Редкое имя
Ян — относительно редкое имя в наших краях. Короткое и ясное, без уменьшительной формы. Некоторые называют Янчик, не уменьшая, а удлиняя. Но чаще зовут Яном. Хорошее имя. Я получил его в честь прадеда. И всё-таки в детстве, признаюсь честно, я комплексовал. Греческое Александр, или римское Сергей, или исконно славянское, великокняжеское — Святослав: мне тогда казалось, что эти имена лучше моего.
Родители уделяли мне мало внимания. Папа был начальником на крупном заводе, а мама трудилась в городской библиотеке.
Я старался не отвлекать родителей от работы.
Мне часто приходилось бывать в бабушкином доме. Там, в деревне, я гулял под липами, а они чудесно пахли в начале июля. Я плавал в озере и кидался в соседских мальчишек яблоками из нашего сада. Упавшая антоновка загнивала на влажной земле и превращалась в опасный снаряд — гнилушку. Резкий взмах руки и сосед Колька получал по своим жёлтым шортикам самой большой и мерзкой гнилушкой. Он отрывисто и громко вскрикивал. Ему не было больно. Но он не мог оттереть грязное пятно, а значит, мать Коли — тётя Маша, примется бузить и заставит сына убирать хлев. От мыслей о Колькином наказании мне почему-то становилось ужасно весело.
Я дрался лучше соседа, поэтому самое большее, что мог сделать Коля — метнуть в меня гнилушку. Пшик, а не опасность! Соперник носил очки, слегка сползавшие с кусочка пластыря на переносице. Поэтому меткость являлась для Кольки недостижимой мечтой.
Наши сражения не мешали приятельству. По утрам, когда над спокойным озером Рыбница стелился белёсый туман, мы с Колей стояли у полусгнившего, бревенчатого причальчика и упорно щурились на слегка подрагивающие поплавки. Никто из нас не был особенно искусным рыбаком. Мы не очень-то любили рыбачить, предпочитая подвижные игры долгому дежурству у водной глади. В другом месте ничто не заставило бы нас взяться за удочки. Но наше деревенское озеро — лучшее на свете. Нам так казалось.
Суховатую землю вокруг большой и глубокой Рыбницы покрывал густой ельник. Прозрачная вода слепила нас миллионами солнечных бликов, манила прохладой. А после дождя, у поросших высоченной травой берегов, стоял настолько сладкий запах, что нам нестерпимо хотелось пить из озера. Поэтому мы поддавались искушению, погружая под хрустальную, слегка волнистую поверхность, свои грубо выдолбленные, деревянные кружки. Зачерпывали воду. Потом пили не отрываясь. А летний ветер трепал наши вечно нечёсаные, густые волосы.
Подслеповатый Колька, как ни странно, обладал весьма ценными умениями. Он как заправский повар уверенно готовил пойманных нами карасей. Лук, соль, картошка, иногда сушеный перец — вот и всё, что использовал сосед. Нехитрые ингредиенты помогали Коле превращать наш улов во вкуснотищу из другого мира. Слюнки текли от одного взгляда на Колькины блюда.
Временами мы лакомились ухой, но чаще прикапывали рыбу в углях, оставшихся от небольших, трескучих костерков, и пекли свои трофеи.
Однажды нам удалось словить огромную щуку. Мы не пожалели времени на сбор глины и хвороста. Обмазанная глиной рыба и не до конца прожаренная, вязкая картошка, с солью, казались тогда самыми вкусными кушаньями в моей жизни.
Как-то раз мы готовили дневной улов и грелись у костра, спасавшего нас от неуклонно наступающей, ночной прохлады. Дымок еловых веток щипал глаза, пока я упорно смотрел вдаль. За тёмным блюдцем озера вздымался берег Рыбницы: загадочный, тяжёлый и чуточку страшный.
***
Когда мне было лет восемь, мама принесла из библиотеки альбом, вкусно пахнущий типографическими красками. Там были картины знаменитых художников. Мне всегда нравилось рисовать и поэтому принесённый альбом стал любимой настольной книгой. Рисовать, играть и рыбачить с Колей, и другими пацанами, а ещё рассматривать картины из альбома — вот и всё, что мне хотелось делать летом, пока я отдыхал от ненавистной математики.
Я особенно любил одну картину живописца Ван Гога. Называлась эта любимая мною работа: «Звёздная ночь над Роной». Я понятия не имел, где находится Рона и всегда думал, что Ван Гог носит какое-то странное имя. Эти мысли не мешали мне часами разглядывать изображение «Звёздной ночи». Я уже понимал, что художник использовал для работы над картиной грубые, фактурные мазки. В авангарде атаковали сумрачные цвета, контраст звёзд и морского фона. А потом на зрителя наваливался парад смелых живописных линий. Они делали картину странно вибрирующей и загадочной. От просмотра меня наполняла сладкая тревога… Я не мог описать свои чувства к картине, но знал, что взволнован по-особенному и хочу быть как он… Ван Гог.
***
— Вот бы нарисовать тот берег, — тихо сказал я, глядя на Колю.
