Слово, обозначащее мехи, родственно во многих языках слову, обозначающему безумца. Английское fool, французское fou, каталанское foll происходят от латинского follis, которое относилось как раз к этой кожаной суме, полной воздуха. У нас, у сумасшедших, в голове воздух. Тот же воздух, что заставляет огонь гореть, тот же, что дает жизнь. Человек подобен дуновению.
1 Ұнайды
«Мой первый акт свободной воли будет состоять в том, что я поверю в свободную волю».
В корне подавленности лежало казавшееся ему тогда неразрешимым противоречие: как жить в полном неопределенности мире, если, чтобы выжить, нужно поступать так, будто мир определен и безопасен?
Пока я под палящим солнцем своего города прыгала через скакалку, группа американских врачей писала современную библию сумасшествия, «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», также известное как DSM, по английской аббревиатуре. Стремительное распространение медикаментозной терапии в психиатрии требовало унифицировать критерии диагноза, поскольку ее невозможно было применять без однородных групп пациентов для испытаний. Так были разработаны длинные перечни симптомов, которые психиатр мог зачеркивать, словно в списке покупок, по мере того как выслушивал несчастного пациента.
психические страдания нас топят и загоняют в узкие пространства.
В словосочетании «психическое здоровье» есть что-то, не имеющее ко мне никакого отношения. Цвет моего страдания — не тот белый, что проистекает из стерильных медицинских пределов. Ничто в этих двух словах не передает моего вчерашнего умопомрачения от несправедливости. Раньше любое поведение сумасшедшего называлось делирием — вне зависимости от причин или особенностей. Это слово, происходящее от латинского «отходить от борозды», указывало на одно из многочисленных испытаний, которым могли подвергнуть подозреваемого в безумии: человеку давали палку и велели провести прямую черту по земле; если не получалось, он пополнял ря-ды страдающих делирием. Несомненно, вчера я не смогла бы изобразить прямую линию на заснеженном мадридском тротуаре, да и никакой душевный скальпель не смог бы.
Еврипид хорошо знал, что терзало матерей веками и наверняка продолжит терзать в будущем. Мало того, что мы должны справляться с воспитанием детей, кормить их и оставить им что-то в наследство в мире, полном опасностей и неопределенности. Боги всегда могут послать худшую из кар: смерть того, кого ты родила, и тогда утешению нет места, как мы видим по плачу Андромахи в «Троянках». После победы греков троянские женщины оказываются в плену, и Андромахе, вдове поверженного героя Гектора, сообщают, что ее маленького сына убьют. Перед тем как его сбросят с крепостной стены Илиона, мать обнимает ребенка и обращает к нему такие слова:
О ноша,
Приятней нет для матери! Дыханье
Отрадное! Зачем же эта грудь
Спеленутым тебя кормила, даром
В заботах я крушилась? О, приди
И поцелуй меня в последний раз.
К родимой припади, обвей руками
Мне шею и губами мне к губам
Прильни, дитя мое! [22]
После таких строк неудивительно, что Аристотель назвал Еврипида «самым трагическим из поэтов».
Материнство настолько замалчивалось, что самые знаменитые роды в греческой мифологии — мужские: рожал всемогущий бог Зевс.
Любому, кто интересуется, я говорю, что горжусь таким перераспределением ролей, но на самом деле оно меня мучит. Безжизненность пустыни, которую я пересекаю на рассвете, напоминает мне, что в ближайшие часы нас с Давидом и Сарой будет разделять больше миллиона шагов. Мадрид для меня — это плач не моих детей. Я могу довольно беззаботно куда-то идти, даже в веселом настроении обедать с коллегами в ресторане, но стоит за соседним столиком заплакать ребенку, как мое сердце пронзают семь шпаг.
Слово «мать» родственно латинскому mater, корень материи, всего, что имеет физическое существование. Но даже такая этимологическая прямота не в состоянии передать всеохватность этого опыта.