16+

Jane Birkin

POST-SCRIPTUM

© LIBRAIRIE ARTHEME FAYARD, 2019

Издание подготовлено при содействии Librairie Artheme Fayard and Lester Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

Перевод с французского Александры Васильковой, Татьяны Чугуновой, Елены Леоновой

Иллюстрации: JB© Gabrielle Crawford; © GettyImages; ©EDB Image Archive / Alamy Stock Photo

Фото на обложке JB© Gabrielle Crawford

Биркин Дж.

Post-scriptum / Джейн Биркин; [пер. с фр. А. Васильковой, Т. Чугуновой, Е. Леоновой]. — М. : Синдбад, 2020.

ISBN 978-5-00131-242-0

Эта книга — продолжение «Дневника обезьянки», который Джейн Биркин вела с 1957 по 1982 год. Джейн рассказывает о своей жизни после разрыва с Сержем Генсбуром. В ней были новая любовь и рождение ребенка, взлеты и падения артистической карьеры, трудные отношения с подросшими старшими дочерьми и радость от их первых успехов в искусстве, гастроли и запись дисков, участие в театральных постановках, благотворительные концерты в охваченной войной Югославии, роли в авторском кино, болезнь, утрата близких, рождение внуков… Когда скончался Генсбур, Джейн положила с ним в гроб свой талисман — плюшевую обезьянку Манки, с которой до этого никогда не расставалась; когда умерла старшая дочь Кейт, Джейн закрыла дневник, который вела с одиннадцати лет, и больше не написала в нем ни строчки.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

«Дневник обезьянки» — так называется первый том моих дневников, или, скорее, избранных страниц из дневников. Я начала вести его в двенадцать лет и писала вплоть до расставания с Сержем Генсбуром и начала союза с Жаком Дуайоном. Все записи я адресовала своей плюшевой обезьянке по имени Манки. Потом обезьянка стала бывать со мной все реже, а потом и вовсе исчезла — вместе с Сержем отправилась в мир иной.

«Постскриптум» — это начало моей другой жизни. Новой жизни с Лу, союза с Жаком Дуайоном… Кейт, которая в первом томе «Дневника» была ребенком, стала подростком. Шарлотте исполнилось девять…

Это было открытие другого мира, других приключений, других интересных людей. Концерты, турне, театральные постановки, поездки… Новые знакомства, новые привязанности… Радость от более частых встреч с родителями, сестрой Линдой, братом Эндрю. И, конечно, мои дети… Но любовь остается любовью, и в этой моей новой жизни еще было место для любви, хотя я стала старше, много старше. Долгое время я жила одна, если не считать друзей, но, как мне кажется сегодня, постоянно пребывала в состоянии ничем не оправданного оптимизма.

Я бросила вести дневник 11 декабря 2013 года, когда узнала о смерти Кейт.

19821

Мы с Жаком были в Риме, где он снимал рекламный ролик. Жили в отеле — прежде я никогда в нем не останавливалась — и скрывались от папарацци: поначалу мне просто не хотелось, чтобы меня фотографировали, а потом не хотелось, чтобы меня фотографировали беременную, это могло ранить Сержа. Жак был полной противоположностью Сержа, он никогда не стремился мелькать на страницах газет, терпеть не мог публичность, не хотел, чтобы о нем говорили. Впервые я подала в суд после того, как появилась на обложке «Пари-матч» с Кейт и Шарлоттой под заголовком: «Их первое Рождество без отца!»; это было старое фото, на нас с девочками были платья от Лоры Эшли; сделано оно было весной, на газоне виднелись ромашки, мне это показалось ужасным. Серж считал, что я сошла с ума, говорил: «Ты продавалась лучше, чем смерть папы!» Я вела жизнь очень скромную в доме 28 на улице Ла-Тур, в газетах не было напечатано снимков ни меня беременной, ни Лу в грудном возрасте, в отличие от двух старших дочерей. Это так отличалось от того, что было прежде: Жак хотел, чтобы частная жизнь оставалась частной, тогда как Серж коллекционировал мои обложки даже после того, как мы расстались.

***

Рим, чайная Бабингтон

Моя дорогая Лу шевелилась всю ночь, так что отдыхала я очень недолго! Лу2, ты мальчик или девочка? Мой маленький грех, какие у тебя волосики, черные, как у него, маленькая королева? Надеюсь, что да; я хочу, чтобы у тебя были его брови и его овал лица. Остальное пусть будет мое! Вот еще, что за мысли такие дурацкие; это, наверное, из-за жары в чайной, или холодного чая, или из-за завтрака, который устраивал Феррара3: вид стольких продюсеров в «Ла Болоньезе» вскружил мне голову! Словом, я сижу, ошалевшая, возле лестницы на площади Испании, пью холодный чай, вместо того чтобы взбираться по ступенькам к Английской капелле, дому Китса, уф! Слишком жарко для осмотра достопримечательностей. Здесь, в окружении туристов-американцев, приятней для ног и души. А Жак снимает сейчас рекламный ролик про роды, бедный! Он не хотел, чтобы я приехала к нему, сказал, что ему стыдно. О-ла-ла, роды в такую жару, трехмесячные младенцы и мамаши, приехавшие из Парижа, — вот уж поистине тест на любовь. Но для Лу нужны деньги, очень нужны. Лулу, что ты поделываешь? Пойдем, я тебя прогуляю!

6 июня, День матери

Я сказала Сержу, что жду ребенка, — боялась, что он узнает от кого-нибудь другого. Вчера он так хорошо воспринял это известие, а сегодня голос у него тихий и грустный. Известие, как всегда, не ко времени, но сейчас дела у него не так уж плохи: он снимает кино, спит с актрисой, общается с Шарлоттой, когда захочет… Я предпочитаю, чтобы он узнал если и не первым, но никак не последним. И потом, мы уже два года как расстались, я все чаще оставляю ему Шарлотту, Кейт почти никогда не бывает дома по выходным, даже сегодня ушла куда-то с друзьями. Ну конечно, они предпочитают проводить время с друзьями, им ведь по пятнадцать лет, они уже не дети. Вот я и рожаю, чтобы иметь еще смысл в жизни, рожаю для ее отца — я, кто ощущает свою никчемность, могу дать жизнь. Есть человек, который меня любит, это Жак, и у меня будет от него ребенок. Кейт любезно сказала мне: «Если что-то не заладится, приходи ко мне», но ее здесь нет. Малышка Йотта у Серджио, и я счастлива видеть, что ему хорошо. Я так разволновалась, услышав Сержа по телефону, что помчалась к нему. И все не хотела от него уезжать. Я повела его обедать вместе с Йоттой и Кейт. Надеюсь, что уже завтра все наладится, потом, в четверг, у него Шарлотта, а в пятницу он летит с ней и юной Ф. в Сен-Тропе на частном самолете; гордость вернется к нему, и ему станет лучше. Я не вижусь с ним так часто, как мне бы хотелось, но если это случается, то чаще всего звоню я, предлагаю ему встретиться с Шарлоттой. Я рассказываю ему, как идут дела и что я думаю, — полагаю, ему наплевать, но я правда люблю его как родного, как Папи и Мунгу4, Эндрю и Линду, — словом, он моя семья.

По случаю Дня матери пришло маленькое письмецо от Жака, с белыми лилиями. Бедняга сейчас в Лионе, на пути в Женеву. А я-то еще скверно вела себя с ним: он поехал с Мик5 искать натуру, и я, как дура, взревновала. Я не имею права злиться, а после встречи с Сержем злость меня переполняла. И все-таки он не бросает меня, милый мальчик.

1 июля, Швейцария

Я с Шарлоттой и Лолой6 возле сухого бассейна с шариками. Вчера целый день ездила с Жаком по горам, он снимает рекламу шоколада. Два часа взбирались на вершину. Все коровы светлые и с колокольчиками! Козы чистенькие, беленькие и тоже с колокольчиками, и даже лошадь с маленьким колокольчиком! И все такое музыкальное, как реклама, и зеленое, и цветистое, как в фильме «Звуки музыки». Швейцарцы даже тротуары моют щеткой, подумать только, а Шарлотта даже зубы не чистит!

Жак устал от постоянных нервных срывов7, ему без нас было плохо. Надо, чтобы он снимал настоящий фильм, я уверена, он почувствовал бы себя лучше. Для меня это был поистине отдых после мучений с Кейт. Я была до такой степени несчастна, что однажды вечером, находясь дома одна, вопила, словно женщина, рожающая на полу в кухне на улице Ла-Тур. Меня спасла Шарлотта, она вернулась от Сержа, общение с ним согрело ее, она подействовала на меня умиротворяюще, мы были дома одни, я радовалась ее участию, какое счастье — такое же, как вчера, когда я спала рядом с ней на вершине горы. Я чувствовала себя наполненной и больше не сердилась ни на Като, ни на остальной мир.

***

Жизнь с Кейт была бурной, она норовила ночью удрать из дома через окно и шляться с подружками по ночным клубам. Мы ругались из-за того, что она брала нашу одежду, что исчезали вещи, что бритвы Жака мы находили в ее комнате. Мне кажется, что-то от Кейт есть в персонаже фильма «Семейная жизнь», сыгранном впоследствии Жюльет Бинош, а еще в персонаже фильма «Пуританка» в исполнении Сандрин Боннер.

14 июля, Сигонс

У Жака был дом в Сигонсе, в Провансе, дом назывался Ла-Барбош, там он снимал «Плачущую женщину», а потом фильм «Комедия!» с Сушоном. Ниже находился еще один дом, Жак соединил их террасой и второй дом наполнил водой, чтобы сделать бассейн.

***

День, проведенный в праздности возле бассейна! Вчера его наполнили водой, это и вправду очень красиво: вода светло-светло-синяя и какая-то таинственная, вокруг — песочного цвета дорожка, чуть ниже — маленькие деревца; бассейн как будто приподнят. Вчера вечером включили пробное освещение, и ночью бассейн был окутан каким-то бледным светом — это было грандиозно, дети рычали от восторга, словно растревоженные волчата. Инструкция по пользованию сложнее, чем у атомной подводной лодки, и мы прикрепили ее пластырем, чтобы ничего не забыть.

В пятнадцать минут первого ночи мне из Нью-Йорка позвонила Кейт, чтобы поздравить нас с праздником 14 июля. Я была страшно взволнована, чуть не разрыдалась, к тому же вечером у нас царил кошмар. То ли потому, что я поругалась с Шарлоттой, — это случается крайне редко и вызывает у меня омерзение, — но я плакала, не в силах остановиться, сказалось нервное напряжение. Конечно, моя реакция была чрезмерной, бедная Шарлотта побледнела и заплакала, но было уже поздно: словно бомба замедленного действия, я уже не могла остановиться — неудивительно, что потом мне было горько и стыдно, и звонок Кейт вытащил меня из пропасти.

Мне кажется, Жак прав, Шарлотта и Лола похожи, они так привыкли, что все крутится вокруг них, что, если на какое-то время становится по-другому, это вызывает у них возмущение! Вот поведение Шарлотты за день: Жак берет полотенце, лежащее на краю бассейна, — Шарлотта кричит: «Это мое!» Вообще-то это полотенце Жака, а когда я даю ей другое, она заявляет, что оно слишком маленькое! Я знаю точно, что с Сержем она никогда не посмела бы так себя вести! Если Жак не идет немедленно играть в мяч, как только она захочет, — она обижается. Я прошу ее помочь накрыть на стол — она обижается. Мне кажется, что теперь, когда я всегда дома, никуда не хожу, дома обедаю, — Шарлотта всегда этого хотела, — если мне случается уехать куда-либо вечером, она этого не выносит. Это теперь, когда я беру ее во все свои поездки, она надувает губы, а раньше я каждый вечер уезжала куда-нибудь с Сержем, вела жизнь эгоистки, дочь отчасти забросила, мне кажется, ради Сержа, но в то время она была ребенком неизбалованным, улыбчивым, ее радовало малейшее удовольствие.

В поезде на обратном пути в Париж

Вчера вечером мы хотели поучаствовать в праздничных мероприятиях по случаю 14 июля, но безуспешно. Бал был ужасный и даже отчасти хулиганский, так что мы ушли. Сидя в поезде, я смотрю на Лолу, и у меня щемит сердце при мысли, что они хотят оперировать ее послезавтра, сегодня вечером мама встретит ее на вокзале. Кстати, ее мать так мила по отношению к Лу, необычайно великодушна и все понимает; больше того, она беспокоилась о моем самочувствии, после того как мне пришлось бежать, чтобы не опоздать на поезд, позвонила в Сигонс, некогда бывший ее домом, чтобы узнать, все ли в порядке. Я не настолько добра, мне удивительно наблюдать такое бескорыстие, зная, что я в подобной ситуации вела бы себя как настоящая стерва.

25 июля, Португалия (Алгарве)

Жак часами играет с Эммой, Люси8 и Шарлоттой…

Сегодня последний день с Габ, ну и повеселилась же я с ней.

Эмма загорела с ног до головы. Она покрыта идеальным золотисто-темным загаром, включая грудь, Люси тоже, Шарлотта прелестна, длинная, как паук, как соломенный человечек, обернутый папиросной бумагой, сплошные ноги и руки и смешная голова, все больше похожая на Сержа. Я сделала поляроидный снимок в ночь на день ее рождения у Сэма, вылитый Серджио upside down9, те же глаза и рот, это поразительно. Она теперь очень cuddly10 и бережно относится к моему животу, как и Жак, они трогательно нежны с Лу и со мной! Малыш Гарри11 такой миленький — светловолосая копия Сэма.

До чего же весело прошел день рождения Йотты! Один надувной матрас мальчики прорвали в бассейне, и Габриэль купила им надувную лодку; были и разные мелочи, и коробка для шитья, и вещицы от Сэма, Люси и Эммы, какая-то японская диковинка от Жака, восточные goodies12, а от меня одежда, которую она выбрала в Bonpoint, дневник, чтобы записывать туда разные детали, которые она так хорошо подмечает, и красная ручка Waterman с золотой каемкой, чтобы вдохновлять ее на писание, ее лачуга в саду на улице Ла-Тур, оклеенная обоями от Лоры Эшли и устланная циновкой.

26 июля, Португалия

Вчера вечером у нас был превосходный обед в красивом ресторане на пляже.

Шарлотта и я рисовали на песке ню. Шарлотта нарисовала Габриэль, потом самое себя, потом Лу. Взрослые пошли ловить крабов. На следующее утро первый завтрак в постели и сборы в бассейн flash13 с голливудской лужайкой. А кто это там сейчас идет по зеленому лугу? Нескладная и вездесущая фигура Ива14! Я втайне надеялась, что он приедет накануне, он был всего в 25 километрах от нас, но я дала ему неправильный номер, а теперь он здесь, возле бассейна! Мы пошли на пляж. Я плавала с Шарлоттой, ухватившейся за мою спину, в чуть зеленоватой воде.

Я отвезла Шарлотту в аэропорт. Она поехала погостить недельку у мамы. Я смотрела, как самолет отрывается от земли, точно так же я смотрела, когда Кейт улетала месяц назад. Вот это жизнь! Кейт возвращается через два дня. Здорово! Не терпится тебя увидеть, лапушка. И не в больнице. Я и вправду беспокоюсь, что лучевая терапия не дала результата.

День нежностей с Жаком.

Обед с Жоржем Коншоном, который написал «Семь смертей по предписанию», он хочет, чтобы Жак теперь работал для него в три часа утра, когда тот падает от усталости.

У меня жуткие спазмы, каждые три минуты. Я думаю, беды большой нет, это говорит только о том, что я глупая. Мне пришлось делать покупки, тащить сумку с двумя тоннами продуктов и убирать дом перед приходом гостя.

Вечер вторника, улица Ла-Тур

Не могу уснуть. Я столько всего переделала сегодня: машины, покупки, глажение белья, уборка, пылесосила и натирала паркет, обедала с Андре Жоржелем15  — закуска, основное блюдо, десерт. Я сейчас такая толстая! Бедный Жак снимал рекламу какой-то штуковины, у него ни сантима, все съел бассейн. Слава тебе господи, старый добрый Нестор Бюрма пошел нам навстречу, предоставив год отсрочки. Младенец вчера не родился.

Меня и Жака одолели половые блохи — прямо блуждающие родинки. Лечили кота…

***

Могги — кот, которого подобрал для меня Серж в спа-салоне. Он снимал фильм, где речь шла о том, что не надо торопиться усыплять собак, и я ему сказала: «Если найдешь бездомного кота, возьми его для меня». И вот он нашел одноухого Могги, тот лежал на радиаторе и ни на что не реагировал. Он принес мне его на улицу Вернёй, в коробке. Кот прожил шестнадцать лет.

***

Не могу спать, потому что приезжает Кейт. Я сознаю, что прожила месяц без воплей и слез, без печали и телефонных звонков сто раз на дню, без оскорбленных чувств, исчезновения вещей и криков, когда вещи обнаруживаются у нее в комнате.

Жак такой красивый, когда спит, это меня немного волнует, он похож на краснокожего, порой он и правда неотразим.

О малышка Лу! Надеюсь, у нее будут его глаза, брови, скулы и черные волосы.

***

Я сказала девушке, которая делала УЗИ: «А вы можете увидеть, мальчик или девочка?» Она ответила: «Да, конечно, это девочка!» Я завопила: «Нет, нет, я не просила, чтобы вы мне говорили!» Она ответила: «Ну хорошо, хорошо, можно ведь и ошибиться, если пуповина с другой стороны…»

***

3 августа, Ла-Барбош

Мы с Кейт убрали и вымыли весь дом. Кейт16 проявила себя как энергичная и смелая помощница! Нужно было что-то придумать, чтобы закрывалась дверь, все время застревавшая из-за циновки. Мы сняли ее с петель и стали подпиливать, чтобы выиграть два сантиметра. Не получилось. Я отыскала подходящую пилу, но из-за металлических частей опять ничего не получилось. Потом мы нашли топор и принялись кромсать дверь. Когда мы как ни в чем не бывало орудовали топором, вдруг появились противные зеленые насекомые, и у нас случилась истерика. Четверо из них скакали, точно водяные блохи. На следующий день мы спросили у водителя такси, и он сказал, что это кузнечики, которые и мухи не обидят!

Вчера вечером приехали Лола и Ноэль17. У нас, таким образом, собрались: Арлетта, Дени, Люси, Шарлотта и Сари-Лу18. Жак был так счастлив видеть Лолу. Бедная Ноэль провела восемь часов за рулем, но она никогда не жалуется. Мне так странно — жить в ее доме, — в конце концов, это ведь они с Жаком его построили, — спать в ее кровати, прямо на ее месте. Я свихнулась бы от ревности. Не думаю, что она способна мучительно ревновать, она говорит, что не ревнива, но мне было бы грустно. Мы изменили все, что она когда-то тут задумывала, и добавили бассейн супер-flash. Я уж точно была бы в мрачном настроении, доведись мне спать на матрасе в гостиной. Короче, из-за нее я чувствовала себя не в своей тарелке. Я хотела лечь в маленькой комнате, чтобы она и Лола спали на кровати, но Жак не хотел, и вот я тут, боюсь пошевелиться; ситуация почти что бергмановская. Ноэль чинит телевизор, и, вместо того чтобы радоваться этому, я сижу и подмечаю все, что они с Жаком делают; я знаю, она сможет починить, она в этом разбирается, я же человек совершенно бесполезный, не способный делать самую что ни на есть фигню, разве что заниматься домашним хозяйством.

Понедельник 9 августа

Семейство Роб-Грийе были, как всегда, в интеллектуальном смысле утомительны: подумать только, пятнадцать человек без умолку разглагольствуют по поводу сумок «Луи Виттон» и о том, что стоит делать, а чего не стоит, и употребляют кучу латинских слов, обозначающих растения. Они помчались в босоножках осматривать виноградники и обсуждать, правильно ли они были обрезаны или нет!

Только что у Джо Гольденберга убили шесть человек, это милый еврейский ресторанчик в районе Марэ; как печально, бедный Джо, ужас, автоматы, гангстеры, они стреляют в невинных людей, пришедших поесть в полдень понедельника к Гольденбергу. Сорок человек ранены. Бедный Джо, он взволнован, потрясен, убит его марокканский повар. Стыдно. Вначале синагога на улице Коперника, теперь на улице Розье, мы чувствуем себя раздавленными, поэтому у меня нет ни малейшего желания описывать сегодняшний день и наши развлечения на отдыхе, оставим это на время.

15 августа, 2 часа

Еще одна бессонная ночь. Малышка Лу веселится у меня в животе и не дает мне спать! О-ла-ла, боюсь, это будет третья ночь, когда я сплю всего пять часов. Ну вот… Я смертельно устала, болит спина, я едва держусь на распухших ногах, но я вовсе не несчастна, с чего мне быть несчастной? Она двигается, потому что ей хорошо.

Шарлотта и Лола такие милые. Шарлотта очень старается и часто трогает младенца, Лола тоже. Люси для меня — настоящая маленькая мама, она не дает мне нести даже маленький сверток. Жак играет с Лолой, Шарлоттой и Люси день напролет, настроение у него всегда ровное, а терпение ангельское. Он ласково и преданно поддерживает дружеские отношения с Йоттой, они валтузят друг друга, кусаются, веселятся — любо-дорого смотреть!

Мунга и папа приехали в пятницу 13-го.

Папа чувствует себя не очень хорошо. Поговаривают о туберкулезе, бедняжка, пять минут назад я столкнулась с ним возле туалета. Он кашляет, будто у него удушье, думаю, это эмфизема. Бедный Попси, он такой худой. Я счастлива, что он здесь. И Мунга тоже, она такая обходительная — думаю, ей весело. Я дала ей в бассейн ласты, и вот она уже тонет, flippers19 тянут ее на дно, она истерически хохочет, как и я, у нее болит живот от смеха, она такая забавная, когда пытается в них ходить, совсем как несчастный Джереми Фишер20. Мы очень устали, проездив за покупками несколько часов по жаре, зато в бассейне было великолепно. Купили красок, чтобы Шарлотта и Лола могли сделать mural21 на стеклах бассейна — надеюсь, живопись будет сюрреалистической.

Жак обязал Йотту и Лолу мыть посуду, Шарлотта поначалу обиделась, я же пошла играть в карты с Мунгой и Люси, чтобы не видеть всего этого. Жак им объяснил, что это будет сюрприз для меня, потому что я езжу за покупками и каждый день мою посуду после ужина на семь или одиннадцать человек. И Лола с Йоттой, гордые и счастливые, все сделали!

После скучной американской восьмерки с мамой Жак играл в летающую тарелку с Лолой и Шарлоттой. Какое удовольствие быть рядом с ней! Во время отдыха мы ближе всего друг к другу; быть может, благодаря малышке Лу, не позволяющей мне работать, я теперь только мама, на этот раз и для Йотты тоже, и потом, Жак — он неутомим, он для нее как play thing22, он активен, он не размазня, Шарлотта от него в восторге.

Я счастлива, оттого что Серж им доволен, я ему пишу, потому что он вечно занят, он работает, снимает фильмы, значит, его моральный дух на высоте. Если бы он только не пил и не курил. Я умоляла его об этом в письме не далее как вчера, но я знаю, что ему наплевать. Вернее, не то чтобы наплевать, а он ничего не может с собой поделать.

Ну вот, четыре недели прошли — и Лу здесь, четыре короткие недели. Мне не терпится ее увидеть!

3 сентября, 3 часа, Американский госпиталь

Черт, все прекратилось. Вчера в это самое время на улице Ла-Тур меня прорвало, как Асуанскую плотину. Я позвонила в Американский госпиталь. Они велели приезжать, Жак был очень нежен и мил. Мы поехали, оставив дома спящую Кейт, поскольку было еще очень рано, а в школу ей к 7:30. Родильная палата. Жак вернулся на улицу Ла-Тур посмотреть, как там Кейт, к тому же в 8:30 придут грузчики в связи с нашим переездом в Нормандию.

Меня осмотрели. Сказали, быть может, завтра, послезавтра, через три дня, через десять. О-ла-ла, меня переводят в другую палату. Жак вернулся, и мы ждем. Ничего, никаких схваток. Я перезвонила Мунге, чтобы сказать, что нет нужды приезжать завтра с Попсом. Обедали с Кейт. Разочарование. Ей сняли швы, она ехала с приятелями на мотоцикле, в Сен-Тропе попала в аварию, ужас, Кейт хромает и жалуется, что ей больно. Она еще легко отделалась, но страшно меня напугала. Пообещала больше не ездить на мотоцикле.

Хочу быть дома с Жаком и Кейт.

Вчера я плакала из-за новых трений между мной и Кейт. Звонит Доминика23. Я говорю: «Я не хочу с ней разговаривать». Кейт в трубку: «Мама не хочет с вами разговаривать». Я в шоке, почти в истерике, ведь я только что получила счет из налоговой на 50 миллионов старых франков, у меня был об этом телефонный разговор с Анн-Мари24. Потом сказалась страшная усталость и панический страх за Кейт, когда я мчалась в 14:30 в больницу вместе с ней и Эммой: нам показалось, что рана воспалилась, и мы не ошиблись… Шарлотта с Сержем. Ну вот, до обеда слезы, слезы и опять слезы, потому что я втайне хотела, чтобы Кейт навестила меня, но я не хотела ей этого навязывать…

Бедный Жак, мне хотелось, чтобы он был со мной, но я знаю, что у него грузчики, и еще я хотела, чтобы он пообедал с Кейт. С Жаком было плохо, он весь побелел, потому что аппарат, который регистрирует сердцебиение младенца, ничего не показывал в течение 50 секунд. Малышка переместилась. Медсестра подумала, что Жак вот-вот упадет в обморок. С малышкой Лу все хорошо, она очень много двигается.

Меня одолевают комары, я уже трех раздавила, палата для них — лакомое место. Сейчас 5 часов, я так устала и измучилась оттого, что малышка Лу все никак не появится на свет; я подозреваю, что все это продлится дней десять, это катастрофа, я чокнусь, я хочу вернуться домой, хочу двигаться, я оказалась здесь на десять дней раньше срока, и я знаю, что в течение нескольких дней ничего не произойдет, а между тем я слышу других младенцев и хочу наконец увидеть Лу.

4 сентября, 1 час 30 минут

Малышка Лу, как я хочу тебя, такую тепленькую и здоровенькую, хочу, чтобы ты была со мной и твоим папой. Я очень плохая пациентка, я была сегодня такая привередливая, неловкая, злая и грустная, и очень расстроенная, оттого что я не дома. Жак справедливо жалуется, это прямо катастрофа, Кейт и Эмма не вернулись домой в 6:30, он в ужасе, а я плачу. И Лу все не появляется. Прости мне мое нетерпение.

Рождение Лу

Малышка Лу родилась 4 сентября в 19:40. 3,9 кг! Вся в черных волосиках, точно маленький индеец. Тихая такая, только немного поплакала, появившись на свет, она была очень возбуждена, прямо вся извивалась. Жак все время был там: как здорово — знать, что он рядом, такой нежный, в этом бумажном колпаке. В 4 часа утра 4 сентября я при первых же схватках позвонила маме. Она была очень мила и сказала, что приедет в Париж в 20 часов. Я повесила трубку и принялась ждать… Ничего. Я подумала, что, может, это была ложная тревога, но потом, в 11 часов, схватки возобновились и повторялись каждые полчаса. В 18 часов приехал доктор С. и уселся с книгой в своем кабинете. Он сказал, что вполне располагает временем и спокойно почитает. В 19 часов схватки стали повторяться каждые пять минут, и меня отвезли в родильную палату. Доктор С. последовал за мной, боль уже была очень сильной… Все закрутилось!

Жак находился у меня за головой, точно архангел, потом ужас, фиксаторы для стоп, стыд, и больше нельзя лежать на боку. Все произошло так быстро. Я потеряла контроль, мне казалось, что это никогда не кончится. Вдруг: «Тужьтесь!» Я и не думала, что все пойдет так быстро, иначе я набралась бы смелости, но, начав тужиться, я уже не могла остановиться. Потом доктор С. сказал: «Показалась голова», но я лежала на спине и не могла видеть. Я поняла, что боль пойдет на убыль, я почувствовала кураж, я тужилась и кричала, потом мне велели больше не тужиться, но я уже ничего не понимала, я все еще тужилась, и доктор С. сказал: «Не надо тужиться» — и она родилась… Мне хотелось плакать.

Моя прекрасная малышка, со своими черными волосиками, благополучно появилась на свет. Ее папа был здесь и увидел ее, он был так благоразумен, так сдержан, он помог мне, дал мне свою руку, свое сердце. Мне хотелось все хорошо сделать для него, и вот она, его дочурка. Лу немного поплакала, и это меня даже на мгновение встревожило, потом она вздохнула, и ее положили на весы. Меня повезли обратно в палату, Жак улыбался, держа на руках мое чудо. Лу, покрытая пушком, была так спокойна, так прелестна.

Мама с папой приехали к 21:30, после Кейт, Эммы и Ясмины25, подружки Кейт. Кейт была взволнована и очень мила. Лу был всего час от роду, а она уже держала ее на руках. Эмма тоже была явно растрогана, она и поверить не могла, что все будет так прекрасно. Приехали мама с папой, и все наполнилось радостью. В 22 часа я позвонила Шарлотте, она была у Сержа, и мы попросили его быть крестным отцом.

11 сентября

Мы едем, едем, едем домой.

Малышка Лу, мой маленький сурок, я везу ее в большой мир. Я так счастлива. Это малышка Лу подарила мне жизнь, а не наоборот.

25 сентября

Невозможно представить себе жизнь без Лу. Я знаю, что прежде тоже была какая-то жизнь, но этот маленький зверек, маленький кротик, молочный котик, кажется мне таким милым и родным, я и позабыла, что она родилась совсем недавно. Как ей повезло, что ее очень любит Шарлотта, она ее холит и лелеет. Милая Шарлотта, как она добра, я и не мечтала о такой помощнице, я наслаждаюсь дружбой с ней, как и с ее отцом, это своего рода привилегия — быть с Шарлоттой.

Папа Лу, я думаю, очень ей рад. Я, кстати, хотела бы быть его дочерью, и дочерью Сержа тоже. Я думаю, быть дочерью того или другого — это самое веселое и завидное положение, какое только может быть. Отец Лу, угревшись, спит рядом со мной. Час ночи. Я кормлю Лу каждые три часа. Это утомительно, но, в сущности, я обожаю это делать — брать на руки своего, своего младенца, голодного, кричащего. Я могу ее успокоить, дать ей молока. Огромное удовольствие — быть настолько необходимой и настолько способной. Это мгновение такое короткое. Я знаю, что через месяц у меня уже не будет этого права, этого момента, когда я беру Лу посреди ночи, а она тычется в меня, точно щенок, и находит сосок. Это причиняет легкую боль, но ненадолго. Мне приходит в голову мысль о переливании крови, но это мысль мирная и счастливая. Вот такие у меня ночи с Лу.

26 сентября

Кейт вместе с Жоржелем26 разрисовали сегодня дом. Она принялась заделывать штукатуркой дыры в стенах. Она очень веселая и вечно на взводе! Не хочет завтра заниматься физкультурой из-за колена, из-за швов. Какая-то подружка сказала ей: «Ты ненормальная — заниматься физкультурой! У меня был аппендицит, и я больше не занимаюсь». В общем, все как обычно! Я ей объяснила, что подружка ее глупая, по моему мнению, это неправильно, и она со мной согласилась. Сегодня я сказала, что танцы, наоборот, вовсе не противопоказаны, и вот она уже от души веселится, раскраснелась, будто пьяная, и очень смешная. Она и вправду согласилась, что танцы очень полезны для ее колена, так как двигается главным образом корпус! Она очень мила с Лу, находит ее очень красивой и, я думаю, удачной. Не против с ней возиться. Но по субботам у нее друзья! Тут она весьма категорична. Когда она хочет, она делает. Она человек честный и действует по сиюминутному побуждению. Она не фальшива, но эгоистична, как все мы в 15 лет. В конце концов, она, как я, излишне возбудима, но добрее, чем я, не такая злопамятная и ревнивая, какой была я, красивая, какой я никогда не была, и, я думаю, очень соблазнительная. Совершенно замечательная — кроме тех случаев, когда действует мне на нервы и когда мне кажется, что она похожа на Джона Барри с его габсбургским подбородком.

Мы обе раздражаемся, однако я надеюсь, она знает, как сильно я ее люблю. Она уже взрослая, от нее уже нельзя отделаться вялым «да-да». О, негодница, как подумаю, что она могла разбить свою красивую голову на этом чертовом мотоцикле и пострадать от плохого лечения, если б утаила от меня, что ранена! Господи, страх-то какой!

4 октября

Сегодня малышке Лу исполняется месяц. В 8 часов мы сели за стол, а в 9 задули большую свечу на вишневом торте, задували Кейт и Йотта и говорили свои пожелания… Подумать только, всего месяц, как она появилась на свет… Я жду часа ночи, чтобы покормить ее из бутылочки, какая же она забавная и сладенькая, моя лапушка. Спит, вся в мягких черных волосиках, до чего же он дорог мне, этот мышонок.

Два дня назад Лу побывала в Неаполе27. 1 октября она видела руины Помпеев!

Кормление из бутылочки в волшебных залах, покрытых черным, золотым и оранжевым лаком, смена пеленок и подгузников в ресторанах самообслуживания и в соборе, на стуле отлучившегося смотрителя, хождение взад и вперед, на этот раз с Жаком, по бесконечным дорогам в поисках виллы Мистерий и моя грудь в поезде на обратном пути. В Помпеях мы купили ей ужасную шапочку, потому что было очень жарко, и она проспала весь день, едва бросив взгляд на археологические красоты. Я купила поляроид и снимала Лу во всех комнатах, на руках у Жака или у меня. Один раз, один-единственный раз младенец трех недель от роду лежал на спине, на виноградной ветви мозаичного пола — мне было стыдно перед туристами — ради красивого фото! Итальянки балдели от ее волос, и все думали, что ей 3 месяца, а не 3 недели, я испытывала чувство гордости. Потом возвращение. Поскольку все женщины восхищаются Лу, они слегка озабочены ее ножками и советуют надевать ей ботиночки, хотя стоит страшная жара. Я застала их врасплох, сказав, что у меня уже есть двое детей, одной из которых 15 лет, так-то вот!

Затем бедняжка Лу выдержала показ фильма «Северный мост» Жака Риветта, два с половиной часа… Я только один раз вышла с ней, такой умницей, поменяла ей подгузник на сиденье киномеханика. Жак — он так хорош собой — устроил обсуждение после показа «Странной девчонки». Потом был уморительно веселый обед с Мишелем Драком, Робером Шазалем и его женой, Барбетом Шрёдером, Бюль Ожье — и грудной Лу. Мишель Драк хотел бы себе такую дочку. Самолет. Она по-прежнему вела себя прекрасно, и последнее в ее жизни запланированное кормление грудью на обратном пути Неаполь — Рим — Париж.

Прелестный зверек спал в ванной комнате отеля, и я кормила ее каждые три часа. В кровати вместе со своим папой она сама красота. Мы таскали ее повсюду, ни на секунду не оставляли одну, я очень боялась похитителей детей. Однажды в 3 часа ночи — в ушах у меня были беруши, а чемоданы я, опасаясь воров, поставила у двери в ванную комнату — я увидела, что ручка двери стала двигаться, она поворачивалась… Ужас, как в фильмах Хичкока! Последнюю ночь я провела без сна, меня страшно рвало, я сидела в компании с милой Лу в ванной комнате. Я была рада вернуться в Париж; Шарлотта, все такая же нежная и забавная, ждала нашего приезда у подружки, она думала, что мы приедем позже. И вот мы с Лу одни, бедный Жак ищет натуру в Морване. Несчастный, мне его не хватает, и Йотте тоже.

7 октября

Сегодня папа Лу подарил ей желтый кардиган. О, до чего же она хороша! Вчера вечером она улыбнулась Шарлотте широкой красивой улыбкой, и мне стало немного завидно — это была ее первая широкая улыбка. Сегодня, когда я рассказывала «Три поросенка» Шарлотте, Лу одарила меня такой улыбкой, что можно умереть!

29 октября, полночь

Малышка Лу похожа на толстенькую морскую свинку, но природа сделала свое дело: Лу провела первую ночь, с 11 часов вечера до 8 часов утра, не требуя молока. Не было бутылочки ни в 3 часа, ни в 7 часов — неужели она станет худой как манекенщица?

Жак в Морване, снимает фильм с Жанной Моро. Мне так его не хватает. С 11 октября я снимаюсь в комедии с Мишелем Бланом и Жаком Вильре28, возвращаюсь вечером без сил, и улыбка Лу мне как награда.

Эту неделю Шарлотта провела со мной — каникулы по случаю Дня Всех Святых. Сегодня вечером она ночует у Сержа, она была прекрасной помощницей, не жаловалась, что у меня съемки, хотя сама кашляла. Она устроила мне психологическую игру наподобие теста, результат у меня такой: «help29, нехватка = страдание, разлука». Отсюда я имею «рождение» со «страданием» плюс «жизнь». У нее это «папа» и «рождение», у Мишеля Блана — «тревога» и «я». На удивление верно! Завтра я попробую с Жаком, Лолой и Кейт.

Кейт все такая же, друзья прежде всего и изрядный эгоизм как показатель ее крепкого здоровья! Вчера вечером опять стычка, но, быть может, Шарлотта права: мне нравится страдать? В общем, глупая словесная перепалка, я измотана, домой в 9 часов вечера, и приятели Кейт, которые звонят и звонят без конца, а я покупаю продукты для ужина, ни помощи, ни словом перемолвиться, мне все это надоело, у нее целая неделя свободная, все-таки каникулы. Я сознаю, до какой степени мне не хватает Жака, без него в доме холодно. Я совсем упала духом, малышка Лу спит, Шарлотта у Сержа, а Кейт нет до меня дела. Однако мне сказочно повезло, у меня есть добрая Мэри, молодая хорошенькая светловолосая англичанка, она сидит с Лу. Она ее нежно любит, и от нее исходит редкостное жизнелюбие.

14 ноября

Малышка Лу берет бутылочку в обе ручки и держит ее совершенно самостоятельно! Она была на руках у Кейт!

2 часа ночи

Как страшно — страшно до тошноты. Лу упала с моей кровати. Я, как идиотка, оставила ее на подушке у края. Кровать очень низкая, но все же я положила ее на край, чтобы сфотографировать при дневном свете, падающем из окна, она заснула, лежа на животе, и я, воспользовавшись случаем, спустилась на кухню приготовить бутылочку, поскольку мы с Жаком и Лу должны были ехать на обед к Ангелине на улицу Риволи, такси было уже вызвано. Когда я насыпала в бутылочку сухую смесь, я услышала «бум», that unmistakable sound of a head hitting the floor30, а потом крик. Я уже поднялась по лестнице, прежде чем услышала крик, поэтому я осознала весь ужас, и вот я вижу ее на полу, она лежит на спине и плачет, ей больно и страшно, и все из-за моей глупости. Она теперь сама двигается, поэтому никогда-никогда не следует оставлять ее у края этакой пропасти. Весь день я тряслась и покрывалась потом, я смотрела на нее со страхом, обычные ее движения казались мне какими-то странными. Мне казалось, что глаза у нее закатываются и что она кричит во сне. Я позвонила доктору, он меня успокоил, во сне она не срыгивала, я заставила ее бодрствовать, как какую-нибудь самоубийцу, весь день.

Бедный Жак опять в Морване с Моро и малышкой31. Я уверена, что фильм получится великолепный, и я чувствую себя немного причастной к нему, поскольку подсказала немало идей на стадии сценария. Я оживила характер Авы32 и предложила еще один персонаж — мать малышки, поскольку мне казалось, что трудно бабушке и внучке на протяжении полутора часов говорить ни о чем, вернее, ни о ком, вот я и предложила оживить призрак — ввести воспоминания о ней, и вот она уже существует, здесь же и ссоры с Кейт, и недовольство моей матери. Словом, я, как говорится, вложилась, чем немало удивила Жака: он нашел, что у меня хорошие идеи, а ему было трудно начать проект, задуманный не им.

Что нового? Да ничего, разве что ссора с Кейт. Об этом стоит рассказать, ибо когда-нибудь мы здорово повеселимся, вспомнив эту историю. В прошлое воскресенье Жак устроил скандал. В течение двух недель он упорно твердил, что пиджак от его смокинга, мой подарок, исчез, и, конечно, я заподозрила Кейт, уже замеченную в небольших, но досадных заимствованиях — к примеру, его бритвы, исчезнувшей за неделю до этого, которую он искал в 2 часа ночи и которая оказалась у нее. Кейт все две недели утверждала, что она никогда не видела этого пиджака и что мужской смокинг ее вообще не интересует! В воскресенье Жак нашел смокинг в своем шкафу, я обвинила его в том, что он плохо искал, а он обвинил Кейт. Он настаивал на том, что неделю назад пиджака в шкафу не было. Я потом тоже обнаружила на стуле кашемировый свитер, прежде исчезнувший. Кейт и Ясмина смеялись, оттого что я не верила своим глазам, и Кейт сказала: «Я нахожу все это скорее забавным. Наверное, в доме полтергейст». Тут бы и делу конец.

Но нет. Вечером, прежде чем ехать на вокзал, Жак, побелевший от ярости, показывает мне вышеупомянутый смокинг, с изнанки испачканный пудрой и со светлыми волосами на воротнике. Я все еще ему не верю, называю его Шерлоком Холмсом и сержусь на то, что у него такие странные подозрения. Он роется в карманах в поисках лишнего доказательства — ничего, а я запускаю руку в верхний карман и нахожу… губную помаду. Я вне себя от ярости. Мой черный свитер, два кашемировых, ботинки Жака, блузка его матери, мой подарок, — что на очереди?

Я жду Кейт, она является, я устраиваю ей допрос. Нет-нет, она ничего не знает. «А это?» — кричу я и показываю ей помаду. В глубине души я хотела ошибиться. Но Кейт сдается: да, это правда, она одолжила его подружке. Она злится, что ее поймали, принимает надменный вид, хочет уйти. Ни слова в извинение. Она и ее подружки воруют наши вещи, роются у нас в комнатах, выбирая то, что им больше всего подходит, что-нибудь от Сен-Лорана — чисто случайно, как же! — подарки, которые мы дарим друг другу, а потом, когда вспыхивает скандал, возвращают все на место… И не прояви Жак настойчивость, я бы поверила Кейт.

Среда, табель успеваемости: математика 2/20, правописание 4/20, французский 6/20, только история-география 12/20 и английский 15/20, рисование… Короче говоря, она повторяет год в другой частной школе и при этом ничего не делает. Однако я говорю с ней спокойно, вспоминаю про интернат, когда, казалось, все было против меня, говорю, чтобы она не отчаивалась, что нужно попытаться иметь средний балл, что «завтра будет новый день».

И точно, в четверг она спрашивает у меня, можно ли ее подружке у нас переночевать. Они ужинали в городе и чуть припозднились, а у подружки суровый отец, он не позволяет ей развлекаться. Я позвонила отцу и матери, сказала, что под мою ответственность девочки будут дома, как и обещали, в 22:30. А тем временем я, поскольку остаюсь одна, принимаю приглашение поужинать с Зук в Les Halles. Я прошу Кейт оставить мне записку на лестнице, чтобы я точно знала, что они вернулись, поскольку сама вернусь поздно и у меня нет ключа от ее комнаты. Мы ужинаем, а потом Зук приглашает меня в ночной клуб к Дани, с Бертраном де Лабеем33, в «Привилеж», расположенный напротив. Я соглашаюсь, потому что Жак сказал, что, может быть, вернется со съемок в 3 часа ночи, а так как я буду работать ночью34, мне надо привыкать, и потом, ночной клуб после двух лет воздержания — это меня развлечет, в особенности с Зук.

Пьянящая музыка, атмосфера молодежная и in35, очень шумно и многолюдно. Я заказываю коку, Зук — шампанское, и я кричу ей в ухо по причине адского шума: «Здесь славно, подходит скорее для Кейт. Она часто ходит в такие места, но не сегодня, сейчас уже половина третьего ночи, а она с половины одиннадцатого дома, ночует с подружкой». — «Странно это слышать, могу поклясться, что я вижу ее позади тебя». Я оборачиваюсь и вижу Кейт, удобно устроившуюся за столиком 6-7, — супер, ничего не скажешь. Я чуть в обморок не грохнулась. Потащила ее на улицу вместе с подружкой, надавала ей по заднице, чего со мной не случалось уже по меньшей мере лет десять! Швейцар ей говорит: «О, Кейт, ты уходишь так рано». — «Что?!» Я запихнула их в такси, сама в слезах — она, конечно, нет, я говорю, что мне осточертело жить с ней в подобных условиях, она ловит меня на слове и говорит, что может уехать. Куда, в 15-то лет? Она переберется в свой дом, в пристройку, которую я ей отдала. Она не разговаривала со мной целые сутки.

За день до этого я звонила своему отцу узнать, как он поживает, у него плохо с легкими. Кейт мне говорит: «Ты могла бы звонить из своей комнаты, я смотрю видео?» Меня это глубоко задело, но я промолчала. Я стараюсь, стараюсь, но разговор у нас с ней завязывается тогда, когда ей нужны деньги или у нее неприятности в школе. Мне она говорит, что не курит, я попадаюсь на эту удочку, а между тем у нее бронхит и в комнате полно окурков.

18 ноября

Лу издала человеческий звук! У нее из горла вырвалось какое-то клокотание, явный знак удовольствия. Я воодушевилась так же, как Ньютон от своего яблока. Малышка Лу больше не зверек, она наконец-то вступила в царство детей.

23 ноября

Шарлотта и Мэри заявились на съемки вместе с Лу, очень веселые. Все девочки хотели подержать на руках Лу. Шарлотта, красивая-красивая, составила мне, как всегда, на редкость приятную компанию, она задавала удивившие всех вопросы о кино. Мы с ней безумно хохотали. Она говорит, что Лу стала тяжелой. Я ответила, что она весит всего 5 кг, прибавив после рождения 1 кг. Шарлотта удивилась, я говорю: «Ну да, они всегда много теряют дома». — «Много чего?» — «Не знаю, воды». — «Как это, теряют воды? Каким образом?» Я сквозь смех: «Понятия не имею». Я представила себе младенцев, писающих водой из всех пор… «Но потом они набирают». — «Набирают чего, воды?»

О, как же я веселилась. Шарлотта: «Выходит, ты ничего об этом не знаешь, и когда-нибудь Лу скажет: “Не знаю, мать мне говорила, что я потеряла много воды, но я не очень-то разбираюсь в том, как устроено наше тело”». Я так смеялась, что потребовалось заново гримироваться для крупного плана.

У меня конъюнктивит из-за Кейт. Она не хотела лечиться. Ну вот, мама с красными как у кролика глазами — очень соблазнительно для кино.

Завтра ужин с Гранье-Дефером36, днем я с Шарлоттой, а вечером с Жаком. Он закончил снимать фильм, ура!

Декабрь

Я закончила сниматься ночью и вернулась домой вконец обессилевшая. Съемки шли до раннего утра на Аустерлицком мосту. В воскресенье я заглянула в свой гардероб и обнаружила, что моего красивого сливового цвета пиджака, моего единственного Сен-Лорана, нет на месте. Надо сказать, все мои красивые кашемировые вещи, мой любимый черный свитер, платье, сшитое специально для меня Сен-Лораном, два купальника, еще в упаковке, купленные у Репетто с расчетом на то, что я похудею, — список далеко не полный — исчезли! В это воскресенье я получила свою порцию краж, заимствований, плохих школьных оценок, вранья, — всего того, чем был насыщен этот год, — и, точно безумная, помчалась к Кейт. Она мне открыла, ее комната была похожа на хлев: вонь, везде окурки, на полу нечто омерзительное. И Кейт — в трико, кашляет, как заправский курильщик. И что же я вижу? Мой пиджак висит у нее в шкафу. Потом я узнала от Ясмины, что она сказала Кейт: «Не бери, мать тебя убьет». На что Кейт ответила: «Мне нечего надеть!» — и взяла пиджак из моего шкафа. Я вскипела, помню только, что я кричала: «Воровка!» — а потом грохнулась в обморок. Я думала, что меня увезут в психушку, у меня жутко кружилась голова! Я лезла на стену, как умалишенная, в глазах было темно, никогда еще со мной не случалась подобная истерика. Помню, Кейт смотрела на меня с удивлением, как на пришельца с другой планеты, потом она стала в ужасе пятиться от меня, как от совершенно чужого человека.

Конечно, она уехала; конечно, Ясмина позвонила мне и сказала, что она у какой-то подружки, но где именно, она не знает; конечно, 14-го я все еще не знала, где она и могу ли я верить Ясмине. Конечно, она сказала Шарлотте, что они не увидятся в течение нескольких лет; конечно, Шарлотта очень расстроилась, прямо заболела; конечно, она все сделала, чтобы заставить меня как можно больше волноваться, посылая сообщения со своими условиями через Ясмину, чтобы я, устав от беспокойства, выполнила ее желания: больше свободы, больше денег… Она гуляла с 18-летними парнями до 3 часов ночи и считала, что еще не так уж и поздно, она как Серж — хочет возвращаться домой на рассвете. Она не хочет ходить в школу, она хочет жить у подружек.

Жак, как всегда, был моим верным и спокойным союзником, он разочаровался в Кейт, прежде ему казалось, что у него с ней в некотором роде дружеские отношения, — я говорю «в некотором роде», но все-таки. Я позвонила Джону, он был в полном порядке. Мы решили, что дадим ей на размышления 24 часа, а потом я звоню в полицию. Я послала сообщение Ясмине, что, если Кейт не будет у меня 16-го в 14 часов, я обращусь в полицию.

14-го была вечеринка у Мишеля Блана по случаю окончания съемок и моего дня рождения, был огромный торт и подарки. Я была очень взволнована от такого внимания. Все пели «С днем рожденья тебя». Были Лола и Лу, Шарлотта и Жак.

13-го вечером Жак повез нас вместе с Лу, Лолой и Шарлоттой на шикарный ужин — чуть грустный из-за отсутствия Кейт. Жак подарил мне серые сапожки от Мод Фризон и очень красивый сельский пейзаж в рамке, я думаю, вид Севера, я мечтала о нем уже две недели. Жак прекрасно умеет хранить секреты: я была с ним и ни о чем не подозревала. Лола сделала для меня прелестный рисунок, Йотта нарисовала картину, изобразив людей среди зелени, Ясмина подарила корзинку с засушенными цветами. Словом, меня так побаловали, я буквально заболела от чувства благодарности и печали. Я досадовала на себя за то, что кричала на Кейт, что не проявляла твердости все эти годы. Я билась в истерике, а потом никогда не наказывала ее строго, после вскрывшегося обмана проходило несколько дней, и я всегда уступала из страха ее потерять — и вот чего я добилась своей трусостью: ребенок предпочитает быть вдали от меня, и это моя вина. Я теряю ее из-за своего непостоянства, актерской жизни и материнской слабости.

16 декабря, 14 часов

Звонит Ясмина: Кейт пропала. Она не пришла на встречу. Я звоню своему адвокату37, посоветоваться, как быть. «Дай ей еще сутки». Звонит Джон, он наконец-то с ней связался: ни малейшего желания возвращаться домой, она прекрасно себя чувствует у подружки и ее матери, в школу ходить не хочет, хочет остаться в Париже на Рождество, чтобы «подумать». Я бронирую для нее билет в Нью-Йорк на ближайшее воскресенье, от Джона узнаю номер ее телефона. Она уехала пять дней назад и разговаривать не намерена, разве что через своего посредника Ясмину.

Я говорила с отцом Ясмины, он зол на Кейт. В прошлое воскресенье, когда Кейт была у них, он заглянул в 3 часа в комнату Ясмины: никого. Разумеется, уехали. Младшая сестренка сказала, что они отправились погулять, потому что у Кейт астма, кашель курильщика, они пошли подышать воздухом. Ясмина вернулась в 7:30, но без Кейт. Я не смогла побороть желание позвонить Кейт и попала на нее. Холодная, отстраненная. Я сохраняю спокойствие, говорю, чтобы она летела в воскресенье в Нью-Йорк, отец ждет ее, что она поступает незаконно, что я могла бы сообщить полиции, что до 16 лет она должна посещать школу и не ей решать, ходить в школу или нет. Я хочу, чтобы завтра она явилась домой попрощаться с Шарлоттой.

На следующий день я не иду домой, чтобы не встречаться с Кейт. Ужинаю с Одиль и Луи38. Я дала Шарлотте тысячу советов, чтобы она не выглядела грустной и не показывала драматизма ситуации. Я позвонила: по словам Жака, все прошло хорошо. Кейт вела себя надменно и холодно, ему даже показалось, что она выкрасила волосы в черный цвет, — до такой степени она была жесткой. Ни слова для меня, за исключением давнего прощального письма. Я написала ей два.

Воскресенье

Кейт в час ночи едет прямиком к своей подружке, не пожелав вернуться домой. Я жду до двух ночи, на Лонг-Айленде она по-прежнему не появилась. В конце концов она улетела позже. У меня больше нет сил.

28 декабря

Сегодня, 28 декабря, я решила отправить ее в интернат, нечего убиваться понапрасну. Она хочет вернуться в Париж, но я больше не могу, я ей больше не верю, мне надоело улаживать проблемы, я уже не сплю по ночам из страха, что она вернется и все пойдет как прежде. Она хочет вернуться в Париж не из-за меня, а из-за своих друзей. Она уже сказала Джону, что мать Ясмины не против, чтобы она жила у них! Она сделает что угодно, чтобы вести ту жизнь, которая ей нравится, — ночные клубы и никакой школы.

Я не могу больше ее контролировать, хуже того, я не могу контролировать себя, так что посмотрим в сентябре. Она может поступить в какую-нибудь художественную школу, почему нет?

Ну вот, сага закончилась. Я сожалею, что ее здесь нет, но я также знаю, что она не хотела приезжать, а когда я умоляла ее подумать, неужели она согласилась из вежливости? Она славная девочка, но упрямая, если она чего-то хочет, то добьется любым путем.

29 декабря, Мартиника

У Лу начали выпадать волосики. Какой прелестный маленький вороненок, милый птенчик, она явно будет очаровательной актрисой. Улыбается даже тогда, когда у нее насморк или она задыхается из-за своей мамочки, которая вливает ей в горло сироп от кашля.

Лола и Шарлотта — восхитительные маленькие мамочки, в эту минуту они плавают в бассейне и прекрасно ладят между собой. Ну вот, эти наши каникулы проходят без Кейт, она в Нью-Йорке, у Джона39. Я так много говорила о ней в Рождество и выслушала столько мудрых советов, что в конце концов устала писать здесь о ней, надо написать в последний раз и закрыть эту тему.

1983

3 января, Мартиника

Идиллическое утро под пальмами, купание в волнах. Шарлотта, Лола и я очень возбуждены, прыгаем в воду. Накупили еды в store40 и устроили на пляже пикник. Малышка Лу находилась под защитой больших деревьев. Ели baby food41, галеты, сыр, было очень весело, а малышка Лу спала себе на ветру, под шорох опавших листьев, которые были похожи на лиловые morning glories42, ползущие по песку.

Шарлотта съела на завтрак шесть кусков арбуза, и ее вырвало. Ей приснилось, что Кейт умерла, утром она проснулась сама не своя, это говорит о том, до какой степени вся эта история засела нам в головы. Завтра я узнаю, есть ли школа, которая возьмет ее с проживанием.

Мы уложили Лу и Йотту спать на большую деревянную кровать, а сами пошли на кухню ужинать. У них пять собак, две обезьянки, летучие мыши. Только привидений не хватает.

На следующий день мы ели в комнате, для разнообразия. Посреди обеда Лола увидела, как из чемодана вылезло что-то живое. По тому, как она об этом сказала, я подумала, что это шутка, но это был страшный таракан, и он направился к нам. В две секунды я вскочила на стул, Шарлотта и Лола тоже, в истерике. Жак — единственный, кто не потерял хладнокровия: он снял туфлю и убил таракана.

Мы продолжили есть на полу — и тут еще одно явление из чемодана, ужас, вопли, я ни секунды не думала о малышке Лу, а Шарлотта сказала, что я оттолкнула ее, чтобы первой влезть на стул. Прощайте мысли о том, что по натуре я человек стойкий, герой! По всей вероятности, я пожертвовала бы своими малышами, прежде чем мне выкрутили бы руки!

Мы успокоились, опять принялись за еду, и опять выполз таракан. Жак принялся бить тараканов, заглянул в шкаф — о, черт, еще один! Лола, Шарлотта и я очень боялись ходить по полу, мы были вне себя от страха, их было шесть. Мы пошли на ресепшен попросить аэрозоль. Все знают про тараканов. Мы убрали из номера всю еду, и смелый Жак все обрызгал. Как же мы испугались!

У детей их не было, они бы ни за что не заснули, но их дверь закрывается, а у нас достаточно места, чтобы беременная тараканиха свободно разгуливала.

В полночь мне позвонила Кейт, она была немного грустная, как мне показалось. Я подумала обо всей этой нелепице, и мне тоже стало грустно. Мы находимся так далеко друг от друга, мне ее очень не хватает, и, когда я вижу какой-нибудь красивый пейзаж, я думаю: «Черт, если б только она видела это вместе с нами». Мне хотелось сказать ей об этом, но я не сказала, надо стоять на своем.

Конечно, я понимаю, она подражает Сержу, она восприняла мою прежнюю жизнь и теперь является центром притяжения в этом искусственном мире… Звучит банально, но мне тоже нравилось так жить.

***

Я вспоминаю одну ночь в Мадриде, она захотела спать рядом с Сержем, прекрасно, я уступила ей место на большой кровати, но, когда Серж посреди ночи проснулся и обнаружил ее, он сказал: «Что это ты тут делаешь, я хочу, чтобы здесь была твоя мать!» Я сказала Кейт: «Ты хочешь спать вместе со мной на диване?» — «С тобой?» Она заплакала: «Лучше уж я буду спать на полу, он хочет тебя, а не меня!» Я, рассердившись на Сержа, поставила все чемоданы у двери в большую комнату, чтобы утром он не мог выйти, а когда проснулась, чемоданы все были убраны, малышка Кейт сидела рядом с Сержем и, играючи, отрывала маленькие кусочки от круассана и давала их Сержу, прелестный ребенок. И тогда Серж мне сказал: «Вот видишь, она не рассердилась, она меня обожает!» — и это была правда.

***

Быть может, она будет актрисой; в конце концов, в чем проблема, она видит, что Серж делает успехи, не очень-то надрываясь; и я, с моим-то акцентом, без образования, тоже добилась успеха, — так почему не она? Жак пишет дома. Так кто же по-настоящему работает? Кто сдал на бакалавра? Даже ее настоящий отец не сдал, а он миллионер… Так-то вот!

4 января

Славный денек. Лу 4 месяца. Я проснулась поздно, потому что Лола и Йотта взяли Лу на ночь к себе, бедняги! В 7 часов она проснулась и потребовала бутылочку. Ее уже нельзя оставлять на кровати, четыре дня назад она научилась ползать, точно земляной червяк! Она делает это уверенно, даже когда устала.

Зазвонил телефон: для Кейт есть место в школе в Ардеш, где учится ее подружка. Мне приснилось, что я побывала в школе для Кейт и испугалась, увидев замок Дракулы: большие светильники, гномов, горбатого немца у дверей. Директриса, в сандалетах и с косами, подскочила к нам, прыгая через скакалку, как скаут. «Мы здесь много играем и смеемся!» и «Мы большие приятельницы». Ава мне шепчет: «Она нормальная?»

Потом мы, Жак, Лола, Шарлотта, Лу и я, отправились на пляж с волнами.

Посетили дом императрицы Жозефины, супруги Наполеона. Лу положили в коляску. Никогда не думала, что она, Жозефина, была белой. Я думала, что Наполеон, большой оригинал, взял в жены черную красавицу, а может, я перепутала ее с Жозефиной Бекер? В любом случае она очень красива. Подумать только, эта женщина, родившаяся здесь, под пальмами, в сущности, буржуазного происхождения, вдруг становится императрицей Франции и Италии… И до чего же смешной Наполеон: «Душенька моя, целую тебя везде, твой Бони». Невозможно представить себе нашего «Бони» таким чувствительным, да еще и на матрасе, а между тем это так!

Потом мы устроились на пляже с Лу, море было спокойное.

Жак, Лола и Шарлотта надели ласты, маски и дыхательные трубки, чтобы поплавать под водой: рыбы, скалы, ракушки — так увлекательно! Я осталась с Лу, я еще не загорела, быстрей, быстрей загорать! Я попробовала маску с трубкой, но это оказалось не мое, я думала, что утону, даже на глубине в 25 сантиметров. Они набрали ракушек для бабушки, Сержа, Ноэль, а для меня ничегошеньки, я чуть было не поранилась губкой, это такая прелестная штучка на коралле.

Лу исполнилось 4 месяца. Лола и Жак нарисовали ей красивые открытки. Завтра экскурсия на ромовый завод. Я надеюсь, что малышка Лу стойко перенесет винные пары.

8 февраля, Линда — Лондон

Линда родила мальчика. Только что звонил Майк, Линда и младенец чувствуют себя хорошо, вес около трех кило, я так за нее рада.

Проснулась очень рано. Бедняжка Лу кашляет, а у Шарлотты насморк. Ночью спали беспокойно, а потом еще волновались из-за Линды. С 21 часа мама с папой ждали в маминой комнате. Папа очень тревожился, и мама тоже. Никто толком не спал. Маму мучили кошмары, и в 4 утра ей пришлось выпить снотворное. Папа разбирал бумаги у себя в комнате, потом, примерно в 9:30, позвонил в больницу, и ему сказали, что она по-прежнему в родильной палате. Время тянулось медленно. Лу так прелестна, что я все больше боялась, что у Линды что-нибудь пойдет не так. Звонок. Уф, все хорошо, ура! Шарлотта прыгала от радости.

Ночь 8 февраля

Видела Линду, младенца и Майка. Линда прелестна, восхитительна, она прямо расцвела. Она очень мужественная и кормит малыша после кесарева сечения. Она терпелива и делает все очень хорошо, несмотря на боль. Я ею восхищаюсь. Майк с такой нежностью и благоговением смотрит на Линду и младенца, его глаза светятся счастьем и гордостью. Darling little boy43 — вылитый Майк в миниатюре и очень пропорционально сложен. Я была растрогана до слез, когда увидела, какой любовью окружено это крохотное существо. Глазки у него круглые и совсем без складочек, как у некоторых недоношенных детей, нет, он пухленький, но маленький, словно эльфийский совенок. Длинные ручки, длинные ножки, темно-русые волосы — вскрик феи, картинка, которую я видела во сне. Шарлотта на седьмом небе.

Март

Мне бы не хотелось продолжать писать мой дневник иначе, как в веселом расположении духа, и, за неимением писательского таланта и чувства юмора, вот я какая в марте 1983 года:

— со мною мой ангел, малышка Лу, она спит рядом;

— моя голова стоит не больше, чем два года назад.

Я очень люблю Жака, так, что жить без него не могу, но вместо того чтобы наслаждаться идиллией, я чувствую себя больной, как в 18 лет, совершенно больной им. Я чувствую себя старой, некрасивой — и душой и телом, я утратила свою душевную красоту, покинув Сержа. Я могу любить только тех людей, которые страдают, я не могу ни любить себя, ни уважать, не могу справиться со своим недугом, а он даже не видит, что мне плохо, и говорит, что это оттого, что он работает, а я нет. Он отчасти прав, потому что я хочу работать только с ним, я ревную его к тем блестящим женщинам, которые его окружают, я тоже до боли хочу иметь основания плакать вместе с ним, ради него, я тоже хочу разрываться, чтобы он сказал, что в такой-то сцене я более чем хороша, но вместо этого я могу разрываться только в жизни, а это не вызывает у него восхищения.

Пятница 4 марта

Малышка Лу так красива, а Шарлотта так забавна. Вот только Кейт мне не хватает, сегодня утром я получила письмо. Мы ужинали вдвоем с Шарлоттой в очаровательном марокканском ресторанчике, я чувствовала себя прекрасно в компании с ней, в ресторане я смеялась до слез, услышав ее рассказ о том, как она грохнулась в метро, будто в замедленной съемке.

Моя Лу так прелестна, что у меня порой перехватывает дыхание, и она такая веселая! И она хочет нравиться! Она заплакала, чтобы привлечь к себе внимание, когда увидела, что отец на нее не смотрит!

9 марта

Какой ужасный день44, я провела его, сидя на коленях, несчастная. Моя папка воспоминаний, любовные записки, газетные вырезки, телеграммы за пятнадцать лет. Как же я была избалована и как неблагодарна, и вот я все переживаю заново: Вена, фирменный бланк отеля «Захер», телеграмма от Ольги45, возвращение к работе, трудности с продюсером, сообщение «звонил ваш муж», эскиз Авы, адрес больницы, фото детей в 1 год, в 6 лет, 10 лет, 12 лет, милое лицо Сержа, телеграмма, открытка с Ямайки, десятки раз «я люблю тебя», фото со съемок, первое совместное фото в Нормандии, Клуб 13, Жак. И потом письмо из отеля «Захер», звонил Жак, ваш муж оставил сообщение. Венеция, зима, лето, весна, а потом шесть лет в Венеции, дети в Венеции, наша комната в Венеции, он, я. Несчастный случай с детьми, ссадины на лицах, потом дневник. Я уехала. Но как я могла уехать, как, после стольких лет; я просматриваю все эти годы, пытаясь быстро разложить их по коробкам: коробка для Шарлотты, коробка для Кейт, большая коробка для Серджио? Подобно тому как смерть — это horror46, моя жизнь — это коробка с пазлом: лицо на веселом фото — и в тот же вечер предательство. Я создала себе ужас, лучше бы умереть, мне казалось, что все это кино, что я ребенок, который играет в игру «кто любит меня больше всех». Я ранила великих людей, подумать только, есть недостающие куски, на фото все счастливые, на словах тоже, и все же я была неискренней: порой я хотела их обоих, и я на все имела право, как дрянная девчонка, и он стал меня презирать, не смотрел на меня и обращался со мной как с ребенком. Весь день у меня из головы не выходила эта картина конца, наложенная на вид этой комнаты, стопки фотографий, краха; у него было такое лицо, что я поняла: с этого момента он будет внушать мне страх, он будет меня судить. Святые правы: как, должно быть, хорошо никогда никому не причинять боль. Надо тихонько закрыть глаза и тихонько скользнуть в тихую ночь. Ад — это когда ты преступница, несмотря на смягчающие обстоятельства; ослепляющая любовь, безудержное желание — все ушло, осталось страдание. У Сержа нет этого чувства вины, с его точки зрения он ни при чем, он честный игрок, против которого смухлевали, которого побили, обокрали. И он остался честным игроком. И пусть ему не говорят ни о «морали», ни о том, что надо делать, ни о том, что он «поступил дурно», нет, нет, только не он. И он больше не смотрит на меня с любовью — это, наверное, самая суровая правда, он любит ту, которую он знал, но не меня. В конце концов, кого он знал — меня или некую актрису? Я и сама-то себя толком не знаю, я играю сама с собой.

И во всем этом мои малышки, жизнь подлинна хотя бы для них, моя Кейт выросла, она уже не ребенок и, я думаю, станет актрисой — невозможно ведь продолжать быть ребенком. Шарлотта королева, к тому же красива и добра. У нее такой прекрасный, такой чистый характер. И малышка Лу здесь, она рождена от мужчины такого красивого и соблазнительного, что я содрогаюсь при мысли, что могу его потерять. Я лежу в постели и не могу заснуть. Я сложила свою жизнь в чемодан, но образы не покидают меня.

Без даты, сон

Позавчера мне приснился сон. Малышка Лу в больнице, я пришла ее проведать, она смотрит на меня с такой нежностью, что мне трудно уйти. Жак видит, что мы опаздываем на самолет, но он спокоен и вежлив. Я пытаюсь уйти от Лу, она уже не стоит на четвереньках в своей сетчатой кроватке, она на руках у медсестры, я закрываю дверь и вижу, что она беззвучно плачет, как недавно, за стеклянной дверью. На стоянке меня ждет Серж в такси, неужели я дала ему понять, что он может меня увезти? В любом случае он здесь и преспокойно меня ждет. Жак тоже здесь, в своей машине, а я между ними, потом у них завязывается драка, и я их разнимаю. Серж не желает признавать Жака.

Я иду с Жаком, встреча через полчаса, не опаздывай, я иду в противоположную сторону, выхожу на какую-то улочку, где меня обгоняют две девушки. Одну из них я знаю, но откуда? Пытаюсь вспомнить — и вспоминаю. Она говорит: «О, надо, чтобы мы с Жаком больше путешествовали по Италии». Эта девушка журналистка, пишет в «Монд», для Жака это будет неожиданность, а мне отчасти приятно знакомство с девушкой отнюдь не вульгарной, скорее даже серьезной, работающей в «Монд», потом я вижу двух полицейских и заграждение зеленого цвета, как решетка в подвале, перекрывающее мне дорогу. Я оборачиваюсь и понимаю, что назад идти не могу, но как тогда быть? Надо пройти по мосту, а потом повернуть налево примерно через километр, потом опять пройти по мосту, и я буду на месте. Я вижу, сколько еще осталось пройти, и понимаю, что опаздываю. Я хлопаю полицейского по животу, он забирает у меня пуховку для пудры и пишет протокол на моей розовой пуховке, потому что это противозаконно — совершать насилие над полицейским; потом я сижу вместе с ним и другим полицейским, и две другие девушки, не вполне приличного вида, идут к нам, и я рассказываю, что меня ждет муж и что у меня болен ребенок. Девушки слушают, а полицейский говорит: «Ого, вы их разжалобили, это все ваши штучки, вы хорошая актриса, но на нас это не действует». Но на девушек это сильно подействовало, я плачу, ведь я говорю чистую правду, и все же я пользуюсь ситуацией, играю на публику, полицейский прав.

Проснувшись, я все рассказала Жаку, ему было интересно только, на каком я была берегу и на какой мне надо было перейти. Во сне я видела его большим, как автобус, я объяснила ему, что была на Правом берегу и хотела там же и остаться, именно так. Это полицейский пытался заставить меня перейти через мост, но в любом случае Жак не это хотел сказать, я знаю, что Серж живет на Левом берегу, все это меня смущает.

16 марта

Сегодня вечером позвонили мама с папой. Только что умерла Фрида.

***

Мать Пемпи, двоюродная сестра папы, Фрида Биркин, впоследствии Дадли Уорд, когда-то была любовницей принца Уэльского, будущего Эдуарда VIII. Их связь быстро закончилась из-за Уоллис Симпсон. Она ввела моду на воротники с лентой, а в тридцатые годы вместе с принцем Уэльским основала Feathers Club47, согласно эмблеме принца — трем перьям, и устраивала благотворительные танцевальные вечера для сбора средств в помощь жителям бедных кварталов. Позже она вышла замуж за Бобби Каса Маури. Пемпи, когда ее муж Кэрол Рид умер, переехала жить в дом напротив дома моих родителей, а чуть позже Фрида поселилась в доме рядом, на Оулд-Чёрч-стрит. Так они и жили, по соседству, до самой ее смерти.

***

Дорогая, славная Фрида. Она в лучшем мире, но мне ее будет ужасно не хватать. Звезда этой женщины — оригинальной, неповторимой, witty, naughty, daring48 — погасла, как мне будет не хватать ее смеха, ее неожиданных визитов. Она была веселой, избалованной, забавной, как никто другой, с виду беззаботной, на редкость мудрой. Ни у одной другой леди не было так приятно бывать в гостях. Обезоруживающая своей искренностью, страшно верная тем, кого она любила, с этим своим детским голоском, который вызывал у меня смех, равно как и ее смелые суждения и ее непорядочность. Все это похоже на некролог в местной газете, но стоит мне отметить одно какое-то качество, как в памяти тотчас всплывает другое. Какое счастье знать ее, пусть даже не очень близко, этого эксцентричного мастера комментариев, и какое счастье, что Шарлотта, Кейт и маленькая Лу были с ней знакомы, а о Лу она сказала: «Эта малышка далеко пойдет». «That divine baby»49, — cказала она, когда мы были у нее в последний раз, с ней тогда уже было трудно общаться, она вела себя крайне высокомерно и смотрела на меня с недоверием, решив, что я няня Лу, и даже папа не смог ее переубедить.

Дорогая, дорогая Фрида, если ты там, на небесах, посмейся надо мной вволю и обними дорогую Пемпи — ты ведь так долго ждала момента, когда можно будет соединиться с ней…

28 марта, Тунис

Весь день я провела в попытках отыскать fascinating Tunisia50. Я сфотографировала темного барашка и какого-то жалкого верблюда — и всё51. Мне хотелось увидеть жилища пещерных людей, они находились в четырех часах ходу, по словам чиновника из департамента культуры, еще он сказал, что Кайруан — интереснейшее место, которое нужно во что бы то ни стало посмотреть, и добавил, что город почти рядом, но мы добирались два часа и не смогли туда попасть! Там что-то около двадцати трех мечетей, но ни в одну нельзя войти, какие-то симпатичные парни пытались всучить нам ковры. Мы жутко устали! Но было очень весело, благодаря девочкам мы теперь знаем, что рука Фатимы означает семью, а две руки — две семьи и т. д., что, для того чтобы соткать довольно паршивый ковер, очень симпатичная женщина должна потратить семь месяцев жизни, что мечеть для нас закрыта, что верблюжьи какашки можно собрать и положить на время верблюду под хвост и что его верхняя губа разделяется надвое! Один из верблюдов все время крутился. Я поинтересовалась, почему у него завязаны глаза, и человек ответил: «Он болен вертянкой!»

Перелет сюда был самым страшным из всех, какие я когда-либо совершала, это уже стало привычным: мой перелет на обратном пути в Лондон, перелет в Женеву на день рождения Жака; у детей рвота, женщины вопят. Бедная Шарлотта, вся зеленая, обхватила ладошками мордочку, я тоже сидела склонившись над гигиеническим пакетом, и холодный пот стекал у меня по шее к губам. Жак, тоже мертвенно-бледный, взял малышку Лу — единственную, кто неплохо себя чувствовал. Я проклинала себя за то, что все эти страдания из-за меня одной, мне хотелось вернуться и послать к черту всю эту поездку, особенно когда я видела ужас на лицах Шарлотты и Лолы. По громкой связи сообщили, что приземлиться невозможно из-за ветра, и все-таки мы сели, все прошло хорошо, любезные стюардессы, гирлянды из апельсиновых цветов, нас встречали как королев. Все были очарованы улыбкой Лу, и боже, как она улыбалась весь день! В отеле мы хотели поплавать, но в бассейне не было воды, только рабочие. Мы могли бы сейчас находиться в Неаполе, тут все грязно и безвкусно, гнетущее впечатление. Но люди милые и кроткие, и обожают детей, так что thank the Lord!52

Я стала почти непьющей! Ни капли спиртного, только вода касается моих губ вот уже три дня! Ничего удивительного — после той жуткой ночи, которую я помню, будто она была вчера. Жак сказал, что хотел позвать врача, чтобы он сделал мне укол, потому что у меня были галлюцинации и я пыталась выпрыгнуть из окна. Я не помню ничего, даже то, что я выскочила из такси и рухнула на дороге. Немного болит рука и колено. У меня все внутри холодеет, когда я пытаюсь думать об этом. Я помню, что пыталась причинить себе боль; не будь рядом Жака, думаю, мне бы это удалось, но мне плевать на истерику, мне интересно, что бы я сделала, если бы со мной не было Жака. Он говорит, что я кричала в течение десяти минут, и он думал, что ему придется отправить меня под замок. А я ничего такого не помню, помню только, что весело болтала с Изабель Аджани, она была просто очаровательна, мы смеялись по поводу одной истории с гинекологами. Сказать по правде, мы заставили смеяться всех присутствующих на празднике; по случаю такого большого успеха я выпила белого вина, после того как прикончила одну или две бутылки красного. Я думаю, два приличных стакана водки с апельсиновым соком довершили мое падение, я умышленно приняла их за спиной у Жака, мы пили с Аджани, моей сообщницей. А потом — туман до самого утра! Ну да! Помню, я скверно себя чувствовала, но не помню, чтобы я падала на лестнице, проявляла какую-то необычайную агрессию или буйство, о чем мне с ужасом рассказывает Жак. Это и правда не смешно, а скорее жутко. Зато больше ни капли, не то — курс на Святую Анну53! Я знаю, что это неразумно, это скорее крайности, но у меня или все, или ничего, как поется в песне, а что касается курева — или четыре пачки, или ни одной затяжки. Я не могу себя контролировать, не могу быть благоразумной. Я слишком слаба для того, чтобы выпить бокал-другой, и все, это баталия, а потом «железная рука», как говаривал Серж.

7 апреля

Моей дорогой Кейт завтра исполнится 16 лет, тра-ла-ла-ла-ла! «Happy birthday sweet sixteen you’re not a baby anymore»54, — как поется в песенке. Ну вот, случилось! Моей малышке 16 лет. В этот вечер, в Лондоне, 16 лет назад она начинала свою жизнь. Джон, я и она — мы помчались в лондонскую клинику… Каким еще ребенком я была тогда, меня надо было взять за руку, успокоить, боль не стихала. Но какой же красивой, прекрасной была моя малышка Кейт, — и моей, моей, моей. И как я была счастлива. Мне кажется, прошло уже лет тридцать, и вместе с тем это было как будто вчера; закончилось детство, все загублено? О, надеюсь, что нет. Что она может помнить? Общество взрослых людей, несуществующий отец, импозантный отчим, какая прелестная, смелая и преданная девочка. Шестнадцать лет назад я и представить себе не могла нас здесь, в Париже, и шестнадцать радостных лет, в которых было все: счастье, тревога, раздражение, истерики, ярость, удушающая любовь, — да, моя милая Кейт, мой первенец, я заботилась о тебе, как любовник, я любила тебя и за маму и за папу, и я люблю тебя за весь мир, но у тебя, моя обожаемая, — у тебя свой мир. И это именно так. Сегодня наши дороги немного расходятся, это нормально, надо вылезти из кокона, чтобы стать бабочкой, но не забывай о моем сердце, а в нем ты — младенец, которому от роду день. Я, которая себя ощущала еще ребенком, я дала жизнь другому существу, такому красивому, как я горжусь тобой, happy birthday, моя прекрасная Кейт, необыкновенная Кейт, раздражающая своим едким шармом, я буду любить тебя всю свою жизнь, никогда ты не сможешь потерять ни меня, ни мою любовь, ты всегда будешь нужна мне. Будь счастлива даже и без меня, если так нужно, отыщи свою единственную дорогу, верь в себя, ты сильная, будь позитивна и осторожна с парнями — ты, кто вредит самой себе! Спокойной ночи, любовь моя, рожденная завтра, спи спокойно этой ночью у меня в животе, завтра наступит очень скоро, позволь мне предаться воспоминаниям, ведь ты напоминаешь мне мою молодость и с той поры служишь мне верной опорой. Я благодарна тебе за то, что ты была такой веселой малышкой, что сохранила свое простодушие, и обаяние, и терпимость, и способность сострадать и прощать. Благослови тебя Господь, моя дорогая Кейт.

9 апреля

Приехала Кейт, я подарила ей бриллиантовые серьги, которые выбирала вместе с Шарлоттой и Лолой. Потом день был немного грустный, я даже не знаю почему. Подозреваю, как всегда, что я думала о Серже, а Жак все делал как-то не так. Я хотела, чтобы он сделал подарок Кейт, мне казалось, что он об этом не подумал, но я ошибалась: днем он купил ей вместе с Шарлоттой перо. Потом я посчитала его эгоистом за то, что он приготовил обед себе одному, и решила, что он выглядит безобразно — потому что он вместе с Лолой был у парикмахера и позволил стричь себя какой-то девке, она постригла очень коротко; потом я хотела, чтобы он одолжил мне свое перо, а он положил его себе в карман, потом Серж сказал мне, что я красивая на фото во всю страницу в Маtin Mag. Я купила журнал, показала его Жаку, а он и не подумал восхититься. Словом, множество каких-то ничего не значащих мелочей. Серж этим вечером забирает Шарлотту, мне по-прежнему грустно, и в моем злобном мозгу мелькнула мысль, что вот, Жак через несколько лет украдет у меня Лу, если я ему ее оставлю. Вот видишь! Прекрасное отношение. Однако Серж в разговоре по телефону был мил, как обычно.

Я знаю, почему я так много думаю о нем: потому что вчера вечером он сказал, что видел сон про нас обоих и что мы, как всегда, ссорились. «Кошмар!» — сказала я, а он так ласково: «О нет, нет, это было… мило». Думаю, поэтому я обозлилась на Жака.

***

Lost Song

Для того чтобы слова Сержа можно было петь, Филипп Леришом55 разбирал его почерк и переписывал текст печатными буквами, потом я записывала все фонетическими знаками — потому что нередко слово было написано не в полном, а в сжатом виде, — с черточками наверху, обозначающими такты, мне также приходилось придумывать какое-нибудь новое слово, чтобы получилось спеть. Если я произносила слова не очень хорошо, на меня сыпались оскорбления, Леришом это знал, он оставлял первую дорожку, и мы потом совершенствовали запись. Сержу было на все это наплевать, его интересовали только эмоции и высокие ноты. После того как мы расстались, во всех его песнях говорилось о разрыве, мне было непросто их петь, а ему было непросто их слушать. Сквозь стекло кабины для звукозаписи я видела его расстроенное лицо, но после окончания записи он поднимал большой палец вверх в знак того, что я его не разочаровала, так было с «Baby Alone» («Малышка одна»), «Lost Song» («Утраченная песня»), «Amour des feintes» («Любовь притворщиков»). Никакого контракта у меня с Сержем не было, но он мне говорил: «Я должен тебе это» — и писал для меня еще с десяток песен. Он давал мне прослушать мелодии в фортепианном исполнении, записанные на магнитофон на улице Вернёй, а я должна была отмечать звездочкой на бумаге понравившиеся. Я усердно ставила звездочки и попутно видела, что до меня это делали другие, — по всей вероятности, Шарлотта и Леришом. Это укрепляло меня в моем выборе, но однажды, выбирая мелодии к «Baby Alone», я поставила одной божественной мелодии четыре звездочки, но он мне сказал: «О нет, это для Аджани!» — это был «Pull marine» («Синий свитерок»). Он курил, когда, играя на фортепиано, подстраивался под мою тональность, дым от сигареты шел мне прямо в лицо, я немного кашляла, а он говорил: «О-ла-ла, как все изменилось!» Изредка я ворчала, потому что мне не нравились слова. Он безропотно их менял, и я уж теперь не знаю, была ли я права. Был один текст, который стал «Love Fifteen» («Любовь в пятнадцать лет»), но поначалу это был набор слов, рифмовавшихся со словами на тему виски, чистого солода и т. п.; меня это раздражало, а он говорил, что я не знаю марок, что он приводит самые шикарные, «Гленморанджи», и все же он не послал меня куда подальше, а просто изменил слова. Мне нравились исключительно песни грустные, не быстрые, написанные только в миноре, и он мне сказал: «Нужны всякие, бойкие в том числе, а то быстро надоедим»; надо было включать в репертуар быстрые песни, менее интересные, чтобы выигрышно выделялись песни грустные.

***

12–13 апреля, 3 часа ночи

Я так рада, Кейт понравилась школа моделирования на улице Сен-Рок, в эту школу нас рекомендовал месье С. де Ланвен. Кейт мне сказала: «Это даже и не школа, я могла бы этим заниматься всю ночь», — эти слова будто бальзам для моих ушей. О-ла-ла, какое счастье, если Кейт нашла свое, я знала, я на это надеялась, я представляла это в мечтах, представляла, что Кейт увлечется, найдет свою собственную «фишку», только свою, и будет блистательна, оригинальна. Я без ума от счастья. Кейт — художница, я догадывалась, но до чего же мы, до чего же я глупа, что столько крови себе попортила, думая, что она придет к этому классическим путем: будет хорошо учиться в обычной школе, «из кожи вон лезть», добиваясь результатов, старясь понравиться, — словом, поступая банально, как я. Нет, она никогда не любила школу, и об этом она говорит мне уже десять лет!! Но, с другой стороны, что же делать? Художественных школ не существует для детей младше 18 лет. Я всегда уповала на то, что в обычной школе она встретит сказочную учительницу. Она нашла ее теперь, и это просто фантастика, я скрещиваю пальцы на ногах, чтобы это продолжалось в том же духе и чтобы внутренние правила школы не отбили у нее желание там учиться. Я думаю, что, даже если не быть «стилистом», девять часов живописи, шесть часов истории костюма и т. д. — лучше, чем опять оказаться на севеннском «запасном пути»56, вместе с отвергнутыми детьми, не изучая ничего из того, что нравится, и находясь, к моему огорчению, далеко от дома. Шесть месяцев жизни в интернате — этого достаточно. Очень хорошо, что она высвободилась из-под моей опеки, пожила среди своих сверстников, но хватит, она там ничего не учит, в листе успеваемости С, С, D, E и А по устному английскому все-таки, но это же плачевные результаты, в особенности с пожеланием «Работай!» классного руководителя. Я печенкой чувствую, что она будет блистать в своей области, и аплодирую ее смелости.

Сейчас я немного беспокоюсь за ее здоровье: она часто падает в обморок, у нее низкое давление, аллергия.

Вот такие, дневник, у меня мысли сегодня вечером! Я буду ликовать, когда узнаю, что у нее все идет хорошо.

До завтра.

Твоя давняя корреспондентка

29 апреля

Кейт больше не хочет посещать школу на улице Сен-Рок, она мне это сказала по телефону. Ох, мне сделалось грустно, но я не рассердилась. «Я тебе кое-что скажу, только ты не сердись, обещаешь?» О нет, я всего лишь озадачена ее будущим и хочу для нее только самого лучшего. Я боюсь, что она ленится прилагать усилия, это как в балете, в современном танце: все, что нужно, — это постоянная требовательность, а она не хочет нести ответственность за возможные промахи, но тогда что же делать?

В общем, я разочарована, я ведь хотела, чтобы она серьезно отнеслась к искусству, но, по-видимому, еще слишком рано. Наверное, было бы лучше, чтобы я не занималась ее будущим, чтобы идея шла от нее самой.

1 мая

Жак, почему ты не боишься, что я оставлю тебя? Почему ты во мне так уверен? Ты преспокойно спишь. А я мысленно вновь собираю чемоданы. Серж — это все равно что моя страна, мне до головокружения хочется вернуться туда, чтобы обрести покой, чтобы там умереть. В конце концов, я понимаю, что жизнь без него или без тебя имела бы один и тот же финал. Я себя знаю, я сделала бы Сержа несчастным, с уязвленным самолюбием, дав ему почувствовать, чем я пожертвовала, отказавшись от жизни с тобой, — романтическим безумием и бурей страстей, которые меня так привлекли в тебе; но вот я вновь увидела моего Сержа, мою Англию, его отеческие жесты, услышала его спокойный голос — а ведь он порой бывал таким агрессивным, таким эгоистичным, таким надменным, — я увидела своего мужчину умиротворенным, — может, потому, что он счастлив и рядом нет меня, — и поэтому лишилась сна? Прежде не давало мне спать чувство стыда, чувство вины за причиненные ему страдания, а теперь я завидую его спокойствию, его безмятежности. Да, я не лгу себе: я завидую этому его состоянию и завидую Бамбу, которая заняла мое место.

Но ведь я ушла — с каким презрением, с каким отвращением к его превосходству. Мне было противно видеть, как он гордится собой, как мало в нем скромности, как велика уверенность в своем таланте, в своей славе, как он обласкан разными кретинами и как презирает неудачников — людей, не таких известных, как он; если он писал для кого-то, то давал «шанс» — как будто давал благословенный хлеб. А теперь все эти недостатки кажутся мне такими детскими, я отмахиваюсь от них, как от каких-то глупостей; его агрессия и принуждение кажутся мне вещами вполне нормальными, его чувство превосходства — вполне приличным и, в конце концов, даже забавным. Я храню только светлые воспоминания, как старая дева, никто не будет любить меня так, как он… Вот моя драма, и я об этом знаю.

***

Серж познакомился с Бамбу после разрыва со мной, она спасла его гордость, его честь, ей было 20 лет, она сносила его шутки, его сарказм, вернула ему счастье и шанс иметь новую семью, родив чуть позже Лулу. Ко мне она относилась с терпением и пониманием, приглашала к ним домой, несмотря на то, что ей, должно быть, порой это было делать нелегко, как нелегко было и Жаку; наверное, будучи мудрой, она понимала, что я не представляю больше опасности и что главное для меня, как и для Сержа, — это творческое и дружеское общение. Ночь после смерти Сержа мы провели вместе на улице Вернёй, проговорили всю ночь, и я почувствовала ее великодушное отношение ко мне. Мы вместе выбирали место, где Серж будет похоронен: она, Жаклин, Леришом и я, исходив все кладбище, в конце концов поняли, что лучшим будет то место, которое он сам выбрал для своих родителей, — именно там он теперь и покоится…

***

19 июня, Лу 9 месяцев

Лу, любовь моя, как всегда, глаза голубые, рот Жака, нос, я думаю, тоже его, светленькая, какой я была когда-то, — но глаза такие дивные, что в них можно утонуть. Не знаю, что я делала бы без нее. Никогда мой папа не приходил в волнение от младенцев, даже когда младенцами были мы, а к Лу он не может относиться спокойно. Она ложится на пол, как пекинес, и грызет его шнурки. Я даже купила ей резиновую косточку в dog shop57, это было ребрышко.

В понедельник папу оперируют. Бедный папочка.

Шарлотта по-прежнему ангел, сегодня вечером она приготовила мне шоколадный торт, мы были вдвоем всю неделю. Завтра ее забирает Серж. Она невероятно красива, очень деликатна, крайне чувствительна, очень решительна и предана всем, кого любит. Из школы она часто приносит 20/20, она амбициозна, и у нее своя гордость. Она обожает Сержа, и я надеюсь, что меня она тоже любит. К Кейт она испытывает смешанное чувство любви, восхищения и раздражения, но я знаю, что ей ее не хватает. Для Лу она словно обожающая и терпеливая мать.

У меня нет времени подробно писать о том, что Жак в Швейцарии, снимает фильм с Пьером Дюксом, а я начала сниматься у Жака Риветта и что этот хрупкий мужчина в сущности настоящий диктатор! Джеральдина Чаплин очень смешная, и я нахожу весь проект очень веселым. Исчезла неуверенность, мучившая меня вначале, если не сказать истерия, вызванная присутствием Джеральдины и Риветта. Я не хотела сниматься в этом bloody58 фильме! А теперь я рада, что участвую в нем. Он не дает мне свихнуться.

***

«Поверженный ангел, или Любовь на траве» — изысканный фильм Жака Риветта, с Джеральдиной Чаплин и Андре Дюсолье, об актерской труппе, которая приходит к людям домой, чтобы сыграть у них пьесу: если в ней есть сцена в ванной комнате, все зрители идут туда, если смешная сцена на кухне, зрители перемещаются на кухню. Гениальная идея, позаимствованная у реальной труппы в Америке, я думаю. Когда Жак Риветт пришел ко мне на улицу Ла-Тур с Джеральдиной и продюсером Мартиной Мариньяк, чтобы предложить мне роль, я отвела их наверх, в библиотеку, а сама попросила Жака Риветта дать мне сценарий. Он ответил, что сценария нет, что у него никогда нет сценария и что он дает актерам текст, написанный на листе бумаги накануне ночью. Я сказала, что мне нужны рельсы, как поезду, иначе я собьюсь с пути, выпаду из окна; он добавил, что речь пойдет о фокуснике, а я ответила, что терпеть не могу типов, которые вытаскивают голубей из рукава… Расстроенные Риветт, Джеральдина и продюсерша тогда спустились по большой лестнице, прошли по коридору к двери, отделяющей нас от улицы Ла-Тур, и уехали. Проводив их, я встретила в гостиной Жака, он мне и говорит: «Ты знаешь, кто такой Жак Риветт?» — «Нет». — «У него есть фильм, называется «Селин и Жюли совсем заврались», он постоянно идет в Латинском квартале, на твоем месте я бы пошел посмотреть». И я пошла с Кейт. Из кинотеатра я вышла в необычайном возбуждении, позвонила Джеральдине, она сказала: «Да, да, да, я знаю, тебе нужны рельсы, а то ты можешь упасть из окна, ты не любишь, когда голубей вытаскивают из рукавов, ты считаешь, что это убожество…» — «Нет, нет, я хочу сниматься, я видела «Селина и Жюли…», и если я смогу быть хотя бы наполовину такой же прекрасной, как Жюльет Берто…» Вот так я стала сниматься в каком-то странном доме в Сен-Клу, съемки были необыкновенные, однажды мне нужно было пройти по комнате, впереди меня по паркету двигался краб, и вдруг я услышала зловещий раскат грома; я подумала, что это спецэффекты, но оказалось, что настоящая гроза. В окно я увидела Шарлотту, она шла ко мне под красным зонтом, все были очарованы ею. В тот вечер, или в другой, Мартина Мариньяк мне сказала, что видела, как Шарлотта сидела с бокалом шампанского за стойкой буфета во время коктейля по случаю выхода фильма. Мартина удивилась, а Шарлотта ей ответила: «Я хочу быть актрисой, как моя мама, и пьяницей, как мой папа!»

Я снялась еще в двух фильмах у Жака Риветта: «Очаровательная проказница», с моим дорогим Пикколи, и в последнем фильме Риветта «36 видов с пика Сен-Лу», с Серджио Кастеллито. Риветт почти ничего не ел, я припасала для него бананы, чтобы он не умер с голоду! Он внимательно наблюдал за людьми, во время съемок он заметил одну костюмершу, красивую деваху, которая нырнула в бассейн, — от него ничего не ускользало… В последний день съемок «Любви на траве» я так разозлилась, что у меня нет текста, что исцарапала себе руки в кровь, чтобы не придушить Риветта; я никогда не знала, известно ли ему, что именно должно с нами на самом деле происходить, или он обнаруживал это, как мы, каждый день заново. В общем, я слишком поздно поняла, что это гениально — так работать, не знать, что ваш персонаж будет делать или испытывать, совсем как в реальности: вот мы сидим за столом, такие радостные, веселые, а через десять минут попадаем под автобус. Однажды я видела Риветта: мы обедали с Жаком на террасе кафе на Северном вокзале, мимо проходил Риветт, он уже прочитал «Либерасьон» и «Монд» и торопился на 14-часовой сеанс, он смотрел по три фильма в день и хранил все статьи о кино из всех газет. Любчанский, его главный оператор, человек безумного обаяния, рассказывал мне, что дома у Риветта были дорожки между стопами газет, — так он ходил по квартире, было место для холодильника, но самого холодильника не было, он не отвечал на телефонные звонки — надо было подсовывать ему записки под дверь… Очень привлекательная личность.

Джеральдина была совсем как я, мы могли весь день петь мелодии из музыкальных комедий: «My Fair Lady» («Моя прекрасная леди»), «Oklahoma» («Оклахома»); наши жизненные пути несколько раз пересекались, вплоть до фильма «Boxes» («Коробки»), когда я попросила ее сыграть меня, она отказалась, заявив, что с этим предложением я опоздала лет на десять, но она с удовольствием сыграла бы мою мать. Я встретилась с ней в телефильме «Les Aventures des mers du Sud» («Приключения в южных морях») Даниеля Виня, она играла мать Роберта Льюиса Стивенсона. Ее приезд на съемки на Кубу произвел сенсацию, она очаровала всех своей учтивостью и обходительностью. Она тут же села есть с техническим персоналом — нам, сидевшим за актерским столом, стало стыдно; закончив есть, она складывала салфетку. Для первого знакомства с Риветтом я привела Шарлотту на просмотр отснятого материала, поскольку особенно гордилась удавшимся мне монологом о персонаже Андре Дюсолье, но на просмотре оказалось, что самая удачная сцена не моя, а Джеральдины — блестящий эпизод с нешлифованным рисом.

***

1984

27 марта, дома

О-ла-ла! Какой ужасный день был вчера! Придя домой, я намеревалась объяснить Саре59, что хочу заниматься Лу самостоятельно, ввиду того, что у меня нет больше работы, и хочу, чтобы мой дом был моим домом, а не местом, куда я боюсь возвращаться. Бедная Сара, я предложила ей остаться до июля, если сейчас трудно что-либо менять. Она славная девушка, но она сделалась посредником между мной и Кейт и ее доверенным лицом, а это уже чересчур. Из-за нее у меня создалось впечатление, что я отстранена, а мне хочется быть в гуще событий. Все эти звонки с сообщением о том, что происходит с Кейт и Шарлоттой, мне не по душе, в особенности если я пропускаю самое интересное и только плачу по счетам. Короче говоря, все это меня отнюдь не радует, и действительно, мне хочется, вернувшись домой, пообщаться немного с девочками.

Я очень взволнована. «Кейт — одна из самых одаренных учениц в классе». Я привожу слова мадам Сёра, сказанные ею на профсоюзном собрании на улице Сен-Рок, «редкий талант», я думаю, она без проблем перейдет на второй год обучения. Талант! О, я так рада и так горда. Наконец-то она нашла свое занятие, она одарена и занимается. Я вся сияю от гордости и уже рассказала о ее блистательных результатах преподавателю в старом лицее — заведении симпатичном, но губительном для человека талантливого. Господи, только бы все шло как сейчас, если она продолжит в том же духе, то когда-нибудь сможет стать новым Сен-Лораном. Я знала, что ей просто-напросто необходима мотивация, и она совершит чудеса. Даже если это продлится недолго, ощущение, не покидающее меня весь сегодняшний вечер, прекрасно, ей всего-то 17 лет, и у нее будет свой собственный успех.

Я не без оснований сердилась на Шарлотту: она принесла табель с плохими оценками. Она слишком часто засиживалась допоздна с подружками и теперь должна взять себя в руки. Я знаю Шарлотту: если она не самая любимая, она может плюнуть на все. Я была к ней излишне сурова, к тому же она пропустит два месяца в школе, снимаясь в фильме с Катрин Денёв, так что сейчас не время сходить с орбиты.

***

На подбор актеров для фильма «Пиратка» Жак Дуайон пригласил Марго Капелье — лучшего директора по кастингу во Франции. О том, чтобы девочку играла Шарлотта, не могло быть и речи, для Сержа это было бы невыносимо. И вот Марго показала нам фотографии Лор Марсак, получившей эту роль, попутно спросив, не знаем ли мы, случайно, девочку или мальчика, которые смогли бы сыграть ребенка Катрин Денёв в фильме «Слова и музыка» Эли Шураки. Речь шла о девочке, страдающей из-за развода родителей, и я подумала, что Шарлотта справилась бы великолепно, я даже считала, что это хорошая идея — сняться в фильме еще юной, это позволило бы ей быть на виду и, быть может, понравиться людям этой профессии в то самое время, когда она, без сомнения, попадет на первые страницы журналов из-за «Lemon Incest»60 со своим отцом Генсбуром, а я знала, что это вызовет скандал. Я думала, что ей легче будет избежать его, если она будет, ко всему прочему, актрисой, а не просто появится на обложке «Пари-матч» как я в свое время в связи с песней «Я тебя люблю… Я тебя тоже нет», в противном случае она будет просто чьим-то «ребенком». Не помню, чтобы Серж давал мне прослушать «Lemon Incest» или прочитал слова песни, во всяком случае, я знала, что это была его излюбленная манера — превозносить Шарлотту до небес, демонстрируя свою любовь. Так он, в конце концов, делал с Бардо, со мной, с Бамбу: он, такой робкий, не мог обнять ее просто так, разве что для фото или для фильма.

Я вспоминаю, как мы с Шарлоттой встретили Катрин Денёв, когда она направлялась в банк, чтобы открыть для Шарлотты счет. Денёв, выйдя из машины, поинтересовалась, почему у Шарлотты немного подавленный вид; я сказала: «Серж хочет снимать с ней фильм в августе — сентябре, и она нервничает, поскольку пропустит месяц в школе, но Сержу нельзя этого говорить», и она ответила: «Но Серж не может так поступить с Шарлоттой, она не только триместр себе испортит, но и весь год!» — и вызвалась позвонить Сержу и попросить его перенести съемки на более ранний срок. Разумеется, я сказала: «Нет, нет, нет, я сама это сделаю»; я позвонила Сержу и сказала: «Ты не можешь так поступить с Шарлоттой, она не только триместр себе испортит, но и весь год», и он перенес съемки, чтобы Шарлотта не пропускала занятий!

***

8 апреля, день рождения Кейт

Мы с Кейт в Восточном экспрессе. Нам так весело, поездка стала подарком для нас обеих. В поезде она задула свечки вместе с каким-то типом, который сыграл «С днем рожденья тебя» на пианино. Она была красива, очень красива. А я была горда. Восточный экспресс идет с опозданием из-за забастовки в Италии, так что пропал наш обед в «Мадонне»61.

Умираем от жары в купе люкс. Наверное, какие-то неполадки в котле, который отапливается углем. Кейт заснула — белая лилия, святая. Как бы мне хотелось, чтобы мой чертов фотоаппарат работал. Я никудышный фотограф. Везу с собой только разбитый поляроид и movie camera62 для съемок под водой — будет превосходно, если мы свалимся в канал! Есть еще мой Pentax, но нет пленки, так что никаких фото по случаю дня рождения, останутся только воспоминания!

Мы опять говорили о Саре. Она либо: а) испорченная, б) наивная. А может, неудавшаяся актриса? Она рассказывает, что я сумасшедшая. Хороша, ничего не скажешь! Боюсь, что она это делает с досады, а я еще из милости оставляю ее у нас до июля — подумать только! Она уже начинает жаловаться Кейт на то, что я снимаюсь. Кейт меня понимает, она говорит, что Сара пытается настроить моих собственных детей против меня. Я знаю только одно — что это очень обидно, но я не позволю таким образом испортить мне отдых с Кейт.

Итальянский пейзаж великолепен, краски зеленые, терракотовые. Я думаю, как бы мне заснять Кейт спящей. Она такая красивая без макияжа, само совершенство.

***

Я ничего не писала о съемках «Пиратки», наверное, потому, что у меня не было времени — настолько работа была увлекательной, а диалоги, которые нужно было учить наизусть, очень длинные. Я думаю, в этой картине я сыграла лучше всего. Как всякий режиссер-постановщик, Жак умеет перевоплощаться — на этот раз он перевоплотился в женщину, в Марушку Детмерс. В самом начале я была Альмой, женой. У Жака появилась идея пригласить моего брата сыграть моего мужа, потом у него возникла идея относительно Изабель Аджани, и уже не я играла Альму. Жак дал мне понять, что для фильма заполучить Аджани — это, что ни говори, большой подарок; так я стала играть Пиратку, а Аджани — Альму. В последний момент Аджани, которая потребовала, чтобы фильм снимался в черно-белом варианте и главным оператором был Нюиттен, ушла с картины и уехала в Южную Америку. Анн-Мари Берри предложила молоденькую девушку, которая играла у Годара, — Марушку; я вернулась к своей роли, потому что Марушка была моложе меня, и в итоге актерский состав выглядел так: супружеская пара — Эндрю и я, Пиратка — Марушка, Филипп Леотар и загадочный ребенок — Лора Марсак. Мы все погрузились на паромное судно и отбыли в Англию; съемки, все дни в течение месяца, были самыми волнующими, в которых я когда-либо принимала участие, планка стояла очень высоко, я не имела права сыграть плохо. Я вспоминаю, как в конце фильма я вывихнула руку на лестничной клетке, когда бросаюсь к девочке, стреляющей в меня из револьвера, и с облегчением принимаю смерть на руках у Марушки, которая тащит меня до самой двери.

Фильм был отобран в конкурсную программу Каннского фестиваля, освистывать его начали уже с заглавных титров, мой бедный брат присутствовал на показе для прессы, мне позвонили в «Карлтон», чтобы спросить, в курсе ли я, и я подумала: «Черт, может, Эндрю как раз сейчас плывет в Англию, ведь я ему сказала, что с Жаком, которым все восторгаются, он ничем не рискует!» Похоже, когда мы с Марушкой обнимались, люди напевали вполголоса мелодию из рекламы Dim63: «Да да дада да да». Черт побери… Мы с Жаком больше волновались за Лу, у нее передние зубки врезались в десны, когда она упала на лестнице в доме на улице Ла-Тур, мы оспаривали друг у друга возможность вернуться в Париж, чтобы заняться ею, и я победила. Я нашла мою бедную Лу сосущей печенье Lu своим прекрасным ротиком, из которого исчезли красивые белые зубки. Специалист на Данфер-Рошро64 мне сказал: «Уж не знаю, что вы такое делаете с вашими детьми в субботу, если в воскресенье у них уже нет зубов! Возможно, они вылезут снова». И они вылезли! Вылезли в Каннах, там мы спрятали малышку Лу в нашем люксе в «Карлтоне» с Шарлоттой и Лолой. На премьере Шарлотта была в платье балерины, которое я купила у Репетто, мы выглядели очень респектабельно и были готовы ко всему — к воплям и свисту во время демонстрации фильма. Все приготовились колотить дамской сумочкой разбушевавшихся противников фильма, но все прошло спокойно. Пожалуй, лучше всего я выступила в роли защитницы фильма на пресс-конференции. Это был единственный раз, когда женщины переходили на другую сторону улицы, чтобы шепнуть мне на ухо: «Спасибо за «Пиратку»!» Трогательно!65

***

1985

Январь, воскресенье вечером (по поводу декабря 1984 г.)

У меня сжалось сердце, когда я сказала «до свидания». Это было так тяжело и мучительно, что мне захотелось обнять себя за плечи. Я села в такси. Я не хотела, чтобы Лу видела, что я плачу, и я постаралась выглядеть веселой, но мне будет так не хватать этого ангелочка. Полчаса назад я приехала, чтобы поговорить с тобой о них. Милый Жак был, как всегда, спокоен и мудр. Я бываю с ним несправедлива, я то люблю его, то не люблю, и одно так быстро сменяется другим, что я даже не успеваю этого заметить! Я не могу жить без моих детей, не могу пойти посмотреть фильм, погулять в парке или уехать на неделю отдохнуть без них, это никуда не годится, но это так. Любой пляж без Кейт, Шарлотты, а теперь и без Лу ничего не стоит, ничто меня не веселит, никакая ванная комната, если мы не играем там в больницу и другие игры, равно как и сотни гостиничных номеров, где я была, потому что я не могу жить без общества моих детей. Прощания в аэропортах, когда вцепившиеся в меня пальчики Шарлотты разжимались, и она, проведя уик-энд со мной, уезжала потом с Сержем. О, дети, дети! Даже ужасный подростковый кризис Кейт — я отдаю себе отчет в том, что она сама, ее жизнь занимают меня больше, чем что-либо другое, даже если ее поведение вызывало у меня негодование и безумную ярость. Дорогая Шарлотта, я была бы так счастлива закрыться с тобой в купе поезда, идущего в Константинополь! Неважно, при каких обстоятельствах, она ведь такая тонкая и наблюдательная, как бесценный cartoonist66, она замечает все; как сказала мне Сэми Фрей, она утонченная и изысканная, как зебра!

Моя обожаемая Кейт, прошедшая через все, я без ума от нее, как если бы мы были сестры, — я пишу «сестры» с большой опаской! Я знаю, что это уловка, но я принимаю любовь ревнивую, чувство соперничества и желание сопротивляться, ощущение предательства и невообразимую нежность. Тогда, может быть, не сестры, а любовники… С Шарлоттой влюбленность совсем иного рода. Это любовь-восхищение, мне повезло, что она выбрала меня, потому что я знаю ее вкусы, ее чувство юмора, многое она унаследовала от Сержа. Им обоим свойственна вера в себя… Иногда мне кажется, что она появилась на свет еще до меня. Ее любовь ничего не требует взамен. Я горда тем, что они любят меня, если любят. Шарлотта очень авторитарна и ревнива, я прекрасно понимаю, она хочет безраздельно царить в сердце того, кто рядом с ней, будь то Серж, Жак, Лола, Лу, Мунга. Она — единственная в своем роде. А Кейт поистине щедра. Кейт готова делить Шарлотту, она не ревнует ее к Сержу, она просто считает несправедливым, что в душе у Сержа для нее нет места.

Я должна была бы написать им все это, вместо того чтобы выговариваться в дневнике! Но это помогает мне держаться, когда мне их не хватает. Дорогая малышка Лу, удаляющаяся от меня семенящими шажками, какой необходимой и поистине драгоценной стала она для меня за короткое время! Два года — и я уже не представляю себе жизни без нее!

Должна сказать, что исполнение Шарлотты проникнуто сильным чувством, — редкая удача в фильме Шураки. Это актриса поразительной точности, правды жизни, необычайной эмоциональности, она отдает всю себя, ее красота, как мне кажется, индивидуальна. Она зачаровывает, от нее невозможно оторвать взгляд, когда она улыбается — ты плачешь. У меня впечатление, что я не имею никакого отношения к ее самобытному таланту. Я ни капли не слащава, я реалистка. Ты видишь ее — и тебе хочется узнать о ней больше. В ее глазах есть тайна — вот что делает ее такой притягательной. В ней больше очарования, чем в любом другом ребенке из тех, кого я знаю. Я знаю ее в жизни, но это подтверждает и экран. Она не обязана этим никому, в ней есть тайна, и эта тайна принадлежит только ей — человеку очень достойному и отважному.

Теперь, когда все это произошло с Шарлоттой, а я думаю, о господи, и с Кейт, — это чересчур. Шарлотта уже обласкана Сержем, плюс ее диск, плюс комплименты, бушующие вокруг этого фильма и будущих фильмов… В какой-то момент я испугалась, что поступила неделикатно, отправив Шарлотту на прослушивание: я хотела компенсировать ей то, что она не получила роль в «Пиратке». Кейт такая взрослая, у нее своя жизнь, дружок и завидная свобода, я боялась, как бы Шарлотта не почувствовала себя обделенной. Теперь счет равный.

Я рада, что успех Шарлотты не связан с Сержем. Это значит, что у нее есть своя собственная ценность, вне зависимости от того, привлекает он ее для создания своих дисков и фильмов или нет. Сознание того, что она уже что-то собой представляет, без его вмешательства, придаст ей уверенности. А когда она состарится, все станут думать, что ему повезло, что он ее заполучил; мне тоже отчасти хотелось бы так думать. Не быть обязанным своим успехом таланту других людей и не бояться быть неинтересной, если этих людей больше не будет рядом с тобой. Это не вполне обо мне, но все же немного и обо мне.

Я стала волноваться за Кейт, когда она попросила меня прийти на ее дефиле 17 декабря. 14-го она еще не была уверена, что ее отберут для участия в нем, но, поскольку это был мой день рождения, я попросила Патриса Шеро отпустить меня днем 17-го, и он, вот ангел, согласился. На самом деле я просила из-за Кейт, но в тот же вечер была премьера у Шарлотты, и мы пошли туда тоже. Так вот, только придя в демонстрационный зал, я поняла, насколько престижно участие в этом конкурсе, где Кейт была самой юной. Это было очень волнующе, финансировали мероприятие Соединенные Штаты, Италия, Испания, Франция и Япония совместно с Air France. Кейт взяли в последнюю минуту. Poor67 Кейт очень нервничала, я бы тоже нервничала на ее месте. Сказать по правде, я была просто ослеплена, когда увидела манекенщицу Кейт, ступившую на подиум, и услышала, как объявили: «Presenting68 Франция, номер 31, Кейт Барри». Я едва не лишилась чувств, увидев платье Кейт из кожи и муслина. Шикарно, оригинально, просто и элегантно. Скажу честно, я думаю, это лучшее, что было у французов, и я бы проголосовала за то, чтобы ей дали первое место. Мы с моей мамой, которая тоже пришла, чувствовали себя как владельцы скаковой лошади. 300 других студентов продемонстрировали свои платья, и жюри покинуло зал, чтобы посовещаться.

Я поняла, насколько это редкая и необыкновенная удача — быть избранной среди десяти претендентов. Мама с недоверчивостью относилась к вкусам жюри, поскольку они энергично аплодировали только один раз — платью на бретельках из шотландки, не сказать чтобы безумно привлекательному! Кейт умирала от страха. Я услышала, как председатель профсоюза, Марк Боан, сказал: «Давайте будем свободны от комплексов». Они победили в конкурсе в прошлом году, и я поняла, что в этом году победителем тоже будет француз. Прошло пятнадцать минут, я была уверена, что победит Кейт. Потом я увидела мадам Сёра. Я умоляла ее сказать мне о Кейт, она объяснила, что нет, победительница не она, но это ничего не решает, она фаворитка у Марка Б. Я очень расстроилась из-за Кейт, и мне стало совсем грустно, когда я увидела победителя — эту ужасную шотландку! Худшее американское творение было выбрано представлять Соединенные Штаты, какая-то уродливая штуковина а-ля Курреж69 с носками в придачу. Единственная удачная вещица была у японки, но создательница была такая маленькая, что фотографам приходилось вставать на колени, чтобы ее сфотографировать.

18 января

По приезде в Вену70, едва самолет приземлился, я попала в прошлое пятилетней давности. Ты, Ава, я, ждущая Сержа по ту сторону заграждения, за стеклом; я смотрю, как он идет ко мне. Милая Ава, ты преследуешь меня здесь, на каждой улице, я боюсь услышать звук наших шагов, увидеть твою тень или мою, потому что мне иногда кажется, что я призрак, проскальзывающий через створчатые двери до такси, бегущий по коридорам. Я даже спрашиваю себя: как, я вспоминаю о себе, которая вспоминает о тебе, дистанция во времени кажется мне слишком большой, а детали такие точные, что я с подозрением отношусь к собственным воспоминаниям. Вчера вечером мной овладело желание увидеть больницу, я стояла в этом дворе, я вышла из такси перед знакомой калиткой — кажется, это была вторая дверь направо? Если я сейчас открою дверь, то дальше поднимусь по лестнице?

Увижу ли я на первом этаже того безумного человека, который привел меня в ужас, когда я вышла из твоей палаты? Было уже очень поздно, и я искала служебную лестницу. Прежде чем попасть туда, я взбираюсь по лестницам, разум говорит мне «нет, не открывай дверь, не заходи», а ноги сами несут меня по ступенькам, они отказываются повиноваться разуму, ладони толкают створки дверей, в голове звучит «нет», и я уже начала надевать сапоги, направляясь к умывальникам, еще немного — и я бы тебя увидела. Вчера вечером я остановила кричащую память, я не стала подносить ладони к воде, не стала толкать последнюю дверь, но сегодня вечером я смогу войти, быть может, я не смогу сопротивляться. Вчера вечером я тебя видела, а потом я стерла тебя, видела твою шею, как у Марии-Антуанетты, твои красные, в лентах, волосы, я стерла тебя, я думала о чем угодно, прокручивала в голове выученный текст роли, я отталкивала тебя, но я знала, что должна вернуться, меня манит ужас, как манит вода того, кто боится утонуть, но в глубине души я жду, чтобы Жак, Лу и Мими71 уехали. У меня свой собственный призрак.

Вчера поздним вечером мы с Жаком и малышкой Лу отправились на поиски ресторана, я не знаю ничего, кроме Sacher, Demel или каких-нибудь coffee bars72.

Мы бродили по холоду, и тут Жак находит китайский ресторан. «О боже, ну не для того же мы приехали в Вену, чтобы есть палочками!» И мы ушли, в надежде отыскать какую-нибудь местную экзотику; в конце концов Жак увидел затрапезного вида неоновую вывеску ресторана венгерской кухни. Когда мы открыли дверь «Погребка Марты», до нас донесся пугающий звук лифта, еще больше нас напугало то, что внутри играл настоящий оркестр! Мы прошли мимо пустых столиков, отделенных друг от друга перегородками, смотрящих в просторный зал, где было много пластика и украшений, оставшихся еще с Нового года. Было впечатление, что мы попали в какой-то шпионский фильм, все лица казались вышедшими из «Третьего человека»73, предатели и двойные агенты весь вечер мелькали у нас перед глазами; а еще там была толстая дама в коротком платье, с пышным бюстом, в высоких сапогах на молнии и в меховой шапочке, как у английского солдата караульной службы, в большой красной руке она держала маленькую дамскую сумочку на цепочке. У нее было отвратительное лицо и блуждающий взгляд, своего места она, похоже, не имела и время от времени подсаживалась к невысокому мужчине, с которым пришла, а потом и к хозяину заведения с мерзким лицом, который принес мне Лу и с раздражением спросил, говорю ли я по-немецки; я ответила, что, судя по тому, что он хочет мне сказать, в этом нет необходимости! Дама в меховой шапочке в самом начале дала Лу пластиковый цветок мака, и наша романтичная крошка оторвала головку от стебля, да так и ходила по залу с листочками и торчащим из кармашка стеблем, а дама, как престарелая Офелия, прохаживалась по залу с потерянным взглядом и с маковым цветком в руках. Оркестр играл задорную русскую музыку, в то время как шайка потенциальных гангстеров входила и выходила, в какой-то момент их оказалось двадцать пять человек сразу, как на свадьбе в духе Аль Капоне, потом они все ушли, с таинственным видом, ничего не съев. Какой-то человек в пиджаке держал руку за пазухой, у него был вид мелкого бандита, высматривающего своего boss74, я была уверена, что он носит с собой ствол, атмосфера была как за железной решеткой, но все это, без сомнения, оставило у Лу самые веселые воспоминания о Вене. Безумная музыка, шесть красных рыбок в бассейне, полно какой-то публики, а Лу прогуливалась от столика к столику, щедро аплодировала оркестру и кричала «браво» без чьей-либо подсказки. Даже Жак находил это забавным, а он не был в слишком веселом расположении духа, его мать весело болтала о преимуществах и недостатках карпа. Он пахнет тиной — таков был ее вердикт. Жак то и дело удивленно вскидывал брови, вспоминая о себе в столь юном возрасте — в два года он не очень-то веселился, и с тех пор мало что изменилось — и о своей боязни большого колеса, которое он видел на ярмарке, когда был мальчишкой. Может, поэтому его теперь мучают кошмары, а мое предложение пойти посмотреть на большое колесо из «Третьего человека» их спровоцировали. На обратной дороге все обращали внимание на малышку Лу в ее новом австрийском плаще из плотной шерсти и красной шапочке, вышагивающую по заснеженным улицам, будто заводная кукла. Господи, она такая забавная, такая живая, и не очень-то послушная. Жак ее немного побаивается.

***

После «Пиратки» меня посетил Патрис Шеро в Нормандии, где я снималась в фильме «Leave All Fair» («Пусть все будет честно») по роману Кэтрин Мэнсфилд с сэром Джоном Гилгудом. Он предложил мне сыграть в «Мнимой служанке» Мариво, но я никогда не играла в театре во Франции; вначале я подумала, что это экранизация, я обожаю «Раненого человека», мысль же о пьесе привела меня в изумление. Шеро был так обворожителен, что мне никак не хотелось его отпускать, позволить ему вернуться в Париж на своем BMW; я сказала, что прочту и подумаю. Но в глубине души для меня вопроса не было. Я спросила: «Мари Во хорошая писательница?» Он был так любезен, что не стал меня поправлять, я знала, что сниматься будет Мишель Пикколи, но все-таки принялась читать пьесу, ничего не поняла, к тому же после «Я тебя больше не люблю» я с трудом могла бы увидеть себя в роли Шевалье, а тут Графиня… Словом, я сказала Шеро, что об этом не может быть и речи, и выложила ему все свои доводы. Первый: по мнению Дуайона, графы и графини — эти роли всем уже осточертели, интересны роли слуг. Шеро ответил: «Не проблема!» — он уже ставил «Мнимую служанку» в таком ключе, но в этот раз решил изменить угол зрения. Серж мне сказал: «У тебя нет сцен с Пикколи»; я сказала об этом Патрису, и он ответил: «Не проблема! Возможно, он будет мелькать везде». Я ему сказала, что дело не пойдет из-за моего акцента. «Не проблема! Аристократия заключала браки по расчету». — «У меня голос тихий». — «Не проблема! Тебя будут слушать». Я сказала: «В театре играют одно и то же каждый вечер». — «Не проблема! Ни один спектакль не похож на другой». Когда доводы у меня иссякли, я сказала: «Кажется, в театре постановщики после первой недели сбегают…» — «Не проблема!» Театр его собственный, и он будет там находиться каждый вечер. И все-таки я сказала «нет», но для меня было невыносимо потерять его, и я предложила: «Не хочешь ли ты прийти на чай, только не будем больше говорить о «Мнимой служанке»?» Он ответил, что придет, но пообещать, что не будем говорить о «Служанке», не может, и уехал в Северную Африку. К счастью для меня, я повстречалась с актером, который сказал мне, что Шеро — самый значительный театральный режиссер, я этого не знала. Мы с мамой посмотрели пьесу Кольтеса «Битва негров с собаками», которую он поставил, — это было открытие, я стала думать, что, может, он сумеет мною руководить и я смогу повторить примерно то, что делала в «Пиратке», — сыграть женщину, которая разрывается между двумя людьми, Лелио и Шевалье. Когда работа над «Мнимой служанкой» уже подходила к концу, Шеро рассказал мне пикантную историю: он приехал в Нормандию, чтобы увидеться со мной, а я еще не вернулась со съемок; сэр Джон, знавший Шеро как крупного театрального деятеля, спросил у него: «Что ты тут делаешь, Патрис?» — и он ему ответил, что собирается предложить мне роль Графини в пьесе Мариво, на что сэр Джон ответил: «Ambitious!»75

На репетициях я узнала все, чего прежде не знала о театре, каким образом можно вызвать у себя правдивые эмоции, как в кино. Когда были сцены, где я не понимала поведение Графини, я спрашивала Шеро: «Ты мне говорил, что у Графини нет ни малейшей заинтересованности, что же это тогда за история с отступными?»76 И он мне отвечал: «Если твой муж названивает по телефону, чтобы запустить проект, в котором у тебя главная роль, ты не станешь устраивать ему сцену из-за внушительного счета за телефон, но если он названивает другим актрисам, неужели тебе хватит благородства безропотно оплатить счет?» Тут я жалким голосом воскликнула: «О нет, нет, я мелочная и заурядная, я понимаю Графиню». Персонаж, кроме того, переменчив: она говорит Шевалье, чтобы он ехал в Париж, но, как только он собрался в дорогу, она на коленях умоляет его: «О нет, не уезжайте!» Патрис мне говорит: «Неужели ты никогда не ждала своего возлюбленного, не вела разумных разговоров о том, что вам лучше расстаться, а потом, при виде уходящего мужчины, никогда не падала на колени со словами: “Нет, нет, я не это хотела сказать?”» Он приблизил Мариво к нам и сделал его сложным, как мы; играя Графиню, он сел на стул, откинул голову назад, сильно согнул спину и вытянул вперед руки — он был самой прекрасной Графиней, которую только можно себе представить; я села на его место и выгнула спину так, что чуть не сломала, стремясь быть такой же прекрасной, как он. Текст Мариво был для меня так труден, что я попросила Клода Страта, ассистента Шеро, записать весь мой текст на пленку, я выучила его и отработала произношение, порой ничего не понимая, и уже на первом чтении знала свой текст наизусть, поскольку для меня невозможно просто нанизывать слова друг на друга; я не знала, как произносить некоторые окончания, не могла выговаривать «р», а мне хотелось быть абсолютно достоверной, избавиться от жуткого английского акцента; я произносила раскатисто «р» до боли в горле. В первой же фразе, которую мне нужно было сказать, их было пятнадцать! На генеральной репетиции зрители засмеялись, когда я встала на четвереньки, умоляя Шевалье не покидать меня. Меня это страшно уязвило. Я повторила Шеро одну из моих реплик: «Вот женщина, которую легко одурачить!» Он мне ответил: «Было бы поистине сильно, если б ты играла подобие: ты ползаешь на коленях, плачешь, но, в то время как у тебя текут слезы, ты улыбаешься своему ребячеству, следовательно, ты осознаешь свое смешное положение». Следующим вечером, на премьере, я именно так и сделала, и смеялись уже больше. Я думаю, что у меня были лучшие из партнеров, Дидье Сандр каждый вечер меня спрашивал: «Ну, как тебе было, все хорошо?» Пикколи был великолепен: весь в черном, словно страшная Баба-яга, он ходил в окружении слуг, грозный, раскатисто смеялся, и смех его был похож на воронье карканье. Поскольку я появлялась на сцене спустя какое-то время, я каждый вечер слушала, как он играет, глядя в свой текст, порой он откровенно сочинял, это было гениально. Я спросила у него: «А что, если у тебя случится провал памяти?» — и он мне ответил: «Провалы существуют для того, чтобы их заполнять». В один из вечеров пришла Шарлотта; стоя внизу большой лестницы и распахнув объятия, он воскликнул: «Добро пожаловать!»

Чтобы играть спектакль, надо было вечером ехать в Нантер, такси не хотели приезжать за нами в час ночи, слишком много было разных случаев. Тогда Шеро показал мне, как лучше добираться от улицы Ла-Тур, через Дефанс, а дальше прямиком в Нантер, главное — не сворачивать влево, не то окажешься на кладбище, а ехать все время прямо, до самого театра «Амандье». Иногда я подвозила Пикколи, высаживала его у Триумфальной арки; с той поры я всегда стараюсь делать, как он, — уезжать сразу после спектакля, прежде чем приглашенные гости смогут прийти вас поприветствовать; стоит представить себе, как они будут старательно подыскивать нужные слова, становится жутко неловко; я все это слышала в английском театре, где играла моя мать; я была счастлива через десять минут после финальных аплодисментов уже катить прямиком в Париж.

***

4 февраля

Сегодня вечером я устала от одиночества, я подыхаю от собственной заурядности и безликости, я считаю себя ничтожеством, меня преследуют женщины, которых я люблю больше, чем себя. О, лицо Кински, Фанни Ардан, о, талант, смелость, меткие высказывания, а мне нечего сказать, ничего интересного, сплошное бессилие, неблагодарность, я ненавижу книги, которые обо мне пишут, я бы приплатила, чтобы только этого не делали, я пожертвовала бы состоянием, чтобы Луи77 забыл о моих детских дневниках, ну почему я поддалась соблазну? В надежде, что это сделает меня интересной? И вот, при ближайшем рассмотрении я таковой не являюсь, при ближайшем рассмотрении ничего нет, никаких метких высказываний, все мелко, куски дилетантской писанины, надерганные неизвестно как, я ничто, ничто. Когда объявляли номинации на премию «Сезар», я так робела, так страшилась людей этой профессии; к счастью, были Лор78 и Зиди, однако же мой диплом доставил мне удовольствие. А потом сегодняшний вечер — брр! — я-то знаю, что я ничтожество. Если б только Жак хотел снимать меня, на меня давит груз надежд, я не являюсь для него кем-то, кто его вдохновляет, он видел меня, снимал, впрочем, это быстро закончилось. К тому же я человек вполне здравомыслящий, я мелкое ничтожество, которое время от времени мнит себя кем-то большим, но это блеф, я не гожусь на длинные дистанции, я для коротких пробежек, и люди считают меня умной только потому, что прежде считали глупой, а я нечто среднее, — я, которая мечтала быть великой. О, как я стараюсь понравиться Шеро, я пустила бы себе кровь, если бы это было нужно, чтобы он думал обо мне хорошо; я хочу, чтобы он не заблуждался на мой счет, однако полагаю, что он заблуждается. Какая прелесть этот парень! Какое обаяние, какой удивительной мягкостью проникнуто его терпение! Тысячу раз он объяснит, выслушает, опять объяснит, каждый раз какая-нибудь новая история, жизненная слабость, душевная рана, удар по самолюбию, он так точен, неутомим и снисходителен к нашей беспомощности. Я не говорю о Пикколи — вот кто скромнейший из всех, кого я когда-либо видела. Он в сотый раз слушает его наставления — нет, это слово слишком жесткое, — предложения, он ждет, слушает, он не завидует тому, что Патрис так терпелив ко мне и тратит на меня столько времени, вдохновленный проектом, талантом других людей, не блефуя и не лукавя. Я замираю в изумлении перед этим человеком, видя его смирение, умение сосредоточиваться на главном, вникая в его философию. Как быть такой, как он, — преданной тем, кого любишь, кем восхищаешься, совершенно равнодушной к суетности наград, оскаров, критики и т. п.? Как быть такой чистой? Я думаю, надо быть твердой в своих убеждениях, не слишком поддаваться чужому влиянию, свято следовать своим принципам, своему кодексу чести и соответствующим приоритетам. Пикколи — редкий человек, надежнейшее плечо, но он так убийственно честен, что я боюсь показать ему мои несовершенства, мои слабости, отсутствие собственного мнения, мою заурядность. Поэтому я доверительно сообщаю ему только то, что не повредит его мнению обо мне, и умалчиваю о лести, которую мне было приятно слышать, и об укоренившемся неверии в себя. Нужно, чтобы я перестала говорить о своих страхах даже Патрису, такие разговоры заразительны, и ему это в конце концов надоест, он потеряет со мной терпение. О нет, только не это! Иногда, когда мне удается ему понравиться, у меня возникает будоражащее меня ощущение: о, только бы он гордился мной, только бы любил меня, нет, все еще хуже, он и правда любит меня. Я боюсь, как бы он не увидел, что я того не стою, но больше всего я боюсь его разочаровать, этого я не вынесу. Меня так мучает этот страх разочаровать, что иногда я думаю, что вот-вот умру; все во мне кажется таким маленьким: мои руки, мой рот, мои глаза, мои неловкие детские движения, — как в первый год занятий драматическим искусством. Ни в чем нет подлинного взлета, настоящих крыльев, одни только желания: иметь голос или талант танцовщицы, как во сне. Я люблю красивых женщин, но они заставляют меня чувствовать собственное убожество. Какая-нибудь Аджани или Кински — о, какой бесцветной, пресной и бесталанной я себя чувствую, я так боюсь, что Жак или Шеро захотят других актрис, что они от меня устанут, что Жак уедет с Кински, и я немею перед ее красотой. Я чувствую себя носком, надетым на красивую ногу, но ведь я продырявлюсь, и меня заменят, я заменима, я вижу, что Шарлотта играет более правдиво, чем я, что она более обворожительна, и я это знаю, мне бы очень хотелось руководить ею на каком-нибудь фильме, я понимаю это ее возбужденное состояние. А я — мне скучно на себя смотреть, я очень боюсь быть плохой, так боюсь, что в «Dust»79 («Пыль») совсем распустилась, и мне потом будет стыдно, что я выставила напоказ свои переживания. Я себя не люблю и не могу от этого излечиться. Быть может, в 12 лет я считала себя хорошей, и потому я не хочу, чтобы Шарлотта упустила свой шанс. Сегодня вечером мне очень грустно, и никто не в силах мне помочь, потому что я понимаю, что права.

20 февраля

В ресторане с Лу, весело, я купила «Brave Margot»80 («Отважную Марго») и пластинку для Лу. Что за славная компания — мои девочки! Как я счастлива с Лу. Парк, Театр кукол, покупки, банк — все радует, когда я с ней.

7 марта

Смешно, но вот: ты, мой дневник, ты мой единственный друг, единственный, кто на протяжении многих лет терпит мои стоны и жалобы. Все говорят, что я милая и отважная, и это правда. Всю жизнь я делаю только то, что вызывает у людей любовь ко мне. Я провела три года — несчастных, тягучих, полных грусти и обыденности — в школе на острове Уайт. Я занималась день и ночь, чтобы иметь хорошие отметки, чтобы папа меня любил, но больше, чтобы Джейн Уэлплей81 во мне не разочаровалась. Я не осмеливалась ни смеяться, ни потрясать устои, ни проявлять индивидуализм или оригинальность, я в точности соответствовала своему положению ребенка, который хочет нравиться учительнице; ни единой выходки, ни одного опасного развлечения, ни одной забавной истории — из страха, что все расскажут отцу и я покрою себя позором. Эндрю был веселым, ни на кого не похожим, особенным, блистательным, его ругали, а он на это плевал, он прекрасно проводил время, правда, слегка волновался, читая табель успеваемости, зато до этого пережив множество приключений. Линда тоже нонконформистка, скрытная, с кучей подружек, молчаливая нарушительница всяческих правил. Одна я была такой заурядной. Папа с мамой читали мои табели успеваемости с восторгом. Я им нравилась — но в ущерб малейшему приключению, которое бы меня развлекло, и чтобы в конце концов услышать, что Эндрю может блистать и иметь сказочные оценки, поскольку умен и наделен способностями, только он большой оригинал, предпочитает гнуть свою линию, но если бы он захотел, то всех бы превзошел. Линда с ленцой, но способная, да только ей чихать на любовь учителей, она предпочитает весело проводить время с друзьями, не ладит с учителями, но если б захотела, какой ум! А ты, Джейн, такая лапушка, какое удовольствие получать твои табели, в колонке справа всегда: «Джейн очень прилежная», «Джейн постаралась, хотя это далось ей нелегко», «Джейн очень любят в классе», бла-бла-бла. Короче говоря, ни таланта, ни способностей, ни ума, но, боже мой, какое трудолюбие! В общем, милое ничтожество. Так вот, я считаю, что ничего не изменилось!

Что касается пьесы, то Пикколи, Лоранс и Дидье ведут себя на сцене все более уверенно, они прояснили все свои вопросы, разрешили сомнения, нашли правду, они оживленны и готовы к премьере. У меня же впечатление, что я откатилась назад! В репетиционном зале я немного блефовала, потому что в состоянии паники мне хотелось плакать, я впитывала все, что говорил Шеро, ни разу не возразив, — настолько все, что он говорил, казалось мне правильным, впечатляющим, пронзительным. Я самая любящая его ученица, я работаю как вол, — ну и всё. И, как в школьные времена, я уверена, что не являюсь профессионалом. Другие выходят с репетиции будто возрожденные из пепла фениксы. Я же делаю свое маленькое дело на пределе, драматически, потому что очень боюсь играть в комедии; другие смелы, блистательны — я старательна; каким же я чувствую себя ничтожеством, совершенно неинтересной!

Я только хотела доказать Шеро, что он не ошибся, что я не трусиха, но сегодня вечером я чувствую себя как побитая собака. Никогда, никогда меня не будут принимать всерьез. Я высказала все это Жаку, и он мне ответил: «У тебя самая скучная роль в пьесе», но меня это не греет. Шеро убедил меня, что я самая трогательная, и, поскольку мы занимались психологией, до недавнего времени я ему верила, но сегодня вечером я увидела других, вспомнила, что это комедия… и я или нелепая, или вообще никакая. Я собираюсь лечь спать, чтобы завтра иметь силы понравиться Шеро, однако я глубоко уязвлена и несчастна. Я не профессионал, я случайная находка, которая оказалась в нужный момент в хороших руках, но на сцене ты трагическим образом оказываешься во власти собственной фантазии. Таланта у меня нет. Я не знаю, куда податься, моя речь так скучна, что Жак заснул под мои сомнения и сетования. Господи, пошли мне удачу на одном или двух спектаклях, сделай так, чтобы я не пала духом окончательно и не разочаровала своих партнеров и Шеро.

8 марта

Чувствую себя так же. Впрочем, я бегу от самой себя, мои рассуждения мне наскучили. Жак поехал в Швейцарию присоединиться к Шарлотте82. Лу уехала с Мими. Я сама настаивала на их отъезде, иначе замучила бы их своим нытьем. Я бы быстро им надоела. О, если бы я себя любила!

9 марта (перед премьерой)

Как же страшно, как страшно! Бедный Мишель лежит на полу, а вокруг суетятся люди, ищут кубики льда, подушки, тащат все это ему. Дорогой Мишель, великий Мишель, мне и в голову не приходило интересоваться его здоровьем. Я подумала, он умирает, вскрикнула, это было как во сне: он лежит на сцене и не шевелится. Патрис приложил палец к губам, чтобы я молчала. Стало тихо, все в панике. Черт. Я подумала: «Сердечный приступ? Похоже, нет». Мы, артисты, толпимся в коридоре, все как в воду опущенные, Пикколи — в комнате Дидье, она ближе всего, ждем скорую помощь, все такие добрые и несчастные, Дидье мягкий и в то же время сильный, все в растерянности. Приехала скорая, носилки, я не решалась подойти, но мне захотелось сказать ему что-нибудь, не показывая виду, что мне страшно, спросить, хочет ли он, чтобы позвали Людивин, его жену. «Нет, нет, не тревожь ее, с какой стати? Не надо, она ведь даже не в Париже». Раненый лев, он злится на свое положение, удивлен и смущен тем, что вынужден показывать свою звериную слабость. Я пожалела, что спросила. Что тут говорить? Я бы подняла на ноги Жака, папу, Сержа, но Мишель слишком гордый, не то что я. Его подняли, он не протестовал и отправился в больницу, лежа на носилках. Я не могла смотреть, как его увозят, меня страшили воспоминания о Серже. То и дело я принималась плакать. Решительно болезнь тех, кого я люблю, повергает меня в панику, просто ужас какой-то. Мало-помалу все как-то приободрились, сплотились вокруг Шеро. Дидье, бывший у меня все время на глазах, сказал, что Мишель не мог вспомнить свой текст, а потом просто тихо упал вперед. Лоранс сказала, что у нас слишком напряженная жизнь, Дидье — что сегодня вечером Мишель был в стрессе, три переезда, его мать, отец Людивин, а за ужином Мишель сказал: «Люсьен, ты можешь устроить нам какую-нибудь поломку?» Он был очень уставший, что, признаюсь, для него совершенно необычно; потом Шеро, встряхнувшись, велел нам приходить завтра, я спросила, могу ли я остаться — на тот случай, если смогу быть полезной, привезти Мишеля, разместить его у себя, чтобы он не оставался дома один… В конце концов все остались сидеть в баре, ждать новостей из больницы. Бедный Патрис, у него отец тоже в больнице. Наконец зазвонил телефон, Мишель чувствует себя хорошо, быть может, небольшой приступ, быть может, Мишель скоро выйдет. Шеро и я предложили свои дома, но у Мишеля обостренное чувство собственного достоинства, и я знаю от Патриса, что он отвергает все, что касается болезни и старости. Если бы он только знал, какой он соблазнительный, когда устанет, трогательный и величественный, гораздо более привлекательный, чем когда бодр и весел. Ну и вечер! В общем, я увидела людей, которые вели себя выше всяких похвал. Пьер Виаль, Бернар Б., Дидье, парикмахерша, гримерша, молодежь — все были потрясены и очень великодушны. Меня поразили их достоинство и почтительность. Мишель и правда внушает такое к себе отношение. Я благодарю Бога, что он чувствует себя хорошо. Жизнь и еще раз жизнь — вот все, что у нас есть. Я подумала, что премьеру отложат: его жизнь, его здоровье прежде всего, но он не согласен, он хочет завтра продолжать. Я правда очень его люблю, я знала его уже по работе в «Fille prodigue»83 («Блудная дочь»), но только сейчас поняла, как сильно.

17 марта

Какой грустный уик-энд! После первого представления я плакала от стыда и была очень несчастна. «Эта женщина — такая простофиля!» Я чувствовала себя поросенком, соорудившим себе домик из соломы. Пришедшая публика прыскала со смеху, и мой домик улетел. А другие поросята построили себе дома из кирпича, они приютили меня, несчастную, но несчастье никуда не делось. Потом было второе представление — потрясающее, отточенное, такое, как надо, я играла с воодушевлением, как когда-то с Депардьё. Я была так счастлива, что понравилась, Кейт присутствовала на спектакле, я была на седьмом небе. Жак меня не видел — просто потому, что я велела ему не приходить. Очень уж боялась. А вот Кейт меня не послушалась! Были мадам Миттеран и Жак Ланг84, словом, все очень официально, потом были два страшных вечера, но все прошло хорошо, а 15-го пришли все, кого я приглашала: Серж, Жаклин, мадам Азан — и все было о’кей. Я организовала встречу с Жаком в полночь на Эйфелевой башне по случаю его дня рождения. Мне хотелось чем-то порадовать Лолу и Лу, были Маневаль и Жюльет Берто, мама Жака и Кейт. Потом я сказала Сержу и Шеро: «Присоединяйтесь к нам», но они зависли в баре, и я уехала с Жаклин и Изабель, я отвезла их на авеню Бюжо, 55, снабдив красными цветами для Мами, и помчалась на Эйфелеву башню, чтобы увидеть торт и всё, потому что было уже половина первого ночи, мы остались одни, ресторан закрывался. Я оплатила счет, и мы разъехались. Мими, Лу, Жак и я поехали домой, Лола и Ноэль отправились к себе, Кейт и Маневаль — в ночной клуб, а Жюльет Берто мы подбросили в «Трокадеро»85. Я уложила спать Лу, приняла снотворное, надела пижаму, а потом в дверь позвонили: на пороге стояли Шеро и две мои приятельницы из театра! Я обрадовалась, пригласила их войти; они попробовали застать нас на Эйфелевой башне, но там было закрыто, и они поехали ко мне домой. К ним вскоре присоединились Серж и Пикколи, и вот мы сидим на кухне с большой бутылкой шампанского и свиным паштетом. Было 2 часа ночи, мы болтали, смеялись, Серж был в центре внимания, все было очень хорошо, а в 3 ч. 30 мин. зазвонил телефон, мне это показалось немного странным, так поздно мне никто не звонит, я пошла выключить автоответчик, чтобы самой снять трубку. Звонила Изабель86: «Мами в коме, надежды никакой». Как сказать бедному Сержу, который еще смеялся на кухне над милыми шутками кардиологов? Я взяла его за руку и сказала: «Скорей, твоя мама, дела плохи, надо ехать». Бедный Серж, лицо у него исказилось. «Мама, что, уже слишком поздно, да?» Я ответила: «Нет, но надо быстро что-то делать». Мы мгновенно натянули штаны прямо на пижамы, я потащила Сержа к машине Жака, тот молча ждал нас. По дороге мы распрощались с Шеро и Пикколи, а сами помчались на авеню Бюжо. Скорая была уже там, Жак остался в машине, мы с Сержем вышли, Сержу было мучительно входить в дом, а мне было страшно смотреть, как он держится за сердце. Мами лежала в своей комнате с кислородной маской на лице, кардиоаппарат регистрировал нерегулярные удары сердца, ее мозг умер, но сердце продолжало работать. Славное сердце! Они сказали, что надежды нет. Я не могла в это поверить. Врачи раздумывали, везти ее в больницу или не везти, Жаклин и я сказали да, Серж — нет, потом да. Мы с Сержем едем в больницу «Амбруаз Паре», Жак ждет нас в машине. Я думаю о том, что, не приди Жаклин и Изабель ко мне на спектакль, Мами не осталась бы одна… Как все печально, и это чувство вины… Жак, Серж и я ждем полчаса в больнице, эти полчаса кажутся нам вечностью, наконец-то Мами привозят, на часах 5:30 утра, в течение получаса врачи пытаются что-то сделать с помощью аппаратов, я вижу ноги Мами, Серж их гладит и говорит: «Она холодная, она совершенно холодная». Бедный Серж, бедные Жаклин и Изабель, они совсем белые и за здравомыслием пытаются скрыть эмоции, Серж очень благоразумен, держится за сердце, он идет с врачом, что-то с ним обсуждает, возвращается, опять уходит, я опять вижу ноги Мами, он закрывает дверь. Жаклин пошла заполнять бумаги, мы с Жаком смотрим на Сержа, боимся, как бы не понадобилось… и потом я ничего не понимаю, отупев от снотворного и страха, мне кажется, что все кончено, но я плохо понимаю, потом да, все кончено. Мы ждем в сторонке, бедная Мишель, племянница Сержа, она приехала в полной растерянности, испуганная. Ее бабушка умерла. Она хочет ее увидеть, она видит ее безжизненной; сообщили Лилиане, она должна приехать из Марокко. Потрясенные, мы ждем Ива. Но нет, он ждет у телефона, он знает, что все кончено. Ему позвонила Изабель, мы уходим с жалким пластиковым пакетом в руке: там ее ночная рубашка, кое-какие вещи. Мы оставляем Мами, все детство умерло вместе с ней, авеню Бюжо, дети, влезающие на большой шар перед дверью, чтобы достать до звонка, их неповторимый смех, их капризы, вся Россия, романтизм, веселые воскресенья, проведенные с ней… Я тоже ее любила, мы остались верными друг другу, как это важно для меня. Моя бабушка тоже умерла; это не истина, но для меня это так — последняя привязка к детству моих детей. Я привезла Сержа и Жака к себе, мы проговорили до 8 часов утра, делились разными историями, неважно, только бы он не впал в отчаяние, я положила его в комнате Шарлотты87, хорошо укрыла, чтобы он спал как ребенок.

12 апреля

Как страшно! В глазах темно от страха, да еще этот человек в зале кричит: «Громче!» — унизительно, какая жестокая профессия… И сегодня вечером ничто, страх пустоты, который я в себе чувствую. Мне нужно представить им доказательство, изменить их мнение, ох уж это страстное желание не быть ничем. Шарлотта не пришла, я думаю, она боится испытать чувство стыда за меня, этот стыд меня парализует, и только гордость заставляет встряхнуться и доказывать, что я чего-то стою.

4 мая

За два месяца ни единого взгляда, почти не занимались любовью, я повсюду вижу влюбленных и становлюсь больной, я слышу его тяжелое дыхание, и мне хочется его убить. К несчастью, меня к нему влечет, но он так долго не обращает на меня никакого внимания, я больше не могу, лучше уехать, или пусть он уезжает. Самое худшее — это находиться здесь, когда он на меня даже не смотрит. Когда я думаю о том, что было вначале, просто нож в сердце, и вот уже я ненавижу его как обольстительного изменника, а теперь еще он закрывает дверь, чтобы не впускать к себе Лу. Мне так горько. Я могу хоть желчью харкать — он будет спать, он думает только о своем фильме. Ноэль права: он силен как соблазнитель… но потом…

9 мая

Сегодня я ощущаю такую пустоту, я не то чтобы в отчаянии, мне просто очень грустно, хочется бродить по улицам, чувствовать себя пленницей, замедлить ход времени. Во вторник все закончилось, так или иначе, шанса у меня больше нет. У меня возвышенная любовь к Шеро, но я бессильна. Как и Жак, он станет думать о других девственницах, мое лицо уже примелькалось, он меня заполучил — но оправдала ли я его надежды и такая ли уж я милая? Нет, я не милая, о, мне приснился кошмарный сон: мне снятся ножницы, я каждую ночь убиваю, и вот появляется страх, что раскроют совершенное мной особо жестокое убийство88, девочка нацарапала мое имя на стене колодца, прежде чем я разрезала ее на куски, положила в пластиковый пакет и закопала, а в земле полно камешков, копать трудно, это было старое преступление, я его совершила, но уже давно, двое полицейских ждут меня на выходе из театра, а я боюсь не того, что я убийца, а что поймут, что я вовсе не милая.

Лион, 24–25 мая, запись на видео «Мнимой служанки»

Я жива. Вторник закончился плохо, это правда, я это прекрасно знала и послала цветы Мишелю Жилиберу, Эдит89 — я должна была это сделать, прежде чем, быть может, умру; сейчас об этом писать смешно, но в тот момент мне было не до смеха, мне и вправду надоело всем причинять зло. Представление было насыщено страхом, без эмоций, без слез, плохое. Отсюда разочарование, мне так хотелось выглядеть хорошо на видео для Патриса, кажется, я ревела от осознания, что я этого не переживу. А потом нет, появилось другое, слишком важное, оно схватило меня железной рукой, стало душить. Это ужасно — чувствовать себя до такой степени лишенной прелести; потом приветствия, потом я выплакивала свое зло одна, в парке Нантера, между двух машин, как будто меня рвало, — слишком опечаленная, сконфуженная, уже далекая от всего. Серджио пришел ко мне в гримерку, когда я собирала чемодан, — в общем, все в тряпки, а потом на помойку. Он был очень расстроен, потому что недавно прочитал в библиотеке ругательную статью о себе в связи с «Экватором»90. Надо было его поддержать. Я позвонила Жаку, но он не захотел к нам присоединиться, я звонила ему и во время спектакля, но он не хотел. Потом мы отправились в кафе-бар: Пикколи, Шеро, группа «Телефон», Дидье, Бертран де Лабей, — все ели, Серж был немного расстроен, а потом всех смешил. Потом поехали еще куда-то: Педуцци91, его жена Пенелопа, Дидье, его жена Нада, Шеро и славный малый из осветителей, Флоранс, я, Серж, импресарио группы «Телефон», Франсуа Ривар и гитарист. Веселый ужин. Серж время от времени наскакивал на импресарио — нечего подтрунивать над числом проданных пластинок, — потом они чуть не подрались. Бедный Шеро, он оказался меж двух огней! Потом, слава богу, Серж стал рассказывать смешные истории, которым не было конца, очень смешные, мы истерически хохотали, как всегда! На этой веселой ноте мне и надо было уехать. Четыре часа утра, но нет: Шеро в восторге от Сержа, Дидье в восторге, я тоже, мы едем в Bains-Douches92, я разговариваю с женой Дидье, прелестной, нежной женщиной, умной и тонкой актрисой, под стать ему самому. Потом, изрядно подогретые красным, мы все-таки уходим. Уже рассвело, идет дождь, грустно, прощай, Шеро, он уезжает в Канны, потом я отвожу Сержа на улицу Вернёй, от контакта с ним мне становится грустно, всплывают воспоминания, он тоже загрустил. Но я очень хотела, чтобы все оставалось как есть, но потом нет, он просит меня пойти вместе с ним в отель, я говорю нет, он перечисляет мне все отели, я ему объясняю, что дело не в выборе отеля, а в том, что у меня малыш, Жак, моя жизнь — в общем, ужас. Дважды объехали весь квартал, прежде чем он пожелал выйти из машины, он ушел красиво, с любовью, доброжелательно и без горечи. Хуже того, в этом была верность и обожание; в общем, у меня слезы катились оттого, что я опять разрывалась между моим благоговением перед Сержем и тягой к Жаку; я еду, ничего не видя, на полной скорости мчусь по дорогам Левого берега с их бесконечными уклонами, выезжаю на Трокадеро и врезаюсь в стоящий слева столб. Я не поранилась. Мгновенно протрезвев, понимаю, что надо убираться отсюда как можно скорее, у меня нет ни прав, ни техпаспорта, и я была пьяна, я уезжаю, крепко вцепившись в руль, его уводит вправо, так как я разбила руль, усилитель руля, фару, конечно, и смяла передок. Я вхожу похоронным шагом в гараж, на машину не смотрю, поднимаюсь по лестнице в комнату, ужас: Жак проснулся, да он и не спал, волнуется, собирался обзванивать больницы. Я попыталась ему объяснить, что это все из-за того, что он не приехал. Он поинтересовался, кто там был, я назвала, он сказал, что догадывался, опять Серж!.. Я сказала, что ему тоже надо было приехать, в ответ услышала, что ему бы хотелось в каждый значимый момент для моей карьеры быть тем, кого жаждут видеть, — однако всякий раз это Серж. Он этого опасался, и это так и есть. Он был очень мил, бог с ней с машиной, он волновался исключительно обо мне, — и правда мил. А я — я жалела, что не умерла; Жак грустный, его удручает, что я не пожелала увидеться прежде всего с ним, потом привычная попойка, авария… Он устал, ему тоскливо, а я не переживала, я и вправду не переживала, мне хотелось уехать, убежать от ответственности, убежать по-настоящему; если бы он стиснул меня в объятиях, но просить его об этом было бы слишком, это я понимала.

2 июня

Не представляю себе, где границы нежности Флоранс93. Никогда бы не подумала, что со мной случится подобное, но тем не менее с того самого момента, как я ее увидела, я почувствовала восхищение и сильнейшее влечение; ее ноздри меня очаровывают, ее улыбка — как свежесть раннего утра, кожа белая и прозрачная, у нее необыкновенное чувство юмора. При виде ее у меня кружится голова, это правда, и это удивительно, потому что вообще девочки меня никогда не привлекали, они внушали мне страх или же вызывали чувство приниженности. Флоранс красива, так же красива, как Джейн Уэлплей, моя школьная страсть, с такими же, кстати, чертами, и я испытываю к ней такое же уважение, немного идеализированное, такое же смущение вперемешку со счастьем, когда она на меня смотрит. Да, Флоранс определенно красива. И я должна признать на этих страницах мое влечение к ней, но как если бы она была изящнейшей статуей, величественной девой, солдатом в редкую минуту отдыха. Какое странное признание для меня — сознавать, что она так меня волнует… Быть может, я ничуть не изменилась с 13 лет, прежней осталась и благоговейная любовь, которую я питала к Джейн. Невысказанная, неосуществленная, гораздо более чистая, чем любое прикосновение, хотя бы раз, хотя бы во сне. Любуясь ее прелестью, я очаровываюсь ею самой, точно светом.

7 июня, Виллёрбанн, последнее представление «Мнимой служанки»

Еще пять минут, и это будет в последний раз. Я так взволнована, мне так грустно, я только что осознала, что именно приносило мне радость. Я ловлю шум зрительного зала, потом он стихнет. Пьер Виаль скажет «ах», появятся вороны, а потом выйдет Пикколи, зазвучит музыка и начнется волшебство, волшебство! «На сцену, на сцену, через несколько минут начинаем». Сердце у меня колотится, глаза полны слез. Ну вот, началось, это начало конца. Господи, я не поминаю тебя всуе, но театр и вправду прекрасен.

17 июня

Я ужинала с Сержем в воскресенье вечером и весь день задавала ему вопросы. Началось с бокала в «Рице», потом был бар с пианистом, потом он захотел банановый коктейль в другом баре, потом сказал: «Может, как-нибудь сходим поужинать?» — и я ответила: «О-ла-ла, давай сегодня, я умираю от голода». Серж сказал: «Пойдем», и вот мы беседуем с глазу на глаз. Разговор не был мне в тягость, поскольку мои вопросы были окрашены воспоминаниями, а его ответы были приправлены завуалированными упреками, — в общем, ужин прошел приятно. Я смогла ему на них ответить, мне было на что пожаловаться; ошибка, ошибка, и твоя тоже, он согласился, а потом сказал: «Я вел себя как мерзавец, поднимал на тебя руку», я ответила: «Нет-нет, не мерзавец» — на это мне было наплевать, меня убивало безразличие, ночи напролет в Elysée-Matignon, до 4 утра, все крутилось вокруг него: его настроение, его талант, его шутки, все приправлено шутовством и алкоголем, а меня он не видел, я играла роль телохранителя, который ждет, когда кончится пирушка, чтобы отвезти его домой. Потом он припомнил мне мое бессердечие, когда он подарил мне «порше», мы тогда были в отеле с Жаком, я с ужасом посмотрела на автомобиль и сказала: «Ты мне его даришь, чтобы я свернула себе шею». Серджио расстроился и сказал: «Я не знал о ваших отношениях», а я в ответ сказала: «Ты все сделал для того, чтобы однажды какой-нибудь парень взял меня в плен, нашел меня красивой и интересной», на что он ответил: «Да, ты была на спаде, а я на подъеме»; это меня немного шокировало: это правда, что в его понимании надо добиваться успеха. Потом был «Хилтон», дети, которые играли как ни в чем не бывало, и его боль, его боль, мы оба плакали. Хорошо, что мы поговорили.

Воскресенье, 5 часов утра

Не могу заснуть. Малышка Лу, Жак и его мать завтра уезжают, мне будет их не хватать. Почему я осознаю это так поздно? Почему я провожу вечер с нашим режиссером, вместо того чтобы поиграть с Лу? Жак уезжает в Индию. Мне хотелось быть милой и забавной, чтобы у него остались хорошие воспоминания, но я была ужасной. Я очень боюсь быть плохой матерью. Бедняжка Лу видела меня сегодня так мало, ее прогнали со съемочной площадки, потому что нельзя было шуметь. У меня создается впечатление, что я целую своих детей, только когда нужно сказать им до свидания или пожелать спокойной ночи. Сердце у меня так колотится, что я не могу больше лежать и встаю с постели.

Июль, в Риме с Габриэль

Только что проводила Габриэль на вокзал, она возвращается в Лондон. Когда мы вдвоем, я всегда чувствую себя школьницей, она постоянно меня смешит, эти ее подозрения относительно потенциальных поклонников, всегдашняя озабоченность тем, чтобы не дать себя облапошить! Более простодушного и доверчивого человека не найти, мне было трудно дышать — так я смеялась. Разительный контраст с той грустью и ощущением потери, которые я испытывала по завершении «Мнимой служанки».

Габриэль прилетела в воскресенье вечером, в последнюю минуту я попросила ее взять билет на более ранний рейс, потому что Патрис Шеро пригласил нас на концерт Брюса Спрингстина, американского поп-певца. Поскольку я кретинка, я никогда о нем не слышала, и пошла с Шеро просто ради удовольствия. 60 тысяч французских фанатов бились, чтобы заполучить место, а Кейт с большим воодушевлением сказала: «Ты должна туда пойти».

Бог мой, как было здорово, я встретила бедняжку Г., она панически боится летать, у нас была назначена встреча с Шеро в каком-то сомнительном кафе. П. вел машину, мы заблудились, и П. всю дорогу не проронил ни слова. Я думаю, он, как и вчера, был в мрачном настроении. Он был очень бледен и молчалив. Я ужасно его люблю и не понимаю, что такое с ним случилось. Я думаю, это из-за окончания спектаклей плюс, наверное, его любовные дела. Как бы то ни было, он и правда не настроен был говорить. Мы приехали на концерт, и — вот неожиданность — можно было подумать, что мы попали на Вудсток, благостная атмосфера, косяки на лужайке. Полная луна, и ничего общего с тем кошмаром, который устраивают безумные фанаты и который я ожидала увидеть. Нам достались королевские места! Будто на Lord’s Criket Ground94, с клубникой и огромным экраном, на котором прыгала вдалеке американская мечта. Я должна добавить, что в качестве приглашенных на концерт Брюса Спрингстина, которого я упорно называла Спрингфилдом под окрики Габриэль, мы должны были пересечь своего рода поле битвы, своеобразный лагерь Красного Креста, где множество девушек лежали на носилках, как во время войны 1914–18 гг., по словам Шеро. С ними был принц Альберт, у него на шее был прилеплен пластырь, принц был очарователен, а его суровая сестрица Стефания ободрала себе руку, когда в приступе ярости дубасила ею по стене. Я бы десять раз подумала, прежде чем иметь с ней дело. Внешне она довольно attractive95. Габриэль показалось, что она в сильном подпитии, и принц тоже! Самым очаровательным в этом отгороженном от остального мира месте был Рено с его красивой женой, он трепетал от восторга при мысли о встрече с Брюсом Спрингстином, в глазах у него стояли слезы. В отличие от нас, настроенных скептически, он переживал эмоциональное потрясение в ожидании встречи со своим идолом. Напрасно мы ждали в этой чарующей атмосфере появления жен поп-звезд, американских tough guys96, играющих в пинг-понг. Но вот самая известная на сегодняшний день звезда вышла из своего трейлера, и Рено грохнулся в обморок! Я была так рада, что он видит Б. С., который мило поздоровался, сказав «хелло», и поблагодарил его за гитару, потому что накануне Р. подарил ему свою самую любимую гитару. Оба жертвуют средства на Африку и дают концерты шахтерам, оба разделяют схожие идеи, это очень трогательно.

Я увидела Ури Мильштейна97! Он в который уже раз намекнул на идею снять Шарлотту и Брандо; к сожалению, у меня складывается впечатление, что придется уступить эту идею американцам.

Когда совсем стемнело, люди достали зажигалки, и в ночи засветились тысячи маленьких огоньков; атмосфера была очень возвышенная, люди испытывали неописуемый восторг. Мы с Габриэль немного прошлись и увидели телохранителей и людей из Красного Креста, они опрыскивали водой первые ряды слушателей, чтобы у тех не случился тепловой удар! Исполнив последнюю песню, Брюс спросил у публики, любит ли она его, — очень честный вопрос, на который 60 тысяч человек ответили положительно! Мы прокладывали себе дорогу к машине среди тысяч фанатов.

Шеро решил отвезти нас к Али (я вспомнила про Али-Бабу) в Halles. Это был довольно печальный ужин. Патрис был очень напряжен, весь на нервах. К нам присоединился тип, который выдает пропуски на концерты, и мы стали говорить о Бобе Дилане. Потом поднялись на второй этаж и оказались во власти хозяина заведения и его шампанского. Шеро исчез в ночи, и спустя десять минут мы решили пойти его поискать. Я нашла его в аллее напротив. Мне очень дорог этот человек, я крепко обняла его, помню нежное чувство от прикосновения к его волосам, когда я гладила их. Он сказал, что ему очень грустно, немного пошмыгал носом, мы уселись на мусорный ящик, я могла бы разреветься, но вдруг почувствовала себя на удивление сильной, мне хотелось, чтобы он справился со своей печалью. Я пыталась быть как мать, которая держит в своих объятиях сына. Он сказал, что все кончено, и я его поняла. Он проводил меня и Габриэль, и позже я позвонила ему домой. Я боялась, как бы он чего с собой не сотворил, он в конце концов ответил, и голос у него был спокойный.

На следующий день мы улетели в Рим, и первую открытку я послала ему. Мы летели в первом классе и только и делали, что ели. Мне было грустно покидать Лу. По прибытии нас встретили фотограф и костюмерша — не самая лучшая идея, учитывая то, что глаза у меня были воспаленные, а сама я была без сил после трех ночей с Патрисом! Я постаралась им объяснить, что я не всегда такая потрепанная, как сейчас. Меня не очень-то вдохновляла идея влезать в одежду от Валентино, еще меньше я обрадовалась, когда ее увидела! После ночи ожесточенной борьбы, которую я вела с Габриэль, костюмерша поразилась изяществу моих собственных вещей и позволила мне остаться в них. Мы встретились с нужными людьми, и тут — о, ужас! — оказалось, что в пятницу я должна петь на итальянском языке популярную песню «Come un gabbiano» («Будто чайка»). Мы пообедали в ресторане с видом на Тибр, где нас искусали комары. Потом отправились в студию звукозаписи прослушать песню, которую мне предстояло исполнить на итальянском.

***

Я позвонила Сержу узнать, не хотел бы он написать французскую версию на музыку, которая прямо за душу берет, и он написал песню «Quoi» («Что»). Филипп Ларишом поехал в Париж с записями музыки, Серж положил на нее слова, жутко трудные: «Что? От нашей огненной любви остался только пепел? / Вот бы земля остановилась и я с нее сошел…» Ларишом ездил туда и обратно, поскольку я должна была сниматься в Риме. Помнится, я записала эту песню, а потом дала прослушать Сержу по телефону, но Ларишом утверждает, что все было не так, что он был с Сержем в Париже и дал ему прослушать запись, которую сделали в Риме. Я хорошо помню, что Серж рыдал, слушая эту песню, я слышала, как он сморкался, прежде чем сказать мне, что это великолепно. Благодаря этому успеху я смогла выступить в «Батаклане». «Come un gabbiano» на итальянском так никогда и не пошла, зато «Quoi» имела огромный успех…

***

Я пригласила Габ в «Болоньезе» на Пьяцца-дель-Пополо. Боже, как я люблю итальянскую жрачку! На следующее утро первый съемочный день. Машина в 8 часов. Я предстала в ужасном виде. Мне пришлось писать слова на ладони, голова совсем не работала!

В отель вернулась в 15 часов, дел у меня не было, и я присоединилась к Г. в бассейне «Хилтона», потом мы пошли в салон красоты, где меня за несколько секунд убедили сделать эпиляцию, чтобы я могла надеть бикини. Косметолог была удивлена, обнаружив, что волос у меня очень мало, но она работала очень тщательно. Габриэль тоже поддалась соблазну и претерпела муки, тогда как мне было совсем не больно. Она выбрала полную эпиляцию и изошла криком. Очень было смешно, когда решалось, где надо было начинать, на какой высоте! У нее обнаружился шов от аппендицита и шов от кесарева сечения. Потом нам показали довольно милую штуку: похоже, французские женщины делают эпиляцию в форме сердца. Габриэль вышла из салона красивой, как сердце, и мы отправились покупать панаму. Откуда-то появившийся папарацци сделал два-три фото, а потом еще полчаса меня преследовал. Мы спрятались за стойкой у Нино. Официант очень удивился и сказал, что столик заказан на 20 ч. 30 мин. Я ответила, что в курсе, но мне не дает покоя фотограф. «Не могли бы вы взглянуть на улицу и сказать, уехал он или нет?» Нет, он по-прежнему был там, но теперь их было уже двое! Выскочив из заведения, мы помчались вверх по лестнице на площади Испании, но тут вдруг до меня дошло, что это безумие — указывать им дорогу до отеля. Я постаралась оторваться от них и, сделав огромный крюк, вернулась назад. Я была вся красная, когда очутилась перед журналистом, пришедшим брать у меня интервью для «Панорамы»! Мы пообедали у Нино с Антонеллой, и она поведала нам все о своей личной жизни в мельчайших подробностях, мы не успевали опомниться!

Я сижу в ресторане отеля после еще одной бессонной ночи, последовавшей за трудным днем с Гассманом и Мастроянни. Я ничего не сказала и ничего не поняла. Мастроянни передал дружеский привет Сержу. Слава богу, после веселой поездки в коляске я буду ужинать с Габриэль у Альфредо. Мы бросили монетки в фонтан, и я везде делала фото, когда сидела верхом или в карете. Кучер привел с собой какого-то малого, и он загораживал нам вид.

7 июля

Возвращение в Рим, приятный день и нежная ночь с Жаком. Мы поехали на машине до Эвиана, чтобы увидеть Шарлотту98, но она куда-то ушла, и тогда мы поехали посмотреть «Поездку в Индию», фильм слегка натужный и прямолинейный. Изысканный ужин с Жаком в «Ричмонде» и ночь счастья. Я так была рада его видеть, все опять было весело и возбуждающе. Как же наша жизнь зависит от слов другого человека, которые ты надеешься услышать! Я уже ошалела оттого, что в сфере чувств то и дело пытаюсь пройти по проволоке, однако в последнюю ночь у меня было впечатление, что мне позволено ощутить себя в безопасности, умиротворенной и счастливой. Я думаю, что впервые я спала в его объятиях, ни о чем не тревожась. Крепко или нет — не имеет значения: на следующий день съемок у меня не было, мы занимались любовью всю ночь, без слез, без чувства вины, в мире и согласии. Я без конца просыпалась и прижималась к нему, как если бы я была ребенком, а он взрослым, и мне было спокойно.

12 августа, письмо, адресованное моему дневнику

Я забросила тебя, мой дневник, и если я пишу теперь, то только потому, что ты единственный, кто может услышать меня, когда все спят. Ты слушаешь меня, как на исповеди, через решетку исповедальни, но отпущения грехов не будет.

Рассказывая тебе все, я добьюсь только того, что меня станут меньше любить; это риск, на который я иду, делая эти записи, поскольку все знают о твоем существовании. Иногда у меня бывают жуткие приступы агрессии, приступы страшные; в ладонях у меня колет, а в голову будто вонзаются иглы; пики и иглы образуют вокруг моей головы чудовищное гало, сердце выпрыгивает из груди, я чувствую себя больной, уколы от ладоней распространяются дальше по рукам, и у меня возникает желание кого-нибудь ударить. В действительности эти люди ничего мне не сделали, они просто внушили мне страх. Иногда я спрашиваю себя, способна ли я жить, не причиняя никому боли. Мне кажется, что состояние мое ухудшается. У меня были два таких приступа за два месяца, и это меня ужасает. Я всегда думала, что, если рядом со мной окажется очень красивая, сексуальная девушка, у меня ни с кем ничего не выйдет. Собственная сексуальность пугает меня больше всего на свете. Фактически у меня было два приступа, вызванные ужасом, который внушил мне этот враг, но враг-то этот — я сама. Больше всего я боюсь, что, если Жак увидит меня в этом состоянии, он меня бросит. Гораздо благоразумнее скрывать это от него, но я не могу.

Жак вернулся в Париж с Х. Я уже вообразила себе их немедленное и взаимное влечение. Жак — самый соблазнительный из молодых режиссеров, а его амбициозная актриса сексуальна, и у нее большая грудь. Сегодня Х. у нас в гостях, я была в ярости, я хотела позвать свою подругу Габриэль. Это слишком сокровенное место, чтобы делить его с людьми, которых я не знаю. Что мне делать, чтобы не стать невыносимой из-за всех этих актрис, что? Мне нужно работать, чтобы больше не думать о них. Чтобы не потерять Жака, я должна вызывать у него восхищение. Я с подозрением отношусь к каждому его шагу. Думаю, именно поэтому я потеряла Джона. Серж был более ревнив, чем я, во всяком случае, мы были в этом равны. Мое сердце опустошило меня, я измучена, как после приступа.

29 ноября, Прованс

В 4:30 утра, прежде чем уехать, я забрала из больницы Шарлотту, которая получила травмы. Когда я глупо спросила дорогу после Сигонса, Жак поинтересовался: «А ты не выпила?» Не выпила, просто из-за сложившихся обстоятельств я совсем потеряла голову и не была уверена, что знаю, как ехать. После этой пощечины, что я будто бы пьяна, я не прощу ему, что это он врезался в дерево, да еще с моей девочкой в машине. Если бы он сам не пострадал, мне кажется, я бы его ударила. Шарлотта вся белая, ее тошнит, а от него я только и слышала что озабоченность по поводу его шеи, но я подумала, что, может, это из-за подавленного чувства вины. Я увезла Шарлотту и Лу в Ла-Барбош.

Я купила для Шарлотты карликовое дерево, в некотором роде дерево жизни, плюшевую игрушку для ассистента, который очень мне помог, купила вереск для Жака, чтобы напомнить ему «Грозовой перевал» и Швейцарию, а потом поехала навестить его в больнице. Там была известная журналистка, она говорила, что ее выгонят с работы, если она не сфотографирует Жака, да и Шарлотту тоже, что вам, жалко, что ли? Я ей сказала, что так она доведет отца Шарлотты до сердечного приступа и что мы сначала должны ему позвонить. Из дома я позвонила Сержу. Я говорила спокойно, так что он ничуть не встревожился и был озабочен тем, чтобы не опоздать на концерт Горовица. С самого утра мы только и делали, что звонили, так как об аварии сообщили и по радио и по телевидению.

Я увидела совершенно разбитую машину99, не знаю, как они смогли остаться живы. Меня бросило в дрожь при виде этого железного трупа с искореженным капотом, особенно с той стороны, где сидела Шарлотта. Какой ужас! Полицейские искали их вещи, как будто они умерли. Красное пальто Шарлотты… А я думала о тех, кто уже не вернется…

Жак сказал, что я глупая и что он гнал, потому что не хотел из-за меня опаздывать, а еще хотел успеть заехать в магазин, думая, что я забыла; в конце концов я поняла, что он ждал меня с 7 часов до часу ночи. Он подозревал, что я где-то ужинала и выпила, — во всяком случае, рано я не приеду. Тут я поняла, почему он так зло на меня смотрит. Еще он сказал, что я не очень-то торопилась приехать в больницу и что в последние три года я могла бы больше заботиться о нем; по его мнению, я не хочу его видеть и на него же еще и злюсь.

Думаю, он прав, я забыла купить цветы, вернее, я их купила, но действительно не хотела отдавать их ему после того, что он мне сказал. Это правда, что для Шарлотты я хотела сделать все и что для меня он виновен и даже не сказал ни слова извинения, вот так. В первую же ночь, сразу после аварии, он написал Шарлотте письмо, я такого письма никогда не получала. Если бы я его получила, я бы, может, стала больше его любить; если б я узнала, что он ждал меня, теряясь в догадках, почему я не еду, я бы поняла его раздражение и колкость по поводу алкоголя, если б я знала…

***

Жизнь с Жаком в Ла-Барбош была несказанно счастливой, мне хотелось остаться там и никогда не возвращаться в Париж, но и в Париже мне долгое время было очень весело, — дом, дети, Шарлотта, Лола и Лу…

Я даже толком не знаю, когда все разладилось…

***

1986

Февраль, в самолете на обратном пути из Канады

Бедная Лу, я вынуждена была оставить ее с Мими, думая, что у нее бронхит. Время только на то, чтобы попрощаться с Шарлоттой, а потом Флорида100. В самолете Серж писал, или, скорее, злился на заурядность интервьюера, читая и правя рукопись, которая касалась его самого, яростно вымарывал слова. Странная ночь, а потом бессонная ночь в самолете. Жак снимает фильм с Пикколи и Боннер, я рада, что занята другим, чтобы об этом не думать. Серж был мягок, точно ангел, любовно льнул ко мне, ни разу не обругал, хотя пресса была тут как тут, в его распоряжении. Начиналась моя ночь, мне совсем не хотелось никакого секса, мне только снились сны на эту тему… Жажда, жажда, ванная комната, опять погружаюсь в сон, и все опять начинается. Это тем более странно, что мне, по правде говоря, если чего и хотелось, то вовсе не соблазнять Сержа, а просто чтобы он смотрел на меня как на человека, которому можно довериться, и любил бы меня в таком качестве. Сексуальность же, напротив, это быть объектом, как все другие, но не равной ему. Я хочу быть для него мужчиной.

Для Сержа

Может ли у кого-либо быть такая же удивительная жизнь, как моя? Я здесь, жду sweet101 Сержа в холле отеля, он записывает передачу. Еще не придумали таких слов, чтобы выразить, кто мы друг для друга… Каким термином можно определить ту любовь, которую я испытываю к нему, ту привязанность, ту нежность, которые заставляют меня плакать от радости при виде его? Разве что-то стоит труда, если нет уверенности, что он здесь? Какой он замечательный отец, каким нежным любовником он был. Почему я не могу быть 80-летней женщиной, нет, 60-летней, а он 80-летним мужчиной, который уже не хочет от меня секса, мы бы просто держали друг друга за руки, вспоминали о чем-нибудь и смеялись — нужно, чтобы непременно был смех. Никогда я не излечусь от него, я это знаю, и я думаю, что он тоже это знает. Я и не хочу от него излечиваться — это он тоже должен знать.

8 февраля (я лечу с Лу во Флориду)

Первая ночь путешествия с Лу, она спокойно спит со своим плюшевым попугаем, рядом со мной. Уехали сегодня утром, предварительно повидавшись с доктором Лубри, он согласился, чтобы она поехала, так как во вторник в доме у Мими была обнаружена свинка, а я в Канаде, из-за безвыходного положения оставила Лу с бронхитом у ее бабушки в понедельник утром. Я еду с Сержем в Канаду для участия в телевизионном шоу, но, узнав от Мими, что у Лу свинка, а не бронхит, возвратилась вчера; бессонная ночь из-за разницы во времени, доктор с Лу, ужин с Кейт, чтобы посмотреть, как у нее дела, бай-бай Шарлотте, она уезжает с Сержем.

Утро с Кейт, мне кажется, она в порядке, звонок ее отцу, чтобы он был в курсе, крики в течение получаса. Он говорит, что Кейт уже три года как принимает наркотики и ее нужно посадить под замок, я говорю, что это убийственно — не дать ей закончить свою дивную коллекцию, поскольку психологически это ее шанс проявить себя. Лори, жена Джона, кричит, что Сен-Лоран наркоман и что там сплошь наркоманы. Я отвечаю, что не только, есть еще музыканты, артисты, режиссеры и, наконец, не самая маленькая категория — композиторы… Она мне говорит, что я слепа, не разбираюсь в вопросе, я говорю, что коллекция важнее всего для морального духа Кейт, потом лечение, а там посмотрим. Если он так переживает за Кейт, пусть приедет и посмотрит ее коллекцию. Разговаривать, проявлять интерес? Нет. У него фильм. Он приедет через полтора месяца. Разве это осмотрительно — оставить Кейт и уехать в Майами? Я говорю: «Приезжайте, если так волнуетесь». Я считаю, что самое трудное сделано: я проводила тревожные вечера с Дрейфюсом, которого Жак привозил ночью в суд присяжных, я вытаскивала дочь из депрессии, я привезла ее к себе, заботилась о ее физическом состоянии, десять дней, нашла доктора, чтобы помочь ей психологически, и адвоката, Дрейфюса, для ее безопасности, даже если она натворила глупостей. Я сказала, что в следующем месяце она будет вести себя осторожно, поскольку за ней следит полиция. Во всяком случае, быть схваченной вместе с бандой было бы для нее фатальным. Я думаю, что она занята работой, вместе с Элизабет и Лораном102, потому что именно это ее спасает, я демонстрирую ей свое доверие — может, это и глупо? — оставляя на нее мой дом при условии, что она не будет никого туда приглашать, кроме Лорана и Элизабет, Кейт дала обещание. Может, я и правда глупа и слепа, но если они не ошибаются и Кейт в самом деле наркоманка, то мы увидим это в токсикологической клинике в Лондоне, после того как она сделает коллекцию. Честно говоря, полагаю, пятьдесят на пятьдесят. Я думаю, что Лори на этом вопросе помешалась, и не случайно. Она спасла от наркомании детей Джона. Для нее нет ничего хуже этого, к тому же она спасла и самого Джона Барри, весьма склонного к наркотикам. Я не думаю, чтобы Кейт серьезно подсела на иглу, не верю, что она принимает героин; может быть, после разговора сегодня вечером, я поверю, что это кокаин, судя по ее внешнему виду, который я порой объясняла усталостью или алкоголем.

***

Лори, жена Джона Барри, сразу же заметила, что у Кейт и ее друга проблемы с наркотиками, и сделала так, что их обоих на два месяца поместили — ее в Broadway Lodge, а его в Clouds, графство Кент, в Англии, в центры, работающие по миннесотской методике, на которой основаны общества анонимных наркоманов и анонимных алкоголиков. Это спасло Кейт, и, как только она вернулась во Францию, у нее возникла идея создать нечто похожее для французов, но, в противоположность Broadway Lodge, бесплатное. Борьба была нешуточная, при разных правительствах, ей помогала Жоржина Дюфокс, министр здравоохранения. В конце концов ей удалось создать центр, разместился он в замке, где прежде давали приют бездомным, в Бюси-ле-Лон, в департаменте Эн, в двух часах езды от Парижа. Я вспоминаю, сколько было волнений и тревог, когда она ждала своих первых «клиентов», это была огромная ответственность, она многим обязана Жану Блоко и Мишелю Жилиберу, с последним она познакомилась через меня, когда я помогала ей создавать ассоциацию для тех, кто «потерпел в жизни аварию», впоследствии он станет первым министром по делам инвалидов.

Иногда, путешествуя на поезде, я нахожу на своем месте сложенный листок бумаги; развернув его, читаю: «Спасибо за вашу дочь Кейт, она спасла мне жизнь». Этот центр в Бюси-ле-Лон существует уже 30 лет, его называют «домом Кейт». Она создала его прежде, чем стала профессиональным фотографом, и, даже будучи очень востребованной, продолжала поддерживать его до конца своей жизни.

***

Итак, я уезжаю, закупаю для Кейт продукты на неделю, забиваю холодильник разными вкусностями, чтобы она, Лоран, Элизабет и кошки хорошо питались, потом мчусь в аэропорт вместе с Лу, укутанной так, будто мы едем на Аляску.

В аэропорту мы, несчастные, толкаем наш trolley103, торопясь сесть в автобус, который отвезет нас в терминал, а по прилете я сделала свою самую забавную дарственную надпись. В Мадриде, в очереди на проверку паспортов ко мне подходит какая-то австралийская девушка с разбитыми очками и говорит: «Это все из-за вас, я не могла поверить соседке, обернулась, чтобы убедиться, что это именно вы, и тут — бац — стукнулась о стену и разбила очки». Я написала этой девушке, что еще никогда ни одна женщина столько из-за меня не вытерпела!

Воскресенье, в воздухе

Лу заснула, она очень устала в самолете: била ногами, напрягалась и все такое… Все в порядке, скоро прилетим, днем уже будем в Майами. По нашему времени будет семь утра, но Лу в прекрасной форме и больше не просит пить. Завтра на пляж, я так жажду подставить солнышку спину и голову, я чувствую себя пережившим шторм кораблем, но как же тихо и красиво на следующее утро.

14 февраля, в поезде

Кейт уехала после вчерашнего жуткого кризиса; ей тоже было жутко видеть меня потерявшую контроль; ужас, объявший ту, кого она видела перед собой, вызвал у меня отвращение. Ее слова долго не выходили у меня из головы, такое презрение с ее стороны, я поняла ее ненависть ко мне, вызванную тем, что я не могу понять наркотики, наркоманов, я думаю только о себе, хочу видеть то, что хочу. Когда она спросила меня, зачем я вмешиваюсь в ее жизнь, я ответила, что меня побуждает к этому любовь матери, она отпрянула со словами: «Какой матери?!» Это причинило мне боль, было ожидаемо и неожиданно, было сказано с легкостью, потому что это было легко сказать. Все как в ссоре: сказано с легкостью, но когда сказано, то сказано, слишком поздно.

Я корила себя за то, что не вглядывалась пристально в ту жизнь, которую она любит, что тоже проявляла слабость, рассуждая так: раз уж Кейт предпочитает быть с этой экс-проституткой, говоря, что она ей как мать, может, это потому, что она в ней нуждается, а мне надо согласиться с ее выбором и не возникать; может, я не та, кто ей нужен, есть те, кто для нее важнее, чем я. Она требовала, чтобы я поняла, что они ее жизнь, и, когда она покидала меня ради них, мне надо было смириться с фактом, что она нуждается в них больше, чем во мне. Я же вела себя как обманутый любовник, как брошенный друг, но никогда не вела себя с достоинством, не задумалась: кто ее друзья? такая ли уж это хорошая компания? должна ли я пресечь ее дружбу с этими маргиналами? Нет, я пыталась жить, не задавая себе слишком много вопросов, была готова оплачивать глупости, менять школы, только бы она не была несчастной, или, может, поступая так, я заботилась исключительно о том, что она подумает обо мне? Я хотела быть такой матерью, которая ей нужна, мне не хватало мужества не нравиться ей. Сегодня моя Кейт поцеловала меня, я сказала ей, чтобы она берегла себя и работала и что все, что она мне вчера вечером наговорила, в сущности, полная ерунда, что она может поцеловать меня, сказать, что она меня любит, это самое главное; но как же я устала, эти тревожные ночи, и я обвиняю себя в том, что была не такой матерью, какой нужно. Неужели нет предела этой душераздирающей любви, в которой я себя то и дело подозреваю, когда при каждом брошенном мне резком слове я начинаю думать, что, может, она не права, вот что хуже всего, зачем говорить мне правду? Я делаюсь истеричной в ее присутствии, после Авы наркотики так пугают меня, я действительно впадаю в панику от одной мысли, что она их принимает. И потом, я не очень-то в этом разбираюсь, неужели это серьезно? Есть, в конце концов, разница: принимать изредка или иметь привычку? Но как узнать? Она говорит, что не могла обсуждать со мной эту тему из-за моей реакции, но теперь с ней надо только соглашаться, она не терпит даже малейшего возражения, она хочет быть всегда права, она совершенно уверенно заявляет о своем полном праве, говорит, что Паскаль104 — это жертва, что другие — мерзавцы, а если ты осмеливаешься сказать, что Паскаль и Кейт скверно поступают, не платят за гостиницы, выпрыгивая в окно, — нет, это не их вина. Хозяину поделом, раз он вовремя не разбудил их, а у них самолет!

Воскресенье

Я покидаю съемки «Пуританки», чтобы прежде времени ему не надоесть, в надежде, что он удержит меня силой. И я досадую на себя за то, что вся как на ладони. Они говорят о молодости, о какой-то актрисе, а моя утроба кричит. Что я могу сделать? Восемь девушек восемнадцати лет, я не вправе думать, что могу с ними тягаться, я чувствую себя старой и совершенно посторонней для его фильма, наверное, из любезности он не дал мне прочитать сценарий; я предпочитаю этого не видеть. Это так мучительно: я слышу, как непринужденно ведет себя Жак, какая Сандрин Боннер милая, славная, молодая, как все беспрерывно хохмят, — в общем, я чувствую себя не на своем месте, мне нет места среди них; один букет цветов — и я уже в панике, кто влюблен в него? Этот психоз отравлял мне вечер до того момента, пока я не поняла, что это Эдит, гримерша, — какая же я идиотка! Утром я имела неосторожность сказать о своей тревоге, о своей ревности. Мне стыдно, что Пикколи это видел, что Эдит об этом знает, что Жак наверняка от всего этого устал, я хотела, чтобы он был только мой, а он занят, погружен в работу, только о ней и думает, он ведь не тревожится обо мне, просто не думает об этом. Я посылаю ему розы, пишу ему, наверное, я должна вести себя более сдержанно, прежде он мне писал, я была его наваждением, но теперь все изменилось. Раньше я хотела быть его музой, а потом нет. Я не являюсь для него всем, а он для меня стал таковым. Жак, мне так грустно, что на вокзале меня мутит, я уезжаю, чтобы больше тебе не докучать, я придумаю какое-нибудь извинение, чтобы ты не думал обо мне плохо, я хотела, чтобы ты помешал мне уйти, но потом поняла, что у тебя нет для этого ни сил, ни твердого желания. Я хочу сделать себе больно, а ты не можешь мне помочь, я не могу ценить себя ни в каком плане: я ощущаю свой провал как мать, я подавлена тем, что я оказалась не на высоте; я не являюсь твоей соратницей, да и как я могу ею быть, если от твоих попыток положиться на меня я заболеваю? Я стара, и никто не может сказать мне обратное, я во всем провалилась. Помутнение разума ведет к умиротворению, к тому, чтобы эта мука прекратилась, чтобы с годами я становилась хуже, чтобы дети бросали мне: «Какая мать?!» — чтобы ты, желая мне, конечно, добра, а вовсе не зла, в конце концов стал все больше меня избегать, фильм за фильмом; это твой способ выживать, а сегодня вечером у меня нет больше смелости, совсем нет, нет больше веры, я пишу, но я не отправлю это письмо из боязни тебе надоесть. Я плохо выгляжу, я не стою у тебя перед глазами, я не стою перед глазами того, кого люблю, я не пошлю тебе это письмо, это слишком унизительно, слишком грустно, это попахивает шантажом, это горько, тебе не нужно это письмо, чтобы выгнать меня, тебе оно не нужно, чтобы уехать с какой-нибудь милой девушкой вроде Боннер; ту страсть, которая мне нужна, придется искать в другом месте. Постараюсь писать веселые открытки или вовсе не писать, как ты, — ты ведь больше не пишешь; постараюсь больше не звонить и не приезжать, разве только для того, чтобы показать, какая я есть.

Без даты, бред, написанный по поводу фильма «О, прости, ты спал…»

Это я больная? Да, я хочу быть больной, потому что в сердце я такая же дрянь, как сорная трава, которая растет на кладбище на могилах бедняков. Да, моя ревность растет, как трава, красивые белые цветы, хрупкие, корни режут пальцы, если меня хотят выдернуть. Но, если придешь ты, я умру, я не смогу победить, и, как серьезный и любящий свой сад садовник, ты меня убьешь, потому что я ядовита, и правильно сделаешь, ведь со временем я заполоню все твое кладбище, весь твой сад. Я израню твои красивые цветы, изомну хрупкие растения, мои укусы поначалу не будут видны, я выдерну с корнем твои новые деревья, чтобы ты больше никогда-никогда их не видел, у твоего окна только я, ты не увидишь и вишен в цвету — цветы будут сорваны и смяты. Я буду там, победительницей возле твоего окна, я проникну сквозь щель, проберусь к твоей постели. Такая вот у меня болезнь, и больна я тобой.

***

Кейт была арестована вместе со своим женихом Паскалем из-за истории с наркотиками; я пригласила своего адвоката, Жиля Дрейфюса, чтобы ее защищать; этот фрагмент написан той ночью, когда Кейт находилась во Дворце правосудия, в ожидании суда, который должен был состояться на следующий день.

***

Моя Кейт!

Воет ветер, и я думаю, как ты там одна. «Она там одна?» — сквозь слезы спросила моя бедная Шарлотта. Я не знаю, у меня из головы не выходят согбенная спина Дрейфюса, вереница коридоров, лестниц, — мы оба искали тебя в этом ужасном здании, безлюдном в 9 часов вечера. А еще та разумная женщина, которая мне сказала: «Почему вы думаете, что вам позволено увидеть вашу дочь, тогда как у арабской женщины нет такого права? Все женщины плачут. Посещения девушек запрещены. Но им лучше, чем парням, к ним пускают монахинь. До свидания, мадам». Я знаю, что она права, я настаивала, чтобы пройти туда, несмотря на возражения Дрейфюса, и потом, да, я считаю себя особенной, я полагаю, что могу изменить правила.

О Кейт, я люблю тебя, и я так злюсь на тебя, за твои крики по телефону. «Я люблю его, его засадили на три года, я буду его ждать». Ты мне сказала: «Он не виноват».

Так вот, Кейт, неужели вечером, когда было бы лучше, чтобы я отругала тебя, а потом обняла, нам всегда нужно будет забирать тебя после очередной глупости? Моя Кейт, как я могу помочь тебе? Если бы ты видела Шарлотту, как она рыдала, как ей хотелось прикоснуться к тебе, она говорила, что ей было бы стыдно получить «Сезара», она хотела бы, чтобы «Сезар» был у тебя. Так тяжело, так печально, моя Кейт, я люблю тебя, но не приноси нам больше горя, ради Шарлотты.

Без даты

Кейт, как она там? Следственный судья напугал ее? Если б только все это служило предостережением, способствовало тому, чтобы вести жизнь полную, вместо того чтобы растрачивать ее понапрасну, если б только она вышла оттуда победительницей — ведь ее коллекция так красива, о Кейт, хватит ли мне жизни на то, чтобы увидеть тебя довольной собой и счастливой? Иногда мне кажется, что матерей надо убивать, что хорошие матери — это те, которые в могиле, но я-то недостаточно хорошая. В голове путаница, help!105 Что мне сделать, чтобы все исправить? Я просыпаюсь грустная, ложусь спать грустная. Шарлотта заняла мое место, и я этого хотела, а может, я это сказала, чтобы светить отраженным светом ее собственной прелести, которой она не обязана никому, в стороне от моей «зебры»; я так горда, я гасну из уважения к ее шарму, ее смелости, ее таланту; две мои дочери действительно во мне больше не нуждаются, они превзошли меня, и порой это внушает мне спокойствие. Что я могу дать Лу? Может, я уже ни на что не гожусь? Неужели в 3 года она тоже меня судит? А Жак, он уже устал, кроме него мне никто не нужен, а он обо мне и не вспоминает, но я даю себе второй шанс.

22 февраля

Шарлотта победила! Она такая искренняя, ее личико залито слезами, в ней смесь скромности и одновременно гордости. Обезоруживающая и такая трогательная, серьезная и растерянная — совершенно пленительный характер, я уже не говорю о ее таланте, это целая страна, так что создается впечатление, что там, в «Дерзкой девчонке», ты ее узнаёшь, но в ней еще столько всего, что предстоит открыть, ты ступил на новую почву, ты очарован ее дикостью, ее тайной, ты знаешь, что теперь ты не можешь не думать об этом, что ты уже тоскуешь по ней, а ей всего-то 14 лет. Дивная страна, имя которой Шарлотта.

***

Для церемонии вручения «Сезара» мы купили Шарлотте костюмчик у Аньес В.; Серж заехал за нами, мной и Кейт, в «роллс-ройсе», арендованном по такому случаю; он здорово набрался, упал, открывая дверцу, стащил в баре бутылку шампанского, спрятав ее под кресло, и, находясь в легком возбуждении, объявил нам, что свернет шею всем другим претенденткам, если Шарлотта не победит, а поскольку ему предстояло вручать приз лучшей актрисе, ближе к концу этой милой церемонии мы вздохнули с облегчением: «Сезар» был у Шарлотты!

Перед обедом с Сержем на «Эйфелевой башне» Кейт объявила мне, что беременна. Она сказала: «Я сделаю тебе маленького дружка для Лу», я глупо так спросила: «Из чего?» — она сказала: «Ребенка, настоящего ребенка!» Когда мы сидели за столом, в зале «Жюль Верн», мы, кажется, предложили ей подумать, Паскалю грозила тюрьма, но Кейт ответила, что сыграет свадьбу в одежде каторжника, нарисованной ею самой; Серж стал возражать, а она в ответ: «Я хочу его, я хочу его!» — и давай бить все бокалы, которые попадались ей под руку, пока она шла к выходу.

Роман родился 31 марта, я оставалась с Кейт и Паскалем до самых родов, сунула Паскалю камеру поляроид, чтобы он мог запечатлеть на пленке появление Романа на свет. Мне звонила Варда — в то время я как раз снималась в фильме «Джейн Б. глазами Аньес В.», — она сказала, что сейчас мое место не с ними в качестве бабушки, этот момент они должны прожить только вдвоем, а я должна вернуться на улицу Ла-Тур, чтобы закончить эпизод фильма, который мы тогда снимали. Не успела я вернуться домой, как зазвонил телефон: Роман родился, и Кейт чувствует себя хорошо!

Как только Роман родился, стало совершенно очевидно, что для Лу он будет как младший братик, я стала чаще брать его в поездки, чаще брать его и Лу с собой на отдых, чем когда-то брала Кейт и Шарлотту. Я стала бабушкой в 40 лет и хотела, чтобы меня называли Мами, из-за матери Сержа, а еще потому, что английское звучание мне нравилось. Кажется, реакция мужчин в моем окружении была примерно как у Граучо Маркса, который на вопрос: «Что вы чувствуете, став дедушкой?» — ответил: «Я никогда не свыкнусь с мыслью, что женат на бабушке!»

***

21 ноября

Еду в Токио106 без Лу. Мне ее очень не хватает, я хочу ее, я хочу, чтобы она была здесь, со мной, я хочу держать ее на руках, ласкать ее, веселиться с ней, а она вот в Париже. Температура, озноб, лежит в постели, я строю в голове планы, как вызволить ее к себе дня через четыре. Стоит ли путешествовать без своих детей, без их взгляда, устремленного на тебя? Мне так грустно. А Кейт? Что произойдет в четверг, если ее бойфренда посадят в тюрьму… Что она будет делать? Кейт и ее младенец… Шарлотта волнуется, какие у нее будут отметки. Я написала письмо учительнице, восемь страниц. Она работает, ее надо поддержать, а не сбивать с пути. Она считает, что ее усилий никто не видит. Я писала до 3 часов утра, а в 7:30 встала, чтобы поговорить с Шарлоттой, — надеюсь, она передаст письмо учительнице. Нужно, чтобы преподаватели поняли, что все искушения, которые были у Кейт, есть и у Шарлотты, плюс кино, но от школы она никогда не отлынивала, никогда не пропускала уроки ради фильма. Нужно, чтобы они осознали ее добрые намерения, увидели ее разочарование, хотя бы отчасти прониклись состоянием 15-летнего человека. Мне действительно нужно с ними поговорить. Однако Дрейфюс беспокоится из-за Паскаля. Я ему позвонила по дороге в аэропорт, поскольку видела Кейт и Паскаля вчера, они выглядели как два любящих друг друга человека. Кейт хотела этого ребенка, и я надеюсь, что все будет хорошо. Но черт, засадить его в тюрьму после пяти месяцев пребывания на свободе — это очень жестоко, это было бы чудовищно. Кейт говорит, что он не сильно рискует. Я и правда на это надеюсь, ради нее.

В той же тетради, возможно написано позднее
Нью-Йорк

Пятница

Найдешь ли ты в сумке этот клочок бумаги? Прочитаешь ли, прежде чем решить, что это какая-то старая ненужная записка? В каком-то смысле ты прав: это старая записка, такая была не одна, так что, в сущности, она не важна. Я люблю тебя, Жак, мне больно видеть, когда ты уезжаешь, это ужас для меня, всю ночь я смотрю на тебя так, будто больше не увижу, я почти боюсь к тебе прикасаться — боюсь, что больше уже не придется, я хочу, чтобы ты прикасался ко мне, и в то же время избегаю этого, чтобы тебе не пришлось меня сравнивать — нет, не с другими, просто ты уже на другом берегу, и я не имею к нему отношения. Они враги — те, кто забирает тебя у меня, и я не хочу, чтобы они смеялись надо мной. Я еду далеко, чтобы быть еще дальше, ты удаляешься, а раз так, то моя защита в том, чтобы уехать туда, где нет воспоминаний, нет прошлого. Это удивительно, но я окажусь лицом к лицу со своим прошлым: Канада, потом Джон в Нью-Йорке, тогда я хотела взять тебя с собой, но везу Лу, потому что она — это ты. И потому, что она напоминает мне тебя, я забавляюсь, я хочу, чтобы она почувствовала, что ее любят и немного балуют; я уделяла столько внимания Кейт и Шарлотте, и я чувствую себя так отвратительно, что использую ее для своей защиты, она даже не знает, до какой степени она защищает меня. Мой дорогой Жак, думай обо мне что хочешь, но я люблю тебя, вспоминай обо мне время от времени; похоже, сценарий у тебя хороший, да я ничего другого и не предполагала, ты не даешь его мне, и, наверное, ты прав: я боюсь его читать, боюсь завидовать этому сюжету и видеть в нем нас; я видела тебя минуту назад, ты вошел и вышел, я вижу кого-то на твоем пути; как путешественник, собравшийся в дорогу, ты не можешь поступать иначе, ты уезжаешь, и, адресуя тебе эти строки, я хочу, чтобы ты больше меня любил, но, быть может, из-за этого письма ты станешь любить меня меньше; я оставлю записку: «Я думаю о тебе, удачи, я люблю тебя».

Ты не звонишь, от тебя никаких известий, ничего срочного, и я не сплю, потом в конце концов засыпаю, потом просыпаюсь в поту, потом уже не просыпаюсь. Я привыкаю к твоему ежедневному отсутствию, это уже перестало причинять мне боль, прежде я не хотела писать тебе, потому что боль еще оставалась, но теперь все, кончено, сколько недель ни единого слова? Две, три? Больше я их не считаю, потому что это уже не важно, я привыкаю ко всему, привыкаю к пустоте, к тому, чтобы быть ничем. Я не хотела писать тебе письмо, пропитанное горечью, — поэтому оно едкое; я не хотела тебе надоедать — и вот уже твой голос и твои слова меня не касаются; я не хотела тебя ранить — и вот я сама разбита; твое равнодушие отрезало меня от тебя, я уже не знаю, где я, но я не живу тобой, еще сегодня утром я дышала вами, но вечером я все убила вокруг себя; уверенность в том, что никакая весточка меня не ждет, победила желание позвонить тебе, с тобой нет никакой связи уже несколько недель, никакой нужды во мне у тебя нет, ни одной телеграммы, ни одного цветка, ни одной открытки, ничего. Все меньше и меньше знаков, мы для тебя умерли. Я тебя понимаю: нет больше смысла, есть потребность в ком-то другом, дыхание, дававшее иллюзию существования, уже безжизненно, я больше не являюсь твоей жизнью, но не решаюсь стать твоей смертью. Это не происходит быстро, я знаю, от фильма к фильму мы отдалялись друг от друга: нет больше воспоминаний, нет общего дела, нет ничего неотложного, — и вот в мыслях я уже уехала, чтобы не испытывать боль, разочарование. Такая привычная «повседневная» жизнь — это, в конце концов, когда я здесь, а ты там, и так будет всегда. Я ничего о тебе не знаю, я никогда не была такой безразличной, ты не можешь упрекнуть меня в том, что я истеричка; это мое пятое неотправленное письмо, но все же я хочу, чтобы ты его получил, у меня никогда не было так мало тебя. Жизнь не стоит ностальгии. Я знала жизнь, в которой страх по поводу того, где и с кем ты спишь, что-то значил, но больше этого страха нет, и я грущу из-за отсутствия звонков, впадаю в панику, в тоску; я сказала себе, что я ничто, «передышка» — это не я, это не со мной, жизнь тоже, я слишком долго жила без тебя, даже мысль о том, что ты спишь с какой-нибудь девушкой, кажется мне резонной, логичной, потому что я не могу больше выносить одиночества — так для чего же отправлять это письмо? На него не будет ответа, оно не вырвет из твоей груди крик, не заставит тебя подать слабый знак — от холода не исходит ничего, кроме холода, а мы живем лишь знаками, чем же еще? Я ни на что не надеюсь, а ты — ты должен сказать: «Она все надеется», ты словно без вести пропавший на войне, но свою войну ты создал сам, ты хотел ее, и ты не умер, а я уже не знаю, на что надеяться.

***

В тот год я снималась в фильме «Женщина моей жизни» Варнье, роль необыкновенная, мне предстояло сыграть жену алкоголика — его играл Кристоф Малавуа, — который пытается излечиться с помощью Жана Луи Трентиньяна. Меня заинтересовала эта женщина; она чувствует себя загнанной, но в то же время боится потерять мужа, если он излечится, и в определенный момент дает ему стакан виски. Я спросила у одного психиатра, которого встретила в саду Трокадеро, возможно ли, чтобы член семьи совершил подобный поступок, и он в ответ воскликнул: «Все беды от самых близких!» Мишель Пикколи посоветовал мне внимательно прочитать сценарий, поскольку высоко ценил своего друга Режиса Варнье как режиссера-постановщика.

Я снималась и у Годара, в фильме «Береги правую»; Жан Люк Годар, предлагая мне роль, прибегнул к смешной уловке — позвонил мне и оставил на автоответчике сообщение, произнесенное с его характерным швейцарским акцентом: «Я снимаю фильм про стрекозу и муравья, не хотели бы вы быть стрекозой?» Муравья играл Вильре, я решила, что это чей-то розыгрыш, но Жак Дуайон сказал, что это действительно его голос… Репетиция сцены в машине с откидным верхом проходила не вполне обычно. Годар, у которого был сильный насморк, обмотал шею толстым шарфом; он энергично протер губкой ветровое стекло, а затем провел этой же губкой мне по лицу. Потом мы сняли дубль с Вильре, который проделал все это гораздо более мягко, и Годар воскликнул: «Что за дерьмо!» — я не расплакалась, но, поскольку у меня был крупный план, приняла это на свой счет. Каролина Шампетье, главный оператор, позже немного утешила меня в порту Трувиля, вернее, это я ее утешила, потому что она была вся в слезах и все повторяла: «Это не относится ни к кому лично, это он так думает о самом себе».

***

1987

Зима

В Межев приехали в пятницу вечером, я в прекрасном настроении, счастливая, поселились в прелестном маленьком шале с балконом, все из светлого дерева, сделано по заказу баронессы Ротшильд.

Утро субботы. Искали горнолыжную школу для Лу, и вот она уже покатила, очень довольная. Мы с Жаком пошли взять в аренду лыжи на неделю и купить ему очки, атмосфера очень радостная. Катались — я страшно плохо, он — скорее хорошо, я позвонила маме и предложила встретиться возле подъемников и пойти в ресторан. Однако мы забирались все выше и выше, заблудились и смогли вернуться домой только к 15 часам.

Видели, как Лу съезжает по трассе, стоя между ног инструктора. Лу упросила оставить ее до 18 часов, поэтому я вернулась в шале в коляске. Опять позвонила маме, она пришла выпить со мной чаю. Рассказала, что весь день, не жалуясь, читала папе Нельсона. Она пришла к подъемникам и прождала час, но из-за шума у нее закружилась голова, и она вернулась домой. Поговорили о Линде и Эндрю и о том, как нам повезло. Об Эндрю и его мальчиках, до чего же он гениальный отец. Мама — прелесть, она заявила, что теперь живет исключительно for treats107 и его доставляем ей мы. Ужинали в столовой, неплохо, однако папа сидел с немного отсутствующим видом: участие в чем бы то ни было требует от него усилий.

На следующее утро

Я отправилась на встречу со своим личным инструктором, он специально приехал из Страсбурга, чтобы давать мне уроки. У Жака ломало все тело, и он хотел поработать, поэтому Лу в горнолыжную школу повезла я. Вернулась как раз вовремя, чтобы со всеми вместе пообедать. Когда проходила мимо стойки администратора, любезный консьерж подал мне записку от Жака. «У твоей матери был приступ». У моей матери? Тут, должно быть, ошибка, речь наверняка об отце. Я перечитала записку: нет, все верно, у матери.

Ей было совсем плохо. Голова кружилась, состояние ужасное, ее увезли на «скорой помощи», с ней поехали Папи и Жак. Я приехала в больницу: мама белая как простыня, ее все время рвет. Давление 200, сильное головокружение — судя по всему, она все утро не могла подняться. Папа позвонил доктору — тот не приехал. Тогда Жак, молодец, нашел другого и держал маму за руку, пока ее везли в машине скорой помощи. По его словам, она думала, что умирает, и для нее это был кошмар. Я провела возле нее весь день, препоручив папу Жаку. Бедную маму все еще рвало, пришел невролог для дополнительного обследования. Нет, проблема не во внутричерепном давлении, а в поражении внутреннего уха, возможно, лопнул кровеносный сосуд. Я дождалась прихода ночной смены и уехала.

Как это странно — видеть мать на больничной койке. Я теперь понимаю, что всегда беспокоилась исключительно о здоровье папы. Чтобы мама заболела — в это невозможно поверить.

Ужинали с папой. Мужчина за соседним столом так громко ругал своего трехлетнего сына, что мы были его невольными слушателями. «Я хочу к маме», — говорил ребенок. «Мама тебя отлупила бы», — отвечал отец. Я подумала, что родители разошлись. Потом отец захватил вилкой шпинат и насильно сунул его в рот мальчику. Зря он это сделал. Несмотря на угрозы и предупреждение «Считаю до десяти», мальчика вывернуло наизнанку. Лу вытаращила глаза и стала потихоньку придвигаться к их столу. Наконец, кое-как справившись со сладким блинчиком, они ушли, отец держал сына за руку, сын улыбался.

На следующий день я выехала вместе с Жаком и инструктором. Отвела Лу в школу и поехала к маме в больницу в надежде, что ее выпишут. Она уже проснулась, я могла бы поклясться, что на вид ей было лет шестьдесят, не больше, но я прекрасно понимала, что на самом деле ей 71 год и здоровье у нее уже не то. Пообещав сделать все, чтобы она поскорее вышла из больницы, я вернулась к ужину с папой, он был в подавленном состоянии и сказал, что не хочет быть нам в тягость. Суп, баранье жиго, а потом «Ад в поднебесье»108. Папа обрадовался, что скоро мама снова будет с нами, слабая, но счастливая.

***

Можно подумать, что этим все и кончилось, но нет: спустя день, утром, когда я постучала в номер родителей, мне открыла мама, она едва держалась на ногах, и я увидела папу лежащим на кровати в луже крови. Он встал посреди ночи, обо что-то ударился и упал, сломав шейку бедра, руку и ключицу; это выяснилось, когда я вызвала ту же самую скорую помощь, что и накануне. Я провела ночь с обоими родителями в больнице города Саланш, накачивая себя вином под названием «Веселый кучер»! Родители жили два месяца у меня дома на улице Ла-Тур, который я превратила в больницу: медицинская кровать в гостиной, визиты медсестер… Мама, повредившая себе внутреннее ухо, вела себя стоически и поправилась благодаря сеансам реабилитации, которые проводил три раза в неделю в замечательном монастыре профессор Тупэ.

***

«Батаклан»

В моей жизни был период «до Шеро» и «после Шеро», так как после «Мнимой служанки» я благодаря ему согласилась петь вживую в «Батаклане», чего никогда не осмелилась бы сделать, не будь у меня этого опыта. Мне хотелось кататься по полу и биться о стены — так я делала, когда работала с Шеро, да, именно так. Мои агент и продюсер сказали: «Публика придет посмотреть на тебя, ты будешь не на сцене театра, а лицом к лицу со зрителями, которым должна улыбаться…» Какой ужас! Я никогда не пела перед людьми вживую, поэтому на предложение Лаббея109 ответила: «Ну, может, когда-нибудь…», а он мне: «Не когда-нибудь, а сейчас, когда у тебя есть шлягер!» Шлягером была, несомненно, песня «Что», и я уже записала Baby Alone in Babylone («Одинокое дитя в Вавилоне») — самый лучший мой альбом, так что материал для шоу у меня имелся. Дата приближалась, реклама со словами «Отважится ли она?» висела по всему Парижу, что еще добавляло мне страху! Жак Руверолли, который делал свет, спросил, знаю ли я «Avec le temps» («Со временем») Ферре, раз уж я решила исполнить одну песню, сочиненную не Сержем. Я не хотела, чтобы на меня смотрели как на девочку, взяла ножницы и отрезала себе волосы; я сказала о своем желании Сержу, и он заявился ко мне с маникюрными ножницами; бедная Аньес Варда, у которой я снималась в фильме «Джейн Б.», обнаружила, что ее актриса перестала походить на самое себя, — отсюда всевозможные ухищрения вроде париков и прочего. Мне хотелось, чтобы зрители слушали слова и музыку Сержа, ни на что не отвлекаясь, и тогда я надела широкие брюки, тонкий красный поясок, который сильно затянула, мужскую рубашку от Аньес Б., майку Hilditch & Key и обулась в кроссовки; Серж, ужаснувшись, сказал: «Но ты все-таки сделаешь хоть что-то? Хоть губы накрасишь? Хотя бы блеском для губ?» Я ответила: «Нет, нет! Будет так, пусть слушают только твои песни!» Режиссером концерта был Филипп Леришом; у него возникла гениальная идея: вначале я сижу в зале как зритель, потом поднимаюсь на сцену; он продумал все мои позы на сцене, и в какой-то момент меня охватил ужас, что мне придется повернуться спиной к музыкантам и лицом к зрительному залу…

Я утаила от Сержа список песен, не хотела, чтобы он вмешивался, но более всего я беспокоилась по поводу песни «Со временем». И была права. Серж был категорически против того, чтобы я ее пела, он считал, что арго — это вообще не мое, что я не спою ее хорошо и что мне годятся только его песни, его арго… Годы спустя, готовясь к концертам в «Казино де Пари», я спросила у Сержа, что я могла бы спеть из других авторов. Он поискал, наигрывая себе на фортепиано, ничего не нашел и раздраженно сказал: «Play it again, Sam» («Сыграй мне это еще раз, Сэм»), а потом «As Time Goes By» («Во все времена»)! На это я ему сказала: «Выходит, я могу петь только американцев или покойников?» — и он ответил: «Да, именно так!» На обратном пути с улицы Вернёй на улицу Ла-Тур он, сидя рядом с Шарлоттой в моем маленьком «рено», во все горло распевал: «Со временем, со временем все проходит, проходит…», а я ему крикнула: «Замолкни! Если мне нельзя ее петь, то и ты не пой!» — на что он ответил: «А вообще-то это неплохо…»

«Батаклан» каждый вечер был полон, пришли все: мои родители, вся моя семья; Габриэль сфотографировала конверт для диска, он был просто чудо. Серж присутствовал почти каждый вечер, он аплодировал и набрасывался с руганью на зрителей, если они не поднимали свои зажигалки; я была очень счастлива. В один из вечеров вырубилось все электричество, тогда Серж влез на сцену, чтобы петь вместе со мной! Свет быстро зажегся, и спеть ему не удалось… Он когда-то снимал меня на кинопленку на фестивале Le Printemps de Bourges («Весна в Бурже») и спросил: «Когда мне лучше подняться на сцену, чтобы тебя снять? Потому что, имей в виду, все замрет!» — и он был прав: стоило ему выйти на сцену, как все стали смотреть на него, и у меня возникло впечатление, будто я вовсе не существую!

У меня всегда был жуткий страх перед публикой, мне казалось, что я трушу больше, чем другие актеры, но, может, я заблуждалась… Я никогда не испытывала удовольствия на сцене, потому что стоило мне подумать, что я отлично взяла ноту, как немедленно следовало наказание: слова Сержа до того трудно исполнять, что, если дашь осечку хоть на одном слове, дальше все катится вниз… Даже выходя на поклон, я никогда не осмеливалась засмеяться от облегчения, считая, что в итоге все прошло хорошо, ведь на следующий день надо было все начинать сначала, а я боялась зрителей, боялась холодного приема. Мне казалось, что страх — это что-то вроде необходимого наказания, что если уходит страх, то, возможно, ты ничего не стоишь — в эмоциональном отношении, во всяком случае. В театре по-другому: там ты можешь использовать страх, чтобы играть. Годами позже в пьесе Горовица «Quelque part dans cette vie» («Где-то в этой жизни») я даже специально заводила себя с помощью двух таблеток гуронсана, чтобы появиться перед Пьером Дюксом в состоянии лихорадочного возбуждения; в потрясающей пьесе «Aide-mémoire» («Шпаргалка») я стучу в дверь с совершенно равнодушным видом, и мне открывает Ардити. В этих пьесах у меня были неотразимые партнеры, это очень помогает, ты смотришь на них, а не на публику. Итак, мне говорили: «Если бы ты могла улыбаться, это очень понравилось бы зрителям»; людям очень нравится, когда у тебя на лице написано, что ты счастлива быть с ними; вот и Леришом мне говорил: «Улыбайся! Улыбайся!» — но мои губы точно приклеились к зубам, рот пересох от охватившей меня паники, приходилось разжимать их рукой, отвернувшись от публики. Улыбка во многом помогает, я прекрасно отдаю себе в этом отчет, это как в жизни: «Улыбайся — и мир будет улыбаться вместе с тобой», — говорила мама! В кино, если ты много снимаешься, ты боишься гораздо меньше, возникает приятное чувство — как будто за тобой наблюдают в замочную скважину.

Жак за десять минут делал много дублей — он мог, переходя от одного плана к другому, снять на одну бобину три сцены, это было непросто, снимать надо было в широком формате; Жак забивался в угол, смотрел, а потом ставил камеры, это был фантастический опыт. Если имеешь дело с классической постановкой, ты делаешь широкий план, кадр — закадровое пространство, все по давно отработанной схеме, но Жак стремился к новизне, ему хотелось уловить что-то неожиданное, подлинное, переменчивое существование других людей, а это не так просто. И что делать оператору, если ты отлично играешь сцену, на глазах у тебя слезы, но твои контуры размыты, поскольку ты вышла за установленные рамки, и твои слезы напрасны, они не могут быть использованы!

В фильме «Boxes» («Коробки»), который я сняла в 2006 году, есть сцена в гостиной с Лу, играющей Шарлотту; мы репетировали, придумывая, как поставить нехитрые передвижные камеры, потом снимали, и когда ты видишь ее первую слезу — это такой подарок, ты не можешь его упустить, у тебя должно быть достаточно пленки, а парень, который строит кадр, должен все выстроить правильно, ты не хочешь лишиться подарка — эмоции. Я прошла хорошую школу. Жак мне рассказывал, что на съемках фильма «Странная девчонка» 14-летняя актриса начала свой монолог на краю постели, ее глаза наполнились слезами, и тут он услышал характерный звук: кончилась пленка! Он взял ее за руку в надежде удержать эмоцию, но надо было не просто поставить новую бобину, а перезарядить все бобины… Позже он сделал дубль с ней в слезах, но это было уже не то. Я тогда подумала: если я когда-нибудь буду снимать, уж я не совершу таких ошибок. В случае с «Kung-fu Master» («Мастер кунг-фу»), фильмом Аньес Варда, я до хрипоты спорила с ней, утверждая, что фильм слишком отличается от той истории, которую я написала, на что Аньес мне бросила: «Если хочешь, чтобы фильм был твой, снимай его сама!» И тогда я написала «Oh pardon…» и сама его поставила; мне очень помогло то, что я была первой помощницей и ассистенткой режиссера у Жака на картине «Пятнадцатилетняя».

Аньес Варда

Первое в своей жизни фанатское письмо я написала Аньес Варда, когда посмотрела ее фильм «Sans toit ni loi» («Без крыши, вне закона»), а второе — Сандрин Боннер. Аньес позвонила мне, чтобы сказать, что она не смогла разобрать мой почерк, и спросила, не хочу ли я встретиться с ней и рассказать, о чем письмо. Вот так мы и встретились, Аньес и я, в парке Со; она рассказала, что хочет снимать фильм о временах года, что-нибудь такое, что не будет походить на классическую полнометражку; мне это пришлось по душе: я была на пороге сорокалетия, и мне подумалось, что я могла бы сняться в нем, просто в виде сидящей на скамейке женщины на фоне опавших листьев. У меня не было времени сниматься в классическом фильме, потому что начинался «Батаклан», все время я проводила в студии с Сержем. Она сказала, что это ей подходит, она хочет проследить за мной в жизни, — так она установила камеру на улице Ла-Тур и в итоге не убирала ее весь год. Для меня это было очень лестно — все-таки я составляла сюжет ее фильма, — для остальных, кто вечно спотыкался о треножники, наверное, слишком неудобно. Я поняла, что ради красоты фильма документалист должен летать, преодолевать препятствия; ее беспокоило то, что в то время кино снимали на 35-миллиметровую пленку, и, пока она ставила подвижную камеру на Елисейских Полях, чтобы заснять мужчину, несущего на плечах ребенка в красной шапочке с помпоном, они успевали почти скрыться из виду; ты все время бежишь за чем-то, что тебя вдохновляет, но, пока ты устанавливаешь аппаратуру, это исчезает; надо быть наготове каждую минуту, это касалось и чувств — она и была всегда наготове.

Бедный Леришом, увидев полупустой «Батаклан» вечером в день премьеры, страшно разволновался, а потом понял, что Аньес удерживала опоздавших снаружи, не давая им войти в зал, потому что хотела спокойно заснять первую песню; я заставила ее поклясться, что она не станет приближаться ко мне со своей камерой, когда я в первый раз поднимусь на сцену. И что же я вижу к третьей песне?.. Аньес и ее команда уже на сцене, снимают меня; однако я должна признать, что такое поведение позволило сделать планы, которые теперь для меня бесценны, как, например, тот, где Серж ругает меня в студии звукозаписи, или тот, где я, совсем потеряв голову, рассказываю ему сон, виденный накануне ночью, в котором я была Жанной д’Арк… Она была бы не прочь сжечь меня в Санлисе, и мне еще пришлось мириться с тем, что меня подняли на смех из-за моего акцента, когда я сказала: «Я выдворю англичан вон из Франции».

У нее были идеи, касающиеся театра, где я играла бы самых разных персонажей, с интервью, с переодеваниями; я ни от чего не отказывалась, хотя некоторые образы меня не привлекали — например, испанская танцовщица, но мне нравилось быть собой и одновременно ею, по сути это был ее портрет, равно как и мой. Мы были как Лорел и Харди, причудливые пейзажи Дали, картины эпохи Ренессанса, Благовещение, которое я приняла за «Донос»110, что ей понравилось: в небольшом саду в Брюгге ангел направил на меня свой укоряющий перст. Это так забавно — быть ее игрушкой, открытой всему, и ей в том числе.

Пока шли съемки, я посмотрела по телевизору передачу, посвященную сорокалетним писательницам — в частности, Мадлен Шапсаль, которая написала роман о взаимоотношениях матери семейства и подростка. Ровно ту же идею я записала себе в блокнот для сценария фильма. Я рассказала об этом Аньес; не думаю, что это была ее тема, но она считала себя обязанной отзываться и на мои идеи тоже и решила, что, наверное, это важно, учитывая мою озабоченность и ностальгию по детству. Мы начали кастинг; она спросила меня, ломается ли у мальчика голос, а так как у меня никогда не было сына, я не задавалась этим вопросом; однако, наблюдая вереницу молодых парней, стремящихся попасть в мою артистическую уборную в «Батаклане», я поняла, что меня интересуют отнюдь не первые шаги мужчины, а последние шаги подростка, и этим мальчиком — я его увидела — должен был стать сын Аньес, Матьё Деми. Аньес не хотела, чтобы Матьё произносил слова любви, обращаясь к женщине, которую намеревалась играть я, полагая, что мышление детей — вещь загадочная и никогда не знаешь, что именно они думают. В фильме это женщина должна была влюбиться в Матьё, хотя в моем сценарии все было наоборот — мальчик влюбился в женщину. Эта история родилась у меня потому, что как-то раз я устраивала дома, на улице Ла-Тур, костюмированный праздник, в нем участвовали друзья и подружки Шарлотты, Кейт тоже была там. И вот один мальчик заявился ко мне в ванную комнату и спросил, нет ли у меня бумажных носовых платков, чтобы удалить грим. На вид ему было лет тринадцать-четырнадцать, а день спустя я получила цветы, и на следующий день он был у нас дома, — я была уверена, что ради Шарлотты, а на самом деле ради меня. Так и родился сюжет, который заканчивается очень плохо, потому что мальчик несовершеннолетний, а на Рождество нас застает моя дочь, тоже подросток, из-за чего меня выгоняют из дома. Я пишу ему длинное письмо из Шотландии: «У тебя, наверное, уже растет борода, но я не увижу, как ты бреешься, потому что меня здесь нет». Аньес пожелала заполучить для фильма мою дочь Шарлотту, и та, сперва отказавшись, потом все-таки согласилась, Рождество превратилось в Пасху в саду у моих родителей в Лондоне. Варда добавила еще историю, показавшуюся ей уместной, — об одержимости молодого человека компьютерной игрой, которая называлась «Мастер кунг-фу», и, поскольку в эти годы появился СПИД, она сочла необходимым сказать об этом, учитывая, что сюжет о подростках. Мы снимали на маленьком острове в Нормандии. Это было как сон, Лу играла мою дочь, мы с Матьё и Аньес, уплыв на лодке, оказывались в маленьком коттедже, где Варда позволила нам импровизировать и сняла вполне целомудренную сцену, и не только в смысле картинки, но и текста; я говорила Матьё, что, когда у него начнет расти борода, меня здесь не будет. Я с ностальгией вспоминаю о нашей единственной любовной сцене, потому что удалось запечатлеть — в том возрасте, когда все быстро меняется, — красоту этого подростка, которая уже никогда не будет такой, как тогда. Даже Лу в свои 4 года осталась на пленке с водорослями на голове, это ее первый фильм. Две полнометражные картины вышли в одно и то же время; не скажу, что они пошли, все было настолько необычным, что публике, неверное, трудно было их принять, они ожидали чего-то наподобие «Без крыши, вне закона». Я думаю, что «Мастер кунг-фу» выдержал испытание временем, не так давно я снова посмотрела его на фестивале и растрогалась, ведь я тоже подпала под обаяние Аньес В.

***

Я договорилась с Шарлоттой, когда она была еще маленькой, что, если когда-нибудь ее украдут, она напишет мне записку, которую закончит такими словами: «Целую тебя, моя дорогая мамочка», — это будет означать, что дело серьезно, поскольку слащавых слов мы никогда друг другу не говорили. Я полагаю, что в 1987 году не было человека, которого любили и ненавидели больше, чем Сержа, которому завидовали больше, чем ему, и который к тому же шокировал публику, когда на телевидении сжег в прямом эфире 500-франковую купюру. Теперь, по прошествии лет, мне это кажется едва ли не очевидным… Однажды утром, часов в десять-одиннадцать, я пошла открывать дверь в пижаме — накануне я пела в «Батаклане», — на пороге стоял некий господин, который спросил меня, в курсе ли я, что в городе была стрельба, и где сейчас Шарлотта. Я пригласила его войти, поскольку на кухне были мои родители, он заговорил о похищении детей, а потом вдруг замолк, больше он ничего сказать не мог, кроме того что мне необходимо встретиться с его начальником в Уголовной полиции. Я спросила, нельзя ли ему позвонить, потому что мне страшно; я попала на инспектора, и тот сказал, что не может говорить по телефону и сам приедет на улицу Ла-Тур. Все были в растерянности — мама с папой на кухне, я и наш гость, — как вдруг я вижу в зеркало, в котором отражалась входная дверь, Шарлотту — веселую, как воробышек на ветке. «Ее не украли! Она пришла!» — воскликнула я. «О да-а-а, — подтвердил мне посетитель шепотом, — попытка провалилась». Приехал инспектор, мы все сидели на кухне, включая Шарлотту, и он рассказал нам про стрельбу на площади Пантеона; злоумышленники хотели переодеться в полицейскую форму, уговорить Шарлотту сесть к ним в машину, а потом потребовать за нее выкуп, как некогда поступили с месье Азаном. Было около полудня, и я спросила, известно ли об этом кому-нибудь еще. У меня сложилось впечатление, что сведения могли просочиться на радио и попасть в сводку новостей, поскольку полицейские — на вполне законном основании — гордились проделанной работой. Я сказала, что перехвачу мэтра Дрейфюса по дороге и мы сразу же помчимся к месье Генсбуру, у которого, если он узнает об этой новости из новостей, может случиться сердечный приступ. Мы нашли Сержа на улице Вернёй, он и правда был в панике, он думал, что речь идет о Кейт. Шарлотту это происшествие, похоже, никоим образом не травмировало.

***

25 апреля

На пароме, идущем с Джерси в Гранвиль. Лу рисует напротив меня. Варда залезла в спальный мешок, и шторм ей нипочем, волосы развеваются на ветру… Матьё грустит.

Аньес В. в розовых колготках лежит на столе в спальном мешке цвета электрик.

2 июня, Безансон, после концерта

Я хотела бы покончить с грустью. Мне невыносима мысль, что я больше не увижу дорогие мне лица. Слава богу, есть Габриэль, когда мы с ней состаримся, будем все это вспоминать, и других свидетельств наших страхов и радостей не будет. Когда Дада111 приходит за мной и я иду на эшафот, страх грохнуться в обморок так силен, сердце у меня колотится — это самый ужасный момент, который мне доводилось переживать, и он регулярно повторяется. Я клянусь, что «никогда больше». Диарея, рвота, спазмы. Никогда больше. Потом это заканчивается, и у меня сердце разрывается оттого, что эти лица, которых я знаю-то всего пять месяцев, исчезнут. Люди, мои люди. Я говорю не о публике, а о техниках, музыкантах, труппе. Это результат того, что ты «берешь на себя заботу», можешь чем-то делиться, постоянно проявлять к другим внимание. И еще песни. Я способна взволновать людей, потому что у меня в руках великолепные песни, слова, которые трогают, — вот тут, наверное, и наступает очередь публики…

Два часа ночи, я думаю о Кейт. Я никогда не прикасалась к кокаину, у меня нет на это смелости, но я тоже бегу от действительности. Я работаю, работаю, работаю, нагружаю себя, чтобы не думать. Это зависимость, и она у меня с рождения; как однажды сказал мне доктор, это сидит во мне, и я передала это Кейт.

Я не могу петь, если не сделаю укол кортизона, — боюсь, что пропадет голос. Завтра, перед последним выступлением, я буду испытывать такой страх, что попрошу сделать мне укол, только чтобы мне стало легче психологически, без этого у меня ничего не получится. Я вчера опять попробовала, но голос не выдержал, а сегодня и того хуже. Я очень боюсь, что действие укола закончится и я не смогу без слез смотреть на своих музыкантов. Мне надо, спрятавшись за звуковыми колонками, ударить себя, дать себе пощечину, чтобы не заплакать.

Жак говорит, что «со мной что-то не так», но что мне сделать, чтобы было так? Я виню только себя одну. Сегодня вечером мой будильник, лежащий в чемодане, прозвонил в 21 ч. 15 мин., и я возненавидела все чертовы будильники вообще. Я в ярости кружила по комнате, швыряла часы в стену, мысленно обвиняя всех, — и это происходило рядом со спальней моей свекрови, но я была озабочена только своим дурацким сном и больше ничем. Я холерик, я так раздражительна, так эгоистична, что нужен проклятый будильник, чтобы доказать мне, кто я есть на самом деле. Со мной что-то не так. Я любима, но что-то со мной «не так». Я очень боюсь, что это правда.

Я люблю Кейт, и Шарлотту, и Лу. Лу мне очень не хватает. Мне плохо, когда ее нет со мной, так же было и с Кейт, я ее слишком опекала — и вот к чему это привело. Я люблю маму и папу. Люблю Габриэль, я люблю ее, самую дорогую мою подругу, но, может, я ее использую? Я хочу, чтобы Габриэль была счастлива, чтобы нашла любовь, чтобы была независима и гордилась собой. Это самый благородный человек на свете, но я знаю, что чуть ее не убила.

***

На фильме «Комедия» — третьем, который я делала с Жаком Дуайоном, я настояла, чтобы Габриэль Кроуфорд взяли на съемочную площадку фотографом. Это было после того, как она упустила машину, возвращавшуюся в отель, и оказалась в чистом поле; я посадила ее к себе в машину, погода была ненастная, упавшее дерево перегородило дорогу; не знаю почему, но мне показалось, что вместо того, чтобы резко затормозить, гораздо менее опасно слегка стукнуться о машину Жака, в которой находились он и Сушон. Габриэль ударилась головой о лобовое стекло, она ничего не сказала, но я увидела, что она затрясла головой, выскочила из машины и побежала вперед, не глядя по сторонам, потому что у нее двоилось в глазах. Снимки из больницы, которые она отдала проявлять, были нерезкими, но, к счастью, я заметила рядом с ее кроватью тазик, в который ее рвало по ночам. Я отправила ее в Лондон, там она побывала у специалиста, и он нашел у нее следы кровоизлияния в мозг.

***

Бог мой, я часто думаю о той автомобильной аварии. Она, как всегда, ничего не сказала, она могла умереть, ей было очень плохо, а я ничего не видела. Почему? Я переживала, что сильно повредила машину Жака, мы ехали за ним, любовались восходом солнца и врезались в него. Только потом я осознала, что происходит что-то не то. Благодарение Господу, я в конце концов пошла к ней в номер и увидела тазик, хотя в тот момент по-прежнему не подозревала, что она в опасности… Кровоизлияние в мозг, бедная Габриэль. Она сто раз заслужила свой успех — после всего, чем пожертвовала ради детей, после того, как взяла грудного Романа к себе и нянчилась с ним, я у нее в долгу. Я должна была спать в ее комнате, вместо того чтобы заботиться о своем драгоценном сне. Я должна была помочь ей советами, вместо того чтобы наслаждаться счастьем быть рядом с ней. Я не делаю ничего хорошего. Она проживает чудесные моменты с Х. Я надеюсь, что она не теряет голову; в нашей странной, «цирковой» жизни можно легко впасть в депрессию.

Любовь, любовь, о, Эндрю, Линда, я очень их люблю. Да, любовь. Сделать другого счастливым и быть любимой взамен. Или тут тоже ловушка? Мне кажется, я свихнулась и у меня открылось какое-то новое лицо. Пожалуйста, сделайте так, чтобы я обрела мир, я хочу благости. Пожалуйста, простите меня, я хочу быть хорошим человеком.

***

В «Комедии» моим партнером был Ален Сушон, я была от него без ума, он был как гениальный брат, мы делали одни и те же глупости, я все находила в нем забавным и привлекательным, даже приступы мигрени, от которых у него появлялся какой-то сладковатый запах, он был вынужден сидеть в темноте, не зажигая света, и я считала это верхом романтизма! Все эти годы он оставался преданным другом и согласился написать музыку к песне для альбома Enfants d’hiver («Дети зимы»).

Я вернулась из Лондона очень несчастная, потому что Жак мне изменял. И кто же встречал меня в аэропорту Шарль де Голль? Сушон, прикрывшийся газетой. Он сказал, что проезжал мимо, отвез меня в Париж ужинать, объяснил мне разницу между мужчинами и женщинами по части измен и рассказал о моральном превосходстве последних.

***