автордың кітабынан сөз тіркестері Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России
«православие, самодержавие, народность», которая странным образом имитировала способ устройства Святой Троицы. В Троице Бог Сын существует одновременно с Богом Отцом и Святым Духом, хотя последние два породили первого, что хронологически не совсем понятно. В уваровской триаде православие, самодержавие и народность порождают друг друга, существуя одновременно, а не предшествуя одно другому. Скажем, православие освящает самодержавие, но нельзя сказать, что первое предшествует второму. Точно такие же отношения связывают православие и самодержавие (как вместе, так и по отдельности) с народностью. Формула получилась удивительно емкая, удобная и смысла не имеющая — настоящий идеологический шедевр.
3 Ұнайды
Людям свойственно обманывать себя — и подзорная труба ностальгии предоставляет для этого наилучшие возможности.
1 Ұнайды
Как и когда пустые покои Капитона Зеленцова превратились в битком набитые, шумные комнаты, где витийствовали славянофилы и западники, нигилисты и либералы, социалисты и охранители?
1 Ұнайды
хорошо, когда пишут то, что думают, — это привилегия человека.
1 Ұнайды
Крестьянин, живущий в этих домишках, — все в том же положении, в каком застигли его кочующие полчища Чингисхана. События последних веков пронеслись над его головой, даже не заставив его задуматься. Это промежуточное существование — между геологией и историей. У этой формации свой особый характер, образ жизни, физиология, но нет биографии. <…> Заговорите однако с ним, и вы тотчас же увидите, закат ли это жизни или детство, варварство ли это, следующее за смертью, или варварство, предшествующее жизни. Но с самого же начала говорите с ним его языком, успокойте его, покажите, что вы ему не враг. Я очень далек от того, чтобы порицать русского крестьянина за его робость перед цивилизованным человеком. Цивилизованный человек, которого он знает, — это или его помещик, или чиновник. И крестьянин чувствует к нему недоверие, смотрит на него угрюмым взглядом, низко ему кланяется и отходит подальше; но он его не уважает. Он робеет не потому, что видит в нем существо высшего порядка, он робеет перед неодолимой силой. Он побежден, но он вовсе не лакей. Его суровый демократический, патриархальный язык не прошел науку передних.
темы и язык его разговора о самом себе в современный мир. Там это общество находится до сего дня. До сего дня этим же языком обсуждаются эти же темы — несмотря на то что на самом деле мир снаружи России и внутри нее сильно изменился. Оттого сегодня общественная дискуссия в стране пришла в упадок — так и не нашлось тех, кто предложил бы новую повестку и новый способ разговора. Будем надеяться, что они — и новые люди, и новый язык с темами — появятся.
Поэтому его позиция была исключительно удобна для того, чтобы, как русский, поучать европейцев и критиковать их всеобщее мещанство и, как настоящий европеец, поучать русских, указывая им, что все им известное о Европе на самом деле обстоит совсем иным образом
Более того, Герцен — в отличие от Карамзина и Чаадаева — был эмигрантом, политическим эмигрантом, пусть и добровольным. Иными словами, он не «привез» Европу в багаже из заграничного путешествия, а транслировал в Россию свои реакции и идеи с места европейских событий. Это давало ему огромные преимущества — и несло с собой немалые опасности.
Преимущества очевидны. Герцен действительно жил в Европе, хотя, конечно, это была жизнь эмигранта, то есть своего рода жизнь в скафандре, куда закачивают воздух родины. Герцен никогда не пытался стать «своим» в странах, где он оказался, однако — и это очевидная его заслуга — он стал частью европейской революционной среды. Он не превратился ни во француза, ни в англичанина, ни даже во французского или немецкого революционера — зато он стал деятелем континентального революционного движения, видным европейским публицистом и литератором, который смог покинуть национально-культурное гетто. С одной стороны, это превращается в правило в те годы
Разрушать мечты вообще дело неприятное, но меня заставляет какая-то внутренняя сила, которой я не могу победить, высказывать истину — даже в тех случаях, когда она мне вредна. Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем ее, а судим a livre ouvert (поверхностно. — К.К.), по книжкам и картинкам, так, как дети судят по “Orbis pictus” о настоящем мире, воображая, что все женщины на Сандвичевых островах держат руки над головой с какими-то бубнами и что где есть голый негр, там непременно, в пяти шагах от него, стоит лев с растрепанной гривой или тигр с злыми глазами».
По сравнению с Карамзиным романтик, преследующий отвлеченные идеи, как раз Герцен, а не наоборот. Герценовская брезгливость к обывателю — смесь того же самого русского барства с благоприобретенным европейским настроем