Искусственный свет объединяет, и «юкагирское пламя» объединяет, но в первом случае мы имеем дело с вертикальным принципом объединения, а во втором с горизонтальным. В первом идет речь о таком режиме освещенности, который предписан сверху и не нуждается во всеобщем одобрении, — фонарь на центральных улицах города светит независимо от того, все ли горожане с этим согласны. Точно так же обычно не требуется всеобщего консенсуса по вопросу поддержания «вечного» огня в мемориальных комплексах. Если вертикальное пламя невозможно погасить в частном порядке, то горизонтальный (юкагирский) режим освещенности предполагает, что мы сами решаем, чему светить, а чему следует погаснуть. В этом смысле «юкагирский огонь» более перформативен
отличается от праздничного солнца Батая — капиталистическая система оценивает солнечную энергию только с точки зрения утилитарной необходимости, то есть как «источник калорий»69, а не роскошной бесполезной траты. Режим 24/7 предполагает использование искусственного света, и вопрос состоит в том, способен ли он заменить «юкагирский огонь» без потери свойственных ему коммуникативных возможностей
на протяжении XX–XXI веков происходило обесценивание сна («эрозия сна») с позиций экономической выгоды, одним из самых ярких является описанный в начале его книги российско-европейский космический проект по искусственному освещению Земли в темное время суток спутниковыми отражателями. Идея проекта состояла в том, чтобы запустить на орбиту Земли множество спутников, способных отражать солнечные лучи и направлять их на Землю. Каждый спутник был в сто раз ярче лунного света67, и, запущенные в достаточном количестве, такие устройства могли сделать дневной свет круглосуточным там, где это потребуется. Проект так и не был реализован
Мне близки тезисы, сформулированные Джонатаном Крэри в книге «24/7. Поздний капитализм и цели сна». В ней он говорит о захвате ночи капиталом, о «расчетливом уничтожении ночи»64, которое является следствием одного из важнейших целеполаганий капиталистического производства — его ориентированности на непрерывность и повторяемость (серийность). Для поддержания «непрерывного потока глобальных обменов», «непрерывного функционирования рынков»65 требуется режим непрерывного освещения, не прекращающийся ни днем, ни ночью, — то есть особый режим 24/7, уничтожающий естественную ритмичность сна и бодрствования
В этом мифе свет перестает быть только обособляющим началом. Включенный в ночь, он становится условием сотрудничества — люди должны договариваться, общаться на добровольных началах. При этом их взаимодействие требует определенной жертвенности: сияние возможно только благодаря тем звездам, что погасли
Боги решили спрятать ночное небо и дать людям свет — а когда он все вокруг заполнил, его стало слишком много, и он начал причинять боль. Боги решили вернуть все как было и научить только некоторых добровольцев быть сияющими звездами, чтобы ночь не была такой длинной и страшной. Но сиять захотелось сразу всем, и в мире опять стало много света — настолько много, что никто не мог сиять по-настоящему. Эту проблему людям пришлось решать самостоятельно, так как боги ушли спать и ничем помочь уже не могли. Люди поняли, что невозможно сиять всем одновременно, и они договорились, что кто-то должен пожертвовать собой и погаснуть. Так они и поступили
свет огня в условиях ночи, наоборот, производит разрыв — разъединяет тьму, но это разъединение становится условием для сплочения. Ночь является машиной сплочения
Однако, оставаясь по определению для человека враждебной, ночь тем не менее проявляет способность соединять людей друг с другом. «Накопленная» в растениях за время их роста (благодаря процессам фотосинтеза) солнечная энергия как бы «высвобождается» из пылающей материи (горящего дерева, угля, нефти) в ценность совместности58. То есть костер, вокруг которого ночью собираются люди, трансформирует разъединяющие свойства света в объединяющие
полный мрак репрессивен точно так же, как и полное его отсутствие. От ночи исходит нечеловеческое насилие, сопоставимое с «нечеловеческим насилием» солнца55
долго.
«Есть особый страх послеполуденных часов, когда яркость, тишина и зной приближаются к пределу, когда Пан играет на дудке, когда день достигает своего полного накала. <…> Вдруг предчувствие непоправимого несчастья охватывает вас: время готовится остановиться. День наливается для вас свинцом. Каталепсия времени! Мир стоит перед вами как сжатая судорогой мышца, как остолбеневший от напряжения зрачок. Боже мой, какая запустелая неподвижность, какое мертвое цветение кругом! Птица летит в небе, и с ужасом вы замечаете: полет ее неподвижен. Стрекоза схватила мушку и отгрызает ей голову; и обе они, и стрекоза и мушка, совершенно неподвижны. Как же я не замечал до сих пор, что в мире ничего не происходит и не может произойти, он был таким и прежде и будет во веки веков. <…> Об этом, впрочем, есть у Гоголя. Древние греки тоже знали это чувство. Они звали его встречей с Паном, паническим ужасом. Это страх полдня»54