Посвящается 1603

Предисловие

«История никогда не повторяется, но часто рифмуется», — эта фраза Марка Твена вполне могла бы послужить эпиграфом книги, которую вы держите в руках, состоящей именно из таких рифм-параллелей. Вам и самим наверняка случалось при чтении исторических романов, монографий, статей испытывать дежавю, настолько описываемые события напоминают то, что происходило в другие эпохи, на десятки, сотни лет раньше или позже, а то и свершается сегодня на ваших глазах.

Автор данной книги задался целью превратить это дежавю в серию статей, объединенных общей темой — исторических параллелей. Он находит эти параллели как в российской истории прошлых веков, так и между давними событиями в разных странах и недавними в России (вы сами увидите, насколько эпопея с присоединением Шлезвига к Пруссии напоминает крымские события 2014 года).

История России напрашивается на такое запараллеливание, часто повторяясь и в мелочах, и в глобальном масштабе: были в ней и две Отечественные войны — 1812 года и 1941–1945 гг., и два очень похожих модернизационных рывка — петровский и сталинский, и две катастрофы, связанные с падением империй — романовской и советской.

Разумеется, абсолютных аналогий, стопроцентного совпадения в истории не бывает. И тем не менее такие исторические параллели позволяют лучше понять внутреннюю логику российских перипетий, вскрыть упущенные возможности, порадоваться очевидным достижениям, четче увидеть существовавшие когда-то альтернативные пути развития тех или иных поворотных узлов истории.

Возьмем российскую Гражданскую войну. Общим местом является утверждение, что белые потерпели поражение в результате несопоставимости их ресурсов с ресурсами врага и вследствие неумения эффективно использовать даже имеющиеся, — в одной из статей автор отдал дань и такому толкованию. Но можно посмотреть и под иным углом. В школе историю СССР и России проходят по одному учебнику, а всемирную — по другому. В итоге многие события российской истории — и Гражданская война лишь одно из них — рассматриваются как бы в замкнутом пространстве, в отрыве от мировых. Между тем исход этой войны зависел не только и, рискну даже сказать, не столько от внутреннего противостояния белых и красных, сколько от общего хода Первой мировой войны.

Слишком смелое утверждение? Но давайте посмотрим на похожие события, происходившие во Франции: противостояние де Голля и Петена в 1940–1944 гг., которое временами отчетливо принимало характер гражданской войны. И как наша Гражданская, тоже оказалось плотно вписанным в контекст мировой войны, только уже Второй. У Петена были все преимущества: французский флот и армия в массе своей остались ему верны, он располагал несравненно большими ресурсами и легитимностью. Но победил в итоге де Голль, точнее, сам ход Второй мировой, приведший к радикальному решению «германского вопроса», сделал практически неизбежной его победу. Что было бы, продлись Первая мировая на Западном фронте еще год — до осени 1919-го? Тогда и Колчак имел бы все шансы стать российским де Голлем (а скорее, де Голля называли бы «французским Колчаком»).

Впрочем, выдвигая свои альтернативные трактовки событий, автор ни в коей мере не считает их истиной не то что в последней, но даже в предпоследней инстанции. Родиться такая истина может только в спорах. И если эта книга вызовет у читателя желание спорить и искать контраргументы в серьезной исторической литературе, автор будет считать свою задачу выполненной.

Враг внутри. Почему Россия дважды проиграла свою Вторую отечественную

Победа 9 мая 1945 года кажется неоспоримым доводом в пользу революции 1917 года, сноса старой России и возведения на ее развалинах новой, советской. Ведь поколение, победившее в 1945-м, смогло отомстить немцам не только за 1941 год, но и за проигранную отцами Первую мировую. И как отомстить! Взятие Берлина стало невиданным в истории страны военным триумфом. Хотя постойте… если задуматься, не таким уж невиданным.

В истории Российской империи была своя Отечественная война. В 1812 году русские войска тоже отступали до Москвы, чтобы через два года принять капитуляцию вражеской столицы. А еще раньше, в 1613-м, династия Романовых приняла страну с сохой, чтобы через 100 лет овладеть «атомной бомбой» Нового времени — секретом создания регулярной армии европейского образца. Готфрид Лейбниц, один из ведущих интеллектуалов Европы, в 1670-е предсказывавший России участь шведской колонии, дожил до Полтавской виктории.

Что с чем сравнивать

В романовской России была своя индустриализация, стоившая неимоверных жертв, но прорубившая окно в Европу и позволившая выиграть войну — да не одну! Был и взлет к вершинам мирового могущества, и застой, свой культ личности, свои колхозы, реформы, контрреформы. Порой при чтении «Истории СССР» возникает стойкое ощущение дежавю: этот сериал мы уже смотрели, только он снимался в других декорациях и был длиннее. Ну да, поскольку в ХХ веке и прогресс, и регресс шли быстрее, Советскому Союзу пришлось жить в темпе «год за четыре», уложившись в 70 годовых «серий» вместо 300.

Так что вопрос, почему романовская Россия рухнула, а советская нет, несмотря на то что в феврале 1942-го фронт был на сотни километров дальше к востоку, чем в феврале 1917-го, бессмыслен, как любое ложное сравнение. Ведь и советская империя развалилась подобно романовской. Просто у романовской России 1942 год случился в 1812-м, и тогда она в итоге победила.

Аналогом же 1917 года является 1991-й. В обоих случаях крах произошел по внутренним причинам, катализированным неудачно ведущимися войнами — Первой мировой и холодной («горячим» воплощением последней была афганская). Оба раза власть тщетно пыталась придать борьбе с «германским/американским империализмом» общенациональный характер. Начатую в 1914 году войну официально так и назвали: Вторая отечественная. Но как-то не прижилось…

«Главным препятствием на пути к победе было полное нежелание большей части населения — от крестьян и казаков до духовенства и буржуазии — осознать, что Россия ведет не просто крупную, а решающую судьбы не только ее, но и всего мира на столетие вперед войну», — пишет историк Леонтий Ланник. На первый взгляд, объяснение этого «нежелания осознать» и, соответственно, нести жертвы на алтарь победы, лежит на поверхности: не было того мобилизующего ощущения национальной катастрофы, которое в 1812 году вызвал пожар Москвы, а в 1942-м — враг, стоящий на Волге. В этом смысле на вопрос, почему романовская Россия рухнула, имея фронт на сотни километров западнее, можно ответить — именно поэтому! Стояли бы немцы под Киевом и Петроградом, еще неизвестно, как бы все повернулось.

Но это будет лишь частью правды, и не самой важной. Важнее, на мой взгляд, нараставшее ощущение того, что главный враг на этот раз находится не за линией фронта, а внутри страны. И этот враг — сама власть.

Враг внутри

Мне могут возразить: а почему мы говорим только о 1917-м и 1991-м? Разве при Сталине власть, пачками отправлявшая в расход «врагов народа», сама таким врагом не была? Тут уж пусть ответят те, кто ее застал. «Для нас для всех Сталин был буквально богом. Конечно, репрессии — это ужасно, счастье, что мой отец остался жив. Но было и много хорошего: выиграли войну, дисциплина была», — говорит в фильме Юрия Дудя «Колыма» Наталья Королева, дочь едва не сгинувшего в лагерях корифея советской космонавтики. Нужно видеть в этот момент глаза Дудя…

Советский режим сгубил миллионы людей, но все же соответствовал субъективным стремлениям десятков миллионов. Дело даже не в умело насаждаемой психологии осажденной крепости, которая позволяла контролировать общество куда эффективнее, чем репрессивный аппарат НКВД. Дело в надеждах на перемены, на улучшение жизни, на то, что жертвы не напрасны, что они оправданы счастьем и изобилием, которое наступит для детей тех, кто жертвует собой и окружающими. Это сродни чаяниям эмигрантов из третьего мира, готовых на любую работу, лишь бы дети выучились и «вышли в люди». А тут картина будущего счастья была нарисована для целой страны.

И в царской России, пока правительство было «единственным европейцем» и успешным модернизатором, за прогрессивные перемены ему прощали многое. И Петра I в народе называли антихристом, но прозвище забылось, а Петербург — вот он, стоит с Медным всадником в центре. Но к хорошему быстро привыкаешь, именно оно создает в стране ту сформулированную философом Константином Леонтьевым «цветущую сложность», которой власть в ее закосневшем состоянии перестает соответствовать. Брежнев — сущий вегетарианец по сравнению со Сталиным, и жили при нем не в пример сытнее, но Наталья Королева вряд ли удостоит его сравнения с богом.

В начале и в конце ХХ века российское общество приходило к пониманию, что не боги горшки обжигают, и требовало долевого участия в управлении страной. Правительство в те периоды уже не выглядело «единственным европейцем», да и с картиной будущего возникли проблемы. Какое-то время ее можно было подменять идеей расширения империи (или социалистического лагеря); споры о внешней политике способны длительное время заменять запретные дискуссии о политике внутренней. Но со временем этот суррогат политической жизни перестает работать из-за бездарных провалов на международной арене. Если огромная страна не может выиграть «маленькую победоносную войну» на полях Маньчжурии или в горах Афганистана, что-то не так в самой стране, не правда ли?

Славное прошлое не помогает

Помимо войны какую-либо альтернативу картине светлого будущего власть предложить не может. Остается вдохновляться воспоминаниями о былых успехах. В 1909–1913 годах чередой пошли юбилеи: 200-летие Полтавской битвы, 100-летие Отечественной войны, 50-летие начала «великих реформ», 300-летие дома Романовых. Никогда еще Россия не праздновала так широко и помпезно. «Обрадовались законному случаю пославословить и поликовать и предались сему занятию с излишеством, как воробушки перед темной тучей», — вспоминал Владимир Короленко. Даже парадную форму армии стилизовали под мундиры и кивера 1812 года.

Однако «духи предков» не могли помочь в противостоянии с технологически более развитым противником. Особенно в ситуации, когда надежды на счастье и изобилие тают, а очереди в магазинах растут (так было и в 1916–1917 гг., и в 1989–1991 гг.). Вторая отечественная проходила в совершенно иной психологической атмосфере, нежели первая, — сам смысл противостояния ускользал от народа. От первоначальной эйфории — заступились за Сербию в 1914-м или спасли Кубу в 1961-м — не осталось и следа. На фоне реальных проблем обывателя, стоящего в очередях, или рабочего у станка и Сербия, и Куба казались отвлеченной абстракцией. А самое главное, нарастало ощущение, что с такой властью эти проблемы в любом случае не преодолеть.

И власть, надо отдать ей должное, делала все, чтобы подтвердить мнение о своей недееспособности. Просто в одном случае это проявлялось как министерская чехарда, в другом — как «гонки на лафетах». Парламентские эксперименты в царской России и СССР на излете их существования оказались очень похожими: народным избранникам предоставили трибуну для обличений, «забыв» поделиться с ними реальной властью (а заодно и ответственностью за положение в стране). Были и точные совпадения: жену Горбачева в конце его правления ненавидели в той же степени, что жену Николая II в 1916-м, и даже формулировка была одинаковой: «вертит мужем», не давая прислушаться к разумным советникам. Все это в итоге сливалось в один всеобщий призыв к власти — «Уйдите!», который наверху воспринимали как блажь кучки интеллектуалов, не разделяемую «глубинным народом».

Можно рассмотреть интересную альтернативу: что было бы, отрекись Николай II двумя годами раньше? Глядишь, и не пронесло бы Россию мимо победы в Первой мировой, и Вторая не состоялась бы. Передай Горбачев трон генсека Ельцину в 1989-м, не могла ли стать явью мечта Солженицына о новом союзе трех славянских республик — России, Украины и Белоруссии?

Но в итоге Солженицын увидел воочию то, что ранее описал в «Красном колесе»: отчаянные попытки не поступиться ни граммом власти, тотальное разочарование народа в правителе, несущем ответственность за все, а как итог — горькое признание, что «кругом измена, трусость и обман», отречение и крах империи. Ибо никакой другой скрепы кроме трона у страны уже нет — старые исчезли, новых не создали. (Напрасно Солженицын отчаянно пытается возложить вину за катастрофу на либерально-космополитических «бесов»: исторический материал сопротивляется и в итоге оказывается сильнее замысла художника.)

В нынешней российской армии в форму 1812 года переодели только кремлевский полк. Зато государственные масштабы празднования победы в Отечественной войне уже превзошли и позднеромановскую, и позднесоветскую традиции. Не хотелось бы думать, что и у нынешней России все ее главные достижения остались в прошлом.

Опубликовано: Republic, 19 мая 2019 г.

Выборы короля. Как Англия XVII века отвергла своего Петра I

23 февраля 1689 года Вильгельм III Оранский был провозглашен королем Англии. Так завершилась активная фаза низложившей его предшественника Якова II Славной революции — одного из самых загадочных для россиян событий британской истории.

Две блестящие российские монографии на эту тему (Владимира Томсинова, «“Славная революция” 1688–1689 гг. в Англии и Билль о правах», и Кирилла Станкова, «Король Яков II Стюарт и становление движения якобитов. 1685–1701»), отвечая на вопрос, почему англичане свергли короля, только добавляют интригу, но не вносят ясность. Ибо написаны они с проякобитских позиций, и Яков II в них предстает монархом, состоящим, кажется, из одних достоинств.

В самом деле: король Яков создал английскую регулярную армию, поднял на недосягаемую высоту флот, который, будучи еще наследником престола, лично водил в бой — и с успехом! Он упорядочил финансы, резко сократил расходы королевского двора. Наконец, он отменил гонения на иноверцев и протестантских диссидентов-раскольников. Да, при этом пришлось нарушить конституционные процедуры из-за нежелания парламента провозглашать свободу совести. Но все это — ради блага неразумных подданных и процветания страны! В конце концов стремление Якова сделать Британию по-настоящему великой (Трамп на его месте непременно придумал бы слоган «Make Britain Great!») требовало дружной работы всех подданных независимо от их вероисповедания.

И все это он успел за три года правления, а сколько еще мог сделать! По широте замыслов это поистине британский Петр I. У него только один явный недостаток: Яков II — католик, правящий в протестантской стране. Но для его подданных, этих узколобых протестантских фанатиков, вопросы веры оказываются превыше и государственных, и их собственных интересов (так здраво разъясненных в XXI веке российскими историками). И вот англичане подговаривают принца Вильгельма Оранского высадиться в Англии во главе голландской армии и предают своего короля в руки интервентов. Единственный раз в своей истории остров захвачен без боя.

И все из-за неправильной религии Якова?! Чего-то в этой схеме не хватает, не правда ли? А не хватает ответа на вопрос, с чего вдруг англичане, это воплощение рационального мышления и практичности, вдруг повели себя как турки эпохи упадка Османской империи, когда клинки религиозных фундаменталистов моментально сметали с трона любого реформатора. Уж сколь многочисленны были приверженцы «старины» в России, но и у них не получилось свергнуть Петра I. Так что же, Англия XVII века оказалась консервативнее России? Конечно нет, иначе не ездил бы Петр Алексеевич в Лондон изучать европейские технологии и перенимать британский опыт.

Чтобы разрешить эту загадку, нам придется отбросить религиозную риторику, традиционно прикрывавшую в те времена вполне прагматические интересы, и рассмотреть реальные коллизии, которые привели к свержению английского короля-реформатора.

Реформатор на троне

Яков II действительно напоминает Петра I своим реформаторским пылом. Он тоже считал, что лишь создание мощного государства позволит Англии завоевать место под солнцем в борьбе с централизованными монархиями континента. Яков тоже хотел учиться у Европы, благо образец был прямо под боком — Франция Людовика XIV, автора изречения «Государство — это я». Это для нас английский парламент — прообраз современной политической системы. Для Якова он наряду с местным самоуправлением был таким же пережитком Средневековья, как бородатая боярская дума для Петра.

Яков решил построить идеальную абсолютную монархию, отстранив подданных не то что от участия, даже от обсуждения государственных дел. И провозглашенная им свобода совести была шагом на этом пути. Для начала объявлялось, что людей больше не будут наказывать за отказ посещать англиканскую церковь. Но за пряником следовал кнут: отныне запрещалось «проповедовать и учить тому, что могло бы любым образом вести к отвращению сердец наших людей от нас или от нашего правительства». То есть богу молитесь как хотите, но не суйтесь в дела кесаревы.

«Разглагольствуя с людьми на тему плохого управления, знайте: это будет бунтарская позиция и практика, — наставлял католический епископ Филипп Эллис. — Дискредитировать образ ваших светских или духовных начальников гораздо хуже, чем хулить церковь или грабить алтарь». Католические идеологи Якова разработали и доктрину «активного послушания». Теперь мало было пассивного непротивления политике короля, ибо «грехи недеяния являются грехами деяния», следовало активно и непреклонно содействовать ей.

В стране, где привыкли свободно обсуждать политические проблемы, в том числе в форме религиозных диспутов, это было ошеломляющей идеологической новацией. Начались протесты. Для «предотвращения неразумного проповедования» Яков создал комиссию духовных дел. «Намерением комиссии было очень жестко преследовать некоторых, чтобы это могло устрашить остальных», — писал богослов, историк и современник событий Гилберт Бёрнет.

Санкции применили к кофейням, которые служили англичанам тогдашним аналогом соцсетей: в них широко обсуждались любые темы. Этим заведениям запретили выписывать газеты, взамен заполнив их, как писал современник, «сходящими с ума от лояльности» доносчиками, отслеживающими разговоры о политике. Система перлюстрации удушила возможность обмена политическими новостями через почту. Не прошло и двух лет, как англичане, по воспоминаниям одного из них, «почти потеряли право думать свободно».

Отказ парламента поддержать декларацию о свободе совести (в итоге она была введена королевским декретом) привел к его роспуску. Следующий созыв Яков решил сформировать по своему вкусу. В графства были спущены анкеты, которые в обязательном порядке заполнялись губернаторами, судьями, муниципальными и государственными чиновниками, офицерами. Вопросов было немного: будет ли подписавшийся поддерживать королевские законопроекты в случае избрания в парламент? Будет ли он содействовать избранию таких же лояльных королю депутатов? Ответ «нет» означал увольнение, и три четверти опрошенных потеряли свои места.

Таково было реальное содержание «католицизма от Якова». Американский историк Стивен Пинкус использовал для его описания современный политологический термин «электоральный авторитаризм». В XVII веке таких слов еще не знали, поэтому Бёрнет просто писал: «Происходило тотальное свержение нашей конституции».

Король на пороге успеха

Ошеломительный эффект перемен усиливался тем, что они произошли в течение одного «президентского срока» — Яков правил в 1685–1688 гг. Взойдя на трон в 52 года, в более чем солидном для того времени возрасте, он спешил не только перестроить страну, но и успеть насладиться плодами перестройки, сыграв свою партию в европейской политике.

Нашлось немало представителей английского политического класса, поддержавших короля. «Церковь — это место для службы, а не для дискуссий», — вторил ему англиканский епископ Честера Томас Картрайт. А когда совет колледжа Магдалины в Оксфорде отказался назначить католика на освободившееся место президента, Картрайт выговаривал его членам: «Принципы — всегда предлог к мятежу, ими следует пожертвовать».

Еще более рьяными реформаторами были новообращенцы в католическую веру. Так, Эдвард Хейлз, ставший комендантом Тауэра, предвосхитил идею полицейского государства, советуя королю вообще «отменить парламент» и составить досье «на каждого человека любого положения в каждом графстве».

Но «глубинный» английский народ к 1688 году был настроен явно антиякобитски. Французский посланник не без удивления писал, что даже английские католики возражают против передачи королю «слишком большой власти за счет свобод нации». Введение «французского» варианта управления государством в обмен на право молиться по своему вкусу их не устраивало. «Удовольствие [французского] короля заключается в насилии над законом — по этой причине короли по своему усмотрению меняют законы, создают новые законы, обременяют своих подданных расходами», — писал один из английских тори. Для англичан право контролировать законы и налоги через парламент было важнее религиозных догм.

Яков II учел это недовольство заранее. Как и Петр I, реформы он начал с создания армии, за три года увеличив ее численность с 9000 до 40 000 и разместив в 27 гарнизонах по всей стране. Предполагалось, что они легко справятся с локальными мятежами, а попытка организовать восстание в масштабах страны будет вскрыта системой внутреннего шпионажа на стадии подготовки.

Наказание из Гааги

Удивительно, насколько близко Яков подошел к своей цели — созданию абсолютистской Англии. В «дореволюционной» конституции (документа с таким названием там не было, но слово существовало, англичане говорят «оur constitution» в значении «наши порядки») не оказалось механизма, способного блокировать экспансию королевской прерогативы. И если бы не удачное стечение обстоятельств, история Британии пошла бы по сценарию этого незаурядного монарха.

Удачу звали Вильгельм Оранский. В его лице воплотилось счастливое сочетание права и возможности. Права на английский престол, поскольку он был женат на дочери Якова, и возможности за этот престол побороться, будучи правителем Голландии и контролируя ее армию и флот.

К 1688 году Гаага стала Меккой английских политэмигрантов. Отсюда нити заговора потянулись на остров. «19 человек из каждых 20 по всему королевству ждут перемен и охотно будут содействовать вам, если получат такую защиту и моральную поддержку при мятеже, которые обезопасят их от поражения, прежде чем они станут в состоянии защитить себя сами», — заверяли Вильгельма его сторонники из Лондона.

Наконец он решился. 5 ноября войска Оранского при полном непротивлении английского флота высадились на юге Англии. Яков сетовал, что ему пришлось бороться одновременно с «иностранной армией и отравленной нацией». Но англичане не воспринимали эту армию как иностранную (даром что в ее рядах были такие экзотические подразделения, как финны в медвежьих шкурах и мамлюки в тюрбанах). Для Англии полки Вильгельма были, если хотите, аналогом союзной белорусской армии для россиян. Да и из коренных британцев она состояла чуть ли не на четверть.

Оранский шествовал по стране под праздничный перезвон колоколов. Из собранных на Солсберийской равнине войск Якова началось массовое дезертирство комсостава. После того как к Вильгельму перешел любимец короля Джон Черчилль, будущий герцог Мальборо, Яков понял, что игра проиграна. 22 декабря после череды мытарств он бежал во Францию.

Отвергнутый «завет Иуды»

Очевидно, что петровская модернизация в России пошла совершенно иным, «континентальным» путем. Российская империя стала, условно говоря, страной «победившего Якова». Можно спорить, имелись ли в распоряжении Петра I институты, на которые он мог бы опереться при проведении «модернизации по-английски». Но бесспорно другое: как справедливо заметил Дмитрий Травин, Петр, даже побывав в Англии и посетив заседание английской палаты общин, едва ли мог при своем уровне политического сознания уразуметь, для чего нужны все эти вольности, сословное представительство и парламенты. Для сопротивления тиранической власти? Но если монарх мудр, благонамерен и желает стране только добра, как Петр, то ясно, что такие свободы совершенно излишни, баловство одно. Вот техника, корабли, торговля — это да.

Но ведь и Яков II желал своей стране исключительно добра, только вот Англия не захотела модернизации такой ценой — ни тогда, ни после. Славная революция (под таким названием она вошла в историю) произвела ментальный переворот в английском политическом сознании. «Пассивное послушание воле короля — это завет Иуды, предательская доктрина… которую переменчивая мысль некоторых казуистов предлагает нам под видом истины, — провозглашал англиканский теолог Уильям Стивенс идеи, за которые еще недавно был бы обвинен в измене. — Когда правитель решает разрушить религию, законы и свободы своей страны, людям не только позволено, но обязательно по долгу перед своей страной… силой оружия убрать причину такого невыносимого бедствия».

Славная революция не изменила страну в одночасье, не наполнила ее «молочными реками» назавтра после бегства Якова. Впереди была кровавая борьба с якобитами в Ирландии, череда заговоров и попыток реставрации. Но революция создала условия для построения в Англии «образцового капитализма», который позволит ей победить в борьбе за первенство с абсолютистской Францией.

Революция окончательно разрешила давний спор между короной и парламентом о приоритете власти. «В XVII веке законодательную власть еще можно было рассматривать как несколько абсурдный и, несомненно, раздражающий пережиток средневекового прошлого Англии, иррациональную помеху для эффективной монархической власти, без которой в общем-то вполне можно было обойтись», — пишет английский историк Кеннет Морган. После революции приоритет парламента над короной был закреплен навсегда.

Парламент становится «местом для дискуссий», в котором бескровно улаживаются внутренние конфликты элит, источником экономических реформ и, наконец, превосходным инструментом мобилизации страны для внешней экспансии. В реалиях того времени экспансия подразумевала войну. Для войны, как говаривал Наполеон, нужны три вещи: деньги, деньги и деньги. И в 1776 году французский министр иностранных дел граф де Верженн завистливо напишет: «Вызывает восхищение и кажется чудесной та легкость, с которой английская нация или, точнее, ее представители идут на столь чудовищные расходы. Мы, несомненно, располагаем более реальными ресурсами, чем Англия, но распоряжаться ими нам далеко не так легко; связано это с тем, что общественное мнение не может установиться в абсолютной монархии так, как это происходит в монархии смешанной». В Англии в то время были самые высокие налоги в мире, но англичане не роптали: люди готовы платить больше, если могут контролировать, как расходуются деньги, если уверены, что они пойдут на нужды государства, а не на королевские прихоти. Парламент и стал национальным инструментом контроля бюджета.

Это еще не была демократия в нашем сегодняшнем представлении; в конце концов, депутатов палаты общин избирал всего один процент населения страны. Но именно парламентское правление сформировало в итоге ту британскую политическую культуру, которая станет предметом зависти и недоумения в России. Да-да, и недоумения тоже.

Взять хотя бы еще одно загадочное для нас событие британской политики. В июле 1945 года потомок герцогов Мальборо Уинстон Черчилль, успешно проведший страну через тернии величайшей войны, потерпел поражение… на обыкновенных выборах. Дикие нравы в этой демократии, никакого почтения к авторитетам и триумфаторам!

Опубликовано: Republic, 23 февраля, 2019 г.

Спасенные интервенцией: кто выиграл Войну за независимость США

Учебники истории похожи на открытки с изображением знаменитых зданий: здесь вы найдете лишь монументальные фасады, а знание конструкции фундамента — удел специалистов. «Фасад» Войны за независимость (1775–1783), которую 13 колоний вели против Англии, в американских и советских школьных учебниках изображался совершенно одинаково.

Одним событиям в учебниках посвящены целые абзацы: первые победы повстанцев под Лексингтоном и Конкордом, героическая зимовка армии Вашингтона в Вэлли-Фордж, конечно же, принятие Декларации независимости. О других не пишут вовсе или упоминают вскользь. Например, о решающей операции войны написано: «В 1781 году главные силы англичан сдались Вашингтону под Йорктауном»[2]. Как сказал бы Ленин, формально правильно, а по сути издевательство над реальной историей.

Причина этой схожести американских и советских учебников понятна: Американская революция хоть и называлась в СССР буржуазной, но как любая революция считалась явлением сугубо прогрессивным. Что уж говорить про сами США, где она — альфа и омега национального мифа. Поэтому на авансцену выдвинуто живое творчество революционных масс, а прочие факторы, пусть и фундаментального значения, но излишне «усложняющие» картину торжества демократии над монархией, вынесены за скобки.

Одним из таких факторов было многовековое англо-французское соперничество.

Помощь с востока

Первым успехам в этой войне американцы обязаны применению партизанской тактики: неповоротливые английские колонны обстреливались из-за деревьев и кустов, несли потери, а попытки ответить штыковой атакой ни к чему не вели — противник просто рассеивался. (Через полвека с той же проблемой столкнется русская армия на Кавказе.) Однако так можно выиграть бой, но не войну. Для этого нужна регулярная армия, способная победить англичан в полевом сражении. И тут возникла проблема.

Во-первых, у американцев не хватало оружия и снаряжения, особенно пороха, поскольку промышленность в колониях была на тот момент крайне неразвита. Во-вторых, моральные качества большинства революционных солдат и офицеров оставляли желать лучшего: в армию они шли вовсе не из патриотических чувств, а за деньгами и добычей. Служили по контракту, заключавшемуся на короткий срок, по истечении которого целые полки расходились по домам.

«Несмотря на всевозможные общественные добродетели, приписываемые этим людям, нет другой нации под солнцем, которая так бы поклонялась деньгам, как эта, — писал о своих войсках главнокомандующий американской Континентальной армией Джордж Вашингтон. — Грязный дух наемничества пронизывает их всех, и меня не удивит никакая катастрофа». Как в воду глядел. В первых же крупных боях под Нью-Йорком в 1776 году десантный корпус англичан буквально смел его разбежавшиеся полки. Вашингтон, швырнув шляпу на землю, завопил: «И с этими я должен защищать Америку! Великий боже, что за армия!»

И тут очень вовремя на помощь американцам пришла Франция, которой антибританское восстание в Северной Америке показалось прекрасным шансом отомстить своему геополитическому противнику за недавнее поражение в Семилетней войне. Пьер Бомарше, широко известный как автор «Севильского цирюльника» и куда менее — как спецагент французской короны, уже в 1776 году получил от Людовика XVI субсидию в 1 млн ливров и через подставные фирмы отправлял в Америку оружие, снаряжение и добровольцев.

«Мы будем снабжать вас всем — одеждой, порохом, мушкетами, пушками и даже золотом для оплаты войск и вообще всем, что вам нужно в благородной войне, которую вы ведете», — писал Бомарше американцам. Не обманул — 90% пороха, использовавшегося Континентальной армией, было французским. «Франция своими припасами спасла нас от ига», — признавал Вашингтон. Но не только припасами. В 1778 году Франция объявила войну Англии, вскоре к ней присоединилась Испания. Начались боевые действия в Индии, в Атлантике шли морские сражения.

Не сидел без дела и Вашингтон. С помощью прусского капитана Штойбена он, ежедневно муштруя свои полки, превратил их в настоящую армию, способную дать отпор англичанам. Казалось, в Америке повторяется история Петра I, начавшего побеждать с Нарвы и через девять лет поднимавшего тост за «учителей-шведов» в шатре под Полтавой. Только вот Вашингтон был не абсолютным монархом, а всего лишь командующим армией. И если бы ему довелось услышать максиму Клаузевица о войне как продолжении политики, будущий первый президент США подписался бы под нею обеими руками, ибо познал ее истину на собственном опыте. К 1780 году выяснилось, что, едва научившись побеждать на фронте, американцы катастрофически проигрывают войну в собственном тылу.

Американская гражданская

«У американцев ныне есть основательные причины не вспоминать, что происходило с Вашингтоном и Континентальной армией в промежуток между 1778 и 1781 годами, когда наши предки, положившись на союз с Францией, беспредельно захваливали Вашингтона и оказывали ему все меньше практической помощи», — писал один из биографов Вашингтона Френсис Беллами. Александр Гамильтон, адъютант и правая рука командующего Континентальной армией, выразился в свое время еще резче: «Наши соотечественники — абсолютные болваны и пассивны как овцы. Они вовсе не привержены борьбе за свободу. И если нам суждено спастись, то спасти нас должны Франция и Испания».

Это очень похоже на настроения российских «цензовых сословий» после октября 1917 года: спасти их от большевиков должны французы, японцы, американцы, чехи — кто угодно, только не они сами. И это не единственное сходство американской войны за независимость с российской гражданской.

«Наши дела в самом тягостном и катастрофическом положении, когда-либо складывавшемся с начала войны. Безделье, распутство и роскошь овладели большинством. Спекуляция, казнокрадство, ненасытная страсть к наживе подавили все другие соображения и охватили людей всех состояний. Партийные распри и личные склоки — основное занятие, в то время как жизненно важные проблемы… считаются второстепенными и решение их откладывается со дня на день, с недели на неделю, как будто наши дела обстоят блестяще». Это писал Вашингтон в 1778-м, насмотревшись на жизнь в тыловой Филадельфии. Ровно теми же словами мемуаристы описывают картины белого тыла в 1918–1920 гг. «Враги не колеблясь говорят… что мы сами победим себя», — сетует Вашингтон в другом письме. Комдив Огородников в книге «Удар по Колчаку весной 1919 г.» так прямо и писал: колчаковцы не столько проиграли на поле боя, сколько развалились изнутри.

К весне 1781-го стоимость непрерывно печатавшихся революционной властью денег упала настолько, что в ходу была мрачная шутка: «На телегу долларов нельзя купить телегу муки». Продовольствие приходилось реквизировать под угрозой штыков, что популярности Континентальной армии (как и Добровольческой в 1919-м) не добавляло.

Ситуацию осложняло то, что даже в самих 13 колониях далеко не все поддерживали мятеж. Достаточно сказать, что на стороне англичан сражался сын Бенджамина Франклина, одного из отцов-основателей США, чей портрет украшает самую популярную в мире стодолларовую купюру. И если бы только он! Четвертая часть 2,5-миллионного населения не просто сохраняла верность короне, а активно формировала лоялистские полки. Война все больше приобретала характер гражданской со всеми ее ужасами. «Они устроили жуткую резню, около 100 человек были убиты, а большинство остальных изрублено на куски. Это оказало очень положительное воздействие на тех враждебно настроенных людей, коих слишком много в этой стране», — это писал Вашингтону его генерал Натаниэль Грин про действия своих людей против лоялистов.

Добавьте к этому далеко не братские чувства, которые питали друг к другу уроженцы разных колоний: вирджинцам уже тогда не нравились янки, а те смотрели на южан с таким же подозрением, как донские и кубанские казаки на добровольцев-деникинцев.

«Я не вижу ничего впереди, кроме новых бед»

Если представить Англию в виде контролируемой большевиками Центральной России, то американские колонии можно сравнить с белым Югом. Аналогия на первый взгляд странная, ведь у нас именно большевики считаются революционерами. Но, в сущности, борьба белых — это тоже восстание против Центра, перешедшего под контроль новой власти. А части Комуча (Комитета членов Учредительного собрания) на Волге вообще воевали против большевиков под красными знаменами. С точки зрения методологии неважно, кто больший революционер, имеет значение, кто контролирует Центр, ибо он сразу получает преимущество перед мятежной окраиной.

При этом в XVIII веке у британского «центра» тоже хватало проблем, и они были похожи на проблемы Советской России. Взять, к примеру, логистику: в условиях войны с Францией англичанам было безумно трудно перебрасывать через Атлантику подкрепления и снабжение. А вот что писал советский журнал «Военная наука и революция» о ситуации в конце 1919 года: «Железные дороги, совершенно разрушенные противником, стали. Между Красной армией и центром образовалась пропасть в 400 верст, через которую ни подвезти пополнения, ни произвести эвакуацию, ни организовать санитарную помощь было невозможно…»

Но все познается в сравнении, и оно было не в пользу американцев (и белых). Как ни накачивали французы оружием и снаряжением Континентальную армию (а англичане — Добровольческую), всё не в коня корм. Желающих держать это оружие в руках становилось все меньше. Парадокс, но пика своей численности — почти 43 000 человек, — полки американцев достигли в 1776-м, в самом начале войны. В 1779-м она упала до 27 000, а в 1781-м — до 13 000. Еще более радикально, в 10 раз (с 20 до 2 млн долларов в фиксированных ценах), сократились за это время военные расходы. Немудрено, что желающих завербоваться в армию становилось все меньше, а их пригодность к армейской службе вызывала все больше вопросов.

Положение было настолько критическим, что Вашингтон заговорил о компромиссном мире, допуская, что за англичанами останутся занятые ими территории колоний. Лично для него это означало разорение, ибо Вирджиния с его родовым поместьем оставалась по ту сторону фронта. Но что оставалось делать?

«Я не вижу ничего впереди, кроме новых бед… Мы кое-как держались, но всему приходит конец. Одним словом, история этой войны — история ложных надежд», — писал он накануне 1781 года одному из своих генералов. «Мы дошли до точки», — повторил он в апреле 1781-го своему другу Генри Лоуренсу. А 1 мая записал в дневнике: «Вместо складов, ломящихся от провианта, мы сидим на голодном пайке… вместо полков, укомплектованных в соответствии с новыми штатами, едва ли хоть один штат, входящий в Союз, представил восьмую часть своей квоты… вместо перспективы блистательного наступления перед нами перспектива безалаберной и мрачной обороны».

Итак, весной «дошли до точки», а осенью англичане сдадутся ему под Йорктауном. Что же произошло летом? Появился Рошамбо.

Творец йорктаунского триумфа

Французы еще в 1780 году высадили экспедиционный отряд в Америке для операции против Нью-Йорка, но из-за немногочисленности отряда (и небоеспособности американцев) дело не заладилось. Перелом наступил летом 1781-го, когда из Франции прибыл с подкреплением генерал-лейтенант Рошамбо, опытный и решительный военачальник.

Несмотря на уговоры Вашингтона, Рошамбо сразу отказался от штурма хорошо укрепленного Нью-Йорка. В том числе потому, что, ознакомившись с Континентальной армией, остался о ней не лучшего мнения. «У Вашингтона нет и половины войск, на которые он рассчитывал. Хотя он и скрывает, я думаю, у него нет и шести тысяч», — писал он. Но именно по этой причине решительный удар нужно было наносить как можно быстрее. «Американский главнокомандующий внутренне убежден — ввиду тяжкого финансового положения эта кампания будет последней вспышкой сходящего на нет патриотизма. Эти люди достигли предела своих ресурсов», — доносил Рошамбо в Париж.

Рошамбо решил идти на юг и атаковать корпус английского генерала Корнуоллиса, базировавшегося в приморском Йорктауне. Здесь ему могла прийти на помощь французская эскадра адмирала де Грасса, выполнявшая операции в Карибском море. Списавшись, два французских командующих разработали совместный план, о котором Вашингтон был поставлен в известность лишь накануне выступления. Его протест по поводу оставления позиций у Нью-Йорка не помог, французы готовы были прекратить поддержку Континентальной армии и самостоятельно провести операцию. Пришлось пристраиваться им в хвост.

План Рошамбо сработал на сто процентов. Он организовал осаду войск Корнуоллиса в Йорктауне, с моря их блокировал де Грасс. К тому моменту Англия уступала франко-испанскому альянсу по количеству линейных кораблей (94 против 146 у союзников), ее эскадры не могли прикрыть все находящиеся под угрозой точки — и не сумели выручить Корнуоллиса.

Если осаждавшие его 17 000 человек в равной степени представляли войска Рошамбо и Вашингтона, то французские потери при взятии Йорктауна в два с лишним раза превысили американские. А когда батареи американцев стреляли по английским редутам, французы едва сдерживались от обидного для союзников смеха: ядра не поражали цели, бомбы часто не взрывались. Заново оцените теперь пассаж из советского учебника: «…Главные силы англичан сдались Вашингтону». Каково это было бы читать Рошамбо?

Когда 19 октября 1781 года, исчерпав запасы продовольствия, Корнуоллис и 8000 его солдат капитулировали, то они отдали честь французам и демонстративно проигнорировали американцев.

И еще раз поправим учебник: корпус Корнуоллиса был отнюдь не «главными силами». Да, его потеря была крайне неприятна, но англичане располагали в Северной Америке еще 25 000 штыков, а в американских полках в 1782 году начались голодные бунты. Война с колонистами еще не была проиграна Англией. Почему же после Йорктауна она пошла на мирные переговоры?

Потому что речь уже шла не о США, а об Индиях. В том же 1775 году, когда восстали американцы, на Индостане началась война Англии с Маратхской конфедерацией и могущественным княжеством Майсур. Французы и тут подсуетились, так что англичане едва удерживали фронт. А была еще Вест-Индия: Ямайка, Барбадос, Невис, Антигуа — острова Карибского архипелага, основой экономики которых было выращивание сахарного тростника. Сахар в те времена был таким же важным ресурсом, как в XX веке нефть. Достаточно сказать, что объем импорта только из Ямайки впятеро превышал импорт из всех 13 американских колоний.

Контроль над этими «двумя Индиями» был для Лондона куда важнее усмирения беспокойных американских колоний, а сил для войны на три фронта не хватало даже у самой богатой державы. И англичане решили зафиксировать потери на не самом важном колониальном проекте, чтобы сосредоточить силы на удержании двух приоритетных. В сентябре 1783 года был подписан мирный договор, Англия признала независимость США. Индии в итоге остались за англичанами.

Попробуем применить американский опыт к нашей истории. Любая война всегда будет импровизацией, но революционная (гражданская) война — импровизация в квадрате, ибо к ней, в отличие от обычных войн, не готовятся заранее. И тут преимущество у того, кто импровизирует хотя бы не с нуля: у большевиков, овладевших остатками госаппарата старой власти, у Англии с ее армией и флотом, у Киева в противостоянии с Донбассом в 2014-м.

Склонить весы в какую-либо сторону тут, как правило, может лишь вмешательство внешних сил. Так в 1918 году мятеж сорокатысячного чехословацкого корпуса обрушил советскую власть на гигантской территории от Волги до Тихого океана. И не сверни чехи активные боевые действия к концу года, неизвестно, как повернулась бы история.

Теоретически то же самое могло произойти в начале 1920 года. Как ни слабы были белые, как ни были вороваты их интенданты и разочарованы фронтовики, для красных появление французской армии и британского флота могло превратить Крым в Йорктаун. В аксеновском романе «Остров Крым» описывается альтернативный ход событий, в котором это и происходит: 22-летний лейтенант Ричард Бейли-Лэнд открывает огонь из башни главного калибра линкора «Ливерпуль» и сметает наступающие колонны Фрунзе.

К счастью для Ленина, времена французского Старого порядка (Ancien Régime) миновали. Английское и французское правительства не могли послать свои армии воевать в Россию, не рискуя при этом спровоцировать революцию в собственных странах. Так, в апреле 1919-го года началось восстание на французской эскадре у Севастополя, а затем и на кораблях, посланных из Одессы на подавление мятежа. Красный флаг взлетел даже на мачте флагманского линкора «Жан Бар». Подавить восстание удалось только после вывода эскадры из Черного моря. «Остров Крым» так и остался утопией…

Впрочем, даже абсолютному монарху Людовику XVI интервенция в Америку аукнулась гильотиной. Ведь воюя с Англией, Франция залезла по уши в долги, к 1788 году на уплату только процентов по займам шла половина бюджета. В попытке поднять налоги и сборы король впервые с 1614 года решил собрать Генеральные штаты и пусть с отсрочкой, но получил в итоге свою революцию. Однако это уже другая история.

Крым нашъ. Какъ публика здѣшняя симъ происшествіемъ была обрадована

«Приобрели или, лучше сказать, похитили Крым…» — по подобным высказываниям уже 230 лет в России легко опознать оппозиционера. Конкретно это принадлежит перу князя Михаила Щербатова, автора сочинения «О повреждении нравов в России», написанного в конце 1780-х. Но если с его критикой внутренних порядков многие могли согласиться, то в крымском вопросе абсолютное большинство российского общества поддержало власть.

И это не единственная параллель с событиями 2014 года. Сама риторика 1780-х удивительно напоминает 2010-е: тут и восторг по поводу бескровности операции, и тезис об «исконности» российских прав на полуостров, и поздравления с возвращением в «родную гавань» земли, стонавшей под татарским игом.

Операция «Потемкин-Таврический»

Манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу» Екатерина II подписала 8 (19) апреля 1783 года — 237 лет назад. Он стал итогом многоходовой комбинации, начало которой положил Кючук-Кайнарджийский мир с турками, гарантировавший Крымскому ханству независимость от Османской империи. Посаженный после этого на ханский престол с помощью русских войск Шахин-Гирей яро принялся за реформы, которые должны были направить Крым «европейским шляхом». Это тоже было частью интриги.

Генерал-губернатор Новороссии Григорий Потемкин, как писал его племянник и первый биограф Александр Самойлов, «знал, что сие желание хана быть преобразователем в Крыму при непостоянстве и невежестве татар подаст повод к волнению сего народа, и надеялся через то для России полезных последствий». Нетрудно было догадаться, что человек, который бреет бороду и держит всего трех жен, не найдет понимания у правоверных подданных. Так и случилось. Против «татарского Петра I» взбунтовалась подначиваемая муллами элита (в том числе личная гвардия хана и его родные братья), Россия выступила в роли посредника, заодно щедро проплачивая «русскую партию» для подготовки обращения к Екатерине II о принятии полуострова под ее правление.

В итоге в мае 1783-го хан отрекся от престола, а Потемкин начал неторопливую операцию по присоединению Крыма, успокаивая императрицу: «Я стараюсь, чтоб они сами попросили подданства. Думаю, что тебе, матушка, то угоднее будет… Не дивите, матушка, что я удержался обнародовать до сего времени манифесты. Истинно нельзя было без умножения [войск], ибо в противном случае нечем бы было принудить». Наконец 10 июля 1783 года он докладывает: «Все знатные уже присягнули, теперь за ними последуют и все». И последовали — Крым присягнул России.

«Публика здешняя сим происшествием вообще обрадована, — отвечала ему Екатерина о реакции Петербурга, — чапано (так она писала слово “сцапано”. — Прим. авт.) — нам никогда не противно, потерять же мы не любим».

Одновременно с присоединением полуострова Потемкин разработал и основные тезисы информационной, как сегодня сказали бы, повестки дня. Важнейшим из искусств тогда по праву считалась поэзия, точнее, поэтическая публицистика, в силу общедоступности и силы воздействия рифмованного слога. Творцы не подкачали.

Начало положил новороссийский губернатор, подчеркивая бескровность события. «Граница теперешняя обещает покой России, зависть Европе и страх Порте Оттоманской. Взойди на трофей, не обагренный кровью, и прикажи историкам заготовить больше чернил и бумаги», — писал Потемкин императрице.

В самом деле, Крымская операция лета 1783 года прошла без сучка без задоринки и без единого выстрела. Правда, некоторое время на горизонте маячила новая война с турками, поддержанными пруссаками, шведами и французами, но к концу года тучи рассеялись, Стамбул скрепя сердце признал свершившийся факт, а Потемкин был пожалован званием фельдмаршала и титулом Таврический.

На россиян, привыкших, что любой шаг в южном направлении оплачивается огромными жертвами, именно бескровность произошедшего произвела неизгладимое впечатление. Усиленное поэтически.

Процветающа Таврида,

Возгордись своей судьбой!

Не облекшись громом брани,

Не тягча перуном длани,

Покорил тебя герой, —

писал Ермил Костров, один из информационных рупоров екатерининского царствования (как сообщает Пушкин, «Костров был от императрицы Екатерины именован университетским стихотворцем и в сем звании получал 1500 рублей жалования»).

Важным было и молчаливое согласие Европы на расширение пределов России. Это лучше иных побед на поле брани свидетельствовало о растущей под благодетельным правлением Екатерины мощи империи.

От удовольствия сердечна

Струятся по ланитам слезы

У нежных матерей и жен:

Прижав оне к грудям вернейшим

Пришедших в дом своих героев,

В восторге вопрошают: «Кто?

Который бог, который ангел,

Который человеков друг,

Бескровным увенчал вас лавром,

Без брани вам трофеи дал

И торжество?» — Екатерина… —

провозглашал Гавриил Державин в оде «На приобретение Крыма». Надо сказать, что императрица оказалась не просто формальным «соавтором» присоединения полуострова. Когда в 1787 году война с Турцией все же разразилась, и в сентябре страшный шторм уничтожил только что созданный Черноморский флот, даже Потемкин, устрашась, предложил оставить Крым. «На оставление Крыма, воля твоя, согласиться не могу, — отвечала Екатерина. — Об нем идет война, и, если сие гнездо оставить, тогда и Севастополь и все труды заведения пропадут, и паки восстановятся набеги татарские на внутренние провинции».

Приобщение к колыбели цивилизации

Потемкина, очевидно, все же кольнуло слово «сцапано» в письме Екатерины, поэтому он поспешил напомнить, что «Таврический Херсон — источник нашего христианства, а потому и лепности».

Действительно, именно в Херсонесе Таврическом князь Владимир принял крещение и женился на греческой царевне Анне. «Херсонес, древний город князей российских, возвращен России», — подхватил Державин.

На самом деле и Херсонес (Корсунь) был в те достопамятные времена «взят на меч» князем Владимиром. Но в том ли суть? Главное, как сообщает читателю Михаил Херасков (как раз в 1783 году приглашенный писать для журнала, учрежденного самой императрицей!), что именно здесь «Соединился князь со греческой княжной, / Запечатлелся ад священною печатью, / И озарилася Россия благодатью».

Вообще, возвращение когда-то Дикого поля, а ныне Новороссии в ментальное пространство России началось еще в конце 1770-х гг., когда на отвоеванных у турок причерноморских землях заложили города Херсон и Славянск. Если первый наследовал Херсонесу Таврическому, то название Славянск отсылало к древнему городу легендарных русов, предтече Новгорода. «Наречением сим возобновляем мы также и те знаменитейшие названия, которые от глубокой древности сохраняет Российская история, что наш народ есть единоплеменный и сущая отрасль древних славян и что Херсон был источник христианства для России», — гласил указ императрицы о создании Херсонской и Славянской епархии.

Присоединение же Крыма трактовалось уже гораздо шире, чем возвращение «исконно русских земель». Ведь когда-то полуостров был частью великой цивилизации Эллады, а ныне россияне освобождают греков от османского ига. Державин писал: «Ахеян, в тварей превращенных, / Минерва вновь творит людьми».

Но и это не предел амбиций. Россия, получив часть наследия Древней Греции, сама таким образом становилась полноправным членом выросшей из Античности Европы. Если раньше в письме греческому архиепископу Никифору Потемкин обещал переименовать Таганрог в Спарту, то теперь преемственность и так вполне очевидна, причем не только для российских пиитов, писавших Екатерине: «Так ты теперь Херсона страж, / Так Ифигения в Тавриде / И гроб сея царицы наш?»

Ведь одновременно в Вене по личному приказу императора Иосифа II были возобновлены представления оперы Глюка «Ифигения в Тавриде», что логично сочли жестом поддержки союзной России.

Грозный северный ветер

Легкость, с которой Крым достался России, сразу актуализировала «греческий проект», направленный на полное изгнание султана из Европы.

Пошли к нему того Героя,

Кем ханов упразднился трон,

Услыша твоего витию,

Он сам оставит Византию

И выйдет из Европы вон, —

призывала императрицу анонимная ода «Великой Государыне Екатерине II на приобретение Крыма». Ее автору вторил Державин: «Магмет, от ужаса бледнея, / Заносит из Европы ногу, / И возрастает Константин».

В данном контексте Константин — это одновременно и последний византийский император Константин Палеолог, и великий князь Константин Павлович, «которого государыня желала возвесть на престол, изгнав турков из Европы, и для того обучен был греческому языку». «Взвивающийся твой над Геллеспонтом флаг / Есть ужас варварам, источник грекам благ», — подхватывал Костров.

Пошив идеологической подкладки дался на удивление легко: россияне уже не просто уподобляются древним грекам, но являются их прямыми наследниками. Державин пишет: «Осклабясь, Пифагор дивится, / Что мнение его сбылося, / Что зрит он преселенье душ…»

Пифагор действительно верил в переселение душ, но полагал, что при каждом новом воплощении душа теряет память о предыдущих. Но для чего еще существуют поэты, как не для того, чтобы напомнить россиянам XVIII века об их прошлых воплощениях? Россияне той эпохи сильно удивились бы, прочитав в трудах академика Фоменко, что считавшие себя потомками троянцев этруски — «это русские». Им и в голову не пришло бы ассоциировать себя с побежденными.

«Не паки ль славные герои / Грядут на разоренье Трои?» — писал поэт Василий Майков еще после Чесменской победы (1770). Ну а уж после присоединения Крыма война с Троей — символом «восточного государства» — становится ключевой темой российской поэтической публицистики.

Растущей империи нужен «миф о великой войне» или, по Борхесу, об укрепленном городе, который штурмуют и обороняют герои. В 1779 году в «Россиаде» Херасков попытался создать его на материале осады Казани Иваном Грозным. Но из XVIII века разгром заштатного татарского ханства уже видится мелковатым событием. То ли дело — победы над Османской империей, еще вчера ужасавшей всю Европу! И как когда-то греческий «север» одержал верх над «южными» троянцами, так и ныне Екатерина в войне с турками «явила в истине россиян божество / и храбра севера над югом торжество».

Конечно, Трою даже до раскопок Шлимана с трудом можно было поместить южнее Эллады, но у поэзии собственная география. В конце концов, и для песни «Идем на Восток», ставшей саундтреком к фильму «Турецкий гамбит», неважно, что Стамбул лежит западнее Петербурга. Выражаясь по-херасковски, «Восток пред Севером дрожит».

«Дранг нах Зюден»

Впрочем, «Север», с которым неизменно ассоциировалась Россия на ментальной карте Европы, с присоединением Крыма начинает дрейфовать на «Юг». Финалом большого тура Екатерины II по России с посещением Крыма в 1787 году стали грандиозные, поистине олимпийские торжества в Москве в честь 25-летия ее царствования.

Херасков, автор либретто центрального праздничного представления «Щастливая Россия», тонко уловил этот тектонический сдвиг. Перед публикой по очереди предстали четыре гения России — четыре стороны света. Последний, «полуденный гений», возвещал: «Величайтесь Вашим счастьем, благополучные Гении! Вы подлинно счастливы, но, может быть, я перед вами некое преимущество имею; все то, чем вы каждый порознь славитесь, все то я один в моих полуденных владениях вмещаю».

Херасков напророчил: Новороссия станет и житницей, и здравницей, а с открытием в Донбассе залежей угля и железа — и кузницей империи. Но еще до этого его слово отозвалось так, как он и не предполагал: российский «Дранг нах Зюден» — натиск на юг — сильно расширил традиционные представления о «естественных границах» империи. Тютчев в «Русской географии» писал: «От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, / От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная… / Вот царство русское…»

Но это будет написано еще через полвека, пока же остается констатировать, что екатерининская пропаганда свои задачи выполнила блестяще. Недовольный «похищением Крыма» Щербатов оказался в оглушительном меньшинстве даже среди своих почитателей — современников и потомков. Вот вам пример: Пушкин воспроизвел в своих записках все оценки щербатовского сочинения «О повреждении нравов в России» — пока писал о внутренней политике. Но «униженная Швеция и уничтоженная Польша» стали под его пером чуть ли не единственным основанием «великих прав Екатерины на благодарность русского народа». Что уж говорить про Крым…

Для Пушкина екатерининское расширение границ — безусловное благо. Александр Сергеевич лишь сетует, что «Дунай должен быть настоящей границею между Турцией и Россией. Зачем Екатерина не совершила сего важного плана в начале Французской революции, когда Европа не могла обратить своего деятельного внимания на воинские наши предприятия и изнуренная Турция не могла нам упорствовать? Это избавило бы нас от будущих хлопот».

Граница по Дунаю будет установлена Александром I, автором фразы «При мне все будет как при бабушке». Но и эта граница не избавит Россию от дальнейших хлопот — они только начинались. «Греческий проект» скоро трансформируется в «мечту о Черноморских проливах», греки станут соперниками на пути к Геллеспонту (Дарданеллам). В начале ХХ века кончится все это очень плохо.

Но пока империя на подъеме. «Крымский консенсус» наряду с разделом Польши на десятилетия снял вопрос о внутренних проблемах страны. Так почему бы не помечтать о блестящих внешних перспективах, столь утешительно затмевающих критику «повреждения нравов» внутри страны?..

Опубликовано: Republic, 15 апреля 2018 г.

Завоевание Финляндии. Почему русское общество было против

9 (21) февраля 1808 года русская армия перешла границу Финляндии, Россия начала очередную, на сей раз последнюю, войну со Швецией. И так же, как Великая Отечественная напрочь заслонила Зимнюю войну 1939–1940 гг., оставив ей в учебниках место лишь на пару абзацев, эта война в тени 1812 года осталась «незнаменитой». А сюжет, право, интересный.

Предыстория обеих Отечественных войн будто написана под копирку. Сначала «договор с антихристом» — в одном случае Тильзитский мир с Наполеоном, в другом — пакт Молотова–Риббентропа. Затем раздел Восточной Европы между партнерами, причем территории, приобретенные Россией к 1812 году, Бессарабия и Финляндия, ровно те же, которыми прирос СССР в 1939–1940 гг. Наконец, и детали войн повторяются порой буквально.

«Петербург слишком близко к шведской границе; петербургские красавицы не должны больше из домов своих слышать грома шведских пушек», — подначивал Наполеон Александра I в Тильзите. Эта трактовка — ради безопасности северных рубежей столицы — и стала объяснением вторжения. Хотя в отличие от 1939 года граница империи пролегала куда ближе к Гельсингфорсу, чем к Петербургу.

В 1808 году тоже никто не думал, что война продлится дольше двух месяцев. Для того чтобы отвоевать Финляндию у шведов, было выделено всего три дивизии (24 000 человек), обмундирование которых было столь плачевным, что через столицу их пришлось проводить ночью, дабы не возбуждать в жителях досужих разговоров о расстройстве войск.

Впрочем, у шведов было еще меньше войск, они поначалу отступили на север, и уже в марте Александр I издал манифест о присоединении Финляндии: «Вместе с сим восприяли Мы на себя священную обязанность хранить сие достояние, промыслом Нами врученное, во всей его незыблемости и в непременном и вечном с Россиею единстве отныне навсегда к Российской империи». Но дальше события разворачивались по сценарию, который повторился в 1939-м: мобилизованная шведская армия нанесла несколько поражений русским отрядам. Одновременно по всей Финляндии распространились подметные листовки: «Русские вас всех вывезут в Сибирь», — и финны поголовно восстали.

Вскоре выяснилось, что тамошние поселяне — отличные стрелки, что в каждом доме хранятся ружья, что широкие дороги, показанные на карте, превращаются под снегом в жалкие тропинки, что в этой дикой стране не достать ни фуража, ни продовольствия, а то немногое, что отправляли обозами вороватые интенданты, становилось добычей партизан. И еще климат…

«Северный ветер жег как пламя. Редко у кого щеки не были покрыты струпьями, которые являлись следами отмораживания… Кто мог достать оленью шкуру, обвязывали ею ноги. Иные делали род маски из той же шкуры, чтобы закрыть ознобленное лицо, вымазав его сперва жиром», — вспоминал участник той войны Фаддей Булгарин.

Можно привести много его высказываний, под которыми подписались бы командиры окруженных зимой 1939-го в Карелии советских дивизий. Например: «Финны имели перед нашими храбрыми солдатами преимущество в этом роде войны, потому что лучше стреляли и, привыкнув с детства блуждать по лесам и болотам за дичью, были искуснее наших солдат во всех движениях». Разве что вместо дотов линии Маннергейма тогда «почти на каждом переходе надлежало брать крепкие позиции, наподобие природных крепостей».

Осенью 1808 года главнокомандующий русской армией генерал Буксгевден уже запрашивал 50 000 штыков для победы над шведами и еще 50 000 для контроля Финляндии. Веселенькое дело, начатое тремя дивизиями!

«Успехи наших войск почитаемы бесславием…»

В отличие от схожих описаний фронтового быта, разница настроений в тылу бросается в глаза. Неслыханное дело: офицеры, известные храбростью и патриотизмом, в 1808 году под разными предлогами уклонялись от назначения в Финляндию. «Вас, ваше превосходительство, я очень уважаю, но войну сию почитаю несправедливой», — объяснил князь Сергей Волконский Буксгевдену отказ стать его адъютантом.

Ладно Волконский, спишем на его будущий декабризм. Но великий князь Константин Павлович, от которого «гнилым либерализмом» и не пахло, в публичных местах пил за здоровье шведского короля. И не он один. «В первый раз еще, может быть, с тех пор как Россия существует, наступательная война против старинных ее врагов была всеми русскими громко осуждаема, и успехи наших войск почитаемы бесславием, — писал петербургский чиновник и известный мемуарист Филипп Вигель. — О бедная Швеция! О бедная Швеция! Вот что было слышно со всех сторон».

Нет, русское общество не сошло внезапно с ума. Просто эта война была прямым следствием Тильзитского мирного договора — союза с Наполеоном. С «врагом рода человеческого», «антихристом», как именовали его в петербургских салонах и в церковных проповедях.

Петр Вяземский приводит услышанный им разговор двух мужиков: «Как же православный царь мог встречаться с Антихристом? — Да на реке же! Чтобы сначала его окрестить. А потом допустить пред свои светлые очи».

Понятно, что дворянскую элиту такое объяснение не устраивало, для нее война со шведами была нападением на вчерашнего союзника по антинаполеоновской коалиции. «Воевать с Швецией в противность святейшим уставам человечества и народным», — писал Николай Карамзин.

Финляндия была только прологом. Когда в следующем году началась война «союзной» теперь Франции с Австрией, то русская армия прямо саботировала открытие второго фронта в Галиции против австрийцев. По негласной договоренности русские и австрийские полки здесь «дружески маневрировали», «встречались только по недоразумению», а вместо крови лились чернила.

Командир 18-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Горчаков, племянник Суворова, вступил в переписку с командующим австрийским корпусом эрцгерцогом Фердинандом, уверяя того, что с нетерпением ожидает времен, когда русские присоединятся к бывшим союзникам «на поле чести».

Военный министр граф Аракчеев отдал генерала под суд. Но и он, поставивший себе за правило беспрекословно проводить политику императора, осторожно предупреждал Александра I: «Если падение Австрии совершится прежде, нежели мы окончим войну с турками, то Наполеон вмешается в наши дела и затруднит их». Как в воду глядел.

Недовольство Тильзитом достигло такой степени, что в августе 1809 года французский посол Арман де Коленкур пишет, что император Александр I сидит в Петергофе, «боясь быть свергнутым в городе». По столице ходят разговоры о возможном регентстве императрицы-матери или возведении на трон великой княгини Екатерины. Министр иностранных дел Николай Румянцев втолковывал удивленным французам, что российское самодержавие «ограничено дворянскими салонами».

Анна Павловна Шерер, хозяйка салона, с чьей реплики начинается «Война и мир», может показаться пустой болтушкой, но именно в подобных салонах формировались мнения, игнорировать которые для императоров было чревато «апоплексическим ударом табакеркой». И Александр I, дед и отец которого пали жертвами заговоров, это прекрасно понимал. (Кстати, интересно, случайно ли Толстой сделал Шерер фрейлиной и приближенной императрицы-матери Марии Федоровны, которую прочили в регентши?)

Неравный брак с Наполеоном

Чем же не устраивал российскую элиту союз с Наполеоном? Проще всего объяснить это континентальной блокадой, отрезавшей Россию от ее главного рынка — английского. Блокада била по карману дворянского сословия, в поместьях которого выращивались продукты для этого рынка. Но сводить все по-марксистски к материальному интересу — значит сильно упрощать картину мира в восприятии людей XIX века. Не только нынешние россияне готовы многое претерпеть за «Крымнаш». И хотя слово «геополитика» появилось много позже, в салоне Анны Павловны разговоры велись и о ней: «Ну, князь, Генуя и Лукка — поместья фамилии Бонапарте».

А вот свидетельство Петра Вяземского: «Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может догадаться, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица, более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета или боевых распоряжений наполеоновской Главной квартиры. Все жили как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы».

Да ведь он описывает тот самый однополярный мир, по поводу которого сказано столько горячих слов в нынешней России. Так чем же Pax Française лучше Pax Americana? Это ведь только на первый взгляд Россия после Тильзита выглядела равноправным партнером Франции, жизнь очень быстро доказала, что это не так.

Да, союз с Наполеоном позволил Петербургу отвоевать бурые финские скалы и пощипать Османскую империю (умеренно, впрочем, ибо на присоединение Валахии и Молдавии к России Наполеон уже не соглашался). Но какой ценой! «Если ваше величество указываете на те выгоды, которые приобрела Россия вследствие союза с Францией, то не могу ли я в свой черед указать на те, которые извлекла из него Франция — на огромные приобретения, которые она сделала в Италии, на севере Германии и в Голландии?» — раздраженно писал Александр I в Париж в 1811 году. Размен получался очень неравноценный.

Как и в 1939–1941 гг.! Да, Сталин тогда присоединил Прибалтику к Советскому Союзу, но Гитлер в это же время получил Францию, СССР отбил Выборг, а Германия захватила всю Норвегию с Данией, Москва вернула Бессарабию, а Берлин взял под контроль Балканы целиком. И только территорию Польши поделили более или менее пополам.

Стержнем европейской политики, осуществляемой пятью великими державами в начале XIX века, было поддержание взаимного равновесия в немецких землях. Страна, добившаяся преобладания в Германии, получала столь мощный ресурс, что превращалась в сверхдержаву, а это никому (кроме нее, разумеется) не было нужно. И что же? Если в начале александровского царствования французы еще стояли на Рейне, то к 1812 году — уже в Данциге, превратившемся в крупнейшую военную базу непосредственно у границ России.

Русские патриоты с французским воспитанием

Историки до сих пор спорят, полагал ли Александр I изначально Тильзит временной передышкой или пришел к разрыву с Наполеоном под давлением дворянской фронды и взрывного «расширения Франции на восток». Но факт, что как только он взял курс на подготовку к новой войне, то получил единодушную поддержку общества — от записных либералов до дремучих консерваторов.

И вот что самое интересное: абсолютное неприятие союза с наполеоновской Францией демонстрировали люди, воспитанные на французской культуре и вовсе не собиравшиеся от нее отказываться. Яростный борец с российской галломанией адмирал Шишков, назначенный перед Отечественной войной государственным секретарем, с раздражением вспоминал свой разговор с Кутузовым, состоявшийся в 1813 году: фельдмаршал полагал, что ради «усовершенствования нравов» российского общества необходимо сохранить в Петербурге и французский театр, и традиции французского воспитания.

«Кем сделаны эти победы [над Наполеоном]? Людьми, любившими европейское образование, любившими Париж и французов, любившими говорить по-французски, — писал Александр Герцен в 1846 году. — Людьми, которые чрезвычайно удивились бы, услышав о том, что истинный русский должен ненавидеть немца, презирать француза, что патриотизм состоит не столько из любви к отечеству, сколько из ненависти ко всему, вне отечества находящемуся. Храбрые воины, актеры великой эпохи, думали, что достаточно грудью стать против неприятеля; они не знали, что, сверх того, необходимо день и ночь у себя в комнате бранить немцев и гниющую цивилизацию Европы…»

Вопреки опасениям Шишкова, «офранцузившиеся» русские не превратились ни во французов, ни в космополитов. И если в 1808 году они пили за здоровье шведского короля, желая «поражения своему отечеству», то постольку, поскольку имели собственные представления об интересах России и желали предотвратить поражение куда худшее от противника значительно более грозного. Конечно, Герцену из его николаевской эпохи с ее представлениями о патриотизме, совсем другими, эти люди казались титанами золотого века.

Впрочем, пора закончить рассказ о финской кампании. В военном смысле она разрешилась наращиванием группировки российских войск и переходом корпусов Багратиона и Барклая де Толли в феврале-марте 1809 года по льду Ботнического залива в Швецию (как тут не вспомнить «беспримерный», как писали в советских книгах, бросок 70-й дивизии по льду Финского залива на Выборг в марте 1940-го).

В политическом плане Александр I завоевал Финляндию, предложив ей «мир лучше довоенного». Она стала не российской губернией, а государством в государстве, сохранив все привилегии сословий, получив собственный сейм и конституцию. Сверх того к ней присоединили завоеванную еще Петром I Выборгскую губернию, уже обрусевшую к тому времени. Ее-то и отвоевывали заново в 1939–1940 гг.

Хорошо, что Сталин не поддался тогда соблазну завоевать всю Финляндию. А то, поди, повторилась бы история 1809 года: в ее состав в качестве компенсации за потерю независимости включили бы Карельскую АССР, и тогда границы России после распада Союза выглядели бы здесь весьма причудливо. И хотя Сталин вряд ли ориентировался на опыт Александра I, но хочется думать, что история хоть иногда чему-то учит.

Опубликовано: Republic, 10 февраля 2018 г.

Самая странная война. Такие разные польские походы 1809 и 1939 годов

27 апреля 1809 года, выполняя союзнические обязательства перед наполеоновской Францией, Россия объявила войну Австрии. Отчасти контуры этой самой необычной в истории русской армии войны повторились в сентябре 1939 года в тех же местах и в схожем политическом интерьере. Тем интереснее сравнить военные кампании 1809 и 1939 годов.

В апреле 1809-го началась австро-французская война. Ее главные события происходили под Веной. После первых неудач и потери столицы австрийцы в битве при Асперне 21–22 мая сумели нанести Наполеону поражение, первое в его полководческой карьере, и положение на фронте на некоторое время стабилизировалось.

В это время у границ России в союзном Наполеону герцогстве Варшавском разворачивалась своя драма. Под натиском австрийцев, возглавляемых эрцгерцогом Фердинандом, польские войска генерала Понятовского вынуждены были оставить Варшаву. 70-тысячная русская армия под предводительством князя Голицына, сосредоточенная на границе, вдвое превосходила армию Фердинанда и могла бы играючи его разбить, а затем ударить в тыл австрийцам на Дунае и завершить войну к началу летней жатвы. Александр I еще 26 апреля заверил французского посла, что вечером отдаст приказ о вступлении русских в Галицию. Однако ни в апреле, ни в мае приказа не последовало. И понятно почему.

За два года до этого Российская империя, потерпев поражение от Наполеона, вынуждена была пойти на унизительный с точки зрения российского общества Тильзитский мир. «Тильзит!.. (при звуке сем обидном теперь не побледнеет росс)», — напишет впоследствии Пушкин. Но пока росс бледнел, негодовал и ждал удобного случая для реванша.

Австрийцы были в той же ситуации. И в апреле 1809 года, сочтя, что время пришло, атаковали французов. Россия, отягощенная двумя неоконченными войнами (с турками и шведами), не смогла оказать военную поддержку Австрии. Петербург пытался призвать Вену к терпению, а когда это не помогло, оказался в двойственной ситуации. Он был связан с Наполеоном формальным союзом, но симпатии общества предсказуемо оказались на стороне австрийской армии.

Троллинг под Сандомиром

Понятовский не стал дожидаться, пока Фердинанд зажмет его в северо-восточном углу герцогства, и ринулся по правому берегу Вислы в Западную Галицию. Формально это была территория противника, исторически — польские земли, доставшиеся Австрии в ходе разделов Польши. Население встречало Понятовского как освободителя. Дворяне собирали крестьянские ополчения, поляки дезертировали из австрийской армии. 18 мая пал Сандомир, 26 мая — Львов. На пожертвования населения содержалось восемь добровольческих полков.

Только после этого Голицын получил приказ перейти границу — в связи с «народным возмущением, открывшимся в Галиции». В Петербурге опасались, что «возмущение» поляков перекинется и на русские западные губернии. (Кстати, именно на это и рассчитывал Наполеон, планируя кампанию 1812 года по опыту 1809-го.)

3 июня 1809 года русские дивизии перешли Буг. Одновременно эрцгерцог Фердинанд оставил Варшаву и погнался за Понятовским. На пути австрийской армии встал гарнизон Сандомира. Его оборона вошла в анналы польской истории как своим героизмом, так и, в сегодняшних терминах, неслыханным троллингом, который русские устроили польским союзникам.

Когда Понятовский попросил о помощи выдвигающегося к Сандомиру Голицына, головная 9-я дивизия князя Суворова (сына великого полководца) вместо прямого маршрута через Замостье выбрала обходной через Люблин. Русские демонстративно не спешили, на четыре дня неторопливого марша пришлось три дня отдыха.

По пути к Сандомиру нужно было перейти реку Сан. Поляки с нуля отстроили для русских несколько мостов (на просьбу помочь, чтобы ускорить работы, Суворов ответил, что его саперы слишком утомлены маршем). И вот мосты готовы, но… день этот выпал на понедельник, а на Руси, как объяснил гонцу Понятовского Суворов, доброе дело по понедельникам не начинают, — и дивизия осталась на биваках. А во вторник командир авангардной бригады генерал Сиверс потерял свой Георгиевский крест — еще худшее предзнаменование. И снова русские остались на месте.

В итоге 16 июня Сандомир капитулировал, так и не дождавшись помощи «союзников».

Отнюдь не спеша выдвигаться навстречу австрийцам, русские проявили куда большую резвость в «покорении» уже занятой поляками Галиции. При этом они повсюду взашей гнали назначенную «именем Наполеона» польскую временную администрацию и возвращали австрийских чиновников. Во Львове, занятом 29 июня, австрийский генерал Вурмзер стал заместителем русского военного губернатора, а эскадрон австрийских гусар исполнял при нем полицейские функции.

Они союзники или враги?

Понятовский, кипя негодованием, требовал от Голицына «не забывать, что польские войска составляют 9-й корпус, действующий от имени Его Величества императора французов». «Кажется, что они рассматривают как врагов польские войска», — писал он на следующий день Наполеону.

Голицын и не забывал! «Союзников я опасаюсь более, чем неприятеля, — доносил он Александру I. — Коль скоро начнут принимать здесь присягу в верности императору французов, то опасаюсь, чтобы не начались беспокойства в присоединенных к России [польских] провинциях, коим верить никак не можно».

К этому моменту русские стали вступать в соприкосновение с австрийцами, и, как только стороны опознавали друг друга, немедленно прекращался даже намек на боевые действия. Отрезанные под Жешувом две австрийские роты спокойно промаршировали к своим через расположение двух русских дивизий. Достаточно было окрика русского офицера, чтобы они сложили оружие, но никто из подчиненных Голицына и бровью не повел при виде «противника».

Тем временем 5–6 июля в кровавой битве под Ваграмом Наполеон с огромным трудом вырвал победу у австрийской армии. Было подписано перемирие, начались переговоры. Обрадованный Понятовский поспешил к Кракову — древней столице Польши — и опоздал буквально на день. Австрийцы успели сдать его русскому авангарду генерала Сиверса.

Накануне «в важнейшем в продолжение всей войны деле с Австрией», как написано в «Истории Новороссийского драгунского полка», было убито два казака и ранен подполковник Штакельберг. Его послали помешать австрийцам сжечь мост через Вислу, те поначалу приняли его отряд за польский и дали залп. Вскоре недоразумение разъяснилось — к обоюдному удовольствию. Штакельберг получил золотую саблю с надписью «За храбрость» и, похоже, оказался единственным награжденным за этот, по выражению историка Карла Шильдера, «странный и небывалый поход русских войск».

В Краков полякам пришлось прорываться через русские пикеты чуть ли не силой. В городе и его округе взору Понятовского предстала возмутительная картина австро-русского братания. «Наши патрули почти всегда находят их выпивающими вместе, — докладывал он Наполеону. — Детали, которые у меня есть на этот счет, кажутся невообразимыми». При этом с поляками же русские солдаты повсеместно сходились на кулаках, офицеры — на саблях. Дело дошло до вызова Сиверса на дуэль начальником штаба Понятовского.

Окончательно взбесило Наполеона перехваченное польскими разъездами письмо командира 18-й пехотной дивизии князя Горчакова эрцгерцогу Фердинанду. Он писал, что с нетерпением ожидает времени, «когда мог бы присоединиться со своею дивизией к войскам вашего высочества на поле чести». Наполеон переслал письмо в Петербург с настоятельным требованием кар и репрессий.

Горчакова отдали под суд и до поры уволили из армии (в 1812-м ему предстоит оборонять Шевардинский редут, а в 1814-м — брать Париж). Но с этого момента французскому императору стало ясно, что мечту о союзе с Россией придется похоронить. «Эра дружбы после австрийской кампании 1809 года миновала окончательно, и началась другая эра: взаимного недоверия и приготовления к борьбе», — писал в биографии Александра I великий князь Николай Михайлович.

Русские в 1939 году

Сентябрь 1939 года внешне напоминает события 1809-го. Сначала Германия атаковала поляков. Затем СССР, имея на руках пакт с Берлином о разделе Польши, начал «освободительный поход» к Бугу и Львову. Но и разница бросается в глаза.

Дело даже не в куда более серьезных потерях Красной армии, — 1475 убитых и 3858 раненых, — в конце концов, и контингент войск в 1939-м был почти в 12 раз больше. Но невозможно представить красноармейцев, братающихся с поляками за кружкой водки и дерущихся на кулаках с немцами. Тут можно возразить, что австрийцы в 1809-м воспринимались как старые союзники, а поляки в 1939-м — как старые противники русских. Но ведь и поляки в 1941-м станут «братьями по оружию», с которыми не грех выпить. А английские «поджигатели войны» превратятся в «доблестных союзников», чтобы затем снова перейти в категорию «коварных империалистов», — и все это по щелчку пальцев.

Бенкендорф вспоминал разговоры офицеров в 1812-м о том, что, «если будет заключен мир, они перейдут на службу в Испанию» (англичане там уже пять лет дрались с французами). К 1939 году комбриг Красной армии Кривошеин успел повоевать в Испании против немцев. Это не мешало ему вполне корректно общаться с генералом Гудерианом, принимая взятый им с боем город Брест.

Борьба с Наполеоном стала сознательным выбором русского народа. За отсутствием гражданского общества в СССР борьба с Гитлером была поначалу… выбором самого Гитлера. Пакт Молотова–Риббентропа вполне мог продолжиться «второй серией»: 12–13 ноября 1940 года состоялся визит Вячеслава Молотова в Берлин —Советскому Союзу было предложено присоединиться к Тройственному пакту Германии, Японии и Италии и принять участие в дележе «английского наследства». Но Москва для начала поставила вопрос о полном присоединении Финляндии и протекторате над Болгарией, что вело к установлению контроля СССР над черноморскими проливами. Эта цена показалась Гитлеру чрезмерной. А если бы не показалась? Кто знает, не пришлось бы Кривошеину воевать в сирийских пустынях плечом к плечу с Гудерианом против общего врага в лице «плутократов в Лондоне и Вашингтоне»? В этом смысле Сталину было бы куда проще, чем Александру I: партия сказала «надо» — комсостав ответил «есть». И никаких Испаний…

Легкость, с которой СССР мог оказаться на стороне «оси зла», пожалуй, один из самых страшных моментов советской истории.

Опубликовано: Republic, 27 апреля 2019 г.