться с ним, или отказаться от встречи, но тогда как жить дальше?» Она еще не знала, как поступить. И все-таки к ее волнению и растерянности примешивалась и радость — он хочет встретиться с ней, значит, их письма важны для него, так же как для нее.

Выйдя на улицу, она зажмурилась от яркого солнца и неожиданно поняла, что в городе что-то изменилось. Солнце припекало, и оживленно, словно спохватившись, голосили птицы. А у метро предприимчивые торговцы уже продавали охапки желтой мимозы, готовясь к предстоящему «женскому празднику». В воздухе пахло весной.

Весна для Татьяны началась седьмого марта, когда в школе, после уроков к ней вдруг подошел Петя Смирнов из девятого «а» и, протянув ей цветок — чахлую гвоздику, неловко, но с такой искренностью, что у Татьяны внутри все заныло от слез, сказал: — Спасибо вам… Вы очень интересно рассказываете. У нас многие любят ваши уроки.

Татьяна сидела одна в пустом классе и плакала, глядя на скромную гвоздику, которая была для нее дороже всех цветов мира. «Не знаю, почему, но благодарность всегда слезами светлыми течёт…» А потом она почувствовала такое облегчение, будто с ее души упал камень. Татьяна поняла, что сегодня — через это Петино спасибо, она смогла поблагодарить свою умершую учительницу.

…В тот же вечер она решила принять предложение незнакомца и встретиться с ним, о чем и написала ему в письме. Утром, восьмого марта, собираясь в книжный, чтобы отнести письмо, она волновалась, словно бы уже шла на свидание. Увидев на термометре плюс пятнадцать, она обрадовалась и оделась совсем по-весеннему: легкий бежевый плащ, яркий платок и те самые новые желтые туфли на высоких каблуках. Ей хотелось идти по тротуару легко и красиво, цокая каблуками — навстречу счастью и новой весне.

Увидев, что книги нет, она застыла с письмом в руках. Татьяна поискала томик Рильке на соседней полке, но книги не было и там. Сердце упало: «Должно быть, что-то случилось… Но что? И как теперь быть?» В ней будто что-то погасло. Она положила письмо в сумочку и ушла из магазина.

Выйдя на улицу, она увидела, что солнце скрылось. Подул сильный ветер, и стало понятно, что весна пока не спешит. Татьяна мгновенно озябла; туфли отчаянно натирали ноги. На набережной она остановилась и разорвала свое письмо. Сильный ветер подхватил кусочки бумаги и понес их над рекой.

* * *

В начале марта Павел написал письмо, в котором спросил свою собеседницу, не пора ли им увидеть друг друга. А через несколько дней после того, как он оставил это письмо в книжном магазине, Павел вдруг забеспокоился: что, если, захотев увидеть незнакомку, он, подобно Орфею из мифа, ее потеряет? Ну, если не в мифологическом смысле, то в каком-то житейском — возможно, его предложение встретиться смутит ее, напугает? Или вообще может случиться что-то непредвиденное? Подумав, он написал ей еще одно письмо, в котором благодарил ее за то, что с ее появлением в его жизни появился смысл, радость, вдохновение, и признавался, что благодаря ей впервые за долгие годы он живет полнокровной, подлинной жизнью.

Увидев, что книги нет, Павел заволновался и стал искать ее. Но книги не было. Словно не было никогда. Словно вся эта история с письмами лишь приснилась ему. Он не знал, что и думать. «Может, я сделал что-то не так, как Орфей, оглянувшийся на Эвридику? И предложив ей встретиться, нарушил какое-то негласное правило и навсегда потерял ее?!»

Павел не знал, что книгу Рильке сегодня утром унес с собой высокий бледный незнакомец (он снял ее с полки уверенным движением и спрятал в карман своего черного плаща, тем самым закончив очередную историю Орфея и Эвридики в их бесконечной череде); Павел не мог знать, и что вскоре после того, как некто в черном плаще ушел, у этого стеллажа появилась светловолосая женщина с красивым, чуть усталым лицом, и что, потянувшись к полке, она тревожно замерла на мгновение, а потом на ее лицо набежала тень отчаяния. Павел не мог видеть, как она вышла из книжного магазина на шумный Невский проспект и побрела в людском потоке, который тут же поглотил ее.

Павел сжимал в руках свое письмо. Невысказанная благодарность жгла сердце. В голове, как наваждение крутились строки Рильке:

«Однажды.
Все только однажды. Однажды и больше ни разу.
Мы тоже однажды. Но это
Однажды, пускай хотя бы однажды,
Пока мы земные, наверное, неотвратимо…»

Он знал, что будет искать ее, как Орфей Эвридику, чтобы однажды найти.

* * *

Зная, что рано или поздно, в этой жизни или за ее пределами, эти двое обязательно встретятся, я благодарна Тому, Кто из века в век направляет влюбленных навстречу друг другу.

Саша навсегда

Из сборника рассказов
о первой любви (изд-во Эксмо).

Среди своих детских фотографий я особенно люблю ту, на обороте которой маминой рукой написано: озеро Еловое, Лесе — десять лет. Леся — это я. Красный сарафан, растрепанные волосы и особенная улыбка — счастливого, влюбленного человека. Ту Лесю и меня — сегодняшнюю, разделяет целая вечность, и даже страны, в которой жила та девочка, больше нет ни на одной карте, и все же, глядя на эту фотографию, я могу легко перемахнуть через разделяющую нас вечность, через все свои январи и июли, и — вернуться в ту страну и в то удивительное лето.

…Итак, мне десять лет, я живу на Урале, и этим летом мама, устав от моих бесконечных ангин, привезла меня лечиться в детский санаторий.

Несмотря на то, что санаторий оказался хорошим (чистый, звенящий воздух, вековые сосны и ели, рядом чудесное озеро Еловое), в первые дни по приезду я отчаянно скучала. С утра я ходила на дурацкие процедуры, предписанные врачом, а потом сидела в нашем номере с книжкой в руках. Мне очень хотелось поскорее завести друзей и проводить время не в душном номере, а в лесу, на озере, с веселой компанией, однако познакомиться с кем-то из сверстников я здесь пока не успела.

На третий день, одурев от одиночества и скуки, я взяла ракетки для бадминтона, вышла на дальнюю санаторскую аллею и стала играть в бадминтон сама с собой, при этом вторая ракетка сиротливо лежала рядом на траве. Вскоре проходивший мимо мальчишка моего возраста предложил играть вместе. Ракетка пружинила, воланчик взмывал в небо — вверх-вниз, мы с моим новым знакомым о чем-то переговаривались, смеялись, и вдруг… Мальчишка, не рассчитав сил, так подкинул воланчик, что он в итоге оказался на дереве и завис на ветках, примерно на высоте второго этажа. Мой партнер по бадминтону подбежал к дереву, покрутил головой, пожал плечами и… быстренько смылся, предоставив мне самой разбираться с возникшей проблемой. Он — то убежал, а я осталась стоять с глупым видом — ведь ракетки с воланчиком я одолжила у маминых знакомых и их надо было вернуть! Бездна моего отчаяния была беспредельной. К отчаянию примешивалась и обида на сбежавшего «героя» — как так, оставил женщину в трудной ситуации, а сам сбежал?! И вот — стою под деревом, не то, чтобы рыдаю, но уже близко к этому…

И тут… появился ОН! Невысокий, худой, светлоголовый, вихрастый, очень серьезный. По виду — мой ровесник. Незнакомец подошел ко мне и нарочито безразлично, сплюнув через плечо для важности, спросил: — Чо случилось?

Я ракеткой махнула вверх, указав на белеющий среди веток воланчик. Серьезный пацан кивнул и тут же полез на дерево. Забравшись наверх, он сбросил мне воланчик, спрыгнул вниз и ушел — не стоит благодарностей! А я еще долго смотрела ему вслед. Герой пришел из ниоткуда и ушел в никуда — скрылся за горизонтом (возможно, чтобы спасти кого-то еще!) В моих глазах он уже был Д-Артаньяном (хотя мне всегда больше нравился благородный Атос), себя же я видела спасенной королевой, которой вернули ее подвески.

Мне хотелось продолжить знакомство со своим спасителем и отблагодарить его. В поисках незнакомца я исходила весь санаторий, и к вечеру нашла героя. Я подошла к парню, назвала свое имя, мы познакомились. Выяснилось, что звать его Сашей, и что сюда он приехал со своей бабушкой. Мою благодарность Саша воспринял со сдержанной иронией, пожал плечами: да ну делов то, ерунда! и закрыл тему, предложив поиграть в «ножички».

Потом мы самозабвенно резались в «ножички», вонзая Сашин перочинный нож в землю и кромсая ее, потом высекали из асфальта искры специальным камнем (этот камень в моем детстве считался волшебным и назывался камень-сверкач), после чего побежали на озеро — пускать блинчики по воде, затем придумали что-то еще. Мой новый знакомый с радостью отзывался на любое мое предложение и сам подавал удивительно толковые, дельные идеи. В тот день мы играли до чернильной темноты, пока нас не позвали спать. А наутро, не сговариваясь, встретились на том же месте, и снова были вместе до звезд и родительских окриков. За один день наше знакомство выросло в настоящую, большую дружбу. В детстве так бывает.

И началась счастливая летняя вольница. Искусанные комарами, исцарапанные, со сбитыми коленками (куда — то мы все лезли, прыгали, расшибались в неугомонной жажде все разведать, объять), дни напролет мы проводили, так и просится сказать — на воле, исследовали окрестности, бегали в лес, на озеро. К тому времени мы с Сашей уже перезнакомились со всеми санаторскими ребятами и играли с ними в наши любимые дворовые игры: в войнушку, вышибалы, пятнашки, «глухой телефон», «горячую картошку» и в «три мушкетера».

…Невольно думаю, что советские дети, у которых был свой особенный мир — дворов и улиц, в определенном смысле счастливее современных детей. Мы — дети Советского Союза, проводили детство во дворах, предоставленные сами себе. Двор был нашей вселенной, здесь складывались дружбы, зарождались первые влюбленности, разыгрывались шекспировские страсти (Андрюха бросил Наташку и теперь «ходит» с Катей из шестого «а», вот это дааааа, ну вообщее! А Серега с Димкой подрались из-за Оксаны, а она пошла в кино с Мишкой!). Во дворах мы взрослели, набирались опыта, постигали жизнь с ее радостями и жестокостью, со всем прекрасным и ужасным, что в ней есть. Мне кажется, что современные дети со всеми их кружками, секциями и репетиторами, отгороженные от реального мира огромным компьютерным экраном, лишенные опыта дворовой школы жизни, обделены той радостью общения, что была у нас. (Хотя, наверное, в заменивших дворы социальных сетях также складываются дружбы на век, кипят нешуточные страсти, и кто-то говорит кому-то «главные слова»…)

И — возвращаясь в то лето…

Среди прочих игр мы любили игру, которая называлась «кондалы». Сейчас думаю: почему кон-да-лы? Вроде логичнее — кандалы? Но нет — у нас были именно кондалы, мы и орали так: кондалы закованы, кондалы, раскуйте нас! Суть игры заключалась в следующем: игроки делились на две команды, выстраивались в ряд и брали друг друга за руки, затем игрок из одной команды бежал, стараясь разбить своим телом цепочку рук ребят из другой команды. Если у него получалось разомкнуть сцепленные руки противников, — он забирал одного игрока в свою команду, если он не смог разорвать строй, — он становился частью чужой команды.

Для игры в «кондалы» мы собирались целой бандой (десятка два детей разных возрастов) и шли на небольшое поле за санаторием. Мальчишек-девчонок набиралось примерно поровну. Подозреваю, что вообще весь смак этой странной игры в «кондалы» и заключался в том, что мальчишки играли вместе с девчонками; тут и зарождались первые симпатии и первые эротические переживания. И даже — первые признания в чувствах, понятно же, что если мальчик уводит в качестве трофея из соседней команды все время одну и ту же девочку — это означает, что он в нее влюблен и имеет мужество признаться в этом перед всеми. И девочка в этом случае волнуется, млеет и чувствует себя немножко принцессой.

Помню, что в самый первый раз, когда мы начали играть, нас с Сашей разделили. Я оказалась в одной команде, он — в другой. Мы стояли и смотрели друг на друга. Глаза у Саши были серые-серые, как небо перед грозой. А небо как раз сгущалось, и где-то за лесом собиралась гроза. Мне почему-то вдруг — на мгновение — стало трудно дышать, и я поняла, что между нами что-то произошло. Буквально сверкнуло. И что наша с Сашей дружба за один миг превратилась в любовь. У детей, да и у взрослых, так бывает. Мне вообще кажется, что только так и бывает.

В следующую минуту Саша снарядом ворвался в нашу команду, разбил цепочку и, взяв меня за руку, увел за собой. Теперь мы стояли вместе, судорожно сцепив руки, готовые отражать натиск противников. Очень скоро наши с Сашей чувства стали очевидны для окружающих (подозреваю, что у детей звериный нюх на такие вещи), и мальчишки начали подначивать Сашу, поддразнивать его. Теперь пацаны из другой команды намеренно пытались разбить наши руки, и когда им это удавалось — уводили меня. Тогда Саша морщился и бежал меня отвоевывать. Разбив «кондалы», он забирал меня в свою команду. Возвращал нас — друг другу. Иногда в игре выходило так, что мне выпадало разбивать «кондалы», и я всегда бежала туда, где стоял Саша. Для меня что-то невыразимо эротичное было в том, чтобы со всего маху удариться о его руки всем телом.

В тот день, после игры в «кондалы», Саша подарил мне букетик ромашек. Белые с кружком солнца внутри — мои первые — самые лучшие на свете цветы. Помню, что уселась на поваленную березу и принялась старательно обрывать лепестки на одной из ромашек, гадая: любит- не любит, любит- не любит… Общипать до конца не успела, потому что рядом раздалось Сашино басовитое: «Хватит ерундой заниматься, идем на озеро!» Любит! И так ясно. На озеро? Идем!

Поздно вечером, вернувшись в номер, где мы жили с мамой, я вложила один цветок между страницами (вот так — на вечную память!) в свою тетрадь со всякой девчачьей дребеденью. Тогда у всех девчонок были такие тетрадки, куда записывали какие-нибудь жуткие стихи и не менее жуткие — про вдребезги любовь — песни. Тексты, надо сказать, были те еще! «Вдали бушуют камыши, судили парня молодого, он был красив и молчалив, но в жизни сделал много злого»… Или, скажем, песня «про моряков-моряков»: «В нашу гавань заходили корабли-корабли. Большие корабли из океана. В тавернах веселились моряки — моряки и пили за здоровье атамана!» Я частенько с надрывом пела про этих самых моряков-моряков (не просто каких — нибудь обычных моряков, а именно так — моряков — о — моряков!); или был еще такой шедевр: «В одном городе жила парочка, у шахтера — жена — счетовод, и была у них дочка Алллочка, и пошел ей тринадцатый год…» А далее по тексту разворачивалась такая трагедия, что я прямо рыдала над судьбой бедной Аллочки, мне было ее навзрыд жалко.

Даже сейчас, спустя годы, покраснеешь, вспомнив эту невообразимую мешанину из пошловатой лирики, городского фольклора и блатных песен, которой были заполнены наши тетради! А тогда мы воспринимали эти незатейливые стихи и песни всерьез — заучивали их наизусть, обливались над ними слезами, испытывая в финале, — как и положено — мощный катарсис!

В ту ночь, переживая свою нечаянную, обрушившуюся на меня как неотвратимое стихийное явление, первую любовь, я спряталась с фонариком под одеялом и долго листала заветную тетрадку. Я замирала над стихами про «вдребезги любовь» и испытывала небывалое доселе волнение, восторг и трепет нового, очень важного чувства.

Наутро, проснувшись, я сразу подумала о Саше и почувствовала горячую, бешеную радость. Радость была в этом солнечном утре, в стоящем в стакане на столе букете ромашек, в корзинке с черникой, которую мы собирали прямо за санаторием, в чирикавшем на подоконнике дурашливом воробье… Мир сочился радостью, я вся была заполнена радостью — еще немного и она начала бы переливаться через края… Натянув красный сарафан, я понеслась на встречу с Сашей.

…И все у нас было хорошо. Очень хорошо. Я просто физически ощущала огромное — до неба — счастье. Вот только нам с Сашей изрядно досаждала его бабушка — старенькая, сухонькая, седая. Она имела свойство появляться в самый неподходящий момент и кричать Саше, чтобы он не бегал-не прыгал, а ходил спокойно, или вообще сидел на лавочке. Я недоумевала: чего это она, с какой стати Саша должен сидеть на лавочке?! Саша, завидев ее, всякий раз ужасно злился и старался от нее спрятаться.

Ни о себе, ни о своей жизни Саша никогда ничего не рассказывал. Пару раз я пыталась его расспросить о родителях, в какой школе он учится, чем увлекается, но поняв, что на эти темы он говорить категорически не хочет, перестала спрашивать.

А потом я узнала правду.

* * *

Это получилось как-то случайно. Я ждала Сашу возле столовой, он вот-вот должен был выйти. Мимо по аллее прошла его бабушка. Когда она зашла в лечебный корпус, я услышала, как одна из отдыхавших неподалеку на скамейке медсестер, сказала своей собеседнице: — Вот ведь бедная… Привезла сюда внука. А внук — не жилец. У пацана тяжелое заболевание сердца. С таким долго не живут. У него и мать умерла от сердца…

Застыв от какой-то странной, разрывающей боли, я слушала дальше.

Оказывается, Сашу воспитывает бабушка, потому что его мама умерла от сердечной болезни. Собственно, кроме бабушки у Саши никого нет. Сюда его привезли «лечить сердце». «Хотя, что там лечить, — вздохнула медсестра, — когда двойной порок …» Потом она сказала, что Саше нельзя бегать, прыгать, играть в футбол, кататься на велосипеде, купаться в озере — ему противопоказаны любые физические нагрузки. Мгновенно вспомнив наши игры в «кондалы», то, как он лез на дерево за моим воланчиком и наши сумасшедшие гонки на велике, я похолодела от ужаса: значит, все это ему — нельзя?!

Все же у меня оставалась какая-то надежда: может, эта тетка что-то… перепутала? Да, перепутала его с кем-то другим! В тот же день я спросила у Саши: — У тебя… больное сердце?

И сразу, по какой-то мелькнувшей в его серых глазах злости: откуда знаешь?! поняла, что все — правда.

(Позже, ту же историю о Саше кто-то рассказал нашей соседке по номеру. Да, Саша серьезно болен, бабушка растит его одна, что будет дальше — никто не знает, врачи не дают никаких гарантий…)

— Да к черту все! — беспечно сказал мне Саша в тот миг, — давай… в кондалы?

Я замялась — но как же…

— Все нормально, — хмыкнул Саша и за руку потащил меня на поле, где уже собралась вся санаторская банда.

Я понимала: он не хотел, чтобы его жалели. Сама мысль о том, что его могут жалеть была для него невыносима.

Кондалы закованы, кондалы раскованы! Он снова упрямо бежал за мной, изо всех сил стараясь расцепить чужие руки. Только теперь я не могла не думать о том, что все это причиняет Саше физическую боль, о которой можно было догадаться по его чуть сведенным скулам, закусанной губе, побледневшему лицу. Зная о том, что он преодолевает боль вновь и вновь, ради меня, я воспринимала его жертвенность как подвиг любви. Как рыцарство. В Сашиной готовности презирать свою болезнь и боль, было столько отваги и мужества, что только за эти качества его можно было полюбить навсегда. Когда он разбивал «кондалы» и брал меня за руку — о, этот гордый взгляд победителя! я шла за ним молча и покорно, как женщина за своим мужчиной, и это было прекрасно (так в десять лет я между делом поняла, что феминизм, уж увольте, не для меня). После игры, оглядывая друг друга, смеялись — у нас обоих руки были в синяках. (У меня синяки были еще и на груди — ибо я разбивала своей пока несформировавшейся девчачьей грудью «кондалы» крепких мальчишеских рук со всем отчаянием). А любовь требует жертв — да, это мы понимали уже в свои десять.

Что касается Сашиной болезни… Мне кажется, тогда я не думала о том, что он может умереть. Наверное, в ту пору я понимала смерть, как что-то отвлеченное, как нечто, что не может случиться со мной, или с теми, кого я люблю. Смерть была призрачной, эфемерной. Вот смерть мы в десять лет еще не понимали. Хотя не буду говорить за Сашу…

Помню, однажды в нашей санаторской детской компании кто-то стал рассказывать о своей мечте; завелась беседа о том, кто кем хочет быть, когда вырастет. Красивая девочка Оля с огромным бантом на макушке манерно поведала нам и мирозданию о том, что станет актрисой; рыжий Юра признался, что мечтает стать милиционером, как Глеб Жеглов; я сказала, что моя мечта — стать писателем и дописать два недавно начатых мною романа: фантастический и про пиратов; а когда очередь дошла до Саши, он ничего не сказал.

— У тебя что, нет мечты? — хихикнула раскрасавица и будущая актриса Оля.

Саша промолчал, только мускулы на лице как-то напряглись.

— Совсем нет мечты? — не унималась Оля.

Мне захотелось задушить Олю ее бантом и оградить Сашу от бестактных вопросов. Я понимала, что у Саши есть мечта, только он о ней не хочет никому говорить; мечта — победить свою болезнь, выжить. Но кроме нас с ним этого никто не мог понять, и потому мы просто взяли и ушли из этой компании. Вдвоем. Два одиночества — это уже целый союз.

Сидели на берегу озера. День был ветреный, ветер гнал волны. Саша насупился, молчал. Чтобы его как-то развеселить, я спела ему дурацкую песню про моряков — моряков, пересказала ему содержание своего ужасного романа про пиратов, а затем еще и фантастического. Саша внимательно слушал, время от времени одобрительно кивал. По завершении моего сольного выступления, он сказал единственное, но очень важное для меня, слово: нормально! Я приободрилась, потому что он произнес это слово с интонацией, не оставляющей сомнения в том, что мои романы и песни — весьма приличного качества. Да. «Нормально» из Сашиных уст означало: отлично! талантливо! бесподобно! Саше больше и не надо было ничего говорить — не в словах дело — потому что в его серых глазах (цвета неба перед грозой, или озера в такой вот ветреный день) было и восхищение, и одобрение всех моих прошлых и будущих действий.

Саша вообще по природе своей был молчаливым и, оставаясь наедине, мы зачастую просто молчали. Ходили вместе по берегу озера или по лесу и молчали. Нам было хорошо вместе даже молчать. Мы научились понимать друг друга без слов. Помню, что завидев Сашину бабушку, которая везде нас искала (бедная, бедная бабушка! сейчас я понимаю, как она страдала от невозможности что-то изменить и помочь Саше), мы молча переглядывались и бежали прятаться.

Но однажды, незадолго до прощания, мне все же захотелось сказать ему какие-то важные, главные слова. Тогда, глядя на Сашу, я вдруг почувствовала, как меня переполняет что-то большое, прекрасное, настоящее, и мне захотелось выразить это чувство, облечь его в правильные слова. Но в десять лет я таких слов не знала, а потому растерялась и брякнула бессвязное: — Саша… навсегда!

Впрочем, мне кажется, что Саша в тот миг понял все, что я хотела сказать. Он кивнул и сильно сжал мою руку.

Навсегда!

* * *

А потом все закончилось. Мы с мамой уехали из санатория, или Саша уехал — не помню уже, да это и не важно. Суть в том, что мы с ним потерялись, разминулись. Потом я думала, что надо было взять у него домашний адрес, можно ведь было писать друг другу, как-то поддерживать связь; можно, но… нельзя, потому что в десять лет ты таких вещей не понимаешь.

И лето как-то быстро закончилось, на горизонте уже заплакала дождями осень, и замаячила ненавистная школа. В ту осень мне было грустно и плохо, без Саши ничто не имело смысла. С тоски я даже уничтожила оба своих незаконченных романа — и про пиратов и фантастический… Опыт первых потерь и первых разочарований — всегда тяжелый, болезненный — на разрыв; зато через боль и страдание мы быстро взрослеем. Я стремительно взрослела, перерастала свои детские тетрадки с глупыми стишками и песенками про моряков-моряков (теперь мне нравились другие стихи и другие песни, — я переписывала в тетрадь стихи Есенина и слушала песни Высоцкого), и стыдилась прежних увлечений…

И только за тебя, Саша, мне никогда не было стыдно. Вырастая из себя, прежней, меняя взгляды, вкусы, размеры одежды, я оставалась верной своей первой любви. Нашу с тобой историю, Саша, я не переросла и по сей день, и считаю встречу с тобой одним из самых лучших и ярких событий своей жизни.

…Лет через пять после того лета, уже будучи пятнадцатилетним подростком, я стала думать о том, как можно было бы тебя найти, и пришла к выводу, что единственный вариант — поехать в тот санаторий на озеро Еловое и упросить его сотрудников поднять архивы с данными об отдыхающих в таком-то году… На миг у меня зародилась надежда: а вдруг получится?! Но тут же погасла — да ну, ерунда, там меня никто и слушать не станет, или сразу спросят: зачем мне нужна эта информация?! И что — я им буду рассказывать про свою первую любовь?! Да и были ли архивы в этом санатории в восемьдесят — каком-то махровом году?

Нет, Саша, мы были обречены на разлуку.

После нашей разлуки у меня впереди была целая жизнь со своими горестями, радостями, победами, поражениями, другими встречами и другими расставаниями… Я — любила, и — любили меня… Как пишут в романах: шли годы…

Прошло мое детство, прошла юность, теперь уже можно сказать, что и молодость прошла; и сейчас, в пору зрелости, я понимаю, что от первой любви в жизни вообще многое зависит. Думаю, что в определенном смысле, первая любовь определяет нашу последующую жизнь. Я благодарна судьбе за то, что у меня была именно такая первая любовь… И благодарна тебе, Саша, за то, что ты стал моей первой любовью (а я — хочется верить — твоей?!), а еще я благодарна тебе за то, что ты показал мне, каким должен быть мужчина, и как он должен относиться к женщине. Позже я буду искать твою силу, присущее тебе мужество, чувство достоинства, твое пренебрежение к слабости и твое геройство в других мужчинах, и однажды найду в одном, — но это совсем другая история…

Саша, я могла не вспоминать о тебе годами, а потом вдруг, через десять, двадцать лет, однажды вспомнить тебя — обычно это случалось ночью, во сне — и, почувствовав пронзительную нежность, вздохнуть: где ты сейчас? Ведь я так ничего о тебе и не знаю, Саша… Может быть, лето, когда мы с тобой встретились, было последним в твоей жизни и, умирая, ты вспоминал меня, а может, ты выздоровел, вырос, где-то живешь, и если тебя кто-то спросит о твоей первой любви, ты вспомнишь не меня, а кого-то другого…

А знаешь, Саша, моя детская мечта сбылась: я выросла и стала писать книги (возможно для того, чтобы однажды написать этот рассказ о тебе); и мне яростно хочется верить в то, что и твоя мечта, Саша, исполнилась, и ты свою болезнь победил. Как бы там ни было, но и теперь, спустя тридцать с лишним лет, я говорю тебе те же, бессвязные, но искренние — из самого сердца — слова: Саша… навсегда!

* * *

Я смотрю на свою детскую фотографию. За окном серенькое зимнее утро. Идет снег. С выцветшего от времени снимка мне улыбается девчонка в красном сарафане.

Да, той страны, в которой был сделан этот снимок, больше нет… Я имею в виду даже не СССР — эту затонувшую Атлантиду, а ту страну, что зовется Детством, куда, как поется в песне — нельзя купить билет. Но странное дело, Саша, мне совсем не трудно, перескочив через свои январи и июли, оказаться в том звенящем, изумрудном лете, которое для меня никогда не заканчивалось. Там где-то, на берегу уральского озера, среди вековых сосен и елей, навсегда остались и бродят, взявшись за руки, две наши счастливые тени. И нет ни пространства, ни времени, а только лето, детство, и огромное — до неба — счастье.

— Кондалы закованы, кондалы раскованы!

Через годы, Саша, я слышу твой голос, вижу, как ты бежишь ко мне навстречу, и свет того лета освещает всю мою жизнь.

Завтра будет весна

С утра все пошло не так. Приехав в издательство, где она работала переводчиком иностранной литературы, Марина Ковалева узнала, что французский роман ее любимой писательницы отдали для перевода другому переводчику. «Почему?» — упавшим голосом спросила Марина. Главный редактор посмотрел куда-то мимо нее, и Марине стало ясно, что вопросы излишни. Потому! И все. Марина десять раз повторила себе, что черт с ним, не надо расстраиваться, но это не помогло. В ее душе занозой застряла обида. Месяц назад, прочитав этот роман, Марина загорелась перевести его на русский язык. Это была «ее книга»; мысли, чувства француженки были созвучны Марине, как будто та была ее близким человеком или вообще ею самой. Марина знала, что сумеет перевести роман, сохранив неповторимый авторский стиль писательницы, ее сочный, живой язык, присущую ей иронию, нежность и тонкий юмор. Она уже взялась за первую главу, и вдруг как обухом по голове: передают другому переводчику! К тому же — мужчине! Разве он сможет рассказать «очень женскую» историю? Что вообще мужчина знает о женщинах?!

Домой Марина пришла в расстроенных чувствах; настроение было паршивым, разболелась голова. Тем не менее, она засела за работу: нужно было отредактировать переводные статьи и провести по скайпу уроки французского с учениками. Марина вообще привыкла много работать; не потому что денег в семье не хватало, а потому что она любила свою профессию и хотела быть востребованной.

Вечером с работы вернулся муж Марины. Михаил Ковалев. Гений.

Ее Ковалев, правда, был гением: руководитель научной лаборатории, доктор физических наук. Как положено гению: большую часть времени Михаил был погружен в свой внутренний мир. Марина научилась с этим мириться, однако, сегодня ее это не устроило. «Представляешь, они отдали мою книгу другому переводчику!» — пожаловалась она. Михаил «включился в реальность», сочувственно посмотрел на жену: «Не расстраивайся! Проживем!» Марина почувствовала раздражение: ну, причем тут это дурацкое «проживем»?! Как — будто она переживает из-за денег!

В этот момент в гостиную заглянул их одиннадцатилетний сын Митя: худой и высокий, вылитый отец (они с Мишей как «двое из ларца, одинаковых с лица»), и попросил: «Ма, нам в школе задали перевести французское стихотворение, сделай, а?!» Марина уточнила, чего хочет чадо: чтобы она ему помогла или перевела за него? Митька наивно выбрал второе, и Марина возмутилась: «Лентяй несчастный! Учи французский! Это язык великой культуры и, между прочим, любви!» Митьку тут же, как ветром сдуло. Почувствовав, что она «на взводе», муж участливо спросил: «Что с тобой, Мариша? Устала?»

Марина вдруг поняла, что действительно устала, и что причина ее скверного настроения даже не в сегодняшней неудаче в издательстве. На самом деле, уже с неделю она переживала нечто похожее на депрессию. Эта хандра завелась неделю назад, когда Марине исполнилось сорок лет. Прежде она жила, не задумываясь о возрасте, была этакой нормальной рабочей лошадью — скакала от барьера к барьеру, и вдруг: сорок лет! И она остановилась как вкопанная. Сорок лет вообще сомнительная радость, неслучайно в народе относятся к этому юбилею настороженно, его даже не принято отмечать. И цифра сорок какая-то острая, царапающая. Особенно для женщины. Вот вроде только что тебе было тридцать с хвостиком, а тут сразу категорично: сорок! «Пора переходить на возрастные роли?» — пригорюнилась Марина.

Несмотря на то, что Марина никогда не мнила себя красавицей, считая, что она — так — на любителя (брюнетка с серо-голубыми глазами, невысокая, изящная, но с формами — сейчас такие фигуры не в моде), ей было жаль расставаться с молодостью и красотой. В день своего печального юбилея, звучащего почти как приговор, она придирчиво оглядела себя в зеркало: неужели все?! но особых возрастных изменений не заметила. Сзади вообще пионерка, спереди вроде тоже ничего.

«Ничего?» — переспросила Марина у мужа. «Ничего!» — согласился Миша. Марина хмыкнула: из ее мужа комплимент можно было вытянуть только клещами. Увы, Ковалев вообще не умел говорить комплименты и красивые фразы, да и красиво ухаживать, если честно, он не умел. Миша был спокойный, довольно замкнутый, и очень, просто запредельно умный; он не любил театральные жесты и был начисто лишен не то чтобы чрезмерной, а какой бы то ни было аффектации. Такой мужчина. Марина, за двенадцать лет семейной жизни с ним, к этому привыкла. Аффектация и красивые жесты остались в ее первом браке. Вот там театральщины было с лихвой.

В первый раз она выскочила замуж на третьем курсе института. Все случилось стихийно. Однажды на студенческой вечеринке она увидела ЕГО! Он был красивый и роковой, как герой кинематографа. С кудрявой шевелюрой и гитарой. Игорь, так звали героя, спел под гитару что-то вдребезги романтическое, потом подошел к ошалевшим от восторга девицам (Марина была в их числе) и решительно взял Марину за руку: «Идем!» И она пошла за ним, как собака за обожаемым хозяином. Так они вскоре дошли до Загса. Их с Игорем семейная жизнь была насыщенной: страсти-мордасти, бурные скандалы с хлопаньем дверьми и битьем посуды. Марина постоянно ревновала Игоря. Ее красавец муж был создан для женского поклонения. Им домой все время кто-то звонил и сопел в трубку, доводя Марину своим коварным сопением до бешенства и отчаяния. Молодые супруги ругались, мирились, разбегались, сходились; они не могли друг без друга и вместе тоже не могли — такая судьба, такая любовь. Но однажды они все-таки расстались, как разорвались — окончательно. Развод и точка. Марина сходила с ума, тяжело переживая развод. А через два месяца она встретила Мишу Ковалева.

…Встреча произошла при весьма своеобразных обстоятельствах. В тот день, в начале марта, возвращаясь с работы домой, Марина поскользнулась (судьба подкинула ей банановую корку в виде персональной, подернутой льдом лужи), и упала. При падении в Марине что-то треснуло, и встать она не смогла. Так и сидела в луже, кляня судьбу. В метре от Марины валялась ее белая шапка. Жалкое, нелепое зрелище. Проходящий мимо высокий парень в очках наклонился над поверженной судьбой Мариной: «Вам плохо?» «Да уж чего хорошего?!» — буркнула Марина. В итоге незнакомец натянул ей шапку на голову, взял Марину на руки и понес к себе домой, благо жил он, как вскоре выяснилось, в соседнем дворе. В пути и познакомились. Марина насмешливо спросила Мишу: «И долго ты меня будешь нести?», он спокойно ответил: «Всю жизнь». Когда они появились на пороге Мишиного дома, его мама чуть в обморок не упала. Конечно, ей было чему удивляться — ее сын, аспирант физтеха, полчаса назад ушел из дома в институт, а вернулся с такой вот ношей. С точки зрения Мишиной мамы Марина не была ценным приобретением, в ее глазах читалось даже: сынок, а может, ты отнесешь ее обратно? Но вслух она сказала примерно следующее: давай я вызову этой гражданке в белой шапке скорую помощь, а ты, сынок, иди на свою кафедру! Однако тут же по глазам сына мама поняла, что гражданка в белой шапке уже заняла в его сердце значительное место.

Позже выяснилось, что у Марины в результате падения оказался сломан крестцовый отдел позвоночника. Месяц она не могла сидеть. Стоять — пожалуйста, лежать тоже можно, а сидеть никак; и это создавало и Марине и окружающим определенные неудобства. Например, когда через пару дней после знакомства Миша привел ее в уже знакомый ей дом, чтобы отметить с его родителями восьмое марта, она произвела на Мишиных родителей и их гостей странное впечатление. В то время как все гости чинно сидели за большим столом (в центре которого красовался огромный букет мимозы и фирменный вишневый пирог, испеченный Мишиной мамой), Марина стояла у стола и ела пирог стоя, как лошадь. Мишина мама взирала на нее с ужасом: во-первых — не сидячая, во-вторых — уже успела побывать замужем, в третьих, Миша от нее прямо млеет, хоть сейчас готов жениться!

Опасения мамы оказались не напрасны — Миша действительно готов был жениться. Хоть завтра. И Марина приняла его предложение, возможно назло бывшему мужу, а возможно потому, что возраст уже поджимал: двадцать восемь — пора подумать о детях. Они поженились через полтора месяца, когда у Марины сросся перелом.

Со вторым мужем все было иначе, чем с первым. Спокойно. Стабильно. Надежно. Никто не звонил им домой и не сопел в трубку. Миша был той самой каменной стеной, за которой Марина могла спрятаться. Она постепенно успокаивалась, оттаивала в этом браке, а с рождением Мити — обрела смысл. И мужа Марина полюбила после рождения Мити. Скажете, так не бывает?! Бывает. Если есть любовь с первого взгляда, то отчего бы не быть любви, которая медленно прорастает внутри, как зернышко, расцветает постепенно и наконец, раскрывается? Миша отдавал Марине всю свою заботу и нежность, и в итоге в Марине расцвело большое, значительное чувство. Любовь.

Короче, у Ковалевых все было хорошо. Миша совершал научные открытия в физике разной степени важности, Митька рос, Марина переводила с языка великой культуры на русский и обратно, обычная счастливая семья. Все бы ничего, да вдруг эти сорок лет, как кость в горле. «Жизнь проходит!» — взвыла Марина.

Ее все перестало радовать. К тому же начало марта — тяжелое время, когда уже накопилась безумная усталость от зимы, а весны все нет. За психотерапией Марина обратилась к своей давней (корнями друг в друга проросли — все равно, что сестры) подруге, которую звали, как шоколад — Милке. «У меня сплин Онегина. Как если бы Онегин вдруг оказался сорокалетней женщиной!» — пожаловалась Марина. Милка усмехнулась: «Ха! Думаешь, мне не знакомо?! Сорок — опасный возраст, Мариша! Почему-то считается, что он опасен для мужиков, кризис среднего возраста, «бес в ребро» и все такое! А что, женщина, не человек, что ли?! Для баб это тоже критическая цифра. Вот скажи, Ковалева, тебе в последнее время не кажется, что ты живешь как-то неправильно, что тебе чего — то не хватает? Ярких переживаний, чувств, страстей?!» Марина задумалась и внутренне согласилась с подругой. У нее на самом деле было ощущение, что ее жизнь утекает, как песок сквозь пальцы, и ей действительно хотелось чего-то большого и красивого. Марина с грустью подумала: сколько мне осталось полноценных, красивых женских лет? Еще лет пять. Ну, десять, учитывая возможности современной косметологии. А потом?

Переживая «кризис среднего возраста», Марина ходила по дому сама не своя, едва не срываясь на Митьке и муже. Она и вообще то всегда была резковатая, не какая-нибудь душечка (без лишних сантиментов!), а теперь и вовсе стала колючей, раздражаясь на ровном месте (отчего потом страдала из-за чувства вины перед близкими). В один из таких сумрачных дней ей и пришла в голову идея: уехать куда-нибудь хотя бы на неделю. Развеяться. Вынырнуть на поверхность, глотнуть свежего воздуха. «Миша поймет. За Митей присмотрит бабушка». Надо сказать, что Марина во всем могла положиться на свекровь. Поначалу они с ней не очень то ладили, но затем как-то негласно договорились друг другу не мешать. Все-таки интеллигентные люди. А потом, когда родился Митя, Мишина мать из обыкновенной, не слишком довольной своей невесткой свекрови превратилась в необыкновенную бабушку, и тут уж они с Мариной стали родными людьми.

Итак, Марина решила устроить себе небольшой отпуск. В конце концов — заслужила. Теперь надо было выбрать куда, собственно, ехать. Марине хотелось туда, где тепло, тем более, что на свете столько прекрасных мест, где уже наступила весна с цветами и солнцем — со всем, что мило сердцу замерзшей за долгую русскую зиму, женщине. Но тут выяснилось, что поехать в заграничные теплые страны она не может — ее загранпаспорт оказался просрочен, а на оформление нового требовалось время. Что делать? «Слушай, а съезди в Крым? — предложила Милка. — Сейчас все едут в Крым. Это патриотично. А потом в Крыму чудесно!» Марина махнула рукой: ладно, пусть будет крымская весна! И купила билет в Крым.

В такси от Симферополя до Ялты Марина устала, и в отель, где для нее был забронирован номер, приехала изрядно взвинченная. Тут же разразился конфликт с администратором отеля. Оказалось, что заказанный ею люкс (отдыхать — так отдыхать!), отдали кому-то другому и ей предложили хороший, но более скромный номер. Марина по инерции еще немного поворчала, потом махнула рукой: ерунда, переживу, не стоит портить себе отпуск.

Отдохнув в отеле, она вышла на набережную. В Крыму, конечно, было не жарко, однако по сравнению с зимней Москвой здесь уже вовсю чувствовалась весна. Крым расцветал: пробуждались деревья, появились цветы. Но главным, зачем сюда стоило ехать, было море. У моря всегда — счастье. Увидев море, Марина мгновенно успокоилась; море, волна за волной, смывало усталость, раздражение, всю накипь будней.

Утром следующего дня Марина побывала в Никитском ботаническом саду (вот где весна чувствовалась особенно сильно); а днем, вернувшись в отель, прихватив с собой книгу, она расположилась на гостиничной живописной террасе. Читать любимого Чехова в Ялте, где все так или иначе было связано с ним, оказалось особенно приятно. С террасы отчасти проглядывалась набережная, и казалось, что если приглядеться, где-то там можно увидеть нежный силуэт Анны Сергеевны, героини «Дамы с собачкой».

Солнце вдруг спряталось, и Марина, почувствовав, что озябла, повела плечами.

— Замерзли? — раздался рядом мужской голос. — Хотите, принесу плед?

Она обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока. Подтянутый, с лоском одетый. Марина покачала головой: спасибо за заботу, но право, не стоит.

— Я только сегодня приехал в Ялту, — зачем-то сообщил незнакомец. — Отличный отель, не правда ли? Я часто здесь останавливаюсь. Всегда в одном и том же номере.

У Марины зародились недобрые мысли: уж не этот ли лощеный занял номер, предназначавшийся ей?

— Это вы заняли мой люкс?!

По его смущенному виду все сразу стало понятно. Марина фыркнула.

— Ну, извините, — примиряюще сказал незнакомец. — Хотите, я вам его уступлю?

— Не нужно. Чемодан уже распакован. Что я буду мотаться с вещами туда-сюда. Живите! Наслаждайтесь комфортом!

Она взглянула на него более внимательно: темные волосы, чуть посеребренные на висках, выразительные глаза, модная, ухоженная бородка, на правой щеке что-то вроде шрама (а шрамы украшают мужчин!). В целом Марина нашла его привлекательным. При этом он постоянно улыбался, словно был ей несказанно рад. Без всякой задней мысли, Марина спросила, не знает ли он как доехать до Гурзуфа (она собиралась туда, чтобы увидеть дачу Чехова).

— А давайте я вас отвезу? — неожиданно предложил он. — У меня здесь служебная машина!

«Клеится, что ли?» — с иронией подумала Марина. Но подумала так… без раздражения. Его внимание ей было приятно. Ну да, пусть ей сорок, но для кого-то она по-прежнему интересная женщина, а не бабушка с клюкой. И все же она отказалась.

Он опять улыбнулся: — Соглашайтесь. Зачем вы будете трястись в переполненной маршрутке битый час? Кстати, меня зовут Сергей.

Утром у отеля Марину ждал автомобиль. Сергей сам вел машину, в дороге был немногословен, иногда указывал Марине на местные достопримечательности. Она удивилась: откуда он так хорошо знает эти края? Оказалось, что он родился в Крыму. Кроме этого Сергей рассказал, что он — ресторатор, сейчас живет в Москве, а в Крыму открывает пару ресторанов. «Правильно, — усмехнулась Марина, — в Крым едет много людей, и им всем надо где-то питаться». В Гурзуфе Сергей предложил Марине забрать ее через несколько часов и уехал куда-то по делам. Вечером они встретились на набережной Гурзуфа, а потом вместе вернулись в Ялту. Прощаясь в отеле, Сергей в ее номер не напрашивался и вел себя прилично.

На следующий день они вдвоем отправились в Массандру. Море, горы, весна, распускающиеся цветы — идеальные декорации для красивого романа. Марине хотелось шутить, смеяться, флиртовать, нравиться своему спутнику. Сергей был чем-то похож на Игоря — ее первого мужа. Не внешностью, а магнетизмом. Тот же тип героя-любовника, имеющего на женщин гипнотическое влияние. Сергей к тому же был умен, обаятелен и обладал чувством юмора. А кроме того — он не спешил. В смысле, был готов ухаживать за ней, а не брать крепость пошлым, немедленным штурмом.

Назавтра они поехали в Ливадию, потом была Балаклава…

…Они стояли на холме, с которого открывался вид на море; Сергей увлеченно рассказывал Марине про Севастополь и морские сражения. Рассказывал живо, увлекательно, так что Марина заслушалась. С новым знакомым ей было хорошо. Интересно. Волнующе. Опасно интересно и опасно волнующе. В какой-то момент она задумчиво посмотрела на обручальное кольцо на его пальце. Так-так…

Вечером, когда Марина уже была в отеле, ей позвонила Милка. «Как отдыхается?» Марина поделилась с подругой: «Есть тут один… прямо герой-любовник. Представляешь, в нем решительно все хорошо. Кроме того, что он чужой муж». Милка, настоящий лукавый бес, хмыкнула: «Он женат? И что с того! Какое тебе дело до чужой жены?» Марина вздохнула: до чужой жены, может, и никакого, а вот до собственного мужа — есть. У них в семье как-то не принято заводить романы на стороне. «Ковалева, плюнь на предрассудки! — строго приказала Милка. — Это приключение может приятно разнообразить твою жизнь, будет что вспомнить в старости, тем более, что она не за горами!»

В дверь постучали, и на пороге возник Сергей. Марина поспешно простилась с Милкой.

— Я хотел пригласить тебя на ужин, — сказал Сергей. — В свой ресторан.

…Он рассказал, что купил этот ресторан и скоро здесь все будет по-другому. На его вкус. На вкус Марины тут можно было ничего и не менять — все и так прекрасно: стильный дизайн, волшебный вид из окон прямо на море, потрясающе вкусные блюда из морепродуктов. За ужином Сергей устроил для нее дегустацию лучших крымских вин Массандры, и скоро это винное ассорти ударило ей в голову. Марина стала шальная и веселая. Сергей налил ей еще вина и сказал, какая она красивая. Хорошо сказал, изящно, литературно. Марине тут же захотелось ему поверить. Кстати, от Ковалева она такого никогда не слышала, а женщины, между прочим, любят ушами! Сергей усилил впечатление, добавив, что их встреча отнюдь не случайна, и что они, конечно же, должны были встретиться. И в это Марине тоже захотелось поверить.

Неожиданно зазвонил ее мобильный. Взглянув на дисплей, она увидела, что звонит Миша. Первая мысль: не отвечать на вызов, вторая, тревожная: а вдруг что-то с Митькой? Марина быстро вышла из зала и крикнула в трубку: «Что-то с Митей?»

— Привет! — обиженно сказал Миша. — С чего ты взяла? С Митькой все в порядке, за исключением пары двоек.

— А чего звонишь?

— Ты не помнишь? — обида в голосе мужа стала еще горше, когда он понял, что Марина действительно не помнит. — Ну как же?! В этот день двенадцать лет назад мы познакомились! Сегодня годовщина!

Ну да! Снежный март, падение на льду, последствия от которого растянулись на двенадцать лет, потом восьмое марта у Мишиных родителей: букет мимозы на столе, вишневый пирог. Как давно это было! Она даже успела забыть.

— Хотел тебя поздравить! — вздохнул Миша. — Приедешь — отметим. Тебя ждать тринадцатого?

— Да, — сказала Марина.

Она решила не сразу вернуться в зал, а немного пройтись по набережной. С моря дул ветер, настолько сильный, что даже винные пары от него как-то развеивались. И в голове прояснялось.

Когда она вернулась за столик, Сергей накрыл ее руку своей. Красиво, как в кино. Только у Марины почему-то было ощущение, что она смотрит это кино как бы со стороны. Не присутствуя в кадре. «Мы же взрослые люди, — усмехнулась Марина. — Понятно, что дальше в этом фильме подразумеваются постельные сцены». В глазах Сергея ясно читалось: «Еще бокал вина, и мы пойдем ко мне в номер, и три дня не будем никуда выходить. Все будет красиво. Разнообразно. Долго. Ты не пожалеешь».

— А что дальше? — вдруг спросила Марина. — Или по правилам игры, это курортный роман на несколько дней?

Сергей пожал плечами: — Не знаю. Мы встретимся в Москве, у нас будет время, чтобы понять. Как говорится: время покажет!

— А твоя жена?!

Сергей ответил, что их с женой давно ничего не связывает: каждый сам по себе, у нее свой бизнес, у него свой, у нее своя жизнь, у него своя. «Должно быть, стандартный мужской ответ, — подумала Марина. — А, может, и правда». Но как бы там ни было, дело не в этом. И вообще не в Сергее. Дело в ней самой. В Ковалеве. В их «МММ» (Марина в шутку называла свою семью «союз трех М»: Марина, Миша, Митя).

— Извини, — сказала Марина, — у меня разболелась голова, наверное, не стоило столько пить. Я вернусь в отель.

На следующий день, рано утром, чтобы не встречаться с Сергеем, Марина уехала в горы. Поднявшись на Ай-Петри (гору святого Петра) по канатной дороге, она долго смотрела со смотровой площадки на город, потом прогулялась по горной дороге. Ей подумалось, что в горах совсем другой воздух и совсем другая точка обзора: свысока и как бы отстраненно, и что в горах с нами происходит что-то такое, что навсегда нас меняет. Заметив трогательный, робкий подснежник Марина обрадовалась ему, как чуду и подумала: как все-таки хорошо, что она побывала в Крыму, увидела море, отогрелась в крымской весне. Теперь будут силы ждать затяжную московскую.

Она вдруг вспомнила героиню французского романа, который так хотела перевести (с ее радостями и печалями женщины, вступившей в возраст осени, переживающей «весенние» чувства — с половодьем любви и опасным разливом страстей) и вздохнула: в душе каждой женщины, даже в ее самом зимнем, безжалостном возрасте, есть зеленый островок весны. В каком-то смысле, это вечная весна.

Ее мобильный телефон затренькал. «Ковалева, — забасил в трубку ее главный редактор, — мы тут поразмыслили и решили, что книгу будешь переводить ты. Чего молчишь? Ты вообще, где сейчас?» Марина рассмеялась: я сейчас на вершине мира! и подтвердила, что сдаст перевод в срок.

Солнце садилось, и пора было спускаться. Марина попыталась представить, что сейчас делают ее Миша с Митькой. «Миша, наверное, к обеду успел выдать очередное выдающееся научное открытие (с гениями это бывает), а Митька, должно быть, в музыкальной школе». Ей казалось, что она давно не видела их; слишком давно, чтобы не успеть соскучиться.

Возвращаясь в Ялту, она уже знала, что делать. Вечером, когда они с Сергеем встретились, Марина сообщила ему, что уезжает. В глазах Сергея отразилось удивление: «Почему?!» «Восьмого марта мне надо быть в Москве. Срочные дела».

Сергей пожал плечами:

— Ладно. Сделаю вид, что я тебе поверил. — Он размашисто написал на листе бумаги свой телефонный номер. — Позвони мне. Мы встретимся в Москве на следующей неделе. Отвезти тебя в аэропорт?

— Не надо. Я вызову такси, — улыбнулась Марина. — Прощай.

— До встречи! — мягко поправил Сергей.

Она не стала предупреждать мужа о приезде. Такси летело по вечерней, снежной, еще зимней Москве, и Марине казалось невероятным, что несколько часов назад она была в настоящей весне.

Она открыла дверь своими ключами, включила свет в темной прихожей. Из комнаты вышел удивленный муж. «Мариша? Ты же должна была приехать тринадцатого?!» «Решила вернуться раньше». «А что случилось?» «Ничего не случилось. Соскучилась».

Миша как-то встрепенулся и, сказав, что скоро вернется, куда-то ушел.

Марина заглянула в комнату сына. Митька уже спал. «Что там с его переводом? Может, помочь?» Она взяла со стола его школьную тетрадь по французскому, раскрыла. На последней странице корявым почерком Митя написал свой перевод стихотворения поэта Бушора «Посвящение родителям». По Митькиному вышло так: «Я хочу нежно любить вас, мои мама и папа! Мои родители — вы самое дорогое, что у меня есть! И в свое время я обеспечу вам счастливую старость!» Марина едва сдержалась, чтобы не рассмеяться: ну вот, стоило ли так переживать о своем возрасте, когда «счастливая старость» ей гарантирована! Она погладила спящего сына по голове.

Внутри нее разливалась радость, как бывает всегда, когда возвращаешься домой. Все хорошо: сейчас вернется Миша, и они будут пить чай. А завтра она начнет переводить любимую книгу, затем проверит у Мити уроки, вечером выгладит мужу рубашки и попробует испечь вишневый пирог по рецепту свекрови (надо же когда-то учиться!). Завтра будет обычный день, состоящий из сотни повседневных обязанностей, наполняющих жизнь смыслом. Обычный счастливый день. Обычной счастливой женщины. Потому что счастье — это быть нужным любимым людям. Незатейливо, как Митькин перевод, и просто — как любая истина.

Скрипнула дверь. На пороге стоял Миша с охапкой цветов.

— Вот, — виновато сказал Миша, — поздравляю тебя с этим как его… женским днем! Извини, нормальных цветов не нашел. Видимо, сегодня все смели. Остались только эти.

Марина взглянула на трогательные желтые мимозы и улыбнулась:

— Замечательные цветы. Самые весенние!

Она уткнулась носом в небритую, пахнущую табаком щеку мужа — высший жест доверия и нежности. А слова… Зачем слова?

Потом они вместе пили чай. Потом Миша сказал, что с завтрашнего дня в Москве обещают потепление. Марина кивнула:

— Вот и хорошо. Пора бы уже! Все-таки весна!

Два возраста любви

Выйдя из Академии художеств, двадцатидевятилетняя художница Елизавета Ткачева спустилась к реке. На набережной было пустынно и ветрено. Лиза поежилась от ледяного ветра и давящей, как сегодняшнее небо над Петербургом, печали. Ей вдруг вспомнилось, как они сидели тут, на набережной у сфинксов, вдвоем с Андреем. Это было «их место» — здесь Андрей обычно дожидался ее из Академии, где она работала, здесь они целовались, разговаривали, отсюда начинали долгие прогулки по городу. Да, так было еще недавно, но теперь от тех дней остались лишь воспоминания — полгода назад Лиза с Андреем поссорились, и Андрей уехал к себе в Москву.

Серая Нева сливалась со свинцовым небом, на набережной застыли в вечности сфинксы. Пошел дождь, капли уныло застучали по поверхности реки; на душе у Лизы словно бы тоже моросил какой-то заунывный дождик — тоскаа… А казалось бы, чего ей грустить? Все, чего она хотела: свободы, независимости, реализации в профессии — так или иначе сбылось. Она свободна, независима, успешна. Более того — полчаса назад Лиза узнала, что ее картины будут участвовать в престижной художественной выставке (если бы ей об этом сообщили год назад, она бы заорала от радости: да я мечтала о такой выставке всю жизнь!) Однако же теперь, когда ее желания осуществились, она почему-то не радуется, да и свобода в связке с независимостью почему-то не делают ее счастливой. Видимо и впрямь миром управляет закон недостаточности — человеку всегда чего-то не хватает, такова его сволочная натура. Причем, зачастую люди даже не знают, чего именно им не хватает, так — томятся смутными желаниями… Что до Лизы, то она, по крайней мере, точно знает, чего, вернее, кого ей не хватает в этот хмурый майский день. Правда, чтобы понять это, ей понадобилось расстаться с Андреем и прожить без него полгода. Дура ты, Елизавета Ткачева! — вздохнула Лиза, — и доходит до тебя, как до жирафа!

Погруженная в свои переживания, вдребезги свободная, независимая, но очень несчастная барышня долго мокла под дождем, пока не заметила, что совсем промокла. Лиза уже собиралась пойти домой к себе на Петроградскую, но вдруг забеспокоилась: она забыла что-то важное, нечто, что нужно было узелком завязать на память. И вот — узелок распутан. Она вспомнила: ну конечно, сегодня у родителей жемчужная свадьба — тридцатилетие семейной жизни! Лиза развернулась и потопала на Васильевский остров — поздравлять родителей с этим — обалдеть каким! — событием.

— Ну и как вы дожили до такой даты? — спросила Лиза, вручая маме букет ее любимых хризантем. — Тридцать лет совместной жизни?! Между прочим, даже за очень серьезное преступление дают меньший срок!

Мама заохала, замахала на Лизу руками: что за дурацкие шутки? Отец (Вера с братом звали его батей) рассмеялся — он и сам любил пошутить. Лиза торжественно вручила родителям подарки: матушке — жемчужные бусы (а свадьба — то жемчужная!), страстному кофеману бате — кофеварку. Собственно, само торжество собирались отмечать в выходные, но мама уже сбивалась с ног: парила, жарила, обзванивала друзей, приглашая на субботнее торжество. Впрочем, с появлением дочери, мама отставила хлопоты, и начала хлопотать уже в сторону Лизы: накормить, напоить, дать исключительно важные советы.

Потом ужинали, разговаривали, а когда стали пить чай, отец вдруг спросил Лизу, помнит ли она стариков Ковалевых из соседнего парадного. Лиза кивнула — помню. Отставного военного дядю Мишу Ковалева и его жену тетю Шуру, она знала с детства, потому что дружила с их внучкой Светой; дядя Миша всегда улыбался, был приветлив, а тетя Шура чем-нибудь угощала Лизу — то яблоко сунет, то конфету. Последний раз Лиза видела их пару лет назад — обоим было уже далеко за семьдесят; дядя Миша ощутимо сдал, а вот тетя Шура держалась молодцом и выглядела заметно моложе мужа.

— А что случилось — то? — забеспокоилась Лиза.

Оказалось, вот что. Неделю назад тете Шуре стало плохо, на «скорой» ее увезли в больницу. В тот же вечер в больнице тетя Шура умерла. Сердце. Стали звонить дяде Мише, чтобы сообщить о случившемся, но телефон не отвечал. Родственники поехали к нему домой и нашли его мертвым. Сердце. Умер дядя Миша примерно в то же время, что и его жена. Такая вот история.

— Хорошая семья — жили дружно, — смахнула слезу мама. — У них тоже недавно была годовщина свадьбы — бриллиантовая. Им ведь по восемнадцать было, когда они поженились, прожили вместе шестьдесят лет в любви и согласии. Троих детей вырастили, семерых внуков.

— Они жили долго и счастливо, и умерли в один день, — вздохнула Лиза, — выходит, так бывает на самом деле…

— По-всякому бывает, дочка, — мягко сказала мама.

…С чаем и разговорами засиделись на кухне допоздна. Родители вспоминали, как на их шумной студенческой свадьбе два дня гудело все общежитие, как приятель жениха открывал шампанское и залил им весь потолок, как жених потерял обручальное кольцо, и ребята всем курсом искали кольцо, но так и не нашли.

— Помнится, невеста рыдала, дескать, плохая примета! — рассмеялся батя. — Однако же назло всем приметам прожили вместе тридцать лет, и даст Бог, доживем и до бриллиантовой свадьбы!

Он накрыл ладонью руку матери, и Лиза поразилась тому, сколько в этом жесте было нежности; ее родители и спустя тридцать лет были интересны друг другу.

— И в чем же секрет счастливой семейной жизни? — не выдержала Лиза. — Что нужно, чтобы прожить вместе столько лет?

— Нужна любовь, — улыбнулась мама. — Кстати, твоя прабабушка Елизавета, в честь которой тебя назвали, говорила, что любовь — это когда кто-то становится для тебя важнее, чем ты сам. А уж она — то знала, о чем говорит…

Лиза перевела взгляд на старинный, доставшийся родителям от бабушки, шкаф, за стеклом которого стоял макет трехмачтового парусника с парусами алого цвета. Эту историю она знала с самого детства…

Ленинград, весна 1940 года

Лиза бежала по Кировскому мосту — спешила на Петроградскую сторону, в управление, где она работала картографом. Город заливал такой безнадежный дождь, какой может быть только в Ленинграде. Спасаясь от дождя (она в этот день, как нарочно, не взяла с собой зонт), Лиза накинула на голову плащ на манер палатки. Передвигаться таким образом было неудобно, и Лиза столкнулась с идущим ей навстречу молодым мужчиной в сером плаще. Можно сказать, что она влетела в него, как снаряд, так что он даже слегка покачнулся. Смущенная Лиза пробормотала извинения. Незнакомец махнул рукой — пустое! — однако же продолжал стоять, как вкопанный. Лиза вежливо кивнула — всего доброго, и повернулась, чтобы уйти.

— Неужели вы сейчас просто так уйдете? — воскликнул незнакомец. В уголках его губ пряталась улыбка.

Лиза строго спросила: а в чем дело, собственно, дело? И в ту же секунду улыбка, запрятанная в уголках его губ, засияла и расцвела: — Ведь нас столкнула сама судьба! Разве нам теперь можно расстаться?

Лиза вспыхнула: ну уж это чересчур! — и махнула рукой: извините, спешу, у меня на глупости, молодой человек, просто нет времени!

Позже выяснилось, что и у Павла Ткачева на «глупости» тоже не было времени — в то утро он спешил на службу, однако же, увидев на мосту эту светлоглазую, хрупкую девушку, понял, что более важных дел, чем она, у него в жизни нет. А потому забыв обо всех прочих делах, Павел круто развернулся на мосту и вместо того, чтобы идти в центр города, как собирался до этой судьбоносной встречи, потопал в другую сторону — за этой вот хрупкой гражданкой.

Через год — весной сорок первого Павел и Лиза решили пожениться. Дату свадьбы назначили на сентябрь (ко времени возвращения Лизы в Петербург из Казахстана, куда она, будучи картографом, отправилась в мае в составе геологической экспедиции), однако начавшаяся война смела все планы.

Узнав о начале войны, Лиза выпросила отпуск и немедля поехала в Петербург. А в Петербурге она узнала, что через три дня Павел, отказавшись от своей институтской брони, уходит на фронт добровольцем. Зная, что останавливать его бесполезно, она попросила только об одном — пожениться прямо сейчас. «Хочу ждать тебя с войны — женой». Через знакомую Лизы им удалось устроить регистрацию брака на следующий день. Это была странная свадьба: ни гостей, ни цветов, у невесты лицо в слезах. Конечно, не о такой свадьбе они мечтали, но что поделаешь…

Они вышли из Загса. День был пасмурный, с дождем и ветром. Взявшись за руки, молодожены пошли через мост к Павлу домой. Дома Павел вручил жене подарок — модель трехмачтового парусника, который смастерил сам (в юности он увлекался моделированием). Павел знал, что Лиза любит книги Грина, поэтому паруса у парусника были алого цвета. Павел признался, что осенью, в день их свадьбы, он хотел устроить для Лизы прогулку на яхте с алыми парусами, и уже договорился об этом со своим приятелем, который занимался парусным спортом и работал на водной станции. Но это были мечты мирного времени, а сейчас, во время войны — не до романтики. Зато он сделал для нее макет трехмачтового парусника с парусами алого цвета.

Через два дня Павел ушел на фронт. Он погиб в сорок втором, так и не узнав о том, что у него родился сын. Лиза больше никогда не вышла замуж — растила сына, внуков, правнуков; считала себя счастливым человеком, и никогда ни на что не жаловалась.

* * *

— Вот такая у них была свадьба. А любовь — длиною в жизнь… — мама бережно поставила семейную реликвию — старый парусник с алыми парусами за стекло. — Бабушка всегда отмечала день их с дедом свадьбы, помнила эту дату…

В ту ночь, оставшись ночевать у родителей, Лиза долго не спала, перелистывала семейный альбом со старыми пожелтевшими от времени фотографиями. Вот с довоенной фотокарточки смеются светловолосая девушка в берете и темноволосый юноша — Елизавета и Павел; а на этом снимке прабабушка Елизавета уже спустя долгую жизнь, полную испытаний, — седая, вступившая в пору «второго возраста любви». Лиза помнила, как прабабушка говорила, что у любви бывает два времени — два возраста. Первый, страстный, мелодраматический — со страстями и яркими эмоциями, и второй — возраст «взрослой» любви, когда страсти давно отпылали, когда любовь становится чистым, беспримесным чувством, когда двое корнями прорастают друг в друга; когда любимый человек становится твоей родиной, городом, домом, — твоим всем.

Лиза вздохнула, подумав о своей собственной истории. Они с Андреем пережили первый возраст любви, но только теперь она поняла, что он — тот человек, с которым она хочет однажды пережить возраст зрелой любви.

…Они познакомились год назад, в Петербурге. Можно сказать, что Лиза наехал на Андрея «колесом судьбы» — колесом велосипеда. В тот день она ехала на велосипеде по Троицкому мосту. Увидев впереди парня — она посигналила, а он вдруг вместо того, чтобы посторониться, качнулся в ее сторону; всего каких-то десять сантиметров, но этого хватило, чтобы Лиза на своем велике в него влетела, и незнакомец со всей дури грохнулся об асфальт. Оказалось, что переходя мост, он слушал музыку, и из-за наушников не слышал сигнала. Позже Андрей сказал, что это судьба подтолкнула его под ее колеса, а в ту минуту он, улыбаясь, совсем не зло сказал: — Ты вообще смотришь куда едешь?

Лиза фыркнула и уже хотела уехать, но он строго остановил ее: — А лечить меня кто будет? Неужели ты бросишь пострадавшего на поле боя? — И показал свою ободранную ногу.

Естественно, после этого она не могла бросить «пострадавшего» — пригласила его к себе домой, смазала рану зеленкой, напоила чаем. Андрей рассказал о себе: он — микробиолог, живет в Москве, в Петербург приехал на выходные. Быстро выяснилось, что у них много общих интересов, одни и те же люблю — не люблю: книги, фильмы, музыка. Просто удивительно, что на свете бывают такие родственные души. В тот раз они до ночи, да что там — до утра! гуляли по городу. Лиза показывала Андрею свой Петербург; рассвет встретили на Неве.

Закрутился роман. Модная история: она — петербурженка, он — москвич. Питер-Москва. Надя — Женя Лукашин. «С любимыми не расставайтесь!»» Андрей приезжал в Питер, Лиза наезжала в Москву, перезванивались так вообще по несколько раз на дню, и несовременно писали друг другу письма (письма, а не смс, ясно?!) И все было прекрасно, пока Андрею, через полгода этого модного романа, не взбрело в голову, что настала пора их отношения узаконить. Ну и как-нибудь определиться с местом проживания: Москва? Петербург?

…В тот вечер она потащила Андрея на крышу своего дома, с которой открывался фантастический вид на город (типичная питерская история: петербуржца хлебом не корми — дай забраться на какую-нибудь ржавую, изъеденную временем крышу). И вот сидят они вдвоем на крыше — весь город перед ними и решительно все прекрасно, и вдруг Андрей совершенно некстати выпаливает: выходи за меня — будем жить долго и счастливо, и тра-та-та что-то очень романтическое. А Лиза слушает его и не понимает: крыша у него поехала, что ли?! Наконец она спрашивает у Андрея довольно невежливо: это еще зачем?! Андрей спотыкается посреди своего романтического предложения, как вкопанный, но потом довольно вежливо говорит: а разве брак — это не закономерный финал счастливых отношений двух любящих друг друга людей?

— Вот именно, что финал, — усмехается Лиза. — Конец свободе, независимости! Каюк, петля на шее. Кому это нужно вообще? Ну что этот штамп в паспорте? Разве бумажка что-то значит?

— Я думал, что каждая девушка мечтает о красивой свадьбе, платье, — неловко улыбается Андрей, — тем более — это бывает раз в жизни…

А вот этого он лучше бы не говорил. Лиза вспыхивает:

— У некоторых девушек — это случается несколько раз в жизни. Я, как ты знаешь, уже была замужем.

Андрей окончательно тушуется: — Прости, я сморозил глупость.

Лиза молчит, настроение испорчено.

…Десять лет назад, еще студенткой, она вышла замуж за своего ровесника. Их замужеству предшествовал яркий, скоротечный роман: вчера встретились, сегодня поняли, что жить друг без друга не можем, назавтра — в Загс. По желанию родителей жениха (люди серьезные, со статусом) свадьба была пышной; все по установленному сценарию: лимузины, банкет в ресторане на сто персон (большинство гостей Лиза даже не знала), тамада весь вечер жарил в угаре. Свадьба «пела и плясала» три дня. Так что свадебное платье у Лизы было, ха! у нее было три платья — на каждый день торжеств, а вот счастья в этом браке не было.

Они и года семейной жизни не одолели — взаимные ссоры, придирки, «одиночество вдвоем». А что пошло не так, где не там свернули? Сложно сказать. Нет, можно конечно составить длинный реестр обид и претензий к бывшему мужу, но Лиза предпочитает этого не делать — не ее стиль. Тем более, что добрые люди придумали удобную формулировку на все случаи жизни: «не сошлись характерами». Поэтому на все вопросы окружающих Лиза отвечала, что они с мужем не сошлись характерами. Она и своей маме так сказала; та, правда, на это грустно заметила, что какой же характер может быть в двадцать-то лет, кроме исключительно скверного?!

Если свадьбы бывают разные, то и разводы тоже. Бывают неприятные, с таким, знаете, противным скрипом, когда вчера еще близкие люди вдруг начинают мелочиться и делить кастрюли-сковородки; а случаются очень болезненные, когда режут по живому — делят детей, к примеру. У Лизы же был относительно легкий развод: быстрый и без каких — бы то ни было претензий друг к другу — ни имущественных, ни иного рода. Они с мужем пришли в означенный день в Загс и их развели по-быстрому (формулировка про «не сошлись характерами» тут прошла на ура). Выйдя из учреждения, они равнодушно кивнули друг другу — ну, пока! и все — разошлись в разные стороны. Абсолютно чужие люди. И не то чтобы у Лизы в результате неудачного замужества осталась какая-то особенная психологическая травма, или страх, или еще что-то в этом роде — нет, просто теперь она считала, что у нее, как у сапера, нет права на ошибку. Второй раз Лиза хотела выйти замуж только в случае, если она будет уверена в необходимости этого поступка. Чтобы навсегда. Как ее прабабушка с прадедом. Бабушка с дедом. Родители.

И вот этими сомнениями и мыслями Лиза честно поделилась с Андреем в тот вечер: понимаешь, о чем я? Андрей пожал плечами — не очень-то он ее понимал. Тогда она сказала, что со столь серьезным шагом, как женитьба, двум людям с таким хорошим чувством юмора, надо бы повременить. «Проверить отношения временем…»

— Мне ничего проверять не нужно! — усмехнулся Андрей.

Больше он ничего не сказал; встал и ушел. Слез с крыши — вернулся на землю. И пропал — не звонил ей, не писал. А она тоже. Ну потому что гордая. И потому что дура.

С того вечера прошло полгода, и с каждым днем надежда на их примирение, как понимает Лиза, тает. Ей кажется, что они все дальше и дальше друг от друга.

За окнами родительской квартиры тарабанил дождик. Петербургская ночь грозилась обернуться рассветом — пора было спать. Лиза убрала фотоальбом за стекло шкафа, и на минуту — не удержавшись — коснулась рукой стоящего на полке старого парусника.

* * *

С утра началась обычная круговерть. Сначала Лиза оформляла документы для будущей выставки, потом поехала на другой конец города, чтобы забрать из мастерской холсты и папки с рисунками и отвезти их в Академию. По пути в Академию, в обеденный перерыв она заскочила в любимую кофейню, чтобы немного отдышаться.

Ореховый вкус любимого латте с легкой горчинкой, капли дождя на стекле… Из кофейно-дождливого, рассеянного состояния в реальность Лизу вернул телефонный звонок. Звонила ее подруга Ира (подруга настолько близкая, что Лиза могла называть ее Иркой, без риска показаться невежливой). Начали с пинг-понга в пустяковые вопросы про погоду-моду, а потом Ирка решилась спросить Лизу — между прочим, до последнего оттягивала! — ну что, твой Андрей не объявлялся? Лиза пожала плечами, на лицо набежала тень. И хотя Ирка сейчас не могла видеть ее лица, но очевидно, что-то такое она почувствовала даже на расстоянии, потому что тут же поспешила Лизу утешить. Правда довольно оригинальным способом — Ира сказала Лизе, что коль скоро ты, душенька, хотела независимости, то почему бы тебе теперь, обретя эту самую независимость, не воспарить от счастья?!

Лиза вздохнула так тяжело, словно в последний раз; да сказала бы она сейчас такое, отчего у любой феминистки разорвалось бы сердце! И про свободу, и про вожделенную независимость, и про старые — добрые «вечные ценности». Да, про них особенно.

— Ну ладно, даст Бог, все наладится! — испуганно вставила Ирка. Настоящая подруга — утешает.

Хотя еще вопрос, кто кого должен был утешать. Об эту пору жизни Ира переживала тяжелый развод со своим мужем Ильей. При этом поженились они всего год назад. Свадьба у Иры с Ильей была — закачаешься, молодожены рассекали по городу в правительственном Зисе (кого сейчас лимузинами удивишь?), для банкета арендовали настоящий дворец. Гостей было — людская река. Чтобы отгрохать такую свадьбу — Ирка с женихом взяли кредит. А через год — нате вам — развод. А они за свадьбу еще кредит не выплатили, нормально, да?

— Нет, я понимаю, — сокрушалась в телефон Ирка, — люди после развода имущество пилят, но чтобы пилить кредит?! Да еще за свадьбу! Это вообще нонсенс!

— Это не нонсенс, — пожала плечами Лиза. — Говорят, сейчас — распространенное явление.

— Кошмар, — застонала Ирка, — главное, я не могу понять, куда оно все ушло? Трепет чувств, дрожь от поцелуев, рассветы-закаты, лирика?! Ведь было все! И вдруг: тебе — холодильник? А мне тогда стиральную машинку!

Лиза вздохнула — бывает, что не уходит. Ни трепет чувств, ни лирика. А бывает, что взамен романтики приходит что-то более важное. Вот я тебе историю расскажу… И рассказала Ирке историю про старичков Ковалевых из соседнего парадного. Ирка заплакала (у нее после развода все время «слезки на колесиках»), а когда Лиза рассказала ей про военную свадьбу своих прабабушки-прадедушки, буквально зарыдала. Басовитый Иркин рев слышали, кажется во всей кофейне.

— Ну чего ты? — улыбнулась Лиза. — Ты еще встретишь то самое, настоящее. И будете вы жить долго и счастливо, и умрете в один день. А лучше вообще не умирайте!

…С Ирой простились, кофе был выпит, но Лиза не спешила уходить из кофейни — смотрела на дождь за окном, опять рассеивалась в разные мысли, и неожиданно сосредоточилась на одной — словно на размытую картинку вдруг навели четкий ракурс. Она увидела билетную кассу, расположенную через дорогу от кофейни. И стало ясно, что нужно делать.

Лиза выскочила из кофейни, под дождем перебежала по лужам дорогу, и взяла в кассе билет до Москвы на эту субботу.

Она подходила к Академии, увешанная холстами и папками, когда ее телефон вдруг зазвонил. Лиза чертыхнулась — как не вовремя — руки заняты! однако исхитрилась, открыла сумку, подцепила телефон и… увидела высветившуюся на экране фотографию Андрея. Вернее, их с Андреем общую фотографию, сделанную прошлым летом в Павловском парке (фото так нравилось Лизе, что она связала его с номером Андрея в своей телефонной книге). Сердце ухнуло, рука дрогнула, и в следующую минуту холсты, папки и главное — нет, только не это! — телефон — посыпались на землю. Подняв телефон, и увидев темный, разбитый экран, она поняла, что он безнадежно испорчен. Лиза собрала холсты, и разревелась. В Академию в таком виде идти было никак нельзя, и она побрела к набережной — посмотреть на воду, успокоиться.

Возле сфинксов она спустилась к Неве. В этот дождливый день у реки было безлюдно, только поодаль под зонтом миловалась какая-то парочка, да у самой воды кто-то сидел.

— Привет! — послышался знакомый голос, и в ту же секунду Лиза увидела Андрея.

— Ты?! — она не верила своим глазам. — Откуда?

— Оттуда! — улыбнулся Андрей. — Я тут ночью подумал, что пора вернуть нас друг другу, и додумывал эту мысль уже в поезде. А вы что об этом думаете, гражданка Ткачева?

Обалдевшая от радости гражданка Ткачева вытащила из сумки свой московский билет, и замахала им в воздухе, словно подтверждая, что подобные мысли и ей приходили в голову.

…Потом они просто шли по городу, куда глаза глядят. Дошли до Английской набережной, и вдруг Андрей сжал ее руку: — Смотри — Загс. Зайдем?

И она кивнула — зайдем.

* * *

Прошел месяц.

В Загс Андрей приехал прямо с поезда. Оба были одеты буднично, разве что Лиза надела вместо джинсов длинную юбку. В Загсе, увидев их, женщина — регистратор даже губы поджала: ну что ж так прозаично?!

Зарегистрировались, подмигнули друг другу, и вышли из серьезного государственного заведения. Никаких особенных планов на этот день у них не было — они заранее договорились «не бить в барабаны» и не устраивать никаких вечеринок. И тем сильнее удивилась Лиза, когда на набережной к ним вдруг подбежала группа музыкантов и заиграла ее любимого Гершвина.

Лиза с подозрением взглянула на мужа, — Андрей невозмутимо пожал плечами, словно бы он не имел к происходящему никакого отношения. Музыканты играли добрых полчаса, собрав вокруг толпу зевак. Лиза слушала любимые джазовые композиции и чувствовала, как этот обычный, серый день наполняется радостью, задором, драйвом. Ей хотелось танцевать и пританцовывать на месте.

Как вскоре выяснилось — это было только началом программы. Вскоре к набережной с эффектным ревом подкатил мотоцикл. Андрей протянул Лизе шлем: — Пожалуйте, сударыня, сегодня это — наш свадебный роллс-ройс!

— Господи, я вышла замуж за сумасшедшего! — закричала Лиза, уцепившись за Андрея.

Мелькающие набережные, проспекты, ветер, скорость, и ухающее ощущение полета и счастья.

…Она едва успела перевести дух, слезая с мотоцикла, как к ним, откуда ни возьмись, подскочила цыганка (самая настоящая айнанэ — чернявая, в пестрых юбках) и заголосила: давайте погадаю, красивые! Лиза вздрогнула: ой, не надо, я суеверная. Но цыганка уже крепко держала ее за руку, читала линии на ее ладони, и в итоге нагадала Лизе счастье на всю жизнь. Вот так — ни больше — ни меньше. И любовь «до седых волос».

— Вот этот, — цыганка кивнула на Андрея, — всю жизнь тебя будет любить!

— И даже после! — вставил Андрей.

— О! И даже после, — подтвердила цыганка. — И еще вижу, — ромала снова схватила ладонь Лизы, — в скором времени тебя ждет дальняя дорога!

— А куда? — уточнила Лиза.

Пока Андрей объяснял ей, куда именно им выпадет «дорога», цыганка куда-то исчезла (кстати, голос у нее был точь — в-точь, как у двоюродной сестры Андрея Кати, которая училась в театральной академии).

— Мы едем в Италию? — удивилась Лиза, выслушав Андрея.

— Ну, ты же хотела увидеть все эти волшебные маленькие города, застывшие в средневековье: Перуджу, Сиену, Ассизи, «город ста башен» Сан — Джиминьяно?! Считай, что это будет наше свадебное путешествие. В эти выходные уезжаем на три недели. Пятизвездочных отелей не обещаю — ты вышла замуж не за бизнесмена, но гарантирую, что будет интересно. Мы возьмем машину напрокат и проедем по всей Италии… Это — то, чего ты хотела?

Лиза улыбалась: да, это — то, чего она хотела.

На сегодня чудес было в избытке, но в этот день случилось еще кое-что… После ужина в ресторанчике, Андрей завязал Лизе глаза платком и, попросив не подглядывать, решительно потащил ее за собой. Прошли квартал, вошли в какое-то здание, двери, лестница, еще лестница, долгие переходы, и наконец, Андрей открыл ей глаза. Лиза едва не охнула — они стояли в ее любимых лоджиях Рафаэля в Эрмитаже. Кроме них в этот час в музее никого не было, только вдалеке ходили хранители музея.

— Но как это возможно? — не выдержала Лиза. — Попасть в Эрмитаж ночью?!

Андрей только улыбнулся.

Тишина, пустые залы, за окнами Нева…

После Эрмитажа они долго — до рассвета гуляли по городу. А когда рассвело, Лиза, почувствовав, что разламывается от усталости, предложила взять такси и поехать к ней. Но Андрей, словно не слышал ее; взглянув на часы, он потащил ее на Троицкий мост. «Не можем же мы не почтить судьбоносный мост, на котором познакомились!»

На середине моста, примерно в том месте, где Лиза наехала на него «колесом судьбы», Андрей вдруг остановился и достал из кармана кольцо — с небольшим (она вышла замуж не за бизнесмена!) камнем зеленого цвета.

— Изумруд, — ответил Андрей, прочитав вопрос в ее глазах. — Я подумал, что камень должен быть зеленым. А ты разве не знаешь? День бракосочетания называют зеленой свадьбой. Так что у нас сегодня зеленая свадьба! — Он надел кольцо ей на палец. — Ну что, берем курс на бриллиантовую?!

Лиза вздохнула: на бриллиантовую… Чтобы как те старички из соседнего парадного. И умерли в один день…

Андрей развернул ее лицом к реке, и она увидела…

По Неве плыл парусник — обычная парусная яхта, но паруса у него были, самого что ни на есть, алого цвета. Лиза взглянула на мужа, догадываясь обо всем (однажды она рассказала ему о том, как ее прадед из-за войны не смог осуществить свою мечту — подарить невесте в день их свадьбы прогулку на паруснике с алыми парусами). И хотя Андрей невозмутимо пожал плечами: не знаю — не знаю, я здесь ни при чем, не такой уж я и романтик, в уголках его губ пряталась довольная улыбка.

Лиза смотрела, как парусник, освещенный рассветным солнцем, рассекает Неву, и вопреки разлукам, времени, смерти, плывет сквозь вечность.

Эта странная Дроздова

Варвара Дроздова вышла из лифта на свою лестничную площадку и остолбенела, — дверь ее квартиры и примыкающую стену парадного разукрасили надписями, из которых самой приличной было требование вернуть кредиты. Писали эту матерщину с умыслом — краской, чтобы так просто не оттереть, вдобавок ко всему эти интеллигентные люди перерезали Дроздовым телефонный провод. Варя вздохнула: все ясно — опять резвились коллекторы. Это уже третья «черная метка» за последний месяц. Кредиты в банке взяла Любовь Дроздова — мать Вари, но отдуваться приходилось всем жильцам квартиры, и в первую очередь Варе, потому что ни Варина мать, ни Варин брат Славик, словно и не замечают психологический терроризм коллекторов. Варя все замечает и болезненно реагирует на происходящее, но исправить ситуацию не может — не возвращать же ей материнские долги?!

Пока Варя возилась с ключами, открылась соседняя дверь, и на площадку вышла соседка Дроздовых с помойным ведром в руках. Увидев надписи на стене, тетя Тамара взмахнула ведром, словно хотела огреть им Дроздову по голове и заголосила:

— Варька, вы деньги отдавать собираетесь? Из-за вас, сволочей, нам житья не дают!

Варя взглянула на Тамару: пучок седых волос, как луковица у Чиполлино, грузная, цветастый халат в райских птицах, каждая величиной с попугая, насупленный взгляд из под широких, сведенных гневом, бровей, на лице привычное выражение человека, подозревающего, что этот мир ему сильно недодал любви, денег, здоровья, и вздохнула:

— Тетя Тамара, это не я брала кредит.

Тамару Варина реплика лишь раззадорила. В присущей ей хамской манере, тряся райскими птицами-попугаями на халате, соседка прокричала, что кто бы из Дроздовых не брал кредиты, платить все равно придется Варе.

— Почему? — вздохнула Варя.

— По качану! — хмыкнула Тамара и победно громыхнула ведром.

Дроздова поспешила скрыться за своей обезображенной дверью. Повесив в прихожей куртку, Варя прислушалась, — из комнаты матери доносилось бормотание телевизора, из комнаты брата — звуки компьютерных игр; она усмехнулась — все, как всегда! и пошла на кухню. Открыв холодильник, Варя поняла, что ужин отменяется: в холодильнике повесилась мышь, из продуктов был только соевый соус. Варя растерянно застыла с соусом в руках, не зная, как объяснить эту странную пустоту, ведь не далее как вчера она принесла домой большие пакеты с продуктами, где были и сыр, и яйца, и масло, и кефир… Интересно, в какую черную дыру оно все исчезло?

В кухню вошел Варин старший брат Славик с пустой тарелкой в руках. Своим сытым видом Славик подтверждал подозрения сестры. Да, именно он был той «черной дырой», в которую каждый день исчезала еда. Вариному брату — тридцать три, он — компьютерщик, при этом уже пять лет Славик использует профессиональные навыки исключительно в собственных целях, в смысле, он не работает по специальности, а проводит жизнь за компьютером у себя в комнате. Славик — потерянный в интернете человек. Однажды он ушел в интернет и больше оттуда не вернулся. Иногда, впрочем, Славик выходит на кухню — поесть. Тем, откуда берется еда — не интересуется. «Будьте как птицы небесные…» Варя брата не укоряет — ей не жалко покупать еды на троих. Ей лично Славик не доставляет особого беспокойства — он тихий. Его даже можно вовсе не замечать, как он уже годы не замечает ни мать, ни Варю. Славик поставил тарелку в мойку и ушел к себе. Варя поставила чайник — нет еды, хоть чая выпить.

На кухню заглянула мать. Варя спросила, собирается ли та выплачивать кредиты.

— Собираюсь, со временем… — не очень уверенно сказала мать.

— Со временем?! Сегодня нам дверь разрисовали, завтра на лбу поставят клеймо в виде процентов, послезавтра, может статься, казнят! — раздраженно выпалила Варя. Дочь не понимала поступков своей инфантильной мамы Любы, с Вариной точки зрения они были абсолютно иррациональны. Последние три года ее мать нигде не работает, при этом она умудрилась взять несколько кредитов и своеобразно их потратить, накупив кучу шматья. Маме Любе — пятьдесят пять лет, в принципе, поезд уже уехал; это понятно всем, но не ей самой. В ее понимании хризантемы в саду еще не отцвели; ей кажется, что с помощью нарядов она вернет молодость и обретет заслуженное женское счастье. Ее шкафы буквально ломятся от тряпок. При этом проблему «на что купить» мама Люба, взяв кредиты, решила; вторую, — куда все это носить — решить не может, потому что особо никуда не ходит. «Зачем покупаешь столько вещей?» — однажды спросила ее Варя. «А шоб було!» — ответила мама Люба.

Чайник забулькал. Варя потянулась к шкафчику, где хранился чай, и обнаружила, что его нет. Конечно, Славик любит чай. Крепкий и часто.

— Слушай, Варь, у тебя ведь есть деньги, — начала мама Люба, — дай в долг, я кредиты выплачу…

Варя испугалась:

— Ты что? Это же мне на обучение!

…С некоторых пор Варя копит деньги на свою «мечту». Люди мечтают о разном, мечта Дроздовой — закончить высшие режиссерские курсы ВГИКА, стать режиссером и снимать фильмы. Даже нынешняя работа в большом магазине электроники, где она работает продавцом-консультантом, для Вари лишь средство для осуществления мечты, поскольку все заработанные деньги она откладывает на оплату обучения режиссерских курсов. Дроздова знает — вот она соберет необходимую сумму, уедет из своего Петербурга в Москву, поступит во ВГИК, потом получит диплом режиссера и начнется для нее другая жизнь. В принципе, до осуществления ее мечты уже рукой подать, потому что на первый год обучения в институте Варя накопила. Глядишь, и на второй скоро насобирает, особенно если не будет делиться деньгами с такими вот деятелями, бездумно нахватавшими кредитов, как мама Люба (и зачем только их дают в этих чертовых банках?!)

— Я не могу дать тебе денег, — сказала Варя матери. Та пожала плечами и молча ушла к себе.

И снова из одной комнаты — телевизионная трескотня, из другой — компьютерное бу-бу-бу. Разбить бы эти телевизор с компьютером! Варя вздохнула — ей уже тридцать два, совсем взрослый человек, а совсем взрослому человеку нужно жить отдельно от родителей. Как говорится, если тебе кажется, что ты достиг просветления — поживи неделю со своими родителями. Дроздова живет с матерью и старшим братом, и ей отнюдь не кажется, что она достигла просветления; напротив, исходя из тягот их совместного бытования, Варя понимает, что сознание ее катастрофически темно.

Увидев, что в доме нет даже хлеба, Варя пошла в магазин за продуктами.

Пересекая двор, она увидела неприятную сцену. Группа подростков из школы, расположенной во дворе, прицепились к парню, выгуливавшему собаку. Нагловатые, шумные подростки, перекрикивая друг друга, сообщили парню с собакой, что и он, и его собака — редкостные уроды; и снова весело и на все лады: чучело, чучело! Варя не выдержала и остановилась. Честно говоря, незнакомый парень и впрямь был неказистый (типичный ботаник: худой очкарик в потертых джинсах и видавшем виды свитере), и его черная, заросшая шерстью дворняга тоже не была из себя красавицей (извините, не разберешь, где у нее морда, а где задница), однако же в Варе вскипело негодование и обостренное чувство справедливости — нельзя унижать человека! и она немедленно влезла:

— Эй, молодые люди! Вам делать нечего?!

Подростки от изумления замолчали и вытаращились на Варю, а потом пожелали ей идти туда, откуда не возвращаются. Варя, словно увидев себя со стороны их глазами — странноватая тетка с экстремально короткой стрижкой, в грубых армейских ботинках и рваных джинсах (видок еще тот!), усмехнулась, махнула рукой — зачем метать бисер перед столь очевидными свиньями?! и не стала вступать в прения с подрастающим поколением. Кстати, тот — униженный и оскорбленный, с кудлатым псом, даже ухом не повел — ни когда его оскорбляли, ни когда Варя за него вступилась. Очкарик все это время с гордым видом что-то сосредоточенно слушал в наушниках, будто происходящее его вообще не касалось. «Должно быть, правильно говорят, что унизить можно лишь того, кто на это согласен», — хмыкнула Варя и потопала в супермаркет.

В магазине она решила отступить от правила жесткой экономии, которое ввела для себя, решив копить деньги на курсы, и разорилась на текилу.

* * *

Домой Дроздова возвращалась через парк. Возле пруда с утками, прореженного тиной, она невольно притормозила: ее внимание привлекли молодые мужчина и женщина, шедшие ей навстречу. Оба высокие, стройные, темноволосые, на обоих одинаковые черные плащи, такие длинные, что подметают аллею. «Эту парочку вполне можно снимать в фильме о городских ангелах», — улыбнулась Варя. Какие-то они были нездешние. Не отсюда. Да, словно бы они недавно спустились с небес — погулять, покормить уток в пруду, поесть мороженого, да мало ли еще какие дела у ангелов могут быть тут на земле. Шли «ангелы» молча и гордо — три сантиметра над землей.

Варя завороженно смотрела им вслед, стараясь запомнить каждую черту, любую деталь (умение видеть странное и необычное в обыденном, она считала необходимым качеством для кинорежиссера). Она научилась из ничего — из любого образа или случайной встречи придумывать маленькие кинозарисовки, и вот уже два года, с тех самых пор, как она поняла, что у нее есть мечта, и эта мечта связана с кинематографом, собирала эпизод за эпизодом, кирпичик за кирпичиком в основу своего будущего фильма.

…На самом деле она мечтала о кино с самого детства, просто долгое время не понимала, что ей делать с этой мечтой, не знала, как воплотить ее в жизнь, а потому не умела свою мечту и право на нее, отстоять. Когда-то в юности Варя послушала маму Любу, советовавшую ей получить «нормальную специальность», и отправилась учиться на менеджера по рекламе. Отучившись в институте, Варя устроилась работать в рекламное агентство, где ей пришлось сочинять рекламные слоганы, убеждать покупателей в необходимости приобретения тех или иных товаров, а себя в том, что реклама — это то, чем она хотела бы заниматься всю жизнь. Через семь лет Варя возненавидела эту работу, и поняла, что скоро возненавидит и себя, как человека согласившегося на унизительный, жалкий компромисс. Дроздова вспомнила свою мечту, и мечта отозвалась в ней с новой силой. «Я буду кинорежиссером!» — сказала себе тридцатилетняя Варя и, сочтя, что работа в рекламном агентстве отнимает у нее слишком много времени и энергии, которые стоило бы направить на воплощение мечты, решила уволиться.

— Ты это серьезно? — удивился Варин директор, когда Варя принесла ему заявление «об уходе». Варя кивнула. Директор поинтересовался, чего Дроздовой не хватает в его агентстве, а выслушав ее ответ, хмыкнул:

— Какое кино, когда я хотел сделать тебя начальником отдела?! Может, передумаешь? Нет? Шизанутая ты, Дроздова, вот не пойму я тебя…» Варя пожала плечами — она и сама себя порой не понимает, и уволилась.

В тот же вечер Варя сообщила маме Любе, что уволилась и объяснила свой поступок тем, что вот у нее мечта, а к мечте надо идти навстречу. Мама Люба не поняла сложных Вариных порывов и просто спросила: «Ты чо, дура?», а потом добавила, что Варе тридцать с гаком и куда-то рыпаться поздно. «И вообще от добра добра не ищут! Когда у тебя хорошая, денежная работа — нечего мудрить и мечту какую-то выдумывать!» — заключила мама Люба, всю жизнь проработавшая на нелюбимой работе — служащей в метрополитене.

Нечто в том же духе, хотя и в других выражениях сказала Варе и ее лучшая подруга Катя. «Дроздова, ну какой ВГИК, я тебя умоляю?! Все это мечты, а в реальности — закончишь эти курсы, а дальше что? Пополнишь армию безработных режиссеров?! И с чего ты взяла, что у тебя, извините, талант и призвание? Варь, хочешь я тебе, как человек с большим жизненным опытом, дам совет? Не хочешь? А я все равно дам. Тебе, Дроздова, замуж пора, тем более, что твой то — завидный жених! Замри и не выдыхай от счастья! Иди за него, пока зовет, и сделай ставку на тихое семейное счастье. Кстати, помяни мое слово, — он не поймет твоих творческих метаний».

Не иначе Катя и впрямь обладала большим жизненным опытом, потому что она оказалась права — серьезный мужчина, за которого Варя в ту пору собиралась замуж, творческих исканий своей девушки не одобрил. Варин красивый и самоуверенный избранник сказал, что все это глупость и блажь. «Варя, але, тебе тридцать. Извини, конечно, я понимаю, что невежливо напоминать женщине про ее возраст, но… в этом возрасте уже поздно менять жизнь. И потом, женщина — режиссер — это как-то странно. Много ты их видела?! То-то!» Варя вздохнула: какой он все-таки красивый и самоуверенный! и заметила, что с ее точки зрения, скорее странно — заниматься делом, которое ты не любишь, странно жить без мечты, и тем более странно — давать такие категоричные советы другому человеку, в особенности, если ты ни черта о нем не знаешь.

Тогда Варин любимый мужчина уточнил:

— Что тебе надо от жизни, Дроздова?

Варя пожала плечами: — Жизни. В смысле, ощущения, что я проживаю свою жизнь, а не чужую, понимаешь?

— Не понимаю, — сказал ее серьезный мужчина, — тебя в принципе сложно понять, ты странная.

Варя усмехнулась: о! хорошее слово — странная. Главное, ничего не объясняет. Вообще ничего! И, в конце концов, что такое эта ваша усредненная норма?!

Непонимание и стало причиной их разрыва. Впрочем, особенной мелодрамы не вышло, казалось, что и Варя и ее жених восприняли их расставание спокойно — ну встретились люди, потом расстались, что здесь такого? Серьезный мужчина вообще в голову не брал — вскоре после разрыва с Варей переключился на Варину подругу — ту самую Катю с большим жизненным опытом и большим бюстом. И все — минус любимый мужчина, минус подруга, что остается? Ты сама. Это не мало. Проехали. Живем дальше. Вот разве что после этой истории Варя стала смотреть еще больше фильмов; кино — как уход от реальности, кино — как альтернативная и куда более совершенная реальность, или вообще способ ее менять.

Зато теперь Варю ничто не отвлекало от ее мечты, и поскольку мечта требовала служить ей и изо всех сил идти ей навстречу, Варя стала готовить себя к будущей профессии, тем более, что ее новая работа — продавец– консультант в магазине электроники с удобным графиком «день работаешь, два — отдыхаешь», отнимала у нее куда меньше времени, чем прежняя работа в рекламном агентстве. За два года Варя пересмотрела весь золотой фонд кинематографа, перечитала книги по киномастерству, прослушала множество лекций маститых кинорежиссеров, но главное — все это время она искала историю для своего будущего фильма: объемную, сложную, трагическую, смешную, с обнаженным нервом, с ощущением жизни на кончиках пальцев. И если бы такая история появилась, Варя бы сразу отправилась снимать фильм (за неимением камеры пока хотя бы просто на камеру телефона).

В поисках своей истории Варя бродила по городу, собирая ритмы, вкусы, настроения, осколки, картинки в единую мозаику жизни. Иглы соборов, прошивающие жемчужное небо, глухие дворы-колодцы, петербургские чудаки (ни в одном городе мира нет такого количества чудаков и сумасшедших), бродяги, старушки, серьезные мужчины с кейсами, ослепительно прекрасные дамы, гордо прячущие красоту за стеклами дорогих машин, туристы, уличный музыкант дядя Миша (его в этом городе знает каждый!), реки, каналы, разъеденные временем ржавые крыши, сюда же — в это разноцветье — дворцы и памятники; и вот — мозаика складывалась, выстраивалась единая картина большого города со всем прекрасным и ужасным, что в нем есть, с его энергией, величием, тайнами, с его угрюмой тоской. Все-все — до последнего атланта и льва Варя старалась собрать в альбом своих впечатлений, чтобы однажды сложить их в одну историю, которая могла бы случиться только в этом городе.

…В этот летний вечер в парке, она добавила в свой странный альбом образ нездешней пары; ангелы прошуршали плащами и исчезли в глубине парка. Варя подошла к пруду. Небо уже взрывал закат такой невероятной красоты, словно бы свет в этом кадре ставил лучший оператор на свете; верхушки сосен плыли в алом, пунцовом море, и пруд наливался тревожным красным пламенем. И этот закат, и летний вечер тоже были сценами из удивительного, придуманного кем-то, фильма.

* * *

Варя закрылась у себя в комнате, чтобы как всегда провести вечер за просмотром очередного киношедевра; рюмка текилы и кружок лимона удачно дополняли выбранный ею мексиканский артхаусный фильм — жесткий и честный, без всякого намека на слащавый третий акт в финале. Надо сказать, что все фильмы будущий режиссер Дроздова делит на трехактные и двухактные, при этом настоящие — артхаусные фильмы, по ее мнению, состоят строго из двух актов. Варя считает, что третий акт — в виде присобаченного ко второму приторному хэппи — энду, делает фильм низкопробным и массовым, и презирает всякий «счастливый финал» — развесистую клюкву в сахаре, за неправдоподобность и фальшь. Она- то сама смотрит, и в будущем сбирается снимать только фестивальное, глубокое, умное кино, а не ту сериальную муть, что крутят по ТВ.

Мексиканский фильм заканчивался, трагедия, которую главный герой с первых кадров носил в себе, как косточку диковинного плода, вызревала, намечался неотвратимый трагический финал; Варя чувствовала, что к горечи текилы уже примешивается солоноватый вкус слез, и в этот самый неподходящий миг реальность ворвалась в комнату в обличье мамы Любы.

— Варвара, надо поговорить…

Варя нехотя поставила фильм на паузу. Мать присела на диван рядом с ней — волосы завиты как у барана, частокол густо накрашенных ресниц, кукольная розовая помада… Бедная мама Люба — увядшая маленькая девочка.

— Ну что ты все время смотришь эти киношки? — вздохнула мама Люба.

Варя промолчала, не имея желания разговаривать. Мама Люба обиженно поджала розовые губы:

— Малахольная ты, Варька! Все-таки в жизни есть что-то помимо кино! Надо жить реальной жизнью!

Варя пожала плечами — а что такого есть в «реальной жизни», кроме кинематографа, на что имело бы смысл тратить время? Вот ее близкие распоряжаются своей жизнью весьма своеобразно: брат тратит ее на интернет, мать — на телевидение и шмотки. И то и другое Варе неинтересно. Когда-то она пробовала погрузиться в интернет, вести собственный блог в социальной сети, но не смогла преодолеть комплексы. Она не понимала, откуда люди берут темы для постов, потому что у нее с этим сразу возникла проблема, ей казалось, что ни ее посты, ни она сама, ни ее жизнь ни-ко-му не интересны («и это так, Дроздова, давай смотреть правде в глаза!») Какое-то время Варя утверждалась в собственной незначительности, а потом стерла свои аккаунты в пыль, и с тех пор интернетом пользовалась весьма редко. Вариант матери — шопоголизм — ей тоже не подходит (ей вообще по барабану во что одеваться), а телевизор она не смотрит уже несколько лет. А что там смотреть? Там либо сводки с фронтов, либо развеселое шоу для всей страны, а середины, той щели, в которой спряталось большое количество обычных нормальных людей — словно бы и нет, телевидение отказывает им в праве на существование. Итак, интернет и ТВ исключаем, и что остается? Мечта! В человеке должна жить мечта. Прорастать как цветок. А если в человеке нет этого цветка, он с годами рискует озлобиться на весь мир, как соседка Дроздовых — Тамара, или потеряться, как мама Люба со Славиком.

— Я про личную жизнь! — пояснила мама Люба, переживающая за незамужнюю дочь.

Варя пожала плечами — все закончилось два года назад и незачем бередить старые раны. Просто ее личная история оказалась двухактной, без хэппи-энда, как в хорошем, честном фильме, ну так что с того? Жизнь это вам не индийское кино, где в финале все находят друг друга, поют и танцуют. Она не стала говорить матери, что творчество осталось для нее единственным не скомпрометировавшим себя смыслом, и пробурчала, что у нее все нормально — не стоит беспокоиться. Мама Люба горестно покачала головой, дескать, ничего нормального — одни сплошные странности. У Вари не было желания продолжать этот тягостный, бессмысленный разговор. Она поднялась с дивана, подошла к окну. По двору ходил ее недавний знакомец — очкастый парень «со страшной собакой». Собака была при нем.

— Ты не знаешь, этот красавец из какой квартиры? — спросила Варя. — Случайно не над нами живет?

Мать выглянула в окно:

— Нет. Этот с девятого этажа. Со Славиком в одном классе учился, Гаврилой зовут.

— А чем он занимается? — без особого интереса поинтересовалась Варя.

— Он — художник-реставратор в каком-то музее. Кстати, хороший, умный парень. Мне кажется, вы с ним чем-то похожи.

Варя чуть не открыла рот:

— Интересно, чем?!

— Да вот он тоже такой… сдвинутый. Говорят, помешан на своем музее. Хочешь, я вас познакомлю?

— Нет, — мотнула головой Варя и задернула штору, — не хочу.

В конце концов, общие странности еще не повод для знакомства.

* * *

Лето закатилось под гору, город сдался осени.

Осенью в квартире Дроздовых завелся новый жилец. Мама Люба где-то встретила «любовь всей жизни» и привела избранника к себе жить. Материнский избранник Варе не понравился, но она оставила свое мнение при себе — у всех разные представления о прекрасном, и если мать считает этого лысого, кривоногого мужичка — зубы через раз — принцем, зачем ее переубеждать? Тем более, что мама Люба прямо светилась от счастья. Даже Славик заметил отблески ее сияния, и на целых пять минут вернулся из интернета в реальность и поздравил «молодых». «Неужели хэппи — энд?» — удивилась Варя.

Как вскоре выяснилось — нет. Судьба безжалостной рукой отсекла третий акт со счастливым концом в истории мамы Любы; ее избранник оказался проходимцем — через неделю он обобрал любимую женщину, оставив ей только ее наряды. Как-то днем, когда Варя была на работе, а мать ушла в магазин, этот тип привел в квартиру приятелей, вместе с ними закрыл в ванной ничего не понимающего и даже не сопротивляющегося Славика, а после вынес из дома, все, что смог унести. Включая компьютер Славика. Вернувшись вечером домой, Варя стала свидетелем сцены из жанра «чистой трагедии» — лишенный компьютера, а значит — целого мира, Славик, отчаянно завывал, ему вторила разочарованная в любви и жизни мама Люба. Узнав, что стряслось, Варя вздрогнула: деньги! Она метнулась в свою комнату, открыла ящик стола, где еще утром лежали не просто деньги — путевка в другую жизнь, иная судьба… Денег не было. Варя молча закрыла ящик.

На кухне по-прежнему рыдали мать со Славиком. Казалось, общее горе сблизило их. Варя же молчала, будто она немая; чего реветь — слезами горю не поможешь. Одевшись, она ушла из дома.

Варя долго сидела на скамейке в парке, смотрела, как ветер гоняет рыжую листву. Ей было жалко и мать и Славика, и вообще всех людей на свете: почему все так несчастны?

Промерзнув до самых костей, она сползла со скамейки и побрела домой. В тот вечер ей казалось, что жизнь закончилась. Но жизнь так просто не заканчивается. Она продолжалась.

На следующий день, рассудив, что ей теперь как никогда нужны деньги, Варя перевелась в своем магазине на другой рабочий график — на полную неделю без выходных. А еще через день она оформила кредит в банке, для того чтобы начать выплачивать материнские долги, и на льготных условиях «для сотрудников» взяла в магазине, в котором работала, компьютер в кредит — для Славика. Правда, перед тем как купить компьютер, Варя сказала брату, что не собирается поощрять тунеядство, и заставила его дать обещание устроиться на работу.

Узнав о том, что Варя собирается выплачивать ее долги и что она купила брату компьютер, мама Люба покачала головой: — Странная ты, Варька!

Варе и прежде часто приходилось слышать эту фразу в свой адрес из уст матери, однако в этот раз мама Люба сказала их с другой интонацией — не с упреком, а, пожалуй, с удивлением. Варя хотела отделаться привычным: «все нормально, мать», но почему-то голос дрогнул:

— Мама, все будет хорошо… вот увидишь.

Однако в хорошее мама Люба теперь не верила. Казалось, она потеряла всякий интерес к происходящему — дни напролет безучастно сидела у телевизора — не человек, а безжизненное чучело телезрителя, наряды пылились в шкафах. Поняв, что в жизни мамы Любы любви то и не было, дочь пожалела мать и чтобы ей как-то помочь, накупила для нее много дисков с фильмами, каждый из которых заканчивался абсолютным хэппи-эндом. Варя даже согласилась пару фильмов посмотреть вместе с матерью.

Однако на просмотре незамысловатой бразильской мелодрамы — одной из сотен ей подобных, видя, как мама Люба переживает, схватившись за сердце, киногурман Варя не выдержала: — Мам, ты что?! Неужели ты воспринимаешь эту муру всерьез?

— Ты не понимаешь! — отмахнулась мама Люба. — Это же фильм про меня!

Варя застыла от удивления: казалось бы, что общего может быть у пятидесятипятилетней работницы метрополитена из Санкт-Петербурга и сироты, жертвы злых обстоятельств и адского злодея дона Хуана, — юной Марии из Бразилии?! А вот поди ж ты «фильм про меня!» Наблюдая за тем, как мама Люба во время просмотра фильмов радуется, льет слезы и расцветает в несокрушимо счастливом финале (сто пудов оптимизма и еще один — для надежности), Варя призадумалась: может не стоит так категорично относиться к третьему акту в кинематографе, да и в жизни?! В конце концов, куда нам без утешения?

Постепенно мама Люба оттаивала. Чтобы закрепить эффект ее выздоровления Варя решила отправить мать в путешествие куда-нибудь к морю — погреться (любой женщине осенью это нужно, особенно если последний раз она видела море двадцать лет назад), и на часть кредитных денег купила ей путевку в Крым. Мама Люба собрала чемодан с нарядами и, довольная, уехала к морю. Так что все как-то устраивалось, хотя Варе было понятно, что осуществление ее мечты на время откладывается и с режиссерскими курсами придется повременить. Тем-не менее, внутри нее была спокойная уверенность в том, что цветок ее мечты не завянет. Все случится, нужно просто ждать и искать свою историю.

…Однажды вечером, вскоре после отъезда мамы Любы в Крым, возвращаясь после работы, домой, Варя еще в лифте услышала шум, а затем увидела дикую сцену, разыгравшуюся прямо перед ее дверью. Тот самый парень-очкарик с лохматой собакой кричал на незнакомого Варе мужика, требуя, чтобы тот немедленно убирался восвояси. Варя мгновенно догадалась, что незнакомый мужик — косая сажень в плечах — это коллектор, который опять пожаловал к Дроздовым «взыскать по счетам». Поздоровавшись с Варей, очкарик объяснил ей, что поднимаясь пешком к себе на девятый этаж, на площадке седьмого этажа он увидел, как этот вот здоровый тип расписывает Варину дверь ругательствами и режет телефонный провод. Варя не успела ему ничего ответить, потому что коллектор тут же посоветовал очкарику валить подобру-поздорову, пока тот не схлопотал по шее. Парень ответил, что никуда не уйдет.

В этот миг соседняя дверь приоткрылась и на площадку высунулась охочая до скандалов Варина соседка. Тамара прошипела, что от Дроздовых одно беспокойство.

— Идите к себе! — решительно и твердо сказал Тамаре очкарик.

Его собака, словно поддерживая хозяина, угрожающе зарычала: да! И закройте дверь с той стороны! Тамара задохнулась от возмущения, но что-то в выражении лица очкарика заставило ее сдержаться и действительно закрыть дверь. С той стороны.

Варя изумленно наблюдала за происходящим. Во-первых, она была удивлена тем, что очкарик, оказывается, знает ее и то, где она живет, а во-вторых, ее удивила его реакция, оказывается, не у нее одной обостренное чувство справедливости. И вот, пожалуйста, история: щуплый очкарик воинственно наступает на громилу — коллектора, а кудлатая собака исступленно лает (может, у нее тоже чувство обостренной справедливости, а может, ей просто охота побазлать за компанию). В конце концов, дюжий коллектор былинного типа — ему бы палицу в руки и вышел чистый богатырь с картины Васнецова, разъярился и толкнул очкарика. Увидев это, Варя с собакой — натуральной Баскервилихой дворовых кровей, не сговариваясь, пошли на коллектора в штыковую. Если верить буддистам, есть только одна сила, с которой тигр бросается на кролика и на слона, — это сила искренности; очкарик и Варя с собакой бросились на врага со всей силой искренности, и этой силы хватило, чтобы громилу, если не испугать, то смутить, настолько, что он отступил к лифту, а потом и вовсе ретировался.

— Еще раз замечу у этой квартиры — убью! — вслед ему прокричал очкарик.

«А неплохо для ботаника — задрота!» — подумала Варя.

— Меня Гаврилой зовут! — представился очкарик.

Варя назвала свое имя, а потом вдруг, неожиданно для себя самой, спросила: — Слушай, Гаврила, а ты любишь… кино?

Гаврила кивнул, и даже его собака утвердительно тявкнула, будто тоже отвечая на Варин вопрос. Варя улыбнулась. Она смотрела на Гаврилу (хм, а он довольно симпатичный: приятное лицо, умные, живые глаза!); Гаврила смотрел на Варю, собака — на них обоих.

В этой тишине что-то рождалось. Зрел финал. Он мог закончиться вторым актом — без хэппи — энда, а мог и третьим — с неоднозначным, но все же — хэппи — эндом. Пока было неясно.

Лучшие режиссеры — жизнь и время — сами определят финал.

Последний час декабря

Женя Рябинина поежилась от холода — три месяца живет в Петербурге, а к местному климату до сих пор не привыкла; да и как тут привыкнешь, когда в начале декабря идет дождь, и все время зябнешь от ветра и сырости.

«А на Урале сейчас морозно, идет снег, и это куда более здоровая зимняя погода, — вздохнула Женя, подумав про свой родной Екатеринбург, — на Урале и в Сибири даже холода переносятся легче, чем эти ужасные «около ноля» в Петербурге с его ветрами и влажностью».

Скрючившись от подувшего с Фонтанки пронизывающего ветра, Женя поняла, что нужно срочно зайти куда-то «в помещение». На Невском она забежала в свой любимый дом книги — погреться и посмотреть альбомы по искусству.

Когда Женя разглядывала пухлый том Гнедича по истории искусств (облизываясь на него, как на пряник) ей на мобильный позвонила подруга Лера и предложила встретиться, чтобы передать Жене ключи от «той самой кввартиры на Васильевском острове». Узнав, что Женя сейчас в доме книги, Лера предложила увидеться в кафе дома книги через полчаса.

С Гнедичем под мышкой Женя потопала в кафе, где уселась за столик напротив большого панорамного окна с феерическим видом на Казанский собор. Попивая горячий капучино (наконец то согреваясь!) Женя смотрела на новогоднюю елку у собора. Еще на днях ее не было, а теперь вот стоит себе, сверкает гирляндами, напоминает о том, что уже начало декабря и скоро новый год. Правда, под этим дождем елка выглядит как-то неубедительно… Вот если бы пошел снег! И началась настоящая зима!

— Какая скотская погода! — сказала Лера, плюхнувшись в кресло рядом с Женей. — Когда уже пойдет снег?!

— Я сама об этом только что думала! — призналась Женя.

— Да весь город об этом думает! Вот какой новый год без снега?! — Лера раздраженно повела плечиком (пластика у нее была отменная! как-никак Лера преподавала бальные танцы, а в прошлом была призером международных танцевальных фестивалей).

Женя улыбнулась, заметив, что ее красивая подруга сразу привлекла к себе внимание мужчин за соседними столиками. Лера — хрупкая блондинка из числа тех особо отмеченных природой блондинок, которых мужчины, как говорится в старом анекдоте, «чуют спинным мозгом».

Женя с Лерой дружат с первого класса, и это дружба «не разлей вода». Их дружбе не стало помехой даже замужество Леры и ее переезд из Екатеринбурга к мужу в Петербург несколько лет назад; и, живя в разных городах, барышни умудрились сохранить отношения — звонили, писали друг другу, то Лера наведывалась в Екатеринбург, то Женя приезжала к подруге в Питер. Возможно, кто-то услышав про женскую дружбу, скажет, что это, извините, враки, женской дружбы не бывает! Дескать, в самом понятии женской дружбы есть нечто иррациональное, потому что женщина не создана для дружбы, не способна на нее, в принципе не ориентирована на другую женщину, но мы на это ответим железным аргументом, что вообще то в жизни чего только не бывает! И привидения встречаются, и в озере Лох-Несс, говорят, водится какая-то очень странная зверушка, а может статься и на Марсе есть жизнь! И Женя Рябинина знает многих женщин, которые дружат всю жизнь и становятся в результате все равно, что сестрами. Во-всяком случае, Женя с Лерой проверили свою дружбу «фунтом лиха», «пудом соли» и многими испытаниями, последнее из которых, случилось три месяца назад, когда Лера буквально вытаскивала Женю из болота хандры и бездны отчаяния.

— Как твои дела? — поинтересовалась Лера, размешивая ложечкой густую молочную пену в своем капучино.

Женя пожала плечами, и как человек вежливый (зачем обременять подругу своими проблемами?! Ей и так от меня досталось!) выдала дежурный ответ:

— Хорошо.

Лера взглянула на Женю с недоверием (да точно ли все хорошо?!), поскольку прекрасно помнила недавние времена, когда Женя не могла позволить себе подобную вежливость и на вопрос о своих делах, отвечала только тяжелым вздохом.

— Ну, по крайней мере, неплохо, — добавила Женя, уловив в Лериных глазах сомнение. — Почти научилась жить в состоянии полной турбулентности.

— Женька, я знаю, что тебе нужно! — с очаровательной непосредственностью заявила Лера.

— И что же? — с легкой иронией переспросила Женя (ее неизменно забавляла милая Лерина манера всегда говорить категорично).

Лера достала из сумки блокнот и ручку и, вырвав из блокнота лист, положила его перед Женей на столик.

— Нужно сформулировать свое самое заветное желание, записать его и, разумеется, дать себе установку на то, что оно скоро сбудется!

— Насколько скоро? — усмехнулась Женя.

— Скажем, в новом году! Не веришь? А ты попробуй! Смысл в том, чтобы «запрограммировать» себя на тотальное счастье! Понимаешь, Женька, любое желание дается нам в комплекте с энергией на его исполнение!

— Просто написать желание? И только?

— Главное, правильно его сформулировать. Между прочим, это не так то просто. А то потом сбудется не то, и окажется, что оно тебе на фиг не нужно!

— А можно, как ты говоришь, «запрограммировать» два желания? — поинтересовалась Женя.

Лера подумала и с королевской щедростью разрешила:

— Можно и два!

Женя задумалась — а чего она, в самом деле, хочет теперь?! Три месяца назад она хотела полностью изменить свою жизнь, и ее желание исполнилось (может, и впрямь в комплекте к нему давалась энергия на его осуществление?!); тогда в одночасье она поменяла работу, семейное положение, город, судьбу — все! (ей оставалось разве что сменить пол).

* * *

В той прошлой жизни Женя жила в Екатеринбурге (вот где сейчас настоящая зима и снег!); увлечение живописью и дизайном, работа, и, конечно, муж Игорь (известный, талантливый журналист, красавец, душа любой компании) — были для Жени надежной точкой опоры в нашем хаотичном мире. И вдруг, три месяца назад, Женя лишилась своей опоры и попала в зону турбулентности.

Турбулентность — это потеря устойчивости, состояние, в котором рушатся привычные связи, когда оказывается, что нет ничего устоявшегося, а то, во что ты верил — теряет смысл.

Тогда, не без помощи «добрых людей», Женя узнала, что у ее мужа есть, как говорится в народе, «другая женщина». Этой «другой женщиной» оказалась красивая девушка. Женя так машинально и подумала: «красивая девушка!», когда увидела их с Игорем вместе в аэропорту, куда Женя очень некстати приехала, чтобы встретить мужа, возвращающегося из командировки (причем приехала без предупреждения, а порядочные жены, наверное, так не поступают!)

— И что у тебя с этой красивой девушкой? — спросила у мужа Женя.

— Ничего. — Игорь и бровью не повел, глазом не моргнул. Ответил голосом человека уверенного в своей непогрешимости. — Мы просто коллеги. Совместный проект.

Опять же не без помощи «добрых людей» Женя узнала, что у Игоря было много коллег и много проектов. Выяснилось, что уже несколько лет он лгал ей; эта ложь нарастала, как снежный ком, и теперь этот ком встал у Жени поперек горла.

«Хватит! Пожалуйста, не надо больше лгать!» — сказала она даже не Игорю, а самой себе. Если из отношений ушло главное — любовь, доверие, искренность, какой в них смысл?! Женя поняла, что не хочет больше лжи и компромиссов, и ушла из их с Игорем квартиры, взяв с собой только свои картины. Можно сказать — ушла в никуда. «Дамы и господа, пристегните ремни, наш самолет продолжает полет в зоне турбулентности».

Мама дорогая, как трясет… А зацепиться не за что. Как-то так получилось, что с появлением Игоря в ее жизни, все прежние увлечения отошли для Жени на второй план; она забросила творчество (а раньше месяцами пропадала в своей мастерской, рисуя картины) и оставила любимую работу. До встречи с Игорем Женя несколько лет работала дизайнером. Ей нравилось наполнять пустое, безликое пространство смыслом, жизнью, душой, придумывать людям дом, где им будет комфортно, надежно, спокойно, дом, в котором можно любить, растить детей, куда захочется возвращаться вечером после работы. Но Игорю ее работа не нравилась, потому что ему не нравилась неупорядоченность Жениной жизни, связанная с этой специфической профессией — вот Женя сутками работает, составляет проект, приканчивая литры кофе, а на подходе уже другой проект! И в какой-то момент Игорь взорвался и сказал, что нашел ей работу по своему усмотрению. «Администратором в модной галерее современного искусства». Женя, было, запротестовала: «Но я вовсе не люблю «современное искусство!» «Я уже обо всем договорился!» — отрезал Игорь.

Впоследствии Женя жалела, что тогда уступила Игорю и согласилась на этот компромисс. В последнее время она работала в галерее «очень современного искусства» (как Женя сама ее называла) совсем «без души», поскольку большинство выставочных объектов, с Жениной точки зрения, не имели никакого отношения к искусству.

Вторым компромиссом, о котором она теперь сожалела, было ее согласие оставить занятия живописью, от которых Женя отказалась опять-таки по настоянию Игоря. Игорь считал, что Женины «художества» — пустая трата времени. «Извини, но великого художника из тебя не получится…» И Женя согласилась с Игорем, смирилась с тем, что, да, великим художником ей не стать, да и пытаться, видимо, не стоит. Уже год ее мастерская стояла закрытой.

И вот — все, что составляло смысл Жениной жизни — любовь, любимое дело, любимая работа — осталось в прошлом.

Обида, боль, отчаяние накрыли девятым валом. Жене казалось, что ее душа разорвана в клочья, и для нее уже никогда, ничего невозможно. Она уволилась из галереи очень «современного искусства», переехала жить в свою мастерскую, и дни напролет слушала, как за окнами тарабанит осенний дождь. Пустота…

…Однажды вечером, в телефонном разговоре Женя поделилась с Лерой своими переживаниями, а та сказала, что отдавать себя на растерзание подступающей депрессии — нерационально. «Женька, знаешь, что главное в танго? Даже если ошибся, главное — не сбиваться с ритма, не останавливаться! И в жизни также. Продолжай танцевать!»

— Да какой танцевать! — едва не взвыла Женя. — Мне не то что танцевать, мне жить не хочется!

— Вот откуда у тебя такие мрачные мысли? — вздохнула Лера. — Умница, красавица, талантливый художник! Ну, расстались вы с Игорем и правильно. Забыть его и точка! И вообще тебе нужно все изменить.

— Что изменить? — удивилась Женя.

Лера предложила не размениваться на детали, а «мыслить глобально» — да все изменить. Жизнь, среду, окружение («меня только не меняй, Женька, где ты еще такую подругу найдешь?»), и главное — быстро. Вот чем быстрее, тем лучше. Круто вывернуть руль и поехать в другую сторону!

— Да куда ехать то? — печально промямлила Женя.

Лера и тут думала недолго, выпалила:

— Ко мне в Петербург.

— И что я там буду делать? — усмехнулась Женя.

— Жить!

— Ну, что ты, вот так взять и все бросить? Я так не могу.

— Понятно, — сказала Лера и через пару часов прислала Жене на электронную почту билет на самолет. До Петербурга.

Растерянная Женя позвонила маме, чтобы посоветоваться с ней, и та неожиданно поддержала Лерину идею: «Поезжай, Женя! Посмотри, попробуй. Конечно, если ты действительно хочешь все изменить?!». «Да, я хочу все изменить!» — твердо сказала Женя и уехала в Петербург.

Новый город, новая жизнь, «новое все» — добро пожаловать в открытый космос. А там, между прочим, трясет еще сильнее.

В первый же день в Петербурге Женя решила (раз уж пошла такая песня!) изменить и внешность. Причем, радикально. Зайдя в первый попавшийся салон красоты, она попросила остричь ее роскошные темные кудри. Даже стилист слегка напрягся. «Уверены?»

Женя кивнула.

— А что так? — полюбопытствовал мастер. (Женя, кстати, не поняла — мальчик он или девочка? Длинные волосы до плеч, субтильная фигура, свитер, джинсы… Мда…)

— Новая жизнь! — усмехнулась Женя. — Говорят, волосы хранят старую информацию, а от нее надо избавиться.

— Понял! — пожал плечами бесполый стилист и взялся за работу.

Вскоре процесс Жениного преображения был завершен. Итак, что мы имеем «на выходе?» Женя взглянула в зеркало и осталась довольна. Короткая стрижка каре, челка до глаз удачно подчеркивали своеобразие ее внешности: темные глаза, хрупкую «девчоночью» фигуру.

— И никакой старой информации! Наращиваем новую! — подмигнул стилист.

— Спасибо! Талантливо! — улыбнулась Женя. — А как вас зовут?

— Саша! — мастер расплылся в улыбке, и Женя (так и не поняв — мальчик-девочка?) потопала в новую жизнь.

Кстати, Лера, узнав об этой Жениной авантюре, ужаснулась: «Зашла в первый попавшийся салон? Ты что?! Могли бездарно обкарнать, и пришлось бы жить с такой головой?!» Женя невозмутимо парировала: «Ну и что? Когда в голове полный бардак, не все ли равно, что на ней?!»

…Первое время в Петербурге Женя жила у Леры, но скоро, не желая стеснять подругу, она занялась поисками съемного жилья и сняла квартиру на пару с одной своей знакомой.

Вопрос с работой у Жени решился практически сразу. Лера предложила ей поработать преподавателем студии изобразительного искусства в детском доме творчества (сама Лера преподавала там бальные танцы). «Женька, попробуй! С дизайном еще неизвестно как пойдет дело, пока у тебя появятся клиенты, то-се, а тут зарплата пусть маленькая, но стабильная, а потом, знаешь, дети такие интересные! Я же помню, ты вечно возилась с малышней, тебе понравится!»

А Жене, правда, понравилось. Дети в ее группе оказались разные (одна — веселая, словно ее карманы всегда набиты смешинками, другой — сорви-голова, от чьей изобретательности плачет вся группа, третий — задумчивый мечтатель, витающий в облаках), но все очень талантливые. Ей с ними было по-настоящему интересно. На прежней работе в галерее «очень современного искусства» она откровенно скучала, а на нынешней работе с ее ребятами не заскучаешь.

В первый раз она пришла на занятия деревянная, как Буратино — ни эмоций, ни чувств, сказала бесцветным голосом: «Здравствуйте, дети!» Но дети они ведь такие — и мертвого пробудят, и деревянного заставят ожить. Один мальчик совершенно смутил Женю настойчивым вопросом: «А сколько вам лет?»

— А что? — растерялась Женя.

— Выглядите, как девчонка. Вы школу то закончили? — хмыкнул дотошный ребенок.

«Да что ты, мальчик, у меня ощущение, что мне триста лет и я старая черепаха Тортилла!» — подумала Женя, но вслух сказала:

— Это я просто хорошо сохранилась. Мне двадцать семь. Еще есть вопросы?

И дети тут же засыпали Женю другими вопросами, а также просьбами, проделками и идеями на счет того, как лучше провести этот учебный год в их изостудии (некоторые из идей Женя тут же стала реализовывать — в ближайшие выходные повела ребят в зоопарк — рисовать животных с натуры, затем в Ботанический сад и в ТЮЗ на спектакль); после первого же занятия Женя запретила себе приходить к своим ученикам в «деревянном» состоянии: «чтобы у меня не было — это мои проблемы, к детям только с улыбкой и горящими глазами, иначе никак!» Собственно, как теперь понимает Женя, благодаря им она и стала потихоньку выкарабкиваться из депрессии.

Помимо занятий в изостудии Женя пыталась заниматься дизайнерскими проектами — давала объявления, искала заказчиков.

Она училась жить в состоянии турбулентности, искала новую точку опоры.

И вот прошла осень, наступил декабрь. Жизнь постепенно налаживалась, и все-таки в душе Женя по-прежнему чувствовала какую-то пустоту, которую было нечем заполнить… Как этот лист из Лериного блокнота.

Женя вздохнула:

— Ты права, Леруся! Пожалуй, сформулировать свое самое заветное желание действительно не просто…

Лера улыбнулась:

— Вот и подумай на досуге, чего попросить у золотой рыбки к новому году. Кстати, вот ключи от квартиры на Васильевском, и адрес.

…Не далее как неделю назад, Лера предложила Жене сделать дизайн проект квартиры в старом доме на Васильевском острове. «Это квартира друга моего брата. Хозяин, Дмитрий Вишневский, уже несколько лет живет за границей, весной он должен вернуться в Россию и хотел бы начать в квартире ремонт, а ты за это время могла бы сделать ему дизайнерский проект. Там есть, где развернуться — квартира большая, старый дом — памятник архитектуры! Возьмешься?» Женя кивнула: «А что, можно попробовать!»

И вот теперь Лера вручила Жене связку ключей.

— Дмитрий в курсе. Мы дали ему твой телефон! Свяжитесь с ним, все обсудите. Кстати, квартира стоит пустая, можешь смело туда наведаться.

Женя засомневалась — как так, не будет ли потом проблем с хозяином? Может быть, подождать пока он приедет в Петербург?

Лера покачала головой:

— Дмитрий не хочет ждать. Он вернется в Россию в марте, и хочет сразу делать ремонт. Да не сомневайся, никаких проблем не будет. Дмитрий — мировой парень. Он согласился на твои условия, с его стороны одно пожелание — чтобы проект был готов к марту.

— Хорошо, — кивнула Женя, — до марта я все сделаю.

— Удачи! Я уверена, что у тебя все получится!

Лера встала, поцеловала Женю на прощание:

— Ну, мне пора, Женька, еще столько дел! А ты давай загадывай желание! Чтобы к новому году было готово!

«Легко сказать!» — вздохнула Женя, глядя вслед уходящей подруге. Ладно, до нового года еще почти месяц… Глядишь, за это время что-нибудь придет в голову.

Женя провела в кафе еще полчаса, листая книгу, а потом, уже собираясь уходить, она взглянула в окно и не поверила своим глазам. В городе шел первый снег. Он засыпал Невский проспект, прохожих, елку у Казанского собора. В первом снеге была чистота, какая-то детская радость, надежда, и Женя обрадовалась ему, как чуду.

* * *

На следующий вечер, после занятий со своими юными художниками, Женя поехала на Васильевский остров. Искомый дом находился рядом с Андреевским собором. Такие старые петербургские дома Женя уважительно называла домами «с историей» — уж они то на своем веку повидали много историй и судеб.

Пройдя в просторную парадную и оказавшись перед нужной квартирой, Женя разволновалась. Ей было как-то неловко открывать дверь ключами, что дала Лера, и на всякий случай Женя несколько раз позвонила в дверь. И только минут через пять, она все-таки вставила ключ в замочную скважину, открыла дверь и вошла внутрь.

Ну что? Предполагалось, что в доме «с историями» и квартира должна быть особенной. Во-всяком случае, квартира, куда попала Женя, действительно оказалась необычной. Во-первых, она была большой — огромный коридор, расходящиеся двери в комнаты, а комнат, кстати… Ого, пять! — подсчитала Женя (но по размеру они были такие, что каждую вполне можно поделить еще на две); во-вторых, своеобразие квартир в таких домах заключалось в их высоченных потолках, арочных сводах, каким-то чудом сохранившейся лепнине. При этом ремонт здесь, по всей видимости, не делали очень давно, — на всем был отпечаток старины и запущенности, потолок во многих местах потрескался, старый паркет скрипел, словно на что-то жалуясь.

Женя прошла по всем комнатам: гостиная, библиотека (шкафы с книгами уходили прямо под потолок), кабинет, спальни. В этой квартире, учитывая ее размеры, конечно, было где развернуться фантазии дизайнера. Из этого пространства можно было сделать все, что угодно. «Все, что угодно!» — повторила Женя и задумалась: но вот чего хотят хозяева?

Кстати, о хозяевах… Женя попыталась по обстановке и каким-то личным вещам составить представление о живших здесь людях; она с любопытством оглядела содержимое книжных шкафов (все-таки наши литературные предпочтения рассказывают о нас многое), здесь было много старых книг (может быть, даже старинных — с потрепанными корешками с благородной позолотой), разнообразные словари, много научных, исторических, философских книг. Подумав, что такая библиотека вполне могла принадлежать какому-нибудь ученому, Женя принялась рассматривать фотографии в гостиной. Их было много — они висели на стенах, стояли в рамочках на полках. В основном, это были ретро фотографии — дамы в шляпках, бравые военные, но Женя нашла и несколько современных — вот, например, эта — с улыбчивым темноволосым мальчишкой с гитарой в руках. «Интересно, кто это?» — подумала Женя и вздрогнула, потому что тишину разрезал звонок ее мобильного телефона.

— Это Женя? — спросил незнакомый мужской голос. — Я — Дмитрий Вишневский, хозяин квартиры на Васильевском острове.

Женя рассказала Дмитрию, что как раз сейчас находится в его квартире, и честно призналась, что немного смущена: «Ну, знаете, как-то неловко находиться здесь одной… Ощущение, словно я проникла в чужой дом и хожу тут, все разглядываю…»

— Да все в порядке, — заверил ее Дмитрий, — смущаться не нужно. Вы можете в любое время приходить, смотреть, замерять все, что нужно…

Дмитрий объяснил Жене, что эта квартира когда-то принадлежала его прабабушке с прадедушкой, потом здесь жили его дед и бабушка, а после их смерти она перешла ему по наследству. «Понимаете, Женя, эта квартира дорога мне… ну считайте, как семейная реликвия. Мои родители — работники дип. консульства, они много лет живут за границей, и поэтому я почти все детство прожил у бабушки с дедушкой, вот в этой квартире. Я долго не делал в ней ремонт, потому что боялся разрушить какую-то особенную атмосферу дома своего детства, но недавно пришел к выводу, что ремонт все-таки придется сделать, иначе там скоро все придет в аварийное состояние… Последние три года я живу в Нью-Йорке, работаю по контракту, но весной мой контракт заканчивается, и я всерьез подумываю о том, чтобы вернуться в Россию. В марте я приеду в Петербург, и начну в своей квартире полномасштабный ремонт. Надеюсь, что в этом мне поможет ваш дизайн проект».

— Для дизайн проекта необходимо, чтобы вы поставили передо мной четкую задачу, — улыбнулась Женя, — озвучили, каким вы хотите видеть свой дом. А я постараюсь выполнить все ваши пожелания.

— Ну, тогда задача такая — сохранить атмосферу старой петербургской квартиры, и в то же время несколько осовременить пространство. — Дмитрий рассмеялся. — Это возможно?

— Я попробую, — кивнула Женя. — Но у меня к вам будут вопросы. К примеру, я бы хотела знать, какие пожелания к дизайну у вашей жены? И нужна ли в квартире детская?

— Видите ли, Женя, — хмыкнул Дмитрий, — у меня нет жены. Соответственно, вопросы о детской мы будем решать, э… — он замялся, — по мере появления детей.

— Хорошо, — смутилась Женя.

— Вот что точно должно остаться в квартире, так это библиотека и кабинет. В общем, вы приступайте, а в процессе общения мы будем согласовывать с вами детали.

Дмитрий объяснил Жене, что днем он много работает, и на телефонные разговоры у него нет времени («к тому же у нас с вами разница часовых поясов!»), и предложил ей для решения всех вопросов связываться с ним по скайпу, или электронной почте. На том и порешили.

* * *

Всю следующую неделю Женя провела в квартире Дмитрия Вишневского — замеряя, зарисовывая, примеряя те или иные идеи к пожеланиям хозяина. Естественно, ей захотелось узнать вкусовые пристрастия Дмитрия, и вообще понять, что он за человек. Сначала Женя собиралась общаться с Дмитрием по скайпу, но в то время, когда она выходила на связь, его никогда не было в сети (видимо, действительно сказывалась разница во времени между Россией и Америкой), и в итоге Женя написала Дмитрию письмо и отправила его по электронной почте. В письме Женя сообщила, что начала работать, а посему хотела бы задать Дмитрию несколько вопросов. «Просто чтобы понять, что вы любите, что вам нравится, а что нет… Мне это поможет в работе. Обещаю, что это не займет у вас много времени. К примеру, такой вопрос — ваш любимый цвет?»

На следующее утро, открыв свой почтовый ящик, Женя увидела письмо от Дмитрия. Он писал, что с радостью ответит на все ее вопросы, а отвечая на недавний, признался, что его любимый цвет — синий. Во всех его проявлениях. Цвет неба, моря и, как ему кажется, — цвет России. «Знаете, Женя, Россия с ее необъятными морями, реками, озерами ассоциируется у меня именно с синим цветом». После этого Женя тут же решила непременно задействовать вариации синего цвета в последующем декорировании интерьера квартиры и, между прочим, написала Дмитрию, что ее родной Урал тоже ассоциируется у нее с синим цветом. «Есть даже такие стихи: «Когда говорят о России, я вижу свой синий Урал…»

В следующем письме она спросила Дмитрия о его архитектурных предпочтениях, и Дмитрий прислал ей довольно большое письмо, в котором подробно ответил на ее вопрос. Женя в свою очередь ответила на его письмо, и вот уже у них завязался разговор об особенностях архитектуры Петербурга; затем они обсудили венецианскую архитектуру, о которой Женя в студенчестве писала работу (Женя предложила Дмитрию использовать в оформлении одной из стен в прихожей «очень фактурную» штукатурку, которая напоминала ей стену старого дома в ее любимом квартале в Венеции), и сошлись в любви к Барселоне с ее уникальной архитектурой.

Потом Женя спросила Дмитрия о его увлечениях. «Может быть, иные из них каким-то образом обыграть в интерьере квартиры?» Дмитрий ответил, что он давно и серьезно увлекается парусным спортом («но вряд ли, любезная Женя, это как-нибудь можно обыграть в интерьере» — после этой фразы Дмитрий поставил веселый смайлик), а кроме того он рассказал ей о том, что собирает дорогие перьевые ручки, и что у него уже собралась солидная коллекция, которую он потом хочет разместить в кабинете. «Кстати, о кабинете! Женя, мне понравился ваш эскиз кабинета…»

Потом были еще письма, и еще. Жене нравилось писать Дмитрию, и получать его письма. Она даже подумала, что письма вообще самая честная и глубокая форма общения, потому что зачастую именно в письме человек раскрывается полностью. С самых первых писем Дмитрия ей показалось, что и ему нравится писать ей, спрашивать ее о чем-то, что не всегда имело отношение к ремонту его квартиры. Например, он спрашивал ее о России, о Петербурге, о том, что изменилось в стране за последние годы, о том, какая сейчас погода, выпал ли снег, как город готовится к новому году. И — вопрос за вопросом, словно нитка за ниткой, на которую наматывался клубок беседы.

Спустя неделю и семь писем из Петербурга в Нью — Йорк, Женя подумала, что даже хорошо, что они с Дмитрием не общаются по скайпу. Теперь ей не хотелось, чтобы он увидел ее через веб-камеру, поскольку камера, по мнению Жени, изрядно искажала ее внешность. Нет, Женя была согласна общаться по скайпу с людьми, кто хоть раз видел ее в реальности и имел представление о ее настоящей внешности, но ей не хотелось, чтобы незнакомый человек впервые увидел ее с большим носом вместо лица и маленькими глазками. Жене почему-то не хотелось предстать перед Дмитрием в таком виде. Уж лучше они познакомятся как-нибудь потом, при личной встрече.

Женя увлеченно работала над проектом, выверяя и обдумывая каждую деталь, вникала во все технические вопросы (принимая во внимание, что дом старый, нужно было учесть состояние всех коммуникаций, продумать новую разводку труб), согласовывала с архитекторами разрешение на снос двух перегородок в квартире, и наконец, его получила. Кроме того Женя предложила Дмитрию отреставрировать кое-что из старой мебели в его квартире. «Мне приходилось работать реставратором мебели. Хотите, я приведу в порядок ваш роскошный резной шкаф на грифоньих ножках? И столик в гостиной, и ваш бесценный буфет?!» Дмитрий ответил, что эта мебель дорога ему, как память о прабабушке, и что «будет просто здорово, если вы, Женя, приведете ее в порядок. Хм… Не перестаю удивляться вашим талантам!»

Придумывая дизайн для гостиной, Жене захотелось добавить в него несколько картин, и ей показалось, что иные из тех картин, которые она привезла с собой из Екатеринбурга, соответствуют духу этого пространства. Женя была готова подарить их Дмитрию просто так — бескорыстно, в благодарность за его доброжелательность и понимание, но, не будучи уверенной в том, что ее картины ему понравятся, она отправила ему их изображения по электронной почте, при этом не признаваясь, что это ее картины. «Дмитрий, это картины одной екатеринбургской художницы… Если вы сочтете возможным — их можно использовать в оформлении гостиной».

Дмитрий ответил, что «екатеринбургская художница весьма талантлива, и он сочтет за честь приобрести ее работы». Тогда Женя призналась в том, что это — ее картины, и «приобретать» вообще то ничего не нужно. «Картины — бонус к дизайн проекту».

В следующие выходные Женя поехала на знаменитый петербургский блошиный рынок, надеясь найти там какие-нибудь особенные вещи для квартиры Дмитрия.

Изрядно поплутав вдоль прилавков и закутков с самыми разнообразными товарами, Женя, наконец, увидела то, что как нельзя лучше вписалось бы в необычное пространство квартиры в старом доме на Васильевском острове. Это была старая, скорее еще дореволюционная уличная вывеска с надписью: «Васильевский остров, седьмая линия…» Женя, уже зная, что повесит вывеску в прихожей Дмитрия рядом с входной дверью, не задумываясь, тут же ее купила. Старик, продавший Жене вывеску, подмигнул ей и предложил взглянуть на еще одну «весьма занятную вещицу». Женя кивнула, и тут же из глубины какой-то норы, набитой вещами, старик извлек старый витражный фонарь. «Этому фонарю, барышня, в обед сто лет!» Витражи в нем были покрыты пылью, в одном из них треснуло стекло, но увидев, как волшебно они отражают свет, Женя поняла, что этот сказочный фонарь надо брать.

С фонарем под мышкой и вывеской довольная Женя свернула в другую сторону рынка, рассчитывая найти что-то для себя, и вдруг увидела прилавок, где лежали старинные перьевые ручки. Женя вспомнила о коллекции Дмитрия, и подошла к прилавку. Ее внимание привлекла необычная перьевая ручка стального цвета. Продавец оценил Женин выбор и взглянул на нее с уважением: «Уникальный экземпляр! Германия, конец тридцатых годов! Этой фирмы, конечно, уже давно нет на свете!» После недолгого раздумья Женя купила эту ручку. Дмитрию. В подарок.

Пробираясь к выходу с рынка Женя заметила на одном из развалов россыпь старинных елочных игрушек. «Сороковые-пятидесятые!» — пояснил продавец, заметив интерес Жени. Женя улыбнулась — некоторые из этих игрушек она помнила по своему детству, потому что у ее бабушки были точно такие же. Выбрав с десяток ретро игрушек, Женя истратила последние деньги и поехала домой.

Ручку Дмитрия она положила на стол в его кабинете, вывеску временно повесила в прихожей, а фонарь примостился на окне в гостиной (Женя бережно очистила стекла от пыли и заклеила трещину на стекле); перебирая старые елочные игрушки, Женя подумала, что скоро они дождутся своего новогоднего часа.

Да, до нового года оставалось всего ничего, в начале шестой линии Васильевского острова тоже поставили большую елку, и всякий раз, идя к Андреевскому собору от метро, видя елку, Женя улыбалась.

* * *

Каждый вечер Женя писала Дмитрию письмо, а утром открывала свою почту и видела письмо из Нью-Йорка. Она прочитывала его несколько раз — сначала торопливо пробегала глазами, потом, за утренним кофе, — медленно и вдумчиво перечитывала. А по вечерам, возвращаясь с Васильевского острова к себе в Купчино, в метро, Женя как бы мысленно говорила с Дмитрием, продолжала их беседу, думала, о чем напишет ему в сегодняшнем письме.

Так получилось, что на протяжении всего декабря каждое утро для Жени начиналось с письма Дмитрия.

«Женя, а вам нравится Петербург? Мне кажется, это один из самых красивых городов мира…» А из Петербурга летел встречный вопрос: про самые странные места и музеи на свете, в которых удалось побывать, и последние прочитанные книги, и любимую музыку. Потом Женя стала просто делиться с Дмитрием новостями из своей жизни, впечатлениями: «Знаете, Дмитрий, недавно в нашем доме творчества был детский концерт, и я поразилась тому, сколько у нас умных, красивых, невероятно талантливых детей! А вчера я видела, как на Дворцовой площади установили новогоднюю елку! А в городе теперь много снега, сегодня даже была метель, и пока я дошла до вашего дома, меня едва не замело…» Посылая письмо, Женя чувствовала, что ей не хочется заканчивать разговор. А Дмитрий рассказывал ей про Америку, про свою работу, про свои путешествия по миру. В какой-то момент Женя поняла, что привыкла к его письмам, и они стали ей необходимы. «Как странно — я никогда его не видела, но при этом у меня чувство, что он — очень дорогой и близкий мне человек!»

…В середине декабря Женя отправила Дмитрию первый эскиз будущей кухни, и спросила у него собирается ли он готовить дома («хотела уточнить, что именно должно быть на кухне? Духовой шкаф, посудомоечная машина?), а Дмитрий в ответном письме, посетовав на то, что абсолютно лишен кулинарных талантов, рассказал, что его прабабушка и бабушка прекрасно готовили. «Бабушка всегда что-то пекла, и каждый день, когда я возвращался из школы, в доме пахло пирогами. Это был запах дома. А на новый год бабушка пекла какое-то особенное имбирное печенье. И новый год был связан с этим запахом сдобы, корицы, шоколада». Дмитрий закончил письмо неожиданным вопросом: «а вы, Женя, печете?»

Женя улыбнулась (кулинария была ее увлечением! она собирала рецепты, придумывала новые, любила печь пироги с самыми разными начинками, фантазийное печенье, маковые рулеты, штрудели), и ответила Дмитрию, что готовить умеет и любит, но что в последнее время она почти перестала это делать, потому что готовить для себя одной скучно. Она предложила Дмитрию все-таки оборудовать кухню всем необходимым. «Ну, может у вас появится кто-то, кто будет вам печь?!»

…В конце декабря Жене позвонил незнакомый мужчина и, объяснив, что ему рекомендовали ее как «талантливого дизайнера», попросил сделать дизайн проект его квартиры. «Простите, а кто вам меня рекомендовал?» — уточнила Женя. «Дмитрий Вишневский!» — ответил мужчина. Вечером Женя написала Дмитрию письмо, в котором поблагодарила его за трогательную протекцию. «Спасибо, но я же пока ничего не сделала…» Дмитрий на это ничего не ответил, но в следующие дни к Жене «по рекомендации Дмитрия Вишневского» обратились еще несколько человек.

— Ну, Женька, теперь у тебя не будет отбоя от заказчиков! — обрадовалась Лера, когда Женя рассказала ей о своих новых клиентах. — Я же тебе говорила — Дима очень хороший человек!

Тут Женя не выдержала и спросила у подруги то, что давно хотела спросить: чем занимается Дмитрий? Был ли он женат, почему уехал из России?

— У Димы была жена. Между прочим, оперная певица. Очень красивая, очень, — Лера даже интонационно выделила слово «очень», — они вообще были невероятно красивая пара… Но женаты они были недолго, кажется, года три. Дело в том, что эта примадонна уехала учиться в Италию, где закрутила роман с каким-то певцом… Ой, Женька, там такие страсти кипели! Димина жена долго не могла решиться на развод (по-своему она и Диму любила!), но потом все-таки развелась с ним, и уехала к этому своему тенору в Италию. А Дима остался один. Но вскоре ему предложили контракт в Америке (он же талантливый ученый — физик!) и он уехал».

Вечером в письме Женя осторожно спросила Дмитрия, почему он уехал из России. Она так хотела получить ответ, что долго не ложилась спать, а письма все не было. В итоге Женя заснула за столом перед включенным экраном компьютера. Проснувшись рано утром, она увидела письмо.

«Если честно, Женя, я не просто уехал — я сбежал. Из этого города. От своего прошлого. От себя самого. Но проблема в том, что от себя сбежать невозможно. Мне понадобилось несколько лет, чтобы это понять, почувствовать, как я соскучился по родному городу, и захотеть вернуться».

* * *

Декабрь отсыпал снегами, и до нового года осталось несколько дней.

Тридцатого декабря Женя устроила для детей из своей группы особенное — «новогоднее» занятие, и в качестве задания попросила их нарисовать рисунок на тему «Последний час декабря».

Принимая готовые рисунки, Женя смотрела, что нарисовали ребята — кто-то — украшенную елку с горой подарков, кто-то — кремлевские куранты со сведенными в час икс стрелками, кто-то — засыпаемый снегом дом, где светятся окна (за которыми, как не трудно догадаться — ждет праздника счастливое семейство), а кто-то…

— А это чья «работа»? — растерялась Женя, увидев пустой белый лист.

В авторстве признался щуплый, рыжеволосый Ваня Пчелкин.

— Что это? — уточнила Женя.

— Последний час декабря! — невозмутимо ответил Ваня.

Женя пожала плечами:

— И как это понимать?!

— Так! — У Вани была привычка говорить отрывистыми, словно рублеными фразами. Выходило — основательно, по-мужски.

По растерянному выражению лица преподавателя Жени, Ваня понял, что та, что называется «ни в зуб ногой», и снисходительно разъяснил:

— Вы же сами просили нарисовать «последний час декабря», ну? А в последний час декабря происходит что? Чудо! А как можно выразить чудо? Описать его? Или нарисовать? Чудо не выразить! Оно — непостижимо!

Женя кивнула — в Ваниных размышлениях, как ни крути, была логика.

Завершая занятие, Женя устроила ребятам чаепитие. Накануне она специально испекла для них пирог размером с футбольное поле. За чаем дети смеялись, делились друг с другом планами на каникулы, рассказывали, кто как будет встречать новый год.

— А как вы будете встречать новый год? — спросил Женю Ваня Пчелкин.

— Не знаю, — растерянно сказала Женя.

… — А как ты собираешься встречать новый год? — в этот же вечер спросила Женю Лера. — Мы с мужем встречаем новый год у его друзей. Идем с нами?

— Спасибо, Лер, ну что я пойду, — вздохнула Женя, — я там никого не знаю. Да и настроения нет. Я лучше посижу, поработаю… Тем более столько дел — у меня ведь с января еще заказ на проект квартиры на Петроградской.

— Ладно, как хочешь. Тогда встретимся вечером первого января?! — предложила Лера.

— Хорошо, — Женя замялась, — слушай, Лер, хотела с тобой посоветоваться… Понимаешь, Юля, девушка с которой мы на пару снимаем квартиру, собирается пригласить на новый год своего молодого человека. А мне не хочется им мешать, пусть люди встретят новый год вдвоем… Но тогда получается, что мне надо куда-то уйти на новогоднюю ночь… И я подумала, что, может, мне остаться на ночь в квартире на Васильевском? Заодно и поработаю. Как ты думаешь, это будет не очень нагло с моей стороны? Встретить новый год в этой квартире?

— Да чего тут наглого?! Кому ты помешаешь? — пожала плечами Лера. — Конечно, ночуй, в чем проблема?! Можешь вообще пока там пожить. Хочешь, я Дмитрию сама все объясню? Уверена, он не будет против.

— Ой, — смутилась Женя, — что ты… это неудобно. Нет, жить я буду у себя в Купчино. А в квартире Дмитрия просто переночую одну ночь, раз уж сложилась такая ситуация.

…Вечером тридцатого декабря Женя придумала для Дмитрия новогоднюю открытку — она обработала фотографию заснеженного Андреевского собора, которую сделала накануне, добавила надпись «Счастливого Рождества и нового года!», и отправила открытку Дмитрию.

Проснувшись утром, Женя сразу проверила почту, но письма от Дмитрия не было. Ей почему-то стало грустно. «Конечно, он, наверное, занят сейчас, готовится к новому году…» — подумала Женя.

Днем она попрощалась с Юлей и поехала на Васильевский остров. Выйдя из метро, Женя увидела, что продают елки и, вспомнив про старые елочные игрушки, что ждали своего новогоднего часа, не выдержала и купила небольшую елочку.

Женя поставила елку в гостиной, украсила ее игрушками, и занялась приготовлением новогоднего ужина. На кухне Женя включила маленький телевизор (в это время по ТВ чередой шли старые советские комедии: «Карнавальная ночь», «Чародеи», «Иван Васильевич…» — наше национальное достояние!), и взялась за оливье (ну, потому что, какой же новый год без оливье?! Вот и мама ее потом обязательно спросит: «Женя, а что у тебя на новогоднем столе?» И отсутствие оливье явно не одобрит). Закончив с салатом, Женя перешла к выпечке. Вчера, вспомнив, как Дмитрий рассказывал о семейной традиции Вишневских печь на новый год «рождественское» имбирное печенье, она нашла в интернете рецепт и решила испечь печенье. Жене хотелось, чтобы в этот новый год квартира Вишневских вновь наполнилась новогодним запахом. Пусть хотя бы сегодня эта семейная традиция оживет. Женя увлеченно лепила из теста разные фигурки, потом поставила печенье в духовку, и вскоре по всей квартире потянулся непередаваемый запах (теперь понятно, почему Дмитрий называл его запахом нового года!).

Женя накрыла стол в гостиной: шампанское, мандарины, блюдо с печеньем; зажгла елочные гирлянды и волшебный витражный фонарь на окне (свет от елочных гирлянд отражался в витражах), включила диск с любимыми «новогодними» песнями и подошла к окну. Начинало темнеть. За окном шел снег. Уже с первых слов любимой песни защемило в душе: «Никого не будет в доме, кроме сумерек… Только крыши, снег, и кроме крыш и снега никого…» «Кроме крыш и снега — никого!» — улыбнулась Женя.

Она решила позвонить в Екатеринбург и поздравить маму с новым годом. «Да, мама, у меня все хорошо. Нет, я не одна… Ну, что ты, я вовсе не собираюсь встречать новый год в одиночестве. Не беспокойся за меня… Я скоро к тебе приеду, вот разделаюсь с делами и весной приеду. С наступающим, мама!»

После разговора с мамой Жене вдруг стало так грустно, что хоть плачь. Чужой город, чужая квартира… «Что я здесь делаю?» — вздохнула Женя. Печальным символом Жениного абсолютного одиночества был бокал для шампанского на ее новогоднем столе — бокал в единственном экземпляре! Женя не выдержала и демонстративно поставила рядом с ним второй бокал. Вот так. Пусть стоят два. Все ж выглядит веселее.

…До нового года было еще несколько часов, и чтобы отвлечься от своих грустных мыслей, Женя решила поработать. Накануне она взялась за реставрацию шкафа с грифоньими ножками, который стоял в прихожей, и теперь собиралась обработать его специальным составом. Женя подставила стремянку (шкаф был очень высоким), мужественно забралась на верхнюю ступеньку, поднесла кисть к поверхности шкафа и…

И в этот момент раскрылась входная дверь, и в прихожую вошел высокий темноволосый мужчина в синей куртке. От неожиданности Женя вскрикнула и потеряла равновесие на хлипкой лестнице. Отчаянно пытаясь удержаться, она зацепилась за карниз шкафа и повисла.

— Добрый вечер! — вежливо сказал незнакомец и улыбнулся: — А зачем вы висите на шкафу?

— Разминаюсь! — буркнула Женя.

Карниз предательски затрещал. Незнакомец бросился к Жене на помощь, и обхватил ее.

— Не трогайте меня! — крикнула перепуганная Женя.

Незнакомец поставил ее на пол.

— Вы вообще кто? — на всякий случай Женя отступила на пару шагов назад.

— Дмитрий! — ответил мужчина. — А вы… Женя?!

Женя застыла — вот это да! Дмитрий! Хозяин квартиры! И от смущения и растерянности выпалила:

— А вы зачем приехали? Вы же собирались только в марте?

Идиотский вопрос! Женя тут же себя выругала — вот дура! Зачем приехал?! Тебя забыл спросить, когда ему приезжать. Но Дмитрий — ничего, кажется, не обиделся, спокойно ответил, что да, собирался в марте, но обстоятельства сложились так, что пришлось приехать в Петербург сейчас. На новый год.

Женя не стала выяснять у Дмитрия, какие именно обстоятельства так сложились, а задумалась, куда ей теперь, собственно, деваться. А Дмитрий улыбаясь, ее разглядывал. Женя в свою очередь оглядела Дмитрия. Она никак не ожидала, что он такой большой и широкоплечий (размером примерно под стать шкафу, который реставрировала Женя); войдя в прихожую — Дмитрий сразу занял половину пространства. Дмитрия вряд ли можно было назвать записным красавцем, но его открытая улыбка, живое лицо, и умные, выразительные глаза тут же заставляли забыть об общей неправильности черт его лица.

— Может, пройдем в гостиную? — спросил Дмитрий у Жени, словно это была ее квартира.

— Да, конечно, — спохватилась Женя.

Пройдя в гостиную, Дмитрий задержался взглядом на столе, где стояла бутылка шампанского и бокалы. Женя залилась краской.

— Извините меня, — сбивчиво забормотала Женя, — понимаете, моя соседка, с которой мы на пару снимаем квартиру, пригласила на новый год своего парня, и я ушла, чтобы им не мешать. В общем, я собиралась встречать новый год здесь. В вашей квартире. Я же не знала, что вы приедете…

Дурацкая ситуация, да… И Дмитрий молчит. Наконец он махнул рукой:

— Ничего страшного! Пожалуйста, встречайте новый год здесь. Я совсем не против.

— Нет, я, пожалуй, пойду! — смутилась Женя и кинулась собирать вещи.

— Подождите! — остановил ее Дмитрий. — Не надо никуда уходить. Я… сам уйду. У меня вообще другие планы на новый год. Я собирался встречать его с друзьями. Чемодан вот только оставлю и уйду. — Он взглянул на часы. — Тем более, мне уже пора. Женя, вы не беспокойтесь, я вернусь только завтра днем.

— Может быть, все-таки я… — пискнула Женя, но Дмитрий прервал ее: — Считайте, мы уже все решили! — и направился в прихожую.

На пороге он оглянулся:

— Счастливого нового года, Женя!

— И вам! — сказала Женя.

* * *

Дверь захлопнулась. Женя осталась в пустой прихожей. Машинально взглянув на себя в зеркало трюмо, Женя ужаснулась. Ну и ну! Выглядит она, конечно, роскошно. Взлохмаченная, в тельняшке и джинсах, заляпанных красками — отменное чучело! Образ, как нельзя лучше подходящий для первого свидания! «Уж лучше бы Дмитрий увидел меня в первый раз по скайпу!»

Настроение у Жени было окончательно испорчено. Как глупо вышло! Что Дмитрий о ней подумал?! Когда он уходил, Жене хотелось остановить его, все ему объяснить, предложить встретить новый год вместе, но… Это в письмах к нему она могла быть свободной и раскованной, а когда они встретились в реальной жизни, оказалось, что все совсем непросто. «Наверняка, у него есть куда более интересные варианты встречи нового года, чем сидеть здесь со мной, — вздохнула Женя, — и вообще… Может, он приехал, потому что его здесь ждет какая-нибудь девушка…»

Женя решила, что рано утром, как только заработает метро, она уйдет, оставив ключи от квартиры на столе.

Она подошла к окну. Снег по-прежнему шел. До нового года оставалось несколько часов, город готовился к празднику и все в этом городе ждали чуда.

А вот Жене теперь было совсем не до праздника. Есть не хотелось, смотреть телевизор тоже. В итоге Женя снова взялась за работу. «По крайней мере, закончу сегодня с этим шкафом!»

Она раскрыла дверцы, выдвинула ящики, и стала обрабатывать пустой шкаф изнутри специальным составом. Неожиданно ее рука уперлась в довольно большое углубление в центре шкафа, а в следующую секунду Женя услышала какой-то щелчок и увидела распахнувшуюся дверцу, за которой оказался потайной ящичек. «Ничего себе! — ахнула Женя и заглянув в ящик, обнаружила там большую связку пожелтевших от времени писем и потертую бархатную коробочку, где лежало кольцо с синим камнем. Женя тут же бросилась к телефону — звонить Дмитрию.

— Дмитрий, это Женя. Извините, что я вас беспокою, но дело в том, что я только что нашла в вашем старом шкафу с грифоньими ножками нечто вроде потайного ящика, в котором оказалась внушительная связка старых писем и кольцо. Может быть, конечно, вы знаете об этом ящике, и…

— Я ничего об этом не знаю, — прервал ее Дмитрий, — в этот шкаф давно никто не заглядывал. Насколько я помню, последние годы он был пустым. А что за письма?

— Если хотите, приходите сейчас и все сами увидите! — предложила Женя.

Дмитрий замялся:

— А я вам не помешаю?

— Нет, что вы…

— Хорошо. Тогда я сейчас приеду.

* * *

Он приехал через полчаса. Женя отметила, что на сей раз Дмитрий не стал открывать дверь своим ключом, а позвонил в дверной звонок. Зайдя в гостиную, Дмитрий удивился:

— Вы одна?!

— Да, — сказала Женя и удивилась, что его так удивило ее одиночество. — А почему вы подумали, что я кого-то жду?

— Я еще тогда заметил, что у вас на столе стоят два бокала, — пояснил Дмитрий, — вот и подумал…

— Ах, это! — улыбнулась Женя. — Ну, что вы… Это я так поставила… Символически. Нет, я никого не жду.

На лице Дмитрия отразилась явная радость.

— Надеюсь, я не испортила ваши планы на новогоднюю ночь своим звонком? — спросила Женя.

— Откровенно сказать, Женя, у меня и нет особенных планов, — Дмитрий развел руками, — когда вы позвонили, я ездил по городу в такси — хотел посмотреть, как город изменился за эти годы. На саму новогоднюю ночь у меня ни приглашений, ни обязательств нет. Я ведь никому и не сообщал о своем приезде. Ни друзьям, ни вам… Правда, вчера позвонил родителям в Венгрию и предупредил их, что лечу в Россию.

— Подождите, — опешила Женя, — но раз так — почему вы сказали мне, что вас где-то ждут?! Почему вы ушли?!

— Повторюсь — увидев на столе два бокала, я подумал, что вы кого-то ждете… и решил вам не мешать.

Женя охнула:

— С ума сойти! Вы что, специально ушли, чтобы мне не мешать?! Из собственной квартиры?!

Дмитрий пожал плечами — выходит, что так.

— Все-таки вы удивительный человек! А я хотела задержать вас, но постеснялась.

— А я потом еще долгое время стоял во дворе под окнами, — признался Дмитрий, — из окна гостиной шел какой-то особенный волшебный свет.

— Это старый витражный фонарь, — Женя отодвинула занавеску на окне, — мне сказали, что ему сто лет и он действительно волшебный.

Дмитрий наморщил лоб:

— Мне кажется, я когда-то видел подобный фонарь. То ли у моей бабушки, то ли у прабабушки был точно такой. В детстве, засыпая, я любил на него смотреть. А потом он разбился… Так что вы там отыскали?

Женя протянула Дмитрию свои находки. Дмитрий бережно взял в руки письма, просмотрел их.

— Слушайте, Женя, а ведь вы нашли настоящий клад! Представляете, это письма моего прадеда Всеволода Вишневского и прабабушки Нади! Узнаю ее почерк — его умел разбирать только прадед. Для нашей семьи эти письма — невероятная ценность! Знаю, что и моя бабушка и мать искали их, а они, значит, лежали столько лет вот где. Удивительно, что нашли их только теперь. У меня сейчас такое чувство, словно мои родные поздравили меня с новым годом. Коснулись рукой… А кольцо с сапфиром принадлежало моей прабабушке. Прадед подарил его ей еще до их свадьбы. Значит, кольцу больше ста лет. А это что?

Дмитрий взял в руки пожелтевшую от времени афишу, на которой была нарисована новогодняя елка и фоном по всему листу — снежинки. Красивая витиеватая надпись на афише гласила, что в новогодний вечер в доме Архиповых (набережная реки Мойки, дом номер…) пройдет новогодний бал.

– 1915 год! — изумилась Женя. — Это же сто лет назад!

— Наверное, у прабабушки Нади были связаны с тем вечером какие-то воспоминания, раз она сохранила эту афишу, — предположил Дмитрий.

— А какой была ваша прабабушка? — спросила Женя.

— Красивой, — улыбнулся Дмитрий, — и веселой. Она любила шутить, постоянно придумывала розыгрыши.

Дмитрий достал с полки выцветшую фотографию в рамке и протянул Жене. С фотографии на Женю взглянула (совсем не строго, а смеясь!) красивая барышня в белом платье.

Огромные глаза, две темные косы, чуть вздернутый нос — семнадцатилетняя Наденька Бурковская.

* * *

У барышни Нади Бурковской каштановые кудри такой копной, что ни одной расческой не пригладишь (поэтому она их забирает в две толстые косы, и когда нервничает, наматывает пряди на палец), нежная, светлая кожа (чуть Надя разволнуется — на щеках проступает алый румянец), и манера хохотать так, что кажется, хохочет в ней все — и темные глаза цвета крепкого кофе, и маленький, упрямый рот, и косы (и «даже, наверное, ваши пятки» — написал Наде в альбом Всеволод Вишневский). А еще у Нади отвратительный неровный почерк (который, вероятно, есть отражение такого же неровного характера Нади) — ни в одну строчку не уместить, буквы словно несутся галопом в разные стороны.

Вот из-за последнего обстоятельства Надя и ее подруга Сашенька Архипова, приступая к оформлению афиши предстоящего новогоднего бала, сразу решили, что писать будет Сашенька. А Надя разве что рисовать снежинки.

Сашенька, обладавшая безупречным, каллиграфическим почерком старательно выводила буквы: «В новогодний вечер 1915 года в доме Архиповых на Мойке пройдет новогодний бал…» В тоже время Надя, примостившись с краешка, рисовала на афише снежинки разной формы и разных оттенков синего.

— Надо продумать программу бала, — напомнила подруге Саша.

Но Надя молчала. Перестав рисовать, она о чем-то напряженно думала, и яростно наматывала на палец кудрявый кончик косы.

— Надя! — Саша дернула подругу за вторую косу. — О чем ты думаешь? Или… о ком?

Надя вдруг шмякнула на лист бумаги такую снежинку, что Саша укоризненно вскрикнула:

— Надя, ну что ты делаешь? Это не снежинка, это какая-то ледяная глыба. Аккуратнее!

Надя не обратила на слова Саши никакого внимания, и неожиданно ни с того ни с сего презрительно заметила:

— Этот Всеволод Вишневский попросту глуп!

— Да будет тебе! — оторопела Саша. — Он вовсе не глуп, а напротив, умен. А ты нарочно так про него говоришь!

— Это почему же? — с вызовом спросила Надя.

— Да потому что… — Саша замолчала.

— Ну? — дерзко крикнула Надя, отбросив кисточку.

Саша пожала плечами:

— Потому что он тебе нравится. А может, ты в него влюблена?!

— Вот еще! — вспыхнула Надя и три дня после этого не разговаривала с Сашей.

Но прозорливая Саша, конечно, попала в точку — Всеволод действительно нравился Наде (и она за это на себя ужасно злилась!).

Нет, сначала он ей решительно! категорически! не понравился! «Высокий, худой, серые холодные глаза, словно из стали, и какой-то надменный, видно, что очень много «о себе понимает»! — охарактеризовала Всеволода, будто пригвоздила, Надя при первом знакомстве.

Но потом…

…Они познакомились прошлым августом на даче Бурковских в Павловске. В тот день Надя сидела на качелях в саду и читала новый сборник стихов Анны Ахматовой «Четки». «Ах, я дома, как не дома — плачу и грущу. Отзовись, мой незнакомый, я тебя ищу!» Неожиданно в саду раздался какой-то шорох; обернувшись, Надя заметила под яблоней незнакомого светловолосого юношу. Надя то его заметила, а он ее нет. Увидев, что незнакомец сорвал с ветки яблоко, Надя озорно крикнула:

— Воруете яблоки в чужом саду?

Светловолосый увидев ее, жутко смутился. Потом он подошел к Наде и протянул ей на ладони розовобокое яблоко. «Сегодня яблочный спас!»

Надя схватила яблоко, впилась в него зубами и, соскочив с качелей, умчалась в дом. «Это мой институтский приятель — Всеволод Вишневский!» — пояснил Наде ее брат Сергей. За ужином Надя пристально рассматривала Всеволода и подтрунивала над ним, вгоняя его в краску.

Второй раз они встретились осенью, в Петербурге, в доме общих знакомых. Всеволод бросился ей навстречу: «Здравствуйте, Надя!» Но Надя намеренно сделала вид, что не узнала его и холодно бросила: «Разве мы знакомы?» Всеволод растерялся: «Ну как же… Август, яблочный спас, яблоко?!» «Яблоко?! — высокомерно переспросила Надя и отчеканила: — Нет. Не помню!» Смущенный Всеволод отошел от Нади, и весь вечер был мрачен.

Уже прощаясь с хозяевами дома и собираясь уезжать, Надя смилостивилась над расстроенным Всеволодом: «А я, представьте, вас вспомнила! Заходите как-нибудь к нам в гости!» Всеволод просиял, заверил, что непременно придет. И действительно через несколько дней пришел к Бурковским — якобы к приятелю Сереже, но у Нади было такое чувство, что Всеволод пришел к ней. За ужином Надя была с ним любезна и даже нежна — вздыхала, бросала на него томные взгляды, попросила написать что-нибудь ей в альбом, а после того как Всеволод сделал запись, демонстративно прижала альбом к груди, заставив бедного Всеволода покраснеть. «Надька, что ты жеманничаешь? Не иначе опять задумала какую-то гадость?» — прошипел ей на ухо брат, слишком хорошо знавший Надин характер и ее шуточки.

А она, и впрямь, задумала. Надя решила разыграть Всеволода, притвориться, будто она в него влюблена. В эту же ночь она написала ему любовное письмо. При этом она вовсе не стала затруднять себя сочинением письма, а просто переписала страницу пылкого любовного послания одной героини из французского романа. От себя Надя, похохатывая, сочинила только приписочку, в которой пригласила Всеволода на свидание. «Я буду ждать вас в полночь на Смоленском лютеранском кладбище, у фамильного склепа… Навеки ваша Надя». И отправила это безобразие Всеволоду.

… — Зачем?! — воскликнула Саша Архипова, когда Надя рассказала подруге о своей выходке. — Неужели тебе его не жалко? Представь, как он стоял там, ночью, на кладбище, среди могильных плит?! — Саша в ужасе закатила глаза.

А Надя довольно хихикнула — вид растерянного Всеволода Вишневского, мерзнущего среди мрачных готических декораций кладбища, был для нее словно бальзам на сердце. Пусть, пусть пострадает!

Саша покачала головой:

— Какая ты злая, Надька!

— Ага! — легко согласилась Надя. — Мне очень нравится его мучить! Сама не пойму почему.

Ей было ужасно интересно — приходил Вишневский на кладбище или нет. А должно быть не приходил, что он — дурак?!

… — Приходил, — сказал Всеволод. — Через два часа понял, что я совершенный дурак. Вы можете быть довольны — ваш розыгрыш удался.

— Но я… — пролепетала Надя.

— Ваш брат рассказал мне о вашем незаурядном чувстве юмора, — холодно прервал ее Всеволод. — Вы, Надя, еще совершенный ребенок. Да к тому же злой, избалованный ребенок.

Надя задохнулась от возмущения и не нашлась, что ответить.

Подумав на досуге, она решила ему отомстить. Тем более, что случай вскоре представился. Накануне своего восемнадцатого дня рождения, Надя узнала от брата Сережи, о ссоре Всеволода Вишневского с его сокурсником — неким Писевским. Этот самый господин Писевский слыл отчаянным занудой, и, говорят, «стучал» на своих соучеников; причиной громкой ссоры юношей как раз и стало обвинение в стукачестве, сделанное Всеволодом Писевскому. Надя решила использовать их ссору для розыгрыша.

В день рождения, когда в гостиной Бурковских стали собираться гости, Надя, увидев, что Всеволод Вишневский уже находится среди гостей, громко объявила:

— Господа, вы слышали печальную новость? Писевский повесился!

Воцарилось всеобщее молчание. Только Всеволод как — будто вскрикнул. Во всяком случае, как с удовлетворением отметила Надя, он побледнел и схватился за сердце.

— Да когда это случилось? — спросил кто-то.

— Этой ночью! — вздохнула Надя.

— Это моя вина, господа! — глухо сказал Всеволод. — Я виновен в его смерти.

— Ну что вы! При чем тут вы, — с деланным сочувствием промолвила коварная Надя, — не вините себя!

Но Всеволод был безутешен.

— Господа, все помнят, как третьего дня я был груб с Писевским! Назвал его недостойным человеком, предлагал ему дуэль! И вот что из этого вышло! Эта смерть на мне, господа!

Надя изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Всеволод был так убит горем и чувством вины, что не сразу обратил внимание на то, что все присутствующие в зале гости вдруг разом замолчали и повернулись к дверям, в которые вошел «покойный» Писевский в черном костюме и с цветами. Господин Писевский, давеча получивший от Нади приглашение на ее именины (что его, кстати, весьма удивило), растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, отчего к нему приковано всеобщее внимание.

Не в силах более сдерживаться, Наденька расхохоталась. Кончилось все, впрочем, совсем не смешно. Когда Надина шутка открылась, разразился скандал. Писевский объявил, что более никогда не переступит порог этого дома, а Всеволод, в очередной раз выказав себя человеком без чувства юмора, подошел к Наде и срывающимся от гнева голосом сказал, что она — злая девчонка, после чего развернулся и ушел. Надя фыркнула: скажите, пожалуйста! Какое он имеет право запрещать ей смеяться над тем, что она находит смешным?!

Впрочем, Всеволод обижался недолго. На следующий день он пришел к Наде домой. Продрогший и тихий. Сказал, что долго бродил по улицам, думая о ней, и сам не заметил, как оказался возле ее дома.

«Какие у него длинные ресницы! Как у барышни! — подумала Надя. — И как ему право, идет этот костюм!» Она потянулась к Всеволоду губами.

— Опять ваши шутки? — прошептал он и привлек ее к себе.

Но Надя оттолкнула его, подвела к окну и сказала:

— Вон видите — на углу стоит городовой? Так вот! Я вас поцелую, если вы прежде расцелуете его в пышные усищи! Или облобызайте вон ту лошадь в повозке у соседнего дома. Выбирайте сами, месье Вишневский, кто их них вам больше нравится. А я буду смотреть из окна!

Всеволод развернулся и молча вышел из комнаты. Надя бросилась к окну. Поцелует или уйдет навсегда?! Вот Всеволод вышел на улицу, вот перешел дорогу, вот, Боже мой! — ахнула Надя, и едва не вывалилась из окна, — Всеволод подошел к лошади и поцеловал ее в рыжую морду. Изумленный извозчик погрозил Всеволоду кнутом и позвал городового, а Надя высунулась из окна и закричала на всю улицу: «Браво! Мы с лошадью в полном восторге!»

Через минуту Всеволод вбежал в комнату. «Ну, так вы мне обещали!» и поцеловал ее с такой силой, что у Нади в голове поплыл какой-то туман.

Туман усилился, когда Всеволод отпустил ее и, задыхаясь от волнения сказал:

— Надя, вы же видите… я люблю вас.

И тут Надя (словно какой-то лукавый бесенок ее все время подговаривал) выпалила:

— Значит, любите? Тогда докажите свою любовь. Вот ступайте опять на улицу и… состройте рожу какой-нибудь почтенной даме!

— Ах, это вы, Надя, оставьте! — вспыхнул Всеволод. — Я за вас жизнь отдам, но подобных глупостей делать не стану! А теперь я уйду и не приду более!

И действительно ушел. И Надя потом три дня была, как больная — совершенно потерянная. Даже посылала к Всеволоду своего брата Сережу. Парламентарием. Однако же Сережа вернулся ни с чем, доложил, что Всеволод по — прежнему обижен. И тогда Надя спросила у Сережи адрес Вишневских и пошла на Васильевский остров.

Дом рядом с Андреевским собором… Приветливая мать Всеволода. «Проходите, Надя!» «А разве вы знаете, как меня зовут?» — удивилась Надя. «Догадалась!» — улыбнулась хозяйка.

В комнате Всеволода тепло, уютно, много книг; на окне витражный фонарь рассеивает свет каким-то волшебным светом. А там за окном — снег, зима. Нева уже скована льдом, и скоро новый год.

Они проговорили до сумерек обо всем на свете. А потом Всеволод пошел ее провожать, но когда они дошли до Надиного дома, Надя поняла, что не хочет расставаться со своим сероглазым провожатым. И они еще долго кружили по улицам, пока оба окончательно не замерзли.

А на следующий день опять рассорились. Повздорили вроде из-за пустяка, но Всеволод обиделся, сказал, что Наде, видно нравится его мучить, и ушел. Надя вспыхнула — ну и пожалуйста! Да что он о себе возомнил?!

…Рисуя снежинки на афише предстоящего бала, Надя, поджав губы, думала о Всеволоде, которого после той ссоры не видела уже три недели. Она каждый день ждала, что вот сегодня он точно придет мириться, а он не шел. И Надя на него злилась.

Вот и сейчас, вспомнив о нем, она так вспылила, что от гнева шмякнула кистью на афишу снежинку — плюх! — похожую на бесформенную глыбу льда.

И вдруг слова подруги Саши (как снежным комом за воротник — обожгло холодом!): «Да ты в него влюблена, не иначе?!»

Влюблена?! — испугалась Надя. Значит, об этом уже все знают? Знает Саша, наверняка догадываются родители, брат Сережа, и… сам Всеволод? Но если он знает, почему не идет мириться?! Ждет, что она придет сама? «Ни за что к нему не пойду! — решила Надя. — Умру, но не пойду!»

Тридцать первого декабря, днем, Надя и Всеволод случайно столкнулись у Гостиного двора. Надя возвращалась от портнихи (у которой забрала свое новое чудесное платье для новогоднего бала), а тут ей навстречу из снежной метели вынырнул Всеволод. Надя сделала вид, что его не заметила (хотя с таким же успехом можно было не заметить на Невском слона), но Всеволод догнал ее, схватил ее руку в белой рукавичке: «Здравствуй, Надя!» Надя что-то недовольно буркнула.

— Послушай, Надя, — промолвил Всеволод, — приходи сегодня вечером ко мне встречать новый год?! Мать с сестрой уехали в Москву до Рождества… Я один. Придешь?

— Да! Вечером приду! — улыбаясь, сказала Надя, деловито стряхивая с воротника шубки снежинки. — И останусь у тебя до утра. И стану твоей женой.

Всеволод вздрогнул, пытливо посмотрел на Надю:

— Это… очередная шутка?

— Конечно, шутка! — рассмеялась Надя. — Разумеется, я не приду к тебе! Хотя бы потому, что иду сегодня на новогодний бал к Сашеньке!

После этих слов Всеволод развернулся и пошел прочь. А Надя еще долго стояла под снегом, и почему-то все смотрела Всеволоду вслед.

На балу у Архиповых было людно, шумно, весело. Огромная, под потолок гостиной, елка, свечи, столы, и музыка, музыка! Надя в своем новом прекрасном синем платье без устали танцевала, меняя многочисленных кавалеров, и все-таки что-то ее беспокоило, что-то не позволяло ей радоваться наряду со всеми. В какой-то момент она остановилась, прервала вальс, и ничего не объясняя ошеломленному усатому военному, с которым танцевала, ушла в другой конец зала.

Она долго стояла у окна, глядя на то, как снег засыпает реку Мойку. Декабрь заканчивался. До нового года оставался час. Надя представила, как в доме рядом с Андреевским собором, в комнате Всеволода сейчас светится фонарь, Всеволод в одиночестве провожает старый год и, может быть, ждет ее?!

И вдруг все здесь, в этом великолепном, сверкающем зале показалось Наде пустым и скучным; она торопливо простилась с Сашей и выбежала в метельную ночь. Следом за ней выскочил тот кавалер с усами: «Наденька, одно ваше слово! Что я могу для вас сделать?»

— Возьмите мне извозчика! — крикнула Надя.

Усатый кинулся выполнять приказание, но экипажа, как назло, поблизости не было, и Надя, махнув рукой, — да к черту извозчика! чуть не бегом бросилась на Васильевский остров через мост.

Она бежала долго, кажется, целую снежную вечность. Весь последний час декабря. Наконец вот Андреевский собор, тот самый дом…

— Надя?! — в серых глазах Всеволода изумление.

— Я пришла! — с вызовом сообщила Надя, и закашлялась. — Видишь, успела к полуночи!

— Ты вся в снегу! — сказал Всеволод и взял ее окоченевшие руки в свои ладони.

Потом он отпаивал ее горячим чаем, потом он читал ей стихи и надел ей на палец кольцо с сапфиром, когда-то принадлежавшее его бабушке; потом она, как обещала, стала его женой.

Синее платье лежало в кресле рядом с кроватью, за окнами сыпал снег, и всю метельную новогоднюю ночь на подоконнике светился фонарь, освещая комнату волшебным светом.

* * *

— Я вот думаю, — сказал Дмитрий, — у них была довольно сложная жизнь, а они прожили ее, смеясь.

— И умерли в один день? — улыбнулась Женя.

— Почти, — кивнул Дмитрий. — Знаешь, они все время писали друг другу письма. Как мы с тобой…

— Мы перешли на «ты»?

— Мне кажется, Женя, мы были так близки в наших письмах, что переход на «ты» в нашем случае уместен?! — рассмеялся Дмитрий.

— Это правда, — согласилась Женя.

— А чем это так пахнет? Я сразу почувствовал, когда вошел… Запах детства и праздника.

— Это имбирное печенье, — Женя указала на блюдо с печенюшками. — Не знаю, такое было в твоем детстве, или нет. Я предлагаю выпить чай с печеньем.

— С удовольствием. Хотя… — Дмитрий перевел взгляд на часы, — судя по времени, — пора пить шампанское. Женя, может быть, мы встретим новый год вместе?

— Конечно! — обрадовалась Женя. — Вы… ты… пока располагайся, а я скоро вернусь.

В соседней комнате Женя переоделась в платье, которое взяла с собой специально для новогодней ночи. Клетчатое платье в ретро стиле — с расклешенной юбкой, рукавами-фонариками было у Жени любимым (оно напоминало ей платье прекрасной Люси Гурченко в фильме «Карнавальная ночь»).

Захватив из кабинета подарок для Дмитрия — старую перьевую ручку, Женя вернулась в гостиную и увидела, что Дмитрий за время ее отсутствия включил телевизор, где шла, конечно, «Ирония судьбы».

Дмитрий восхищенно заметил, что Жене невероятно идет это платье. Смущенная Женя протянула Дмитрию свой подарок. Он растрогался: «Женя, спасибо! Это действительно очень редкая ручка. Как она к тебе попала?!» Женя только улыбнулась в ответ.

Они сели за стол.

— Елка, мандарины, шампанское, «Ирония судьбы» (американцам никогда не понять!) — настоящий русский новый год! — сказал Дмитрий. — Представляешь, я мечтал об этом несколько лет. Еще в прошлом году подумал, что хочу русского нового года. Чтобы «Ирония» по телевизору, и много снега, и атмосфера веселого безумия в воздухе (такое ощущение, что в России в эти дни все немножко сходят с ума!) И вот я сегодня вечером шел по улицам — все веселые, пьяные, все друг друга поздравляют с «наступающим», и так от этого хорошо! А еще, Женя, в Америке я очень хотел вернуться домой. И вот теперь у меня абсолютная уверенность в том, что я дома. Спасибо тебе!

— За что? — растерялась Женя.

— За то, что ты сегодня здесь! Я приехал, а ты здесь… это само по себе — чудо. Ну что бы я сейчас делал один в пустой квартире?! Знаешь, я эту квартиру очень люблю, но в последние годы я боялся сюда приходить… Пусто. Тихо. А с тобой сюда вернулась жизнь. Женя, я должен тебе признаться, что приехал на новый год из-за тебя.

Замерев, Женя нервно теребила салфетку, а Дмитрий рассказывал ей о том, как одиноко ему было в Америке, как в какой-то момент общение с ней стало для него очень важным, как он ждал ее писем, и как ему захотелось увидеть ее, не дожидаясь весны; прогуляться с ней по заснеженному городу, увидеть город ее глазами, показать ей свои любимые места. А еще он сказал, что решил вернуться в Россию. Навсегда. «После нового года полечу в Нью-Йорк, а в марте, когда мой контракт закончится, я приеду в Петербург».

Женя заволновалась (неужели он скоро уедет?!), и спросила Дмитрия, когда ему уезжать в Америку.

— У меня отпуск до пятнадцатого января, — сказал Дмитрий, — и, знаешь, я тут подумал… Ты так интересно описывала в письмах свой синий Урал, что мне захотелось его увидеть (представь, я там никогда не был!). Давай поедем туда вместе? Скажем, в Рождество или на старый новый год? Покажешь мне Екатеринбург, познакомишь со своей мамой?

От растерянности Женя сказала только, что на Урале сейчас очень холодно.

Дмитрий пожал плечами:

— Это ничего. Не замерзнем! — И посмотрел на Женю так, что она смутилась и засияла от какой-то сильной радости.

Неожиданно Дмитрий взял в руки кольцо с сапфиром, лежащее на столе среди старых писем, повертел его (камень сверкнул волшебной синевой):

— Наверное, в том, что кольцо нашлось именно теперь, и нашла его ты — есть определенный знак. Все совпало.

Дмитрий взял Женину руку и надел кольцо ей на палец. — Впору! — Он улыбнулся. — Я так и думал.

Женя почувствовала, что в ней сейчас распускается что-то прекрасное. Большое. Настоящее. И вдруг, вспомнив собственные недавние мучения при попытке определить свое самое заветное желание, Женя поняла, что на самом деле его можно было выразить одним словом. Чудо. Она мечтала о чуде. Хотела чуда. Надеялась на чудо. Потому что все мы — такие разные, а хотим, в сущности, одного и того же, и сто лет назад и сейчас, и в Петербурге и на синем Урале. Мы живем ради чуда.

— Женя, — тихо сказал Дмитрий, — без пяти двенадцать… Открывать шампанское?

Женя взглянула на часы — последний час декабря уходил, минут оставалось на донышке. Ей всегда казалось, что в последние минуты декабря, на самом краешке старого года, время на какой-то миг словно застывает — старое уходит, нового еще нет, и нет ни прошлого, ни будущего, и все живо, все рядом — вот они с Дмитрием встречают новый год, а вот юная Надя спешит на свой новогодний бал.

Часы пробили полночь. Входящий в двери январь был таким белым, чистым, как рисунок мальчика Вани, и все для Жени и Дмитрия и миллионов других людей было сейчас возможно. Даже самое непостижимое чудо.

Чудеса там, где в них верят

Мысли о предстоящих новогодних праздниках не вызывали у Оли Камышиной радости, скорее, напротив — вгоняли ее в грусть. Да-да, в то время, когда большая часть страны уже жила в предвкушении Нового года и радовалась его приближению, Оля, думая про Новый год, чувствовала печаль и некую смутную тревогу. Увы — с некоторых пор она изменила свое отношение к этому празднику. Нет, сам по себе праздник замечательный, с особенной атмосферой, с запахом хвои, мандаринов, возможностью посидеть под елкой и подумать о чем-то главном… Стоп. Вот это уже Оле не нравится. Потому что «думы под елкой» ее гарантированно вгонят в депрессию.

Но более всего Оле не нравится новогодняя истерия, сопровождающая праздник, ведь все почему-то ждут от новогодней ночи чудес. Ну, одного чуда — как минимум. Но большого. Значительного. Из разряда тех, что изменит вашу жизнь самым волшебным образом. Ждут все поголовно, без снисхождения к полу и возрасту. И Оля, наряду со всеми, честно ждала чуда последние двадцать новых годов (первые десять новых годов Олиной жизни ее ожидания оправдывались благодаря деду Морозу — любящей Олиной маме), но чуда не случалось. Однажды Оля попыталась вспомнить ну хоть какое-нибудь новогоднее чудо из своей «взрослой жизни» (детство, повторимся, не в счет!) и не смогла. Не было у нее новогодних чудес. И вообще чудес в ее жизни не было. Хорошие, яркие, радостные события были, а чудес — нет. И всякий раз первого января, где-то между салатами и тортом, Оля чувствовала некое смутное разочарование — опять получалось, что обманули! Поманили (а вся эта мощная новогодняя индустрия столь щедро обещает чудо для всех!), и снова не дали. Вот поэтому год назад, первого января Оля дала себе обещание, что больше ждать новогодних чудес не будет. Хватит с нее!

А что останется от Нового года, если из него вычесть ожидание чуда? Правильно, ничего хорошего! Так что чему ей радоваться?! Тем более, что нынешний Новый год Оле придется встречать одной, поскольку ее мама на новогодние каникулы уехала в Москву к сестре; лучшая Олина подруга занята делом поважнее, чем празднование Нового года — лежит в роддоме и со дня на день готовится родить. Другая Олина подруга в январе выходит замуж и новогоднюю ночь, как образцово-показательная невеста проведет с родителями жениха. Короче, на Новый год у Олиных близких свои планы, им не до нее. А, между прочим, для одинокого человека Новый год вообще невыносим. Это праздник, когда одиночество чувствуешь особенно остро. А Оля, да — одинокая… Ее личная жизнь, что называется — не сложилась, замужем она никогда не была, да и не собирается, потому как не за кого. А почему, отчего так, кто его знает…

Надо сказать, что до тридцати лет Оля довольно спокойно относилась к статусу «свободна». Она ждала свою судьбу — с достоинством; не суетилась, не предпринимала отчаянных попыток с кем-то познакомиться. А в тридцать вдруг запаниковала. «Года проходят мимо…» Именно! И что же делать? «Посмотри вокруг!» — посоветовала Оле мама. Оля посмотрела, но ничего обнадеживающего не увидела — все приличные мужчины уже разобраны, а другие ей не интересны, у нее вообще по нынешним меркам «высокие требования» к избраннику: ум, честь, совесть, благородство, да хорошо бы и внешние данные не подкачали. А вот как раз таких, Оле не попадалось.

Может, ей просто раньше надо было «смотреть вокруг»? Но раньше Оля была занята учебой (получала два высших образования) и любимой работой; а потом в юности ей казалось, что вся жизнь впереди — успеется. Да и меньше чем на любовь она была не согласна, а настоящей любви у нее так и не случилось. В общем, причины ее одиночества могут быть разные, а только вот, пожалуйста, следствие сухое и безжалостные — тридцать лет девице, а она в девицах засиделась. Ну, засиделась, ладно, бывает, какие наши годы, подождем, но девушкам ведь яростно внушают, что в тридцать лет быть незамужней просто неприлично — это все равно, что дать всем знать, что ты какая-то дефективная, с тайным изъяном; вот Оля и начала переживать и призадумалась, где найти суженого, такого, чтобы на всю жизнь. А где найти? Между прочим, это проблема, поскольку выбор невелик: соц. сети, общественный транспорт, или знакомство по месту работы. Но первые два варианта Оля решительно отсекает, а шанс встретить суженого в ее коллективе — минус сто процентов, уж больно работа у Оли специфическая — она работает научным сотрудником в уважаемом музее, в отделе, который его сотрудники называют «отделом древностей» (и то ли это бытие в отделе древностей определяет Олино сознание, то ли Олино сознание определило бытие в дремотном отделе — уже непонятно, но только Оля иногда и сама себя чувствует древностью), в общем, знакомиться на работе для Оли тоже не вариант.

А вторая проблема, как подозревает Оля — в ее внешности. Лицо у нее такое… как говорит ее мама: «очень русское»: русые волосы, серые глаза, высокий лоб, по отдельности все вполне красиво, а вместе — теряется, нет в Олином лице какой-то яркости. И фигура у нее средняя. Оля не толстая, но модельно изящной ее не назовешь, так — именно что средняя. И рост у нее средний — не высокая, не низкая. В общем, обычная, среднестатистическая девушка. Таких — миллионы. Но жизнь то у этой среднестатистической девушки одна и прожить ее девушке хочется ярко, причем проживать сегодня, сейчас, а не ждать милостей от природы или вот новогодних чудес.

В итоге совершенно некстати, и уж точно не вовремя (в последние предновогодние дни — каково?!) Оля впала в депрессию. И видимо, она рассеивала уныние в разные стороны, потому что окружающие его тоже замечали.

— Что такая грустная, Ольга? — поинтересовалась Олина коллега из отдела древностей, Вероника Юрьевна.

— Голова болит, — сказала Оля.

— Понятно, — многозначительно заметила Вероника Юрьевна.

Оля съежилась — по проницательному лицу Вероники Юрьевны было видно, что ей вообще все о ней понятно.

— Замуж тебе пора! — заключила Вероника Юрьевна.

Оля вздохнула и промолчала. А Вероника Юрьевна стала настаивать на развитии темы Олиного замужества. Пришлось Оле объяснять коллеге нечто в духе старой — доброй песни: «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся, мне не везет с этим так, что просто беда!» На это всезнающая Вероника Юрьевна заметила, что раз «беда» — надо идти к специалистам по бедам, к примеру, есть некая потомственная ворожея Марианна, которая враз поможет Оле выйти замуж.

— Ворожея? — изумилась Оля. — Вы что, серьезно в это верите? И мне предлагаете? Между прочим, у меня два высших образования!

Вероника Юрьевна покачала головой:

— Вот именно! У тебя два твоих высших образования прямо на лбу написаны! Горе от ума! Вот тебе адрес ворожеи, иди и не думай ни о чем, отключи свой аналитический аппарат за ненадобностью. Надо просто поверить и все!

«Просто поверить и все!» — уговаривала себя Оля, отправляясь на встречу с Марианной.

Да, несмотря на два высших образования и недавнее ироническое отношение ко всяким «бабушкиным ересям» Оля решила попытать счастья у этой самой ворожеи (что угодно попробуешь, если так не хочется встречать Новый год в одиночестве!)

Потомственная ворожея оказалась весьма корпулентной дамой весьма средних лет. Вообще то она была похожа на обычную женщину, несколько затюканную судьбой, разве что глаза странные, какие-то кошачьи — круглые и желто-зеленые. В одной руке ворожея Марианна держала колоду карт, в другой магический шар. Она уставилась на Олю через хрустальные грани шара (отчего Оля занервничала), потом раскинула карты (увидев, как на стол посыпались черепа, Оля занервничала еще сильнее) и наконец, важно изрекла, что на Оле «порча».

— Порча? — расстроилась Оля. — Это как?

— Так. Замуж не выйдешь. На тебе заговор на безбрачие! — объявила Марианна.

Оля пригорюнилась — ни порча, ни безбрачие ее не устраивали. Потом Марианна долго водила у девушки за спиной длинной свечой, а затем, вручив ей вторую такую же свечу, наказала Оле дома зажечь ее, и сидя перед свечой повторять одну фразу: «Суженый мой, ряженый, приходи ко мне ужинать…»

— И больше ничего?!

— Как ничего? Ждать, когда он придет! — ослепительно улыбнулась Марианна. — Да! Очень важно при этом мысленно представлять своего идеального избранника, как бы видеть его!

— И что, неужели придет? — усомнилась Оля.

— Если все сделать правильно — еще свеча не успеет догореть — ты его встретишь! — заверила Марианна.

— А со свечой нужно днем сидеть, или вечером? — уточнила Оля.

Марианна покатала в руках магический шар: — Это неважно, можно и днем!

Ну, неважно — так не важно! Оля решила провести эксперимент сегодня днем. При этом Оля решила к встрече с суженым-ряженым подготовиться серьезно и по пути домой зашла в салон красоты. Услышав жалобную Олину просьбу «сделайте со мной что-нибудь этакое!», стилист с минуту смотрел на нее изучающим взором, потом сказал, что в ее случае «нужно поискать лицо» (причем сказал это очень важно, с видом Шерлока Холмса, берущегося расследовать сложное дело), и минут сорок — искал. В итоге у Оли нашлись и выразительные глаза, и длинные ресницы, и красиво очерченные губы, и роскошные волосы. Весьма обрадованная подобными находками, Оля поспешила домой.

Дома она надела любимое вечернее платье с большим разрезом, зажгла свечу и, усевшись за столом в зале, стала повторять: «Суженый мой, ряженый!» и ждать.

Средь бела дня Оля сидела с зажженной свечой в руках, как покойник перед отпеванием, и ждала, ждала… Наконец раздался дверной звонок. Взволнованная Оля метнулась в прихожую и открыла дверь, приготовившись к встрече со своей судьбой.

На пороге стоял высоченный, статный мужик в полушубке. Увидев Олю в вечернем платье, с декольте и разрезом, пришелец удивился и округлил глаза.

— Здрасьте! — застенчиво промолвила Оля.

— Привет, — кивнул мужик и заговорщически подмигнул Оле: — Картошку надо?

Оля растерялась — при чем тут картошка, зачем картошка?

Мужик показал на стоявший на лестничной площадке куль с картошкой: — Бери, не пожалеешь! Белорусская картошка — первый сорт!

Оля молчала, осмысливая происходящее. Мужик решил ей помочь.

— Ты одинокая?

— Одинокая, — созналась Оля, словно признаваясь в чем-то постыдном.

— Тогда точно бери! — категорично посоветовал мужик. — Сама то из магазина не наносисся! А так ешь, сколько душе угодно! Вот увидишь — уже до весны все слопаешь! Давай пятьсот ре, и разойдемся красиво!

Изумленная Оля молча отсчитала пятьсот рублей и вручила продавцу. Тот ловко вкатил мешок в ее прихожую, поздравил девушку с наступающим Новым годом и ушел. Оля вздохнула — на вид в этом куле было килограммов сто, не меньше, и съесть такое количество картошки до весны мог только такой богатырь, что всучил ее Оле.

Она вернулась в комнату и стала ждать «суженого-ряженого». «Суженый мой, ряженый, приди ко мне ужинать!» — несколько раз успела повторить Оля, как вдруг в дверь позвонили. Оля снова распахнула дверь навстречу судьбе. На пороге стоял молодой мужчина в пальто и с чемоданчиком. Оля даже не успела ничего сказать, как незнакомец отстранил ее и вошел в прихожую, при этом запнувшись о мешок картошки. Он снял куртку, повесил ее на дверную ручку и спросил Олю: — Где тут у вас можно помыть руки?

— А зачем? — удивилась Оля.

Незнакомец пожал плечами:

— Как зачем? Чтобы не разводить антисанитарию!

Оля указала на ванную комнату. Незнакомец направился в ванную, тщательно вымыл руки и, вернувшись в прихожую, спросил: — Куда проходить?

— Ну, проходите в гостиную, — смутилась Оля. Что и говорить — она была растеряна — на такое стопроцентное исполнение своего желания она и не рассчитывала, тем более, так быстро. Она украдкой рассмотрела гостя. Не сказать, что он материализовался в полном соответствии с ее представлениями о прекрасном принце — худой, невысокий, но в целом — довольно симпатичный, правда, какой-то усталый и хмурый…

Молодой человек с чемоданчиком прошел в гостиную и, задержавшись взглядом на горящей свече, удивленно спросил у Оли: — Не понял… А где больной?

— Где? — почему-то переспросила Оля.

— Это я у вас спрашиваю: где больной?! — незнакомец занервничал.

— Какой больной?

Незнакомец порылся в чемоданчике, достал какой-то блокнот и прочитал: — Вася Зыков, 5 лет, температура 38,2!

— Так вам Зыковы нужны? — спохватилась Оля. — А они в тринадцатой квартире живут! А это двенадцатая!

— А чего сразу не сказали? — рассердился незнакомец, оказавшийся детским врачом.

— А вы не спрашивали! — сказала Оля.

Детский врач неодобрительно покрутил головой и ушел явно недовольный Олей.

Оля, впрочем, и сама была собой недовольна. Сидит тут, чуда ждет! Как — будто чудо ей принесут с доставкой на дом! Однако вскоре она уговорила себя продолжить эксперимент и обреченно взяв свечу в руки, снова стала бубнить: «Суженый мой, суженый!»

На сей раз сработало быстро — причем в дверь даже не позвонили, а прямо затарабанили. Оля кинулась к двери и… Это был ОН! Теперь уже точно он! Высокий, широкоплечий, кудрявый, короче, артикул «принц прекрасный». Олино сердце дрогнуло.

— Ростелеком! — гордо назвал себя принц.

Оля удивилась (положим, для принца это было не вполне подходящее имя), тем не менее, тоже представилась: — Оля.

— Я пройду? — спросил принц.

Оля кивнула.

Принц прошел в прихожую, но вместо руки и сердца предложил Оле подключить цифровое телевидение. Очевидно, узрев в Олиных глазах вопрос: «Как?! И это все?!» принц быстро добавил: — И еще интернет!

Оля вздохнула — интернет у меня уже есть, у меня мужа нет, но это, кажется, никого не интересует.

— Подключите! — принц оказался настойчив. — Цифровое телевидение, сто десять каналов!

Тогда Оля призналась, что вообще не смотрит телевизор, у нее даже антенна отключена. «Я как-то книги предпочитаю…»

— Муж будет смотреть! — не сдавался «Ростелеком». — Спортивные каналы! Их там большой выбор!

— У меня нет мужа, — потупилась Оля.

— Нет — так будет! Муж — дело наживное! — оптимистично заверил представитель Ростелекома.

Оля вздохнула — ей бы такую уверенность! и сдалась, пообещав принцу из телефонной компании подумать над его предложением, и если надумает — позвонить.

Закрыв за ним дверь, Оля вернулась в гостиную. Свеча догорала. Поняв, что к ней никто не придет, Оля неожиданно сильно на себя разозлилась: вот дура то, поверила во всякие бабушкины сказки! и со словами: «а гори оно все синим пламенем, в том числе надежда на большое женское счастье!» переоделась в привычный свитер и джинсы, и ушла из дома. Гулять.

* * *

Оля решила немного прогуляться в парке, который находился через дорогу от ее дома. А по пути в парк она зашла в кафе, расположенное в соседнем доме и купила пирог. Вот так — держалась погода, отказывала себе в мучном и сладком, а сегодня сорвалась! Купила свой любимый пирог с садовыми ягодами, и не какую-нибудь жалкую четвертинку, а целый килограммовый пирог! А чего?! Чего, или вернее сказать, кого ради, ограничивать себя в любимых сладостях? Кому какое дело — толстая она или нет? К тому же завтра — тридцать первое декабря, Новый год, и для создания новогоднего настроения пирог отлично сгодится. Оля попросила продавщицу упаковать ей пирог «с собой» и, прихватив пакет, отправилась в парк.

К вечеру похолодало, у Оли даже лицо свело от мороза, и мгновенно озябли руки-ноги. Зато в парке было красиво — настоящая зимняя сказка, какие-нибудь «двенадцать месяцев». И деревья в инее были прекрасны, как в Берендеевском сказочном лесу! «Гулять надо так, чтобы слегка замерзнуть, — подумала Оля, — чтобы было приятно вернуться домой, налить себе чай, согреться!» Идя по снежной дорожке, Оля обдумывала концепцию вечера: «сейчас приду домой, включу диск с любимым фильмом «Чародеи», отрежу кусок пирога (два-три!), заберусь на диван и всем — до свидания! И не надо мне никаких ряженых!»; то есть смешила Бога своими планами, потому что ее планы оказались вдруг скомканы…

Неожиданно на дорогу выскочил какой-то маленький зверек. Оля не сразу поняла, кто это, а приглядевшись, опознала в лесном обитателе кошку. Ну да — кошка, артикул «обыкновенная»: серая в полосочку, пожалуй, немного облезлая и худосочная. Ой, лапы поджимает от холода! — расстроилась Оля. Словно взывая к Оле, кошка отчаянно замяукала. «Однако, откуда здесь вообще взялась кошка?! — задумалась Оля. — Кошка — существо домашнее, негоже ей по лесу шляться, тем более в двадцатиградусный мороз!»

— Выкинули! — констатировала проходившая мимо бабуля в вязаной шапке.

— Вы думаете? — переспросила Оля.

— А что тут думать? — пожала плечами бабка. — Народ то у нас какой? Еще вчера этой кошки тут и в помине не было! Я каждый день здесь гуляю, считай, лет тридцать уже, и кошек в лесу что-то не встречала!

— А что же делать? — встревожилась Оля. — Ведь она замерзнет на таком морозе!

— Домой надо брать, — категорично сказала бабка, причем как-то сразу стало ясно, что предполагается, что брать должна Оля.

Оля не была готова к такому пополнению в хозяйстве и растерялась. Бабка почувствовала Олино смятение и тут же ее устыдила: «Вам разве не жалко животное?» Оле было жалко, поэтому она сделала робкое кис-кис в сторону кошки. Кошка подошла к Оле, но когда Оля наклонилась, чтобы ее погладить, та отпрянула в сторону. Оля подошла к ней, кошка отбежала от нее, Оля опять к ней, кошка опять от нее. И так они на пару с кошкой выплясывали польку-бабочку минут десять. У Оли даже возникли сомнения в том, что кошка желает быть спасенной. Но Олины сомнения развеяла бабка, с интересом наблюдавшая за отношениями Оли и кошки. «Боится она тебя, — заключила бабка, — конечно, может, ты ее на шапку присмотрела, откуда ей знать? Знала бы, что спасти хочешь, небось, сама бы за пазуху шныркнула!» Но кошка не знала, а потому не то что за пазуху к Оле не собиралась «шныркать», но и вообще не давала к себе приблизиться. При этом вид она имела самый что ни на есть жалостливый — худая, продрогшая. Иногда она приближалась к Оле уже совсем близко, но когда Оля протягивала к ней руки — отбегала, а Оля глупо хватала руками воздух.

Бабка стояла рядом и давала ценные указания: «Ну, нет, так ты ее не поймаешь! Вот так надо, да не так, а эдак вот! Да что ты, как корова на льду!» Наконец бабка махнула рукой: «Ладно, я пошла, еще дел много. А ты лови! А то пропадет животное. С наступающим тебя!» — и посеменила по дорожке к выходу из парка. «А ты лови! — машинально повторила Оля, — раз больше делать нечего!»

И Оля продолжала «ловить», но кошка оказалась не зверь, а чистый оборотень — убегала от Оли, как угорелая (Оля даже подумала, что ежели бы у нее было столько «воли к жизни» как у этой серой полосатой кошки, глядишь, она бы давно устроила свою личную жизнь), нарезала круги по парку, а Оля честно бежала за ней. Кошка лезла за корягу и Оля за корягу, кошка вылезала из-за коряги, и Оля устремлялась за ней следом. Но кошка была явно ловчее Оли — неспортивного работника отдела древностей. Через полчаса пробежек по парку, девушка изрядно притомилась. «Хватит дурить! Замерзнешь!» — строго сказала Оля кошке. С другой стороны, она кошку понимала. Бабка то права — откуда кошке знать, что у Оли на уме?! Может, сунет в мешок и все — поминай, как звали! На шапку пустит, или еще для каких недобрых целей использует! «Я помочь хочу!» — крикнула Оля. Эхо разнесло по лесу ее протяжное «ууу»; с ветки соседнего дерева недовольно каркнула ворона: «чо орешь, заполошная?!»

«Вот ситуация!» — вздохнула Оля. Уйти и оставить кошку на верную смерть от холода она не могла, поймать тоже, и чего?

— Кошечка, — нарочито доброжелательно проворковала Оля, — иди сюда… Молочка дам.

Враки, конечно — молочка у Оли не было, вместо молочка она помахала кошке бесполезным ягодным пирогом. Однако кошка неожиданно им заинтересовалась, а, может, уже просто устала носиться по лесу и подумала: а черт с вами, убивайте, уже нет никаких сил сопротивляться! и пошла к Оле. Медленно, не смело, но пошла! «Да, да!» — шептала Оля, замерев от волнения. И вот когда их разделяло всего каких-то полметра (Оля уже приноравливалась как изловчиться, чтобы схватить кошку), откуда ни возьмись, появилась огромная собака и с лаем бросилась на кошку. Кошка взвизгнула и кинулась наутек. Собака — натуральная Баскервилиха! — с рычанием — за кошкой. Оля с воплями — за ними обоими.

В поисках спасения кошка подбежала к какому-то углублению в земле неподалеку и юркнула туда. Оля с собакой тоже подскочили к этой норе. Пока Оля причитала, не зная, что предпринять, собака влезла в нору, правда, на полпути застряла. Так и лежала — башка в норе, половина туловища снаружи. Оля в отчаянии закричала — откуда ей знать, может, половина собаки в норе уже доедает целую кошку?! Главное, Оля не знала, как кошке помочь. Если, конечно, она еще живая. Оля заорала на собаку, что есть мочи: «Пошла вон!», но на ее окрик прореагировала только ворона, а собака даже хвостом не повела. Тогда девушка отбросила в сторону пакет с ягодным пирогом, схватила валявшийся неподалеку сук и изо всех сил ударила им собаку. Собака недовольно пошевелила широким, как табуретка задом, но отступить и не подумала. Оля снова занесла свой карающий сук и припечатала собаку по заду.

— Вы что делаете? — раздался рядом мужской голос.

К Оле бежал парень в синей куртке. Не отвлекаясь, Оля снова замахнулась суком, приноравливаясь, куда нанести удар.

— Вы зачем бьете мою собаку? — подскочил незнакомец.

— Уберите свою собаку! — крикнула Оля так, что с деревьев полетел снег. — Немедленно! — И потрясла суком, демонстрируя полную боевую готовность в случае чего навалять и хозяину тоже.

Парень в синей куртке попятился. — Ринго! Иди сюда, Ринго! — позвал он собаку.

Пес, он же Ринго, послушно выполз из норы.

— Вы что хулиганите? — строго спросил парень.

— А я вам кричала, чтобы вы забрали своего пса! — заявила Оля, не выпуская палку из рук. — И вообще нечего собаку выгуливать без поводка!

— Бить то зачем? — хмуро заметил незнакомец. — Садистка!

Пес кивнул башкой, словно соглашаясь с хозяином.

— Сами вы садист! — возмутилась Оля. — Идите отсюда со своим Ринго.

— Нет, это просто безобразие! — покачал головой парень и задал риторический вопрос: — Откуда только такие берутся?!

Оля нервно взмахнула суком и вонзила его в снег.

— Истеричка! — незнакомец обернулся к собаке: — Идем, Ринго!

Однако Ринго не поспешил на зов хозяина, он был чем-то сильно занят в двух метрах от норы.

— Что ты там ешь? — испугался песий хозяин. — Иди сюда!

Ринго метнулся к ним, что-то торопливо доедая. Сердце Оли зашлось, однако увидев свой разорванный пакет, она поняла, что пес съел ее пирог с садовыми ягодами. Ринго подбежал к хозяину, и тот ахнул от ужаса. Морда Ринго была перепачкана чем-то кроваво-красным, как у вампира. Выглядело довольно зловеще.

— Что он сожрал? — всполошился незнакомец.

— Содержимое моего пакета, — вздохнула Оля. — Вот я теперь и без ужина. Ну, все одно к одному!

— Что вообще у вас было в пакете? — крикнул парень.

— Вообще там был пирог, — сказала Оля. — С садовыми ягодами! Слушайте, пожалуйста, идите отсюда! Я вас очень прошу… и собачку, наконец, заберите!

Парень пожал плечами, пристегнул собаку на поводок и ушел, что-то недовольно бурча по поводу истеричных гражданок, заполонивших леса и парки.

А сердобольная Оля осталась одна в темном лесу. «Кис-кис» отчаянно взывала девушка к норе, но нора молчала. «Почему у меня все всегда так? — заревела Оля. — Как у дуры?! Нормальные люди сейчас к новому году готовятся, а я…»

Оставался единственный вариант — заглянуть в нору и посмотреть, что там с кошкой. Ну, делать нечего — Оля встала на четвереньки; в норе было абсолютно темно. Тогда Оля вытащила свой мобильный телефон и стала светить им вглубь норы.

— Вы почему домой не идете? — прокричали рядом с ней.

Высунувшись из норы, она увидела того самого парня в синей куртке, только на сей раз он был без пса.

— Вы чего тут шорошитесь? — хмуро спросил незнакомец. — Зачем туда лезете?!

— А вам чего? Зачем вернулись? Что-то потеряли? — буркнула Оля.

Незнакомец пожал плечами: — Ринго в машину посадил и вернулся… Проверить, что вы тут делаете. Так куда вы лезете?

— Я пока не лезу, — заметила Оля, поднимаясь с колен и отряхиваясь от снега, — только собираюсь.

Парень утратил дар речи и попятился — дело ясное, гражданка того самого… чокнутая. И тут Оля от отчаяния и обиды заплакала. «Там кошка!»

— Кошка? — недоверчиво переспросил парень. — В норе? Она что — барсук?

— Она испугалась вашего придурошного Ринго и юркнула в эту нору.

Оля сбивчиво пересказала драматическую историю выброшенной, замерзающей кошки, закончив надрывным: «Я ее хотела к себе домой забрать, а тут ваш пес загнал ее в эту нору, где она теперь замерзнет! Что вы так смотрите?! Не верите?! Ну, так сами посмотрите в норе!» Парень вздохнул, наклонился к норе и посветил в нее телефоном.

— Бред какой-то! Там никого нет!

— Но она там была! — настаивала Оля.

— Куда же она делась?!

И тут Олю озарило, и она забегала вокруг норы.

— Э, вы чего? — испугался незнакомец.

Остановившись, Оля робко предположила: — Может, из норы есть второй выход?

— Или вход? — мрачно сказал парень, и посмотрел на Олю уже даже с каким-то сочувствием — больные люди!

— Я не сумасшедшая! — сказала Оля. Прозвучало не очень уверенно.

— Девушка, идите домой! — устало попросил парень.

— Я не могу! Теперь я не могу вот так взять и уйти.

— Ну и я теперь не могу! — раздраженно заметил незнакомец. — Вот как я уйду, когда в парке замерзает человек, к тому же не вполне вменяемый… Вы же замерзли совсем! Вон уже зубы от холода стучат.

Оля огрызнулась — мол, мои зубы, хочу — стучу.

— Ладно, — парень махнул рукой, снял куртку и полез в нору.

Снаружи Оле были видны только его джинсы и ботинки. На полпути он, как и Ринго, застрял. «Да там целый туннель Ла-Манш. Так, давайте телефон, буду светить!» Вдруг он закричал: — Есть! Вон она! Хвост торчит!

Оля обрадовалась и даже приосанилась — дескать, вот видите, я же говорила, что не чокнутая!

Вскоре парень высунулся наружу.

Оля ахнула: — Ой, вы такой грязный!

— По норе полз, не по паркету гулял, — заметил незнакомец, вставая с земли, — слушайте, эта кошка забилась в самый конец, видно только хвост, я не смогу туда доползти. И вы не сможете — вы довольно упитанная!

Оля смутилась.

— В общем, не знаю, что делать! — он развел руками. — Вас, кстати, как зовут?

— Оля.

— А меня Олег.

Оля вежливо улыбнулась. У Олега зазвонил телефон. Он ответил на вызов и сказал в трубку: «Да не забуду я купить горошек на салат, не беспокойся!»

Когда Олег убрал телефон, Оля сказала:

— Идите домой. Вас там ждут… с горошком… И пес ваш в машине сидит!

— А вы что будете делать?

Оля пожала плечами.

— Вот что, Оля, — вздохнул Олег, — мы с вами сейчас для этой кошки ничего сделать не сможем. Предлагаю встретиться утром, когда рассветет, и будем вместе ловить вашу кошку. Я за этот вечер постараюсь где-нибудь раздобыть кошколовку. С ней сподручнее будет на кошку охотиться!

— Ладно, — прошептала Оля, вдруг поняв, что совершенно окоченела от холода.

— Вас подвезти домой? — предложил Олег.

Оля покачала головой — нет, здесь не далеко, дойду.

— До завтра, — сказал Олег. — Встретимся утром в девять часов, у этой норы.

Оля кивнула и пошла к одному выходу из парка, а Олег к другому — противоположному.

Оля пришла домой заледеневшая: руки-ноги деревянные, в горле першит, и вместо чая с пирогом, как предполагалось еще недавно, она выпила рюмку водки, которую мама хранила в лечебных целях — чтобы элементарно не заболеть, а вместо просмотра «Чародеев», легла спать.

* * *

Утром она вскочила ни свет — ни заря (хорошо, что тридцать первое декабря в их музее сделали выходным днем, и ей не надо было идти на работу), и засобиралась в парк. В девять часов, как штык, Оля была у норы, в которую вчера спряталась кошка. А вот кроме нее в округе больше никого не было. Ночью еще сильнее похолодало, и обычно оживленный парк был совсем безлюдным — люди пережидали мороз дома, а, может, готовились к Новому году. «И тот, в синей куртке, должно быть, уже вовсю готовится к Новому году, и думать забыл про вчерашнее обещание! Неужели ты поверила, что он придет?! Представить, что тридцать первого декабря рано утром мужчина придет спасать какую-то драную кошку… — Оля вздохнула. — Да, рыцари перевелись. Последний вон Дон Кихот был!» Ничего не поделаешь — придется действовать самой! Она скинула куртку и полезла в нору. Оля долго светила фонариком, звала кошку, однако в норе никого не было.

Грустная и замерзшая Оля брела по парку, орала «кис-кис» до хрипоты. Ладно, рыцарей нет, так хоть бы кошка была! Оля представляла, как вот сейчас она найдет кошку, отнесет ее к себе домой, и будут они жить-поживать. Отчаявшись, Оля попросила Кого-то, Кто все может и, главное, слышит просьбы людей: «Пожалуйста! Со мной никогда не случалось никаких чудес. А сегодня, между прочим, Новый год, и можно мне по случаю Нового года подарить одно маленькое чудо?! Пусть я найду сейчас эту кошку. Вместо ряженого, а?!»

…Она обошла парк вдоль и поперек — кошки не было. «Небось, померла где-нибудь под корягой!» — Оля смахнула слезу и пошла домой.

Придя домой, Оля позвонила маме в Москву и подругам — поздравила всех с наступающим Новым годом; потом постаралась настроиться на «праздничную волну»: достала с антресолей маленькую елочку и старые, еще бабушкины игрушки, нарядила елку, настругала оливье, поставила диск с «Чародеями»; однако настроение ей так и не удалось поднять, да и до просмотра фильма дело опять не дошло — замерзающая в парке кошка не шла у Оли из головы. После обеда она решила еще раз сходить в парк, так, на всякий случай… Для очистки совести.

И снова белые, занесенные снегом дорожки, кружевные деревья, и очень крупный, щедрыми хлопьями снег. Оля пробежала по одной аллее, по другой, и вдруг, неподалеку от той самой норы, наткнулась на вчерашнюю знакомую — бабулю в вязаной шапке. Услышав Олино «кис-кис», бабка сразу догадалась:

— Выходит, не поймала?

Оля грустно покачала головой, и спросила: — А вы ее не видели?

— Кошку сегодня не видела, — сказала бабуля, — зато приметила одного типа, недавно крутился тут, как — будто что-то искал.

«Олег?» — с робкой надеждой подумала Оля, и уточнила у бабули, как выглядел этот «тип». Бабка замялась. Оля хотела задать ей наводящие вопросы, но вдруг поняла, что толком и не помнит, как выглядит Олег. Невысокий, симпатичный, хорошая улыбка, приятный голос — вот все, что она может о нем сказать. Разве что…

— Он был в синей куртке? — выпалила Оля.

— Вроде да, — закивала бабуля. — Я, между прочим, милая, тут каждый день гуляю, мне доктор прописал свежий воздух, многих знаю — бегунов, собачников, а этого типа раньше никогда не видела!

— Каждый день здесь гуляете? — задумалась Оля. — Слушайте, у меня к вам просьба, вы, если кошку увидите, дайте мне знать… пожалуйста! Или если того… в синей куртке… Я вам свой сотовый телефон дам…

Бабуля проворчала, что мобильного телефона у нее нет, потому что «без надобности», да и Олин номер записать — не на чем.

— Тогда запомните мой адрес, — попросила Оля. — Я живу в большом доме через дорогу от парка, двенадцатая квартира.

— Дом знаю, я там в магазине молочку покупаю, а квартиру, хоть убей, не запомню!

— Ну, число двенадцать! — Оля вспомнила песню из «Чародеев». — Часовой циферблат, новый год — стрелки сходятся в полночь! Двенадцать!

Бабуля пожала плечами и пошла себе восвояси. На нее, понятное дело, особой надежды у Оли не было. Подумав, что еще можно сделать, Оля решила развесить в парке объявления. Она быстро сбегала домой, распечатала на принтере с десяток объявлений и, вернувшись в парк, развесила их прямо на деревьях и столбах. В объявлении она просила дать ей знать ежели кто увидит в парке серую кошку, и указала свой телефонный номер для связи. Закончив с объявлениями, Оля еще раз обошла парк с дозором и заглянула под десяток коряг, под одной из которых, очевидно, и обронила свой телефон, пропажу которого обнаружила только дома.

…Поняв, что она потеряла в парке сотовый телефон, Оля едва не заплакала. Найти телефон в парке сейчас было просто нереально — теперь пролежит в каком-нибудь сугробе до весны! После праздников она, конечно, поедет в салон оператора связи и восстановит сим карту (когда там заработают эти салоны?!), но сегодня — завтра ей уже никто не сможет дозвониться.

Оля подошла к окну — на градуснике было минус двадцать два, снег клубился белой метелью. До Нового года оставалось несколько часов.

В последние часы декабря она всегда ждала чего-то невероятного, к примеру, что ей вдруг пришлют какое-то особенное письмо, или вдруг кто-то появится на пороге, ворвется в ее жизнь и все перевернет; но в этот вечер Оля запретила себе думать о «подобных глупостях». Не зная чем себя занять, она достала альбом со старыми фотографиями, пролистала страницы, пробежалась по своим январям; вот она маленькая на детской елке в ДК в костюме снежинки, вот с подружками на первом Новом году, который она встречала не дома, вот празднование Нового года с однокурсниками в институте… Оля вздохнула — на этих фотографиях у нее такое счастливое лицо! Лицо девочки, которая верит в чудеса. А теперь она в них не верит, девочка выросла. Какие там чудеса — даже кошку не смогла найти, и телефон потеряла…

…Оля не могла знать, что в этот новогодний вечер чудо все-таки могло произойти… Если бы ее телефон не лежал сейчас в глубоком сугробе.

* * *

Олегу было жаль чудаковатую, симпатичную девушку Олю, которая так переживала за кошку (саму кошку ему, разумеется, тоже было жалко). Он предложил Оле идти домой и встретиться в парке утром, потому что видел, что она сильно замерзла — еще немного и превратится в ледышку.

Приехав домой, Олег стал искать в интернете информацию, где можно купить кошколовку и неожиданно быстро нашел это хитрое приспособление на одном из зоозащитных сайтов (волонтеры давали его напрокат). Он съездил за кошколовкой и по пути домой решил, не дожидаясь утра, попробовать поймать кошку прямо сейчас. В конце концов, кто знает — переживет ли она морозную ночь? А дальше все было довольно просто, с кошколовкой у него все получилось. Правда, кошка оказалась диковатой и не обученной хорошим манерам — не признала в нем благородного спасителя и расцарапала ему лицо.

Посадив ее в переноску, Олег поехал в ближайшую круглосуточную ветеринарную клинику, посчитав, что консультация ветеринара в этом случае будет не лишней — может, у кошки переохлаждение или еще что…

Вет. клиника, несмотря на поздний час, была полна пациентов. Своей очереди дожидался печальный таксик, которого, как рассказала его хозяйка, стукнула копытом лошадь в парке, и трогательный, изнеженный чихуа, повредивший лапку в результате неудачного падения с хозяйского дивана, и несколько котов разной степени вальяжности и упитанности, и даже один хорек, державший себя волне благопристойно; короче, пока очередь дошла до Олега и его полосатой подопечной, было уже совсем поздно.

Олег, сам врач по образованию (он работал травматологом в травмпункте), рассказал своему коллеге — звериному врачу, что вот такой новогодний подарок нашел на свою голову в заснеженном парке. А в парке еще девушка была… Но девушка — это отдельная история, девушку будем искать потом.

Врач, осмотрев кошку, сказал, что ничего особенного у нее не находит, обычная кошка — серая, «матросской расцветки», конечно, откормить бы не мешало. «Откормим!» — заверил Олег.

На всякий случай ветеринар взял у кошки кровь (она яростно сопротивлялась!) и предложил завести на пациентку медицинскую карту.

— Как ее записать? — спросил врач.

Олег растерялся.

— Ну, как ваша фамилия?

— Давыдов, — ответил Олег.

Врач кивнул:

— Значит, определим ее, как Давыдову. А имя?

— Пишите: Оля! — покатился со смеху Олег.

— Так и запишем: Давыдова Оля, — невозмутимо сказал врач.

Олег вернулся домой уже около полуночи и сразу лег спать. Накануне у него было ночное дежурство в травмпункте, и после предыдущей бессонной ночи, он буквально провалился в сон. Проснувшись утром и взглянув на часы, Олег ахнул — половина двенадцатого! А он обещал быть в парке в девять!

Олег рванул в парк, но, конечно, Оли у норы уже не было. Он битый час ходил по парку, но девушку так и не встретил. «Ну и как я ее теперь найду?» — расстроился Олег. Внезапно ему в голову пришла идея, и возле норы он палкой на снегу написал для Оли послание: «Оля, я нашел кошку! Позвоните мне! Мой номер…»

Он вернулся домой, проведал кошку (та мирно посапывала на коврике Ринго; удивленный Ринго, настоящий джентльмен! не прогонял ее и лежал на полу рядом), и засобирался в дорогу — он собирался встречать Новый год за городом на даче своих друзей, в шумной, веселой компании.

Через пару часов, выйдя из дома, Олег увидел, что на улице разыгралась настоящая метель — казалось, небо прохудилось, и тонны снега обрушились на город. «Ну и что останется от моего послания? — расстроился Олег. — Небось, уже все занесло снегом!»

Он сел в машину и поехал к друзьям, но проезжая мимо парка, неожиданно остановил машину.

Олег подошел к норе — так и есть! Снег засыпал его обращение к Оле. Олег вздохнул: как они теперь найдутся?! И вдруг его внимание привлек белый лист бумаги на дереве рядом с норой. Олин телефонный номер! Он тут же выхватил свой телефон и начал звонить по указанному номеру. Звонил долго, пока от холода не свело пальцы, но безуспешно. «С вызываемым абонентом нет связи». Почему нет связи? — гадал Олег.

Откуда ему было знать, что сигнал уходил в большой сугроб в противоположном конце парка?!

Олег спрятал телефон в карман и вздохнул: жаль, очень жаль… Могло бы получиться что-то большое и красивое. Значит, не судьба.

* * *

До Нового года оставался час. Оля бросила в холодильник бутылку шампанского, поставила на стол салатник с оливье и блюдо с мандаринами, включила диск с «Чародеями» (на сей то раз она посмотрит фильм!), и вдруг замерла… В дверь кто-то позвонил.

На пороге стоял Олег. В одной руке переноска, в другой какие-то пакеты. Лицо в кровавых царапинах. Оля ахнула.

— Здрасьте, Оля! — сказал Олег, и поднял переноску вверх. — Я поймал эту голубушку!

Из-за решетки на Олю смотрели круглые зеленые глаза.

— Но как же… когда? — растерялась Оля.

Олег сбивчиво поведал о своих вчерашних приключениях.

— Это она вас так отделала? — улыбнулась Оля.

— Она! Как говорится, страшнее кошки зверя нет! — рассмеялся Олег. Куда я теперь такой красивый пойду встречать Новый год? Морда, как у уголовника!

— Это ничего! — заверила Оля. — К старому Новому году пройдет!

— Ну что, забираешь свою кошку? — спросил Олег. — Выпускать?

Оля кивнула. Олег открыл переноску. Полосатая, очень деловая кошка, прямиком проследовала на кухню, как к себе домой, словно бы она всегда была прописана в Олиной квартире.

— Я как-нибудь ее навещу? — спросил Олег.

— Конечно!

Олег протянул Оле пакет:

— Здесь пирог!

— Пирог?

— Ну да, с этими… садовыми ягодами! Вместо того, что сожрал Ринго. А еще там шампанское.

Они оба неловко молчали, потом Олег признался, что боялся, что не найдет ее и рассказал Оле о том, как написал для нее записку на снегу, которую засыпало снегом, и как затем он увидел ее объявление, и как долго звонил ей, а ему никто не отвечал.

— Я потеряла телефон! — сказала Оля. — Но как все-таки ты меня нашел?

Тогда Олег рассказал, что когда он совсем отчаялся и уже собирался уходить из парка, рядом с ним, откуда ни возьмись, вдруг появилась старушка в вязаной шапке и сообщила, что его ищет некая Оля, которая живет вон в том доме через квартиру от парка, а квартира у нее…

Бабулька никак не могла вспомнить номер Олиной квартиры, так что Олег занервничал — неужели сейчас, когда все так чудесно совпало — сорвется?

Бабуля долго шевелила губами, что-то бормотала и наконец, радостно выкрикнула: «Точно! Путин!» Олег опешил, не понимая, какое отношение Путин имеет к девушке Оле, но бабуля быстро прояснила логическую связь между ними и выстроила свой хитрый ассоциативный ряд: новогоднее поздравление президента, циферблат, стрелки в полночь… Двенадцать! Да, двенадцатая квартира!

После этого он заехал домой за кошкой, и рванул к Оле.

Вот так — в жизни всякое бывает — иногда какая-нибудь въедливая бабка может оказаться доброй феей.

— Ну, я пошел? — Олег неловко переминался с ноги на ногу.

— А я «Чародеев» смотрю, — зачем-то сказала Оля. Ей не хотелось, чтобы Олег ушел.

— А, классный фильм! — кивнул Олег. — Я тоже его люблю!

— Хочешь, вместе посмотрим? — смущенно предложила Оля. — А к фильму как раз пирог с чаем…

— И шампанское? — расцвел Олег. — И Новый год?

Оля вдруг так обрадовалась, что радость засияла внутри нее мощным солнцем. Но внезапно что-то вспомнив, она встревожилась и остановила Олега:

— Подожди!

Олег, уже снимавший куртку, остановился.

— А… зеленый горошек?!

— Какой зеленый горошек? — остолбенел Олег.

— Ну, ты должен был его купить? Тебе вчера звонила какая-то девушка… — напомнила Оля, пристально глядя Олегу в лицо.

— Так это моя мама звонила, просила купить горошек на салат, — сказал Олег, — да все нормально — я купил…

Оля улыбнулась:

— Заходи! Что стоишь?! Новый год совсем скоро!