Интересно, что Роберт Фладд, изображая в XVII веке первозданную тьму в своем мистическом трактате, объясняющем устройство мироздания, показывает ее в виде черного прямоугольника287, стороны которого никак не дифференцированы, — там нет ни левой стороны, ни правой, а также нет верха и низа. Каждая сторона имеет одну и ту же подпись: «Et sic in infinitum» («И так до бесконечности»)
Упразднение перспективы означает и упразднение идеи привилегированности, то есть представления о том, что изображение должно отстраиваться от некоторого внешнего или внутреннего центра. В решетчатом пространстве значение имеет не это, а сама динамика отношений различных противоборствующих начал, которые должны быть приведены в состояние равновесия. Мондриан нацелен на поиск идеальных конструкций, уравновешивающих любые противоположности: прежде всего горизонталь и вертикаль, цвет и не-цвет, а также «женское и мужское начала, негатив и позитив, статику и динамику»248 и др.
Различие между whiteout poetry и blackout poetry помогает лучше понять, почему непрозрачность черного при вычеркивании звучит политически острее (радикальнее), чем непрозрачность белого. Если белое сохраняет целое, пытается его «спасти» — как в примере с перебинтовыванием Мэри Рафл, то черный выражает радикальный разрыв структуры текста. Политическая ценность блэкаута в том, что это неотменяемый разрыв, который сохраняется при соединении невычеркнутого
Мы связали искусство с жизнью. После долгого уединенья мастеров мы громко познали жизнь, и жизнь вторгнулась в искусство, пора искусству вторгнуться в жизнь. Раскраска лица — начало вторжения. <…> Горожане издавна розовят ногти, подводят глаза, красят губы, щеки, волоса — но все подражают земле. <…> Если ли бы нам была дана бессмертная красота — замазали бы ее и убили — мы, идущие до конца. Татуировка не занимает нас. Татуируются раз навсегда. Мы раскрашиваемся на час, и измена переживаний зовет измену раскраски. <…> Бунт против земли и преображение лиц в прожекторе переживаний. <…> Мы раскрашиваемся — ибо чистое лицо противно, ибо хотим глашатайствовать о неведомом, перестраиваем жизнь и несем на верховья бытия умноженную душу человека
При этом черному/черноте свойственна и событийность — в некотором роде кричащее намерение разломать ткань повседневности. На примере блэкаутов (глава II) было видно, как черный производит радикальный разрыв, фрагментирует, выступая способом деавтоматизации (политического) мышления. В этом деавтоматизирующем смысле черный проявляет анархистские свойства — напоминает о неокончательности любых форм «жизни вместе», о том, что они всегда могут быть переизобретены на других (горизонталистских) основаниях.
Беспорядок, помещенный в рамку, тем самым представляется чем-то весьма знакомым, соответствующим нашим ожиданиям, как должен выглядеть творческий хаос — как что-то неясное, разрушающее связь с тем, что принято считать порядком, но никогда не теряющее связь с формой, которая могла бы в конечном счете это разрушение визуализировать.
Константин Богданов, который в исследовании, посвященном антропологии клякс, утверждает (со ссылкой на Мишеля Фуко), что чистописание — это дисциплинирующая практика. Она «учит не письму» — во всяком случае, не только письму, — «но неизбежности социального (само)контроля»
Так, например, Феликс Эберти, автор исследования «Звезды и всемирная история» (1846), был убежден, что «свет из космоса хранит изображение каждого момента в истории Земли, потому что объекты на Земле отражают этот свет и посылают его обратно»46. Эберти полагал, что благодаря изобретению технологии фотографической съемки это обратное свечение можно будет поймать и создать вокруг него единый «фотоархив» прошлого, объединяющий все человечество
«Анархию можно понимать как перформанс, который, как и все перформансы, существует только во время исполнения»73
От ночи исходит нечеловеческое насилие, сопоставимое с «нечеловеческим насилием» солнца55