Оглавление

1. Птицы падают с небес на землю

Спать было совершенно невозможно. Я чувствовал, как по комнате гуляет холодный ветер, точно я спал на улице. Глаза смотрели в тёмный потолок, потихоньку привыкая к отсутствию света. Бессонница взяла своё, и я поднялся с постели (если так можно назвать старый матрас, лежащий на холодном полу). Кошка Сесси тихо урчала на уголке матраса. Она открыла свой единственный уцелевший зелёный глаз и уставилась им на меня. Сесси была маленького размера, тем не менее каким-то образом умудрялась занимать большую часть постели, по крайней мере, именно так казалось ночью. Вся Сесси от хвоста до ушей была покрыта смолисто-чёрной шерстью, будто она из-за всех сил старалась полностью раствориться и стать частью этой бессонной ночи. Свой мокрый розовый нос она прикрыла когтистой лапой и продолжала упорно играть со мной в «гляделки». Так мы просидели минуты две-три, затем она наконец-то сдалась, закрыла свой глаз и как будто снова погрузилась в глубокий сон.

Я побрёл к противоположному концу комнаты, там лежали мои вещи. Пол был настолько холодным, что мне казалось, это и не пол вовсе, а заледеневшее озеро или что-то в этом роде. Каждый раз, когда я наступал ребром стопы на холодный пол, раздавался оглушающей силы скрип старинных досок. В этой давящей тишине скрип в секунду разнёсся по квартире, как будто торнадо, разрушающее всё на своём пути. Клянусь, в тот момент не мог поверить, что до сих пор умудрился не разбудить соседей, живущих на пару этажей выше. Путь в три шага показался мне путешествием на край Земли. И вот свершилось, в моих руках была домашняя одежда. Теперь марш-бросок до окна. Повернул голову в сторону матраса — опять за мной следит этот зелёный глаз, словно взгляд надзирателя.

— А ну спи, глупое создание! — прошипел я, но глаз даже не моргнул в ответ.

Я добрался до окна в дальнем конце комнаты, отодвинул в сторону некогда белоснежную, но теперь уже почерневшую от грязи и пыли тюль и теперь в полной мере ощутил ледяной ветер, проникающий в мою комнату через прохудившееся окно. Моё худощавое тело покрылось мурашками, глаза ослепил навязчиво пылающий равнодушным светом уличный фонарь. Приоткрыл окно, ночь была морозной, но, слава богу, безветренной. Зимний воздух успокаивал мои мысли. Тихая безлюдная улица, приглушённый лай собак где-то вдалеке, рёв двигателя одинокого автомобиля — всё это дарило умиротворение и действовало на меня лучше любого снотворного. «Главное не разбудить Полечку», — стучал у меня в голове внутренний голос. Она ненавидела, когда я открывал окно посреди ночи, но по-другому заснуть у меня не получалось. Бывало, как только я открывал окно, холодный зимний воздух нёсся через прихожую в её комнату, слышался топот недовольных ножек, она врывалась в мою комнату: «Я сколько раз я тебе говорила, что в доме и так холодина?!», — звучал её заспанный недовольный голос, хрипота которого заставляла меня тут же захлопывать окно и нырять в свою зябкую постель. Она тёрла сонные глаза и с обидой на лице брела обратно в свою комнату.

Она переехала ко мне месяц назад. А может два месяца. Если честно, у меня не особо получается следить за числами на календаре. Для меня каждый день — брат-близнец предыдущего. Даже погода не меняется за окном. Как выпал снег где-то в ноябре, так и лежит под окном, намотав на себя всю грязь, какую возможно отыскать в городе. Думаю, что всё-таки Полечка приехала ко мне два месяца назад. В тот день я был рад, что у меня появился сосед. Думал, что она хоть как-то разнообразит мою жизнь. Однако с тех пор и до этого вечера я так и не смог придумать за что зацепиться, чтоб хоть как-то заинтересовать её. Скорее всего, если бы ей было куда идти, то она бы уже давным-давно от меня сбежала.

Мы знакомы пятнадцать лет. Или два месяца — не знаю точно. Когда мне было шесть, она жила в соседней квартире. Я помню, как встретил её в первый раз. За несколько дней до нашей встречи мама плакала. Но не так, как обычно. Упав на пол, она поджала ноги к груди и обхватила их обеими руками. На лице её застыла гримаса, и можно было подумать, что это и вовсе не настоящий человек, а всего лишь восковая фигура убитой горем женщины. Слёзы больше не текли по её красным от жара щекам, трубка дискового телефона валялась у её ног, раздражая неумолкаемыми короткими гудками. Уж лучше эти гудки, чем снова тот холодный голос, сообщивший о смерти отца.

Во дворе и в школе у меня не было друзей. Всегда поражался, каким образом люди вокруг меня умудряются налаживать общение друг с другом. Меня пересадили за последнюю парту, с мальчиком по имени Дима Даньков. Я посчитал это моментом, когда можно заполучить друга. Я не знал, как люди начинают дружить, и просто предложил дружбу. В ответ на это он лишь пробубнил что-то невнятное себе под нос, затем рассказал всем ребятам в классе, как я «полез» к нему дружить.

— Шлюхин сын себе друзей ищет, — смеялись они. — У мамы твоей друзей много, может, подарит тебе одного?

В детстве я часто слышал подобное. Мама называла его «нашим другом». Я почти не видел его. Каждый раз она прогоняла меня гулять на улицу, пока он у нас гостил. Папа надолго уходил в моря, а «наш друг» помогал мне и маме перенести долгое расставание. Так она мне его описывала. Он был нашим самым лучшим другом и самым большим секретом. Но отец всё равно узнал. В тот день он сильно её побил. Я хотел её защитить, и тогда прилетело мне. Папа очень на меня разозлился, потому что я не знакомил его с «другом». Он напился и поехал, куда глаза глядят. Точно не помню, но, вроде, не справился с управлением.

Мама опять выгнала меня гулять, когда пришёл «друг». Я не хотел гулять под проливным дождём, и сидел на лестничной клетке, на два этажа выше. Здесь была квартира Полечки. Ей тоже не везло с друзьями, ведь ни в одном ближайшем доме не было девчонок её возраста. А все подруги со школы жили слишком далеко. Её родители разводились, она плакала, что больше никогда не увидит папу. Так и познакомились.

Я был рад, что у меня появился друг, но в школе меня стали дразнить ещё больше. Говорили, что со мной дружат только девчонки, потому что я гомик. После школы я выдумывал новые маршруты, по которым можно было добраться домой, но эти ребята из класса всё равно умудрялись меня ловить, избивать и издеваться. Затем отпускали, чтобы завтра всё повторилось заново. Я никогда не рассказывал об этом Поле, мне было слишком стыдно. До десяти лет мы были не разлей вода, но время шло, она взрослела и вскоре разглядела во мне то же самое, что видели остальные. Я по-прежнему был изгоем, но ко всему миру теперь присоединилась Полина. Сначала она просто меня избегала, а к двенадцати годам и вовсе перестала со мной здороваться при встрече. Теперь всё свободное время она проводила с одноклассницами, а я превратился в навязчивый груз из детства.

Три года назад мама продала нашу вторую квартиру, которую когда-то давно покупал отец. Маме нужны были деньги, а ни на одной работе она не могла задержаться слишком надолго из-за того, что «всё время хотела пить». Не знаю, что бы мама сделала с этими деньгами, но теперь и не узнаю никогда. В день, когда я окончил школу, она выпила слишком много. Я не пошёл на выпускной, уж слишком сильно боялся, что в последний день одноклассники решат оторваться на мне по полной программе. Получив аттестат, я поспешил домой, чтобы узнать, что моя мама выпала из окна. Из жеваных слов людей в милицейской форме я так и не смог разобрать, случайно она выпала или нарочно. Сказали, что в любом случае, это из-за того, что она слишком часто пила. Хотя какая теперь разница? Вся жизнь человечества — это одна затянувшаяся попытка покончить с собой. Так любила повторять мама с тех пор, как умер отец.

Денег с продажи той квартиры мне хватает до сих пор. Мне особо много для существования не надо. А после того, как в мою жизнь вернулась Полечка, я поселил её к себе фактически за еду, которую она покупает на нас двоих. Полина меня не любит. А возможно, даже ненавидит. Но где ещё она найдёт бесплатное жильё? Я радовался ей, будто до этого провёл несколько лет на необитаемом острове. И вот на горизонте появилось спасательное судно. Конечно, она не искала меня после стольких лет разлуки. Наверное, она рассчитывала вернуться в квартиру к отцу, но что-то пошло не так. Я не знаю где она жила и что делала последние несколько лет, она мне так ничего и не рассказывает. Сейчас она работает официанткой в каком-то ресторане и, что самое важное, живёт со мной.

Я не знаю как начать с ней разговор. За свою жизнь я общался с немногими людьми. В основном с мамой… ну, и с самой Полечкой. Но не с этой, а с той, другой Полечкой. С той, с которой дружил в детстве. Я сидел целыми днями дома, иногда разговаривал с Сесси. С ней я не чувствовал себя неловко. Её глаз гулял по моему лицу. Я не люблю выходить на улицу. Не помню, когда я в последний раз путешествовал дальше продуктового магазина, напротив моего подъезда. Владелец магазина старый армянин каждый раз улыбается мне своей лукавой и как будто жалобной улыбкой. Его чёрные глаза с насмешкой оценивают меня. Он владеет этим магазином, сколько я себя помню. Но за всю жизнь я не сказал ему ни слова. Я чётко запомнил, что открывать рот — значит нацепить на себя мишень для шуток и издёвок. Порой мне трудно отделить издёвки от обычной речи. Наверное, люди смеются надо мной реже, чем мне кажется. А может быть наоборот — гораздо чаще. Иногда мне кажется, что даже Сесси устаёт от меня. Я много разговариваю с ней. Иногда часами или сутками напролёт. Но за всё время она ни разу меня не высмеяла. Чтобы она там про меня не думала, всегда выслушивала до конца, не отрываясь, следила за мной своим единственным глазом, словно снайпер, выслеживающий свою цель. Жаль, что она ничего не может мне ответить. Уверен, мы нашли бы с ней общий язык. Верю, что она не стала бы надо мной смеяться. Или же мне стоит благодарить жизнь за то, что кошки от природы лишены чувства юмора. И вот теперь в нашей квартире раздалось эхо ещё одного голоса. Тяжёлый ключ со скрипом отворил дверь, рыжеволосый призрак из прошлого стоял на моём пороге.

— Полечка? — сказал я. Теперь-то я знаю, что она ненавидит, когда я её так называю. Но привычку с детства так просто не выбьешь.

— Привет, — коротко ответила она, будто между нами и не было стены толщиной в несколько лет. — Я поживу у тебя? Мне, типа, идти некуда.

Я не мог ей отказать. Первое время казалось, что моему одиночеству пришёл конец, но теперь не покидает ощущение, что одиночество в сто раз сильнее, когда рядом человек, с которым ты как будто на физическом уровне не способен начать разговор. Недавно она вернулась поздно ночью с какой-то гулянки. С ней был друг, он что-то громко ей рассказывал, потом пошёл на кухню лазить в наш холодильник. В ту ночь я как обычно не спал, её стоны были отличным дополнением к моей бессоннице. Мы с Сесси так и просидели всю ночь, глядя друг на друга и не проронив ни слова. Друг ушёл рано утром. Готов поспорить, он даже не подозревал, что, кроме них с Полечкой, в квартире кто-то был. Даже как-то жутко получилось. Потом мы с ней встретились на кухне. Я опустил глаза, будто стыдясь, что вообще существую в своей квартире. Она подарила мне холодный равнодушный взгляд и побежала на работу.

Я и правда устал рассуждать о том, лучше мне живётся с Полечкой или нет. Мы с ней почти не разговариваем. Да чего от греха таить, мы вообще не разговариваем. Я думаю, что иногда ей жалко меня, а иногда она меня боится. Да, порой я замечаю у неё и другие эмоции: ненависть, отвращение, грусть. Но, если быть полностью откровенным, я просто на седьмом небе от счастья. Слышать голоса других людей в квартире. Раньше мой поход в магазин нёс и иные цели, кроме скудного пополнения запасов. Это была отличная возможность проверить, не умудрился ли я оглохнуть в этой лопающей барабанные перепонки тишине. В школе я мечтал об одиночестве, я бы многое отдал за то, чтобы никогда вообще не встречать других людей (конечно, кроме Полечки). Вот моя мечта сбылась, и последние годы я на стену лезу от одиночества. Теперь в мою жизнь возвращаются её голос и волосы цвета лесного пожара. И я вам клянусь, я бы ни на что не променял её ненависть ко мне и её молчание.

Подул морозный ветер, и меня передёрнуло от холода. На глаза навалилась долгожданная усталость, я подумал, что это мой шанс сегодня увидеть сон. Захлопнув окно, я поспешил вернуться в свою скромную постель, которая за это время успела остыть до температуры грязно-коричневой кашицы снега под моим окном. Хорошо, что в этот раз удалось не разбудить Полечку.

Эхо шлепков моих босых ног о скользкий линолеум скакало от стен к побеленному потолку квартиры. Тишина звенела в ушах. Через толщу пустого воздуха как нож сквозь масло долетало урчание Сесси. Кошка явно хотела отыграться за мою ночную бессонницу, а потому даже не думала подыматься с утра. Я гулял по пустой квартире, открывал шкафчики на кухне в поисках чего-нибудь съестного. Ничего не найдя, я бросил эту затею, плеснул себе в почерневшую кружку кипятка и побрёл обратно в свою комнату. Проходя мимо спальни Полины, прикрыл глаза и принюхался к запаху её духов, так сладко постучавшихся в моё утро. Полечки не было дома. Она упорхала ещё до того, как я проснулся. Скорее всего, на работу. А может и просто не хотела оставаться утром один на один со мной.

Я вернулся к Сесси. Она явно не спала, но всем своим видом притворялась, что видит свои кошачьи сны. Даже она сейчас не хотела со мной разговаривать. Я высунулся в окно, осмотрел враждебную улицу. Где-то с грохотом промчалась крупная машина. Коричнево-серый, депрессивный лес из однотипных панельных пятиэтажек будил своих жителей. Те лениво выбирались из своих нор, тёрли глаза и медленно, словно зомби, брели кто куда. Наверное, сегодня был будний день. Иначе зачем ещё просыпаться в такую рань? Я закрыл окно, закашлялся и сплюнул мокроту прямо на пол. Сесси отворила зелёный глаз и смерила меня осуждающим взглядом.

За стеной раздался женский крик. Не крик боли или отчаяния. Скорее, крик ненависти. Так часто бывало. Стены в доме были очень тонкими, а женщина кричала громко и часто. За её криком не всегда можно было различить тихий плач её маленькой дочери. Бывало, что она кричала на неё часами без остановки, потом столько же можно было слушать всхлипы и слёзы маленького горя. Иногда я крадучись подходил к стене, чтобы легче было различить отдельные фразы и звуки. Иногда мне было страшно, но иногда это меня даже убаюкивало. Мне не было жалко девочку. Мне было даже интересно наблюдать за этими сценами, чувствуя себя в полной безопасности здесь, за стеной.

Я вновь побрёл на кухню, замедляя шаг возле комнаты Полечки. Какое-то время был на кухне, потом зашёл в туалет. Оторвал клочок туалетной бумаги, чтобы вытереть мокроту в комнате. Я пробежал мимо Сесси, скрипя досками под линолеумом, вытер мокроту и бросил грязную бумажку в запылившийся уголок комнаты. Открыл окно, чтоб ещё раз посмотреть на людей внизу, на улице холодало. Мимо моего дома проходили школьницы, раскуривая тонкие сигареты. Они громко матерились и плевали себе под ноги. Наверное, прогуливали школу. Я опять закашлялся. Затем вернулся в комнату и сел на свой матрас. Так я просидел какое-то время, проснулась Сесси.

— Здравствуй, соня, — нежно сказал я и ужаснулся собственного голоса. Он был таким громким, таким негармоничным, таким лишним в этой вязкой и липкой, точно фруктовое желе, тишине, растёкшееся по всей квартире и заполонившее собой все возможные трещинки в полу и стенах моего дома.

Кошка промурчала мне что-то в ответ, а я ещё несколько минут не находил, что ей ответить. Казалось, что я могу разбить стёкла во всём доме, если ещё раз произнесу хоть какой-нибудь звук своим ртом.

— Как тебе спалось? — я крался через тишину хриплым голосом, точно проверял её на прочность.

— Я тоже тогда ночью хорошо заснул, — кошка не отвечала на мои расспросы, а потому я просто додумывал ответы за неё. — Прости, что не давал тебе заснуть.

Какое-то время мы с ней молчали, ведь говорить было особо не о чем. Кошка села на простыню и потёрлась о мою руку.

— Сесси, я сегодня смотрел в окно и видел людей. С нашего окна они похожи на муравьёв. Я задумался, а куда пропали все люди из моей жизни? Ты вспомни, ещё буквально недавно я был окружён лицами людей, а сейчас только твоя морда и личико Полечки. Эти люди тоже умерли, как мама? Или это я умер, а они продолжают жить где-то там внизу, неотличимые от остальных муравьёв?

Она продолжала не отвечать на мои слова.

— Вот только интересно, когда же это я умудрился умереть? Я даже не помню их имён. Даже имя мамы. А может её так и звали — Мама? — я бросил взгляд на окно, — как ты думаешь, Сесси, куда спешат все эти люди? На работу? Полечка тоже каждое утро спешит на работу. Может быть, я тоже должен спешить? Но мне совсем никуда не хочется. И встают же ещё не свет ни заря. Ещё само солнце глаза не протёрло, а они уже тащат свои мешки под глазами, каждый весом в несколько килограмм, на работу. Полечка всё время злится, когда нужно рано вставать. Я вот подумал, а если абсолютно никому не нравится вставать так рано на работу, почему бы всем вместе не договориться приходить на работу чуть позже? Так странно, да?

Но Сесси упорно не хотела поддерживать беседу.

— Мне сегодня снился сон, представляешь? Мне уже сто лет не снились сны, и вот сегодня приснился, — я пытался её удивить, но кошка отвечала мне равнодушием. Я часто ей жаловался, что ночью с открытыми и закрытыми глазами вижу одну и ту же темноту. — Тебе совсем не интересно? Я же тебе рассказывал, что совсем не вижу сны.

— Знаешь, что мне снилось? — пусть, она ничего и не отвечала, но, готов поспорить, ей всё-таки было интересно.

— Мы гуляли все вместе. Я и Полечка, и ты там тоже была. Мы гуляли, но не по улице, а по нашей квартире. Наверное, потому что квартиру я помню гораздо лучше, да? Было бы глупо гулять от подъезда до продуктового магазина во дворе. Мы даже разговаривали. Но разговаривали только мы с тобой. Я не знал, что сказать Полине даже во сне. Но она смеялась, я точно помню! Смех её был такой звонкий и детский. И улыбка тоже детская. Наверное, я помню эти губы только из той поры, когда нам было по восемь лет.

— Там много чего ещё было, но я всё забыл. Извини меня! Когда я только проснулся, я точно помнил всё до мельчайших подробностей. Но вот прошло всего-то несколько секунд, и я всё забыл.

— У тебя бывает такое?

— Кошки вообще могут видеть сны?

— Уверен, что могут! Чем вы хуже людей? Что тебе обычно снится, Сесси?

Она проигнорировала и этот вопрос. Продолжала сверлить меня своим глазом.

— Наверное, тебе тоже снится только эта квартира. Ты же ничегошеньки больше и не видела в жизни, да? Для тебя, наверное, эта квартира и есть вся наша планета, правда? Весь наш мир, заключённый в две комнаты, одну кухню, туалет и прихожую. Странно, но даже в таком маленьком мире, ты дальше моей комнаты обычно не выходишь.

— А что ты видишь за окном, Сесси? Что-то непонятное, вроде, космоса, да? Что-то далёкое и пугающее. Наверное, ты бы хотела побывать на улице-космосе, если бы не было так страшно, да?

— А вот я знаю, что люди летали в космос. И как им не было страшно, не пойму. Хотя, наверное, было страшно, но они заставляли себя и в конечном счёте привыкли туда летать. Прям, как однажды заставили себя выходить из безопасного дома.

— Хотя и космонавты далеко в космос не летают. Я слышал, что только здесь, недалеко. Высунутся посмотреть на звёзды, и живо назад. Наверное, им тоже страшно, как думаешь?

— Зачем они вообще туда летают, непонятно. В космосе же нет продуктового магазина, — жаль, что Сесси не умеет смеяться над моими шутками.

Мы замолчали. Разговор больше не клеился. Я опять закашлялся, опять пошёл посмотреть на улицу. Люди за окном стали появляться реже. Странные всё-таки эти космонавты. Сесси, наконец-то поднялась с постели и позвала меня обедать. Интересно, когда же вернётся Полечка?

Она пришла поздно. Послышался топот её ног, затем отчётливый звук падающих на пол ботинок. И гул. Гул нескольких заплетающихся голосов. Как будто они не разговаривали, а полоскали горло. Полечка опять привела ко мне одного из своих друзей.

— Не обращай только внимание, хорошо? И вообще не заходи в… — последние слова я не расслышал. Потом весёлый голос того человека, я не смог разобрать ни единого слова, хотя прислушивался очень внимательно. — Он не мешает, давай только с ним не пересекаться, — после этих слов раздался сильный хлопок двери соседней комнаты, и все голоса стали совсем неразборчивы. Только низкий и высокий гул доносился до моих ушей.

Я сидел, стараясь даже не моргать. Этот вечер ничем не отличался от других вечеров. Как и Сесси, я старался раствориться во тьме своей комнаты. Стать частью её, стать чёрным воздухом, чтоб сквозь меня проходили глухие голоса Полины и её друга. Чтоб разбирать каждое их слово. Стать их словами. И, если они зайдут в мою комнату, я посмотрю им в глаза, но они меня никогда не увидят. Тогда Полине не придётся меня стыдиться.

Гул за стеной усиливался, потом её стоны. Как я привык к этим стонам, которые делали меня маленьким и беззащитным, как муравей в мире людей-великанов. За весь день я ничего не съел. Мучала жажда и перед самым приходом Полечки я планировал налить себе кипячёной воды. Её друг нарушил все мои планы, я бы никогда не решился отправиться на кухню, если есть риск пересечься с посторонним. Неожиданно подступил кашель. Разрезая моё горло, мокрота рвалась наружу. Я не мог откашляться несколько минут, закрывая рот рукавом своей пропитанной потом рубашки. Поднялся с постели и крадучись побрёл к окну, чтоб откашляться на улицу. Шатаясь из стороны в сторону, я добрался до окна. Сесси напряжённо смотрела мне вслед.

Не знаю сколько с того момента прошло времени. Я проснулся на своём матрасе, Сесси укуталась в одеяло и грелась о мой тёплый живот. Окно было открыто нараспашку, видимо я так и заснул, забыв его прикрыть. На улице всё ещё было темно, за стеной всё так же стоял гул. Они точно разговаривали громче, я даже мог расслышать отдельные слова. Затем что-то упало на пол. Он выкрикнул какие-то грубости. Её приглушённый стеной крик.

Удар. Он с шумом вышел в коридор, хлопнув за собой дверь в комнату. Её слёзы. Топот по коридору к выходу из квартиры.

— Ты можешь успокоиться?! — её хриплый голос сквозь слёзы.

— Заткнись! — раздражённо зарычал он.

Сесси подпрыгнула и забилась в угол комнаты. Мне было страшно не меньше чем ей, я примкнул к стене, чтоб чётче разбирать слова. Он продолжал рычать, она плакала. Не знаю почему, но я решил, что надо её спасать. Тяжело поднявшись с постели, я зашагал к комнатной двери, ноги пошатывались от страха. Открыл дверь и увидел их. Они продолжали кричать друг на друга, пока не заметили, что в коридоре их стало больше. На секунду повисла тишина.

— Вау, это кто у нас тут проснулся?! — со злой радостью завопил он. Так часто разговаривали ребята из моего класса.

Полечка посмотрела на меня красными заплаканными глазами.

— Зачем ты вышел?! — закричала она. — Мы сами разберёмся!

Но после того как я вышел, вернуться обратно было слишком стыдно, а потому я решил действовать до конца:

— Пошёл вон из моего дома! — от неуверенности язык заплетался, будто был завязан морским узлом.

Сразу после произнесённых слов, я почувствовал себя полным идиотом, и даже было двинулся обратно в свою комнату. Но этот парень отреагировал слишком быстро. В ответ я не услышал ни единого слова. Он молча минул Полечку, в секунду вырос передо мной, после чего точным ударом зарядил мне в нос. Слёзы сами собой брызнули из глаз, губы почувствовали остывающую струйку крови, я упал и на несколько секунд как будто выпал из этого мира. Я слышал, как истерила Полечка, затем звон ключей. Опираясь на холодную стену, я медленно поднялся на ноги, и побрёл в свою комнату, едва слышным хлопком закрыл дверь.

Она крадучись, почти беззвучно как кошка, пробралась в мою комнату. Её огненные пряди волос осветили комнату и были как будто лишними в моих тёмных владениях. Я так редко видел её тут, с тех пор, как в последний раз её разбудил холодный воздух из моего окна. А, кроме как ругать меня, ей больше не зачем было сюда приходить. Сесси недоверчиво и с какой-то ревностью смерила её с головы до ног своим сверкающим в ночной тьме глазом. Я сидел, запрокинув ноги на холодный подоконник и подставив пылающее жаром лицо под прохладную ночь.

— Привет, — шепнула она, и в память врезалось то ли наша первая встреча много лет назад, то ли тот день, когда я обрёл её снова. И в эту секунду я клянусь, что не мог с точностью ответить, какая из этих встреч была раньше. — Прости, что сегодня всё так получилось, — она извинялась, а я совершенно не мог разобрать ни единого слова из её уст, ведь мне достаточно было только её голоса, гуляющего от стены к стене по моей комнате. Её серые зрачки в тусклом свете фонарей за окном казались зелёными, точно это она крадёт глаза у несчастной Сесси. — Это мой парень. Я жила у него до того, как приехала к тебе. Мы сегодня помирились, но я не хотела возвращаться к нему домой, поэтому поехали сюда. Мы поссорились из-за тебя, — её голос заставлял моё сердце трепетать сильнее, чем когда я несколько мгновений назад осмелился покинуть свою комнату, чтоб заступиться за неё. — Я пыталась ему объяснить, что у нас с тобой ничего не может быть, ведь ты такой… — после последнего слова я впервые за вечер поднял на неё глаза и посмотрел в её прекрасное лицо. И даже сейчас, когда она сама пришла ко мне поговорить, я всё равно не мог представить, о чём с ней завести диалог.

Разрезая ночную тишину, где-то со стороны дороги донёсся раздражающий рёв двигателя несущегося по скользким дорогам автомобиля. Сводящие с ума басы отвратительной музыки провоцировали вибрации по всему спальному району, как будто при землетрясении. Я продолжал быть тише травы, Сесси с недоверием и агрессией косилась в сторону Полечки.

— Спасибо, что хотел заступиться за меня, — сказала она, опустив глаза. — Я не ожидал от тебя такой смелости, — сказала она шутливым тоном. Я так и не смог понять — это добрая шутка или издёвка?

Несколько мгновений тишины.

— Извини, что совсем с тобой не разговаривала всё это время. Теперь даже как-то неудобно.

От меня она получала только молчание. Было ужасно неудобно, но я ничего не мог с собой поделать.

— И ты тут так и живёшь? В полной тишине и одиночестве? — вновь её голос коснулся моих ушей. — Тебе здесь не бывает скучно?

Я знал, что ей ответить, но мои губы точно зажало тисками. Казалось, что проще поднять гору над головой, чем разомкнуть челюсти и сказать хоть слово ей в ответ.

— Иногда я разговариваю с С-сесси, — выдавил я из себя звук.

— С кем? — тихо проговорила она, словно впервые в жизни услышала мой голос.

— С Сесси, — повторил я и указал на матрас.

— С Сесси? А с Сесси! С кошкой?

— Д-да, — сказал я и понял, что заикаюсь в её присутствии. Такого со мной не было ни разу в жизни. — С к-кошкой.

Какое-то время мы опять молчали. По всему телу выступил пот, тут же превращаясь в ледышки на пропитанном зимой воздухе. От холода меня передёрнуло. Она это заметила, и мне захотелось провалиться под землю от стыда. Я рассчитывал, что она развернётся и покинет мою комнату, но она и не думала этого делать.

— Почему ты такой замкнутый? Почему совсем ни с кем не разговариваешь? Совсем ничем не занимаешься?

Её прорвало на вопросы. Наверное, она просто хотела поддержать беседу, но складывалось ощущение, как будто она внезапно узнала, что её домашнее животное всё это время умело говорить, но спросить у него особо и нечего.

— Н-не знаю, — отвечал я. — У меня разговаривать п-п-плохо получается, — произнеся это вслух мне даже полегчало.

— Неужели тебе никогда не хочется выйти на улицу, с кем-нибудь погулять?

И снова я потею. В её глазах выгляжу каким-то идиотом.

— Иногда, вроде, хочется. Н-но совсем редко с к-кем удаётся увидеться, — не знаю почему я решил себя этим оправдывать. Будто она не смогла за всё это время понять, что у меня просто нет друзей.

— Наверное, ты социофоб?

— Социофоб?

— Да! Что ты чувствуешь в компании посторонних людей?

— Н-не знаю, я н-не помню…

— Когда ты в последний раз был среди людей?

— Н-не помню… Когда-то, когда на улице ещё было т-тепло. Я ехал в автобусе…

— Вот! — засияла она. — Что ты тогда чувствовал?

— Н-наверное, тревогу. Иногда мне кажется, что окружающие смеются н-надо мной. Считают меня ненормальным.

— Ты не ненормальный, ты просто другой! — заключила она.

— Другой?

— Особенный! Не такой, как они все! — её язык заплетался. Точно также заплетаясь разговаривала мама, когда много выпивала. Наверное, сегодня Полина выпила столько же, сколько обычно выпивала мама. Но мне хотелось верить, что она просто тоже волнуется. — Я это прекрасно вижу! Мало того, я тебя отлично понимаю!

— Т-т-ты тоже не можешь н-находиться среди людей? — удивился я.

— Ну конечно, — почти обиженно проговорила Полечка. — А по мне разве не видно, что я склонна к социофобии? Стой! — неожиданно выкрикнула она, и я чуть не выпал из окна, так меня передёрнуло от её голоса. Мне стало стыдно, но она этого не увидела. Полечка исчезла в дверном проёме. Она вернулась спустя несколько секунд держа три стакана в одной руке и прозрачную бутылку наполовину заполненную чем-то жёлтого цвета в другой. — Эта тема на сухое не пойдёт! — и она улыбнулась. Клянусь, она улыбнулась! Я впервые увидел её улыбку, казалось, за миллионы лет. Внешне я себя не выдал, но в душе тоже улыбался, хотя совсем не понял, что имела в виду Полечка, произнося последнюю фразу.

Она подошла ближе и плюхнулась прямо на мой матрас, к ужасному недовольству Сесси. Глазами поманила к себе… наверное. Но какой-то животный страх не позволял мне вернуться в комнату и сесть ближе к ней. Я продолжал мёрзнуть на подоконнике.

— Тебе там хорошо слышно, что я говорю? — спросила она с нотками, какими ко мне обращались одноклассники в детстве. Наверное, смеётся надо мной.

Я не знал что ответить. Она повертела своей тоненькой ручкой из стороны в сторону, щёлкая пальцами. Никогда не понимал как у людей получается так щёлкать пальцами. Потом она потрясла стеклянной бутылкой, булькая жёлтой жидкостью.

— Да, я тебя х-х-хорошо с-слышу, — обиженно проговорил я. Но она как будто игнорировала мой ответ.

Я больше не мог сидеть на подоконнике, зубы начинали биться друг о друга от холода. Но проще было примёрзнуть к оконной раме, чем вернуться в комнату и сесть рядом с Полечкой.

— Ты подойдёшь ко мне или будем кричать друг другу через всю комнату? — она говорила с издёвкой, но как будто по-доброму. — Ну, иди же сюда, ты же там совсем окоченел! — теперь уже строго произнесла она, и мои ноги как пружины отпрыгнули с подоконника. Я закрыл окно и покорно побрёл к Полине. Обдумывая каждый шаг, я аккуратно приближался к ней, и встал рядом со своим матрасом.

— Садись! — приказала она.

Я сел.

— Я в-вообще так и п-подумал, что надо сесть, — она проигнорировала эти слова. А я ненавидел себя за то, что не могу избавиться от проклятого заикания.

И вот я уже сидел с ней на своей постели. И мы даже о чём-то разговаривали. Сесси злилась и тихо нас ненавидела. Ей было крайне неудобно оставаться лежать на своём месте, но уйти сейчас — значит признать своё поражение. Поэтому упрямая кошка собиралась получать удовольствие от сна именно на этом месте, чего бы ей это не стоило.

Полечка вынула из кармана пачку сигарет. Закурила. Комната наполнилась горьким дымом. Затем Полина открыла стеклянную бутылку, я почувствовал резкий запах. Так часто пахло от мамы.

— Ты пьёшь? — спросила она.

— Да! Я п-пью, — зачем-то соврал я.

— Отлично, — она налила в стакан немного жёлтого и протянула мне. — За нашу уникальность! — произнесла она и ударила своим стаканом об мой, затем сделала небольшой глоток. Её прекрасное личико сморщилось, она даже затрясла головой. Я тоже сделал небольшой глоток — большей гадости я в жизни не пил. Горло пылало, на глазах выступили слёзы. Я закашлялся и выронил стакан. Полина засмеялась — мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Пить виски — явно не твой конёк, — она гоготала, и я в ответ криво улыбнулся. — Я принесу сок.

С соком эта гадость пилась лучше, но меня всё равно от неё воротило. С каждым глотком Полечка становилась всё веселее и веселее, а речь её всё бессвязней. Я тоже отпивал по чуть-чуть, но каждый раз мне тошнило. А потому периодически я лишь притворялся, что делаю глоток.

— Я вообще не могу находиться в кругу людей, — продолжала она нашу тему. — Люди меня ужасно бесят! А с тех пор, как началась моя депрессия, я и вовсе отдалилась от всех. Ты же видел, я даже с тобой не разговаривала! Я пошла к психиатру, рассказала о своих симптомах, — она затушила сигарету в пустом стакане.

— В детстве меня часто водили к психологу. Я тебе т-тогда не рас-с-сказывал, потому что боялся, что ты тоже будешь надо мной смеяться, как те д-др…

— Наверное, у тебя тоже маниакальная депрессия, — перебила она. — Ты же знаешь, что такое депрессия, правда? — сначала я думал, что она просто смеётся надо мной, но она продолжала с интересом настаивать на нашем диалоге. Я был немного поражён, даже немного испуган её поведением, ведь за последние пять минут она мне сказала больше слов, чем за все последние месяцы. От неё сильно пахло алкоголем. Может быть, я ей понравился? Но как бы не был дружелюбен её голос, я не мог себя заставить перестать волноваться. — Я и не знала, что ты заикаешься.

Мне стало так стыдно, что я уже миллион раз пожалел, что сегодня вышел из своей комнаты. Наверное, было лучше, когда мы жили в нашей тишине.

— Я вс-с-сегда заикался, — соврал я. — Н-наверное, ты п-просто забыла.

— Наверное, — повторила она. — Может быть это из-за твоего психического состояния? Наверное, у тебя идёт из детства. Ты не пробовал пойти к психиатру?

— А это бесп-п-платно?

— Конечно, нет. Две с половиной за приём, но оно того стоит. И доктор подтвердил все мои подозрения. Поэтому и настаивает на продолжении курса лечения. Моё состояние близко к биполярному расстройству.

— Я раньше не замечал, что у тебя депрессия — я пытался поддержать беседу.

— Ну, конечно, у меня депрессия! — вновь обиделась она. — Мы же живём вместе, неужели ты не замечал? — я мысленно проклял себя за свои сказанные невпопад слова. — Вот, все люди игнорируют мою депрессию. Не воспринимают её всерьёз, — она продолжала разжигать мой стыд, — ведь им плевать на мои чувства. И они совершенно не хотят верить, что у тебя что-то сломалось внутри. Что у тебя могут быть проблемы! А у меня душа болит и наружу просится, что бы летать. Твою депрессию тоже никто не замечает?

Она пресекла малейшую возможность ответить мне на этот вопрос:

— Подумай, у тебя и вправду, скорее всего, маниакально-депрессивный психоз. Ты за собой такого не замечал? Тебе знакомо чувство, когда испытываешь полнейшую апатию ко всему на всём белом свете? Когда не можешь найти в себе силы, чтобы подняться с дивана и пойти в ванную, ведь в этом нет никакого смысла! Когда не хочешь выходить на улицу и ни с кем разговаривать.

— М-может быть, иногда, — ответил я. — Наверное, это не очень х-хорошо, да?

Она осеклась, затем продолжила:

— Я не говорю, что это хорошо. Просто, наверное, у нас с тобой это есть. И я даже не знаю, что с этим делать. Но, скорее всего, это показывает нашу особенность.

— Особенность?

— Да, особенность. Очень много талантливых, творческих личностей страдали подобными недугами. Да почти все, наверное. Может быть, и в тебе есть творческий потенциал?

— Я никогда не занимался т-творчеством.

— А ты попробуй! Может быть, сможешь написать что-нибудь? Ты сам вспомни, как много фильмов о таких загадочных личностях. Прям как ты или я. Депрессивные, мизантропичные социофобы.

— Мизантропные?

— Да! Ты же ненавидишь людей, верно?

— Я люблю людей, просто мне бы п-понять как обычно начинают дружить.

Она выстрелила в меня взглядом. Вероятно, я сморозил очередную глупость.

— Конечно, ты мизантропичен! Поверь, со стороны виднее.

Она замолчала на секунду. Наверное, сейчас был мой черёд что-то говорить, но заговорила снова она:

— И вот так мы живём. Совершенно отдельно от всего человечества. Потому что никто в целом мире нас не понимает, да?

— Да, — тихо подтвердил я.

Она достала ещё одну сигарету и протянула пачку мне.

— Будешь? Только они ментоловые.

Я почему-то согласился, хотя в жизни не курил. И вообще никогда не понимал, зачем мама это делает.

Курить мне тоже не понравилось. Горький дым перемешался с мятным привкусом. Как будто невкусная зубная паста. С каждым вздохом я закашливался. В итоге сдался и затушил сигарету в стакане.

— Ты неправильно куришь, — рассмеялась она, и мне снова стало стыдно. — Надо же затягиваться.

Рядом с моей постелью оставалась бутылка жёлтого. Полина налила себе и немного мне. «Ты почти ничего не выпил! Сходи в мою комнату, там должен быть яблочный сок», — приказала она. Я засмущался, что она заметила мою халтуру. Когда я вернулся в комнату, Полечка продолжала сидеть на том же месте, где я её оставил. Она смотрела в одну точку, её явно тянуло ко сну, но уходить в свою комнату она не желала.

Она не стала мешать с соком, а просто сделала глоток прямо из бутылки. Глоток получился небольшой, она закашлялась от горечи в горле, слёзы упали на её покрытые веснушками щёки. Я стиснул зубы, ненавидя себя за то, что создал такой неловкий момент. Её личико за сегодняшний день впитало в себя слишком много слёз.

— Господи, как мы только пьём эту дрянь?! — прошипела она.

Я молча убрал бутылку обратно за матрас.

— Хорошо, что я пошла к психиатру! — тут же она вернулась к своей теме. — Я больше не могла переносить эти страдания самостоятельно. У меня определённо маниакально-депрессивный психоз. А ты! — она заглянула в мои глаза, — обязательно попробуй что-нибудь создать. Ты определённо творческая единица. Ты живёшь, как настоящий отшельник, не такой как все!

— А твой врач, он тебе п-помогает?

— Я даже не знаю. Он прописал мне антидепрессанты, я пью их уже второй месяц. На самом деле, ценность этого специалиста в том, что он обнаружил у меня симптомы, которые я сама в себе разглядеть не могла!

— Н-н-например?

— Например, обсессивно-конмпульсивное расстройство.

— А что это з-значит?

— Это что-то вроде навязчивой идеи. У тебя такого нет? Когда ты можешь повторять одно и тоже действие очень много раз, пока не сделаешь это идеально. Например, закрывать дверь. Или выходить из комнаты.

— Никогда не замечал за т-тобой т-т-такого.

— Вот и мой бывший так говорит. Наверное, люди меня плохо знают. Или не хотят узнать.

— А в чём п-проявляется об-бсессивный с-с-синдром?

— Ну, знаешь, например, я обязательно иду курить перед сном, даже если курила за 10 минут до этого. Вот обязательно мне нужно покурить перед тем, как лечь в постель. И утром! Я же не могу начать день, если не покурю сразу, как открою глаза! И голову я мою сугубо по вторникам, четвергам и субботам. Прям обязательно в чётные дни недели. И вот мой врач это заметил.

Я стал перебирать в своей памяти подобные моменты. Даже расстроился, что сходу ничего не пришло в голову. Но потом вспомнил, что могу заснуть только сугубо на правом боку. Вот как бы мне не хотелось спать, хоть трое суток не спи, лягу на левый бок и не могу заснуть. Или могу? Не помню. Ещё вспомнил, что часто страдаю бессонницей, но хорошо засыпаю, если посмотрю в окно и подышу свежим воздухом. Интересно, это можно счесть за этот синдром? Я хотел у неё спросить, но решил не выставлять себя ещё раз идиотом. Вдруг это вовсе не этот самый синдром.

— Т-таблетки и от этого п-помогают? — спросил я.

— Мне кажется, помогают немного это приглушить. Ты же знаешь, у меня было нелёгкое детство. Я думаю, как всегда, всё идёт оттуда.

— Ты про то, что твои мама и п-папа не жили вместе?

— Вот именно! Налей мне ещё нашей дряни.

Она улыбнулась мне вымученной, пьяной улыбкой. Налил ей ещё, это она уже не осилила. Снова закатилась слезами, снова закашлялась.

— Я просто устала от того, что никто не хочет меня понять и совершенно не хочет видеть, что я несчастна! И моим родителям было плевать на то, какую душевную травму они мне нанесли!

Она замолчала. Я понял, что сейчас моя очередь говорить и стал судорожно перебирать слова, которые сейчас были бы уместны.

— Может быть, тебе тоже п-попробовать т-т-творить? — сказал я.

— У меня времени нет! Я вечером успеваю только сериал посмотреть. Как раз смотрю, там тоже про отбросов, как мы с тобой. У главного героя тоже проблемы с разумом, а все окружающие не могут его понять. Потому он и утопает в собственном несчастье и одиночестве.

— Т-т-ты б-будешь ещё? — я указал ей на бутылку.

— Конечно! — больно улыбнулась она. — Налей мне ещё, брат по несчастью!

На этих словах она решила прилечь на моём матрасе, облокотившись на холодную стену. Наверное, ей так было удобней, но, к сожалению, как только она устроилась поудобней, тут же провалилась в сон. Полина заснула и уничтожила этот вечер так же неожиданно как создала его. Я перенёс её в комнату и бесшумно прикрыл дверь. Несколько секунд (а может минут?) я смотрел на неё спящую. Я хотел погладить её волосы, но вовремя осёк себя и убежал в комнату.

Запрокинув руки за голову, я уставился на черный потолок. Я особо не думал о том, что мне сказала Полечка. Мне достаточно было то, что я просто разговаривал с ней.

Я разговаривал с ней.

Утро было серо-коричневого цвета. Я проснулся от громыхающего кошачьего мурчания. В ушах звенело, череп будто раскололи на две ровные половины мясным топором. За стеной свистели пули раздражённых криков матери, девчачий плач и удары маленьких кулачков об пол. Сегодня девочка рыдала как-то по-особенному. Плач был ровным и тихим, лишь редкие всхлипы и глубокие глотки воздуха, словно она набирала полную грудь, чтобы нырнуть в бездонный океан собственных слёз, прерывали ровную линию её горя. Мать кричала отчётливо и жёстко. Так громко, что можно было подумать, что она кричит в моей комнате. Кричит со всей ненавистью и злобой на меня или на Сесси. От того ли кошка тревожно подняла свою покрытую тьмой головку и обратила взгляд в сторону нашей стены? Тьма её шерсти перекинулась на глаз, и вот уже было невозможно доказать, что он, словно долгожданная весна, зелёного цвета. В чёрном зеркале её души отражалась лишь грязные обои этой злополучной стены.

Я застал Полечку на кухне. Кратко поздоровавшись со мной, она проглотила завтрак и растворилась в дверном проёме нашей квартиры, кидая мне на лету, что опаздывает на работу. В тот момент я подумал, что всё снова встало на круги своя, будто и не было ночью никакого разговора. Я продолжал сидеть на кухне, боясь появиться в своей комнате и снова поймать на себе крик стены. Так прошло больше часа. Я двинулся в коридор, а там позволил себе заглянуть в комнату Полины. Пахло духами и каким-то кремом. Постель была расправлена, на полу валялся использованный презерватив. Мне стало не по себе, я вернулся в свою комнату. Рядом с моей постелью валялась пачка сигарет и зажигалка Полечки. Появилось непреодолимое желание закурить. Я отыскал в её комнате зажигалку и вернулся к своему окну. Какое-то время зажигалка разбрасывала искры, добыть огонь у меня никак не получалось. Но как только пламя зажигалки коснулось ментоловой сигареты, комнату наполнил аромат прошедшей ночи. В голове звучал её голос, её слова адресованные именно мне, а не подслушанные где-то за стеной. Я сделал первый вздох и тут же задохнулся от кашля. Ледяной дым точно разрывал мои лёгкие. Я уронил сигарету на пол, но тут же её поднял, чтобы сделать ещё одну затяжку. Покурил. Покормил кошку. Снова покурил. Крик за стеной сошёл на нет.

Полина вернулась спустя бесконечность. Сквозняком она влетела в квартиру, захлопывая за собой дверь, чуть не сшибла меня в коридоре и исчезла в своей комнате. На обратном пути на полной скорости наши глаза врезались друг в друга. Я опустил взгляд.

— Я в клуб с девочками, — сказала она для того, чтобы что-то сказать. Обычно меня не касалось, куда она пропадает, но тут должна была поведать. Ведь мы вчера разговаривали…

Она исчезла, и снова мучительные секунды ожидания. На моих глазах они превращались в минуты. Минуты превращались в часы. Часы превращались в жизнь. Я и раньше всегда ждал её. Всегда тайно радовался, слыша её шаги в подъезде, даже если её шаги перебивало шарканье ног о лестницу какого-нибудь её друга. Когда она появлялась на пороге, я как будто забывал о пустоте своей собственной квартиры. Но сегодня это ожидание было особенным.

Сесси не разделяла моей радости. Ей с лихвой хватало моей компании. Я тоже любил Сесси, но иногда с ней совершенно не о чем было разговаривать. Замурованный в комнате я слушал, как капли незакрученного крана бьются о чугунную ванну, секунду за секундой образуя на ней ржавчину.

В нашем районе как будто темнело раньше, чем во всем городе. Полечка вернулась поздно ночью. Она вернулась одна. Шатаясь из стороны в сторону, минула узкий коридор и направилась прямиком в мою комнату, беззвучно ступая капроновыми колготками по холодному полу. Я сидел на своей постели, не отрываясь смотрел на дверь в мою комнату и сгорал от нетерпения, когда она появится.

— Здравствуй, ненормальный! — лукаво улыбнулась она. — А ты всё сидишь один?

И вот опять я разучился с ней разговаривать.

— Тебе знакомо одиночество? — она плюхнулась на матрас и облокотилась на мою спину. Её пальцы скользнули к пачке сигарет, цепляя добычу ноготками, покрытыми бордовым лаком.

Я продолжал молчать.

— Мне известно всё об одиночестве, — говорила она, зажимая губами белоснежный фильтр сигареты и пачкая его алой помадой. — Настоящее одиночество — это не то, когда вокруг тебя никого нет! Настоящее одиночество — это когда вокруг тебя куча людей, но ты знаешь, что никто из них не хочет понять тебя по-настоящему! Тебе знакомо это?

— Н-н-наверное, — опять проклятое заикание. Я закусил зубами воротник пропитанной сигаретным дымом рубашки. — Может быть, встречал т-такое чувство когда-то в дет-с-т-ве, — произнёс я почти по слогам.

— А вот я каждый день с таким сталкиваюсь, — дождалась она своей очереди на слово, — Иногда мне кажется, что никто в этом мире не сможет меня понять. Никто даже не знает о моей депрессии, пока я о ней сама не скажу. Только мой психиатр заметил. Наверное, потому что я ему за это плачу.

Она посмотрела на меня, но я не успел придумать свой ответ.

— Мой бывший совершенно не видел, что у меня проблемы. Говорил, что я себе накручиваю. Идиот. Он даже сказал, что никогда не замечал за мной симптомов обсессивно-компульсивного расстройства. Мои подруги точно так же сказали. Думают, я сама себе это выдумываю, и сама в себе таким образом развиваю подобные симптомы. Как это называется? — она задумалась, — Психо… психо… Короче, что-то с психикой. Мой врач как-то так выражался.

Я продолжал молчать, но она была только рада этому. Наверное, ей нужно было высказаться.

— Умные такие. Им не понять, как это тяжело. Вот ты, — она приподняла голову. — Пробовал бороться со своим заболеванием?

— Нет, — наконец-то, слова туго вылетали из моего рта. — Я даже особо и не знаю п-против чего мне б-бороться. Мне бы только узнать, о чём люди обычно друг с д-другом разговаривают. Тогда я с-смогу с-со всеми дружить, как с тобой. Надо мной всегда только смеялись. Иногда они разговаривали со мной на какие-то с-странные темы, а я даже не мог п-понять: с-смеются надо мной или нет. Наверное, это тоже заболевание, да?

— Просто тебя окружали токсичные люди. Мой врач советует мне от таких избавляться. Я уже ограничиваю общение с теми, кто меня не понимает. Мои друзья и вообще все люди не хотят слышать меня! А может им просто стоит больше обращать внимание на проблемы близких? И тогда они заметят, как некоторые из нас несчастны!

Я чувствовал её дыхание на своей спине. Она произносила слова, и лёгкая вибрация проходила у меня по всему телу.

— Теперь я стараюсь знакомиться только с интересными людьми. У меня есть друг с суицидальными наклонностями! Ты представляешь?

— С с-с-суицимными?

— Суицидальными! У него все руки в порезах. Человек явно неординарный. Не может находиться в этом прогнившем обществе. Он говорит, что хочет избавиться от бремени жизни! И именно это заставляет его творить!

— Т-т-твор…

— Да, он рисует картины, представляешь! Прекрасные картины! Он мне обещал их показать при следующей встрече. Но я даже не знаю, увижусь ли я с ним ещё.

— П-почему?

— Потому что каждый его день может стать для него последним. Он говорит, что иногда слышит, как его зовёт смерть. Я с ним переспала. Как раз домой от него приехала.

Почему-то мне стало стыдно, и я опустил глаза.

— Мы птицы, падающие с небес на землю! — романтично пропела она. — Понимаешь о чём я?

Я не понимал при чём здесь птицы, но не хотел выглядеть идиотом, поэтому ответил:

— Д-да…

— Мы птицы, падающие с небес на землю, — повторила она. — Остальные птицы в небе считают нас отбросами. Считают, что в нас нет смысла, раз мы непохожие на них. Но на самом деле мы выше! Мы выше, чем все они, ослеплённые ярким солнцем и густыми облаками. Ведь мы коснулись тверди земли. Почувствовали её холод, почувствовали колючую траву и в полной мере оценили равнодушное небо. Теперь мы видим мир таким, каким он был придуман. Именно поэтому мы и двигаем всех парящих в облаках за собой. Это мне сказал мой друг-художник. Понимаешь, что он хотел сказать?

— Д-думаю, что да…

— Это не мы сумасшедшие! Это большинство людей сошло с ума и не видят полную картину мира!

Пахло её духами и той же гадостью, какую мы пили вчера. Полина рассказывала мне о своих друзьях и знакомых, поджигала и тушила сигареты. Я тоже решил покурить. Хорошо, что она смотрела не на моё лицо, кривившееся после каждого вздоха. Вся комната пропиталась дымом. Мне не нравилось курить, но, наверное, так проще было разговаривать друг с другом. В детстве наша квартира всегда пахла дымом сигарет, когда я возвращался домой. Наверное, маме тоже так проще было разговаривать с «нашим другом».

Я наслаждался непересыхающим голосом Полечки. Иногда я хотел что-то сказать, но проклятое заикание не давало мне и шанса. Полечка тут же меня перебивала и продолжала рассказывать о новых друзьях. Сказала, что несколько дней назад переспала с парнем, который считает себя девушкой. Но той девушкой, которой нравятся другие девушки. Я немного запутался и совершенно не мог себе представить, как должен выглядеть такой человек. Но Полечка заверила меня, что он «необыкновенный» и у него «очень богатый внутренний мир». Интересно, а может быть такое, что она им рассказывает обо мне?

— Ты интроверт или экстраверт? — она продолжала говорить, как будто совершенно не ощущала дискомфорта из-за моего молчания в ответ на её горячие речи.

— А к-к-как они от-тличаются друг от др…

— Экстраверт черпает энергию от внешних факторов.

— Н-например, общение с людьми, да?

— Типа того, — она прервалась на секунду, чтобы сделать короткую затяжку. — А у интроверта достаточно богатый внутренний мир, чтобы быть самодостаточным. Так кто ты? Экстраверт или интроверт?

— Даже не знаю, — задумался я. — Скорее п-первый.

— Экстраверт? Что за глупости? — она подняла голову с моей спины. — Ты не можешь быть экстравертом. Ты только посмотри, как ты живёшь. Ты же настоящий социофоб.

— А это одинаковое?

— Что одинаковое?

— Разве социофоб не может быть этим… к-как его?

— Экстарвертом?

— Д-да!

— Ну, конечно, нет! Что за глупости? — она затушила недокуренную сигарету в стакане, немного покашляв от последней затяжки. — Интроверты черпают энергию из своего внутреннего мира. Нам, интровертам, не требуется тупое общество, чтобы счастливо жить и творить. Почти все мои знакомые экстраверты. Они прям дня не могут прожить, чтобы с кем-нибудь не встретиться и не поговорить. В то время как мне совершенно не нужно никакое общество. И вообще, будь у меня возможность, я бежала бы куда-нибудь подальше от города, чтобы наслаждаться тишиной, свободой, одиночеством и собственным внутренним миром.

— Одна? Совсем без н-н-никого?

— В этом же вся суть! Мне не нужно никакое общество. Я сама себе общество.

— Но к-когда ты совсем один, бывает очень грустно.

— Ты просто меня не знаешь! Я в компании людей гораздо больше себя чувствую одинокой, чем когда одна.

— А часто ты бываешь одна?

Она как будто враждебно посмотрела в мои глаза. Я испугался, что что-то не то ляпнул.

— Я всегда одна! — заявила она.

— Но м-мы же с-сейчас с тобой тут! Вместе, — сказал я. — И у тебя т-так много интересных друзей.

— Тебе не понять настоящего одиночества. Каждый день и в любой компании я одна. Тебе знакомо чувство, когда ты на людях такой счастливый и весёлый, а как только остаёшься один, тут уже можно спокойно выпустить своё одиночество подышать свежим воздухом? Так люди никогда не знают, какой ты на самом деле.

Я зачем-то опять закурил. Во рту стояла горечь, будто проглотил пепельницу. Полечка тоже взяла себе сигарету. Закашлялась, едва сделав одну затяжку.

— Кстати, а ты творишь?

— Что? Нет — растерялся я. — Нет, н-нет… Н-не пробовал!

— Как же так? — воскликнула она. — Ты обязательно должен попробовать. У тебя же есть всё, что нужно! Депрессия, одиночество, социофобия — всё это влияет на твой внутренний конфликт. А внутренний конфликт рождает шедевры.

— Но я не обладаю никакими талантами, — мои слова проглатывались.

— Ты главное попробуй. Создай песню или картину. Что хочешь!

— Я п-попробую.

— Конечно, попробуй! Всё самое прекрасное в этом мире было создано нарциссами, социофобами и сумасшедшими. Мы те, кто несёт на себе посредственное человечество.

Так мы болтали до четырёх утра. Потом она ушла, спать ей оставалось не более чем часа два-три. Я же не мог уснуть ещё долго, ведь в голове нёсся ураган мыслей. Всё то, что сегодня обсудили. Я додумывал дальше за Полечку, как бы мог продолжаться наш разговор. Я бы хотел, чтоб эти разговоры никогда не заканчивались, но завтра меня всё равно ожидает ещё один одинаковый день, пока Полина не вернётся вечером домой.

Зима тянула промозглые руки через щели моего окна, пытаясь вытащить меня наружу. Бывало невыносимо, и я стал спать в одежде. Казалось, что зима была здесь всю мою жизнь и не уйдёт никогда. Тем временем, за стеной не прекращались крики, проклятия и слёзы. Сквозь гул до ушей долетали обрывки слов: «ненавижу», «тварь», «заткнись», «тупица». Иногда они сопровождались хлопками и пощёчинами. Потом дверь захлопывалась, и девочка оставалась в комнате одна.

Я продолжал жить, кидая своё костлявое тело из комнаты в комнату, пока Полечка где-то пропадала. Иногда она появлялась в моей комнате. Нежданно, тихо и красиво. Словно призрак слонявшийся то в этом мире, то где-то в своём. Иногда мы разговаривали с ней. Мы пили её алкоголь, я даже привык к этому отвратительному вкусу. Она доставала разные напитки то жёлтого, то оранжевого цвета и всегда нахваливала их:

— Попробуй! Вот это точно должно тебе понравиться!

Мне было всё равно, что пить, лишь бы разговаривать с ней. Она всё так же рассказывала мне о своём одиночестве, о её маниакальной депрессии, обсессивно-конмпульсивном расстройстве. Рассказывала, что ей сказал врач, и какие таблетки она теперь принимает, потому что прежние перестали на неё действовать.

В остальное время Полина всё так же пропадала на работе и на встречах с друзьями. Иногда она не приходила ночевать. Я не волновался, она часто так делала. У нас в гостях появлялись её друзья. И каждый раз кто-то новый. Я изучал их шаги, тембр голоса, вздохи. Мужчины точно каждый раз были новые. Тот парень, который мне навалял, больше не объявлялся. Наверное, она усвоила свою прошлую неудачу, а потому её друзья даже не предполагали о моём существовании. Наверное, так было нужно. Может быть, она не хотела делить наши с ней отношения с кем-то ещё? Я успокаивал себя, но внутри бурлило какое-то новое чувство. Такого точно раньше не было. Втайне, даже от себя самого, в такие вечера я стал злиться на Полечку за то, что она не приходит ко мне. Мы же с ней друзья! Зачем ей остальные? Неужели, с ними интересней разговаривать? Просыпались давно похороненные чувства из детства, когда она стала достаточно взрослой, чтобы больше не общаться со мной.

Когда её не было, я с этим ничего не делал. Просто сидел и ждал вечера, когда она вернётся. Только чернота зимнего вечера, тишина и дым сигарет. Я стал курить её сигареты. Мерзкий запах дыма помогал рисовать в голове наши диалоги. И вот звон ключей, потом секунда чтобы расслышать количество шагов в прихожей. Если она была одна, то либо запиралась в своей комнате, либо тихо приоткрывала скрипучую дверь в мою жизнь.

— Привет, — доносился до меня её шёпот.

Мы разговаривали. Это были самые счастливые часы. Мы редко смеялись, редко улыбались друг другу, но я теперь жить не мог без этих разговоров. Все мои мысли были только о ней. Утром я проговаривал у себя в голове каждую фразу сказанную или услышанную мной. Каждый её взгляд, каждое движение, каждый вздох. Я стал просыпаться раньше, чтобы успеть застать её перед работой. Даже продумывал фразы, чтобы продолжить вчерашние разговоры, но она каждое утро встречала меня равнодушным или даже враждебным взглядом. Выпивала кофе, проглатывала антидепрессанты и волочила ножки в прихожую.

Вечер. Она рядом. Снова ругает меня, что я не пытаюсь что-то создавать и вообще даже не думаю заняться каким-либо творчеством. Приводит мне в пример своего друга, с которым познакомилась в баре на прошлой неделе.

— Он настоящий затворник, представляешь? — её возбуждённые слова рождают эхо по всей квартире. — Сказал, что вообще из дома обычно не выходит! Настоящий интроверт! Он занимается юмором, выступает на сцене, представляешь? Сказал, что все комики на самом деле только на сцене такие весёлые, а внутри их сдавливает грусть. Правда, интересно?

Я оправдываюсь за то, что не занимаюсь творчеством и пытаюсь перевести тему. И опять это мерзкое чувство. Неужели ей так же интересно со всеми остальными, как и со мной? Но гоню мысли прочь, как только ловлю себя на них.

Она рассказывает, что ей советовал врач. Из-за таблеток у неё начались резкие перепады настроения. Депрессия не проходит. Полечка думает сменить врача. Но тот настаивает на продолжении назначенного лечения. Поэтому вместо врача, она сменила ещё одни таблетки.

Затем рассказывает, что подруги и вообще никто в этом мире даже не пытается её понять.

— Ты представляешь себе?! Сказали мне, что я якобы сама себе выдумала депрессию и вообще все свои болезни! Просто может я не какая-нибудь там посредственная экстравертная девка?! Им не понять, что происходит в моей голове, ведь они здоровы! — она постаралась успокоиться. Её сердце стучало так громко, будто она прижала мои уши к своей груди. Дыхание было отрывисто. — Для них это какая-то игра! Мои детские фантазии! Я просто жаловалась им на своего психиатра, а они устроили мне там психоанализ. Сказали, якобы он просто деньги из меня высасывает и подпитывает мою уверенность в своих отклонениях. Говорят, что у меня просто нет увлечений и цели в жизни, от того и придумываю себе болезни и хватаюсь за разных мужиков.

— Но у тебя же д-действительно что-то неладное. Иначе, зачем в-в-врачу лечить здорового человека, верно? — я всегда старался её поддержать.

Мы стали общаться ещё чаще. Теперь она приходила ко мне почти каждый вечер. Даже если возвращалась домой не одна. Ночью, выкуривал по несколько сигарет за час, лежал наедине с потолком и слышал, как её стоны сменяются топотом тяжёлых ног в коридоре. Затем дверь в подъезд захлопывалась, и в моей комнате появлялась она.

— Спишь? — тихо шептала она. Ещё ни разу не нашёл в себе силы не ответить ей.

Она приходила ко мне пять или шесть вечеров подряд. Так много мы с ней никогда не общались. Со временем я даже почти избавился от заикания в её присутствии. Каждый вечер у неё было разное настроение: иногда весёлое, иногда задумчивое. Как-то она даже разревелась, сидя на моём матрасе. И даже пропитанное слезами её личико оставалось таким прекрасным. Я наслаждался каждой веснушкой, рассыпанной на её лице. Заливаясь слезами, она подсела ко мне ближе и обняла меня за шею. Я испугался, но был счастлив. Так и не нашёл в себе смелости обнять её в ответ.

— Я больше ни с кем не общаюсь, кроме тебя, — заявила она в один из наших вечеров. — Я послала к чёрту всех своих друзей и подруг!

— Почему? — её слова заставили меня улыбаться. Полечка с недоумением посмотрела мне в глаза, и я поспешил спрятать свою идиотскую улыбку.

— Никто не хочет меня поддерживать. Жаловалась им, что у меня начались резкие перепады настроения. Знаешь, как они меня поддержали?

— Как?

— Сказали: «А на что ты рассчитывала, принимая антидепрессанты на здоровую голову?». Ты представляешь себе?! — её огненные волосы разгорались ещё сильнее. — Отличная поддержка от близких друзей!

Через несколько дней она вновь появилась в моей комнате. Полечка пришла поздно, почти ночью. Я поздоровался, но в ответ получил лишь её равнодушный взгляд. Она села рядом со мной, и в полной тишине мы просидели несколько часов. Полечка так мне ничего и не рассказала, а я боялся всё испортить своими словами. Она ушла так же неожиданно, как появилась в моей комнате. В будущем мы никак не обсуждали этот странный вечер.

Было пасмурно, и город нутром чуял, что вот-вот пойдёт снег. Я закашлялся, когда спрыгивал с подоконника. Кашель был сильней, чем обычно. Сесси обеспокоено смотрела в мою сторону. Весь день я вёл диалог с Полиной у себя в голове. Я за неё придумывал жалобы и симптомы, за неё придумывал какого-то человека, упорно не верующего в её болезни. Её голос пел в пределах моей черепной коробки, а я придумывал новые темы для обсуждения. Хотя всё равно по итогу мы всегда говорили об одном и том же. Но мне всегда было мало. Теперь молчать в течение дня было совсем за гранью возможного. Я теперь много курил. Иногда даже начинал пить алкоголь, оставленный со вчерашнего вечера. Так проще было утолить нетерпение. Дым сигарет и отвратительный алкоголь вместе давали привкус разговоров с Полечкой. Весь мой день теперь заключался в ожидании вечера.

Она должна вот-вот вернуться. Я опьянел, в глазах мутило. Внутри всё пылало от нетерпения увидеть её. И вот заветный шум открывающейся двери, шорох в коридоре и её едва слышные шаги по холодному линолеуму. Она не идёт в мою комнату! Она закрывается в своей!

Какое-то время я просто смотрел на дверь в мою комнату, наивно считая, что это просто такая шутка. И вот сейчас Полечка появится передо мной! Скажет: «Привет». Может быть, даже обнимет меня, как в тот раз!

Но она не появлялась. Она просто осталась сидеть в своей комнате.

Я заплакал. Собирался ложиться в постель, но тут слёзы сменились гневом. Я по-настоящему был зол на неё! Почему она ко мне не пришла?

Перебирая, вялые из-за алкоголя, ноги, направился к ней, сам не зная зачем. Дверь в комнату предательски скрипнула, во тьме её подсвеченный экраном телефона взгляд остановился на мне. Я замер. Дыхание перехватило. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я даже забыл, зачем пришёл.

— Что? — первой не выдержала она.

— Почему ты… — от волнения сдавило горло. Я спрятал от неё свой взгляд.

— Что? — раздражённо повторила она.

— Почему ты не пришла ко мне? — произнёс я почти шёпотом.

— Потому что не хотела! — прикрикнула она. — Неужели непонятно?

— Но ты же всегда приходила, — казалось, чем громче говорила она, тем тише становился мой голос.

— Не всегда, а только тогда, когда хотела! А сегодня не хочу! Уходи! Я хочу спать!

Но я продолжал стоять. Мне хотелось сорваться с места и бежать как можно дальше от её комнаты. Лишь бы не слышать её злого крика, не видеть её раздражённых глаз. Но ноги не слушались меня — я продолжал стоять.

— Я же сказала, что хочу спать, — медленно произнесла она. — Уходи! У меня нет настроения!

В голове родилось воспоминание о маме. Её лицо, когда она ждала «нашего друга». Я развернулся и побежал в свою комнату. Суровый взгляд Полечки будто преследовал меня. Сесси выгнула спину и злобно зашипела, когда я ворвался в свою комнату. Открыл окно и стал рыдать, подставляя солёные слёзы под холодный ветер улицы.

После этого ужасного разговора она вообще перестала ко мне заходить. Ночью я специально открывал окно в своей комнате нараспашку, чтобы Полечка прибегала ко мне ругаться, но теперь выманить её из своей комнаты стало гораздо труднее. Мне было стыдно, что я напился и стал доставать её, когда ей просто хотелось отдохнуть. Я знал, что надо извиниться. Я никогда ничего подобного не делал, и отсутствие практики давало свои плоды. Мои губы точно чувствовали привкус клея. Я не мог найти в себе силы постучаться к ней в комнату и помириться. В нашей квартире снова поселилась тишина.

В какой-то момент я как будто избавился от бессонницы. Стал засыпать рано вечером и просыпаться, когда уже на улице было невозможно разглядеть людей, спешивших на работу. Полечка стала чаще ходить к врачу, чаще принимать таблетки. Теперь я действительно заметил, что она грустит. Её прелестная улыбка из алых губ превратилось в бледные капсулы. Её огненные волосы как будто выцвели. Она стала очень раздражительной. Бесилась от каждой мелочи, которая шла не по её плану. Так длилось несколько дней.

А может несколько недель.

Но вот в один из вечеров, когда я сидел в одиночестве и курил ментоловые сигареты, она неожиданно появилась в моей комнате, как ни в чём не бывало.

— Привет, — ласково улыбнулась она. — Пьём сегодня?

Я был на седьмом небе от счастья. Мы разговаривали, как прежде. Будто и не было этих бесконечных дней в одиночестве, без Полины. Я готов был слушать её без остановки.

Я решил, что её дурное настроение осталось в прошлом, однако последующие несколько вечеров она снова заставляла меня страдать в одиночестве. Вместо меня, теплом её горячих волос наслаждались её бесконечные друзья. Барабанные перепонки лопались от ненавистного топота их проклятых ног. Их голоса скрипели у меня в голове. Я ненавидел каждую секунду этих вечеров.

Однажды она пришла ко мне ночью.

— Спишь? — раздался её голос.

— Нет, — я приподнял голову с подушки и посмотрел на неё. Она улыбалась.

— Отлично! Надо поговорить! — и плюхнулась ко мне на матрас. — Мне кажется, я лесбиянка!

Почему-то мне стало стыдно. Я потёр глаза и посмотрел на неё. Может, это такая шутка?

— Почему ты так решила?

— Показалось так, — спокойно ответила она. — Парни меня совершенно не заводят. А вот девушки нравятся гораздо больше!

— Но ты же постоянно приходишь домой с друзьями.

— Это точно! И все они те ещё козлы, — Полечка достала длинными ноготками ментоловую сигарету из своей пачки и протянула мне. — Будешь?

Я не хотел курить, но не привык ей отказывать, поэтому взял. Мы закурили, комната наполнилась горьким дымом. Недовольная Сесси спрыгнула с матраса и ушла прочь из комнаты.

— Парни же просто отвратительны, разве нет?

Я не знал, как на это отвечать, поэтому просто молча курил.

— У них одна банальщина на уме. Все посредственные и неинтересные.

— А почему они у тебя каждый раз разные? — спросил я.

— По-твоему, они разные? Они же одинаковые, просто выглядят по-другому.

Я не совсем понял, что она имела в виду.

— Почему ты не остановишься на одном друге?

— Ты не понял! Мне не нужен мужчина. Я сексом занимаюсь.

— Может быть, один друг смог бы избавить тебя от всех проблем?

— Я тебя умоляю! Мужчины не избавят от проблем. Они их только создают. Неужели ты считаешь, что другой человек может чем-то облегчить жизнь? Да и посмотри на меня! С моими проблемами в голове, мне точно не светит нормальная жизнь. Вот так вот мне повезло.

— Я бы хотел себе другого человека, чтобы с ним всегда проводить время. А ты бы чего хотела в жизни?

— Не знаю. Немного больше денег мне бы пригодилось.

— Деньги? Они делают счастливым?

— Ещё как делают! Точнее, не сами деньги, а отсутствие потребности их бесконечно зарабатывать. А те, кто говорят, что деньги не являются их смыслом в жизни, просто врут и не краснеют. С деньгами вся жизнь становится гораздо проще. Наверное, всё, что заставляет человека вставать утром, одеваться, умываться, делать кофе — это деньги.

— Значит, ты бы не хотела себе постоянного друга?

— Были уже такие, хватит с меня. Да и где в нашем мире найти нормального мужика?

— Я не знаю… Может быть, я?

У меня всё внутри взорвалось от слов, которые я умудрился ляпнуть. Подавившись дымом, я закашлялся. Полечка с наигранным удивлением посмотрела на меня:

— Ты? Ты серьёзно?

Мне было слишком стыдно, чтобы что-либо ответить. Сильно хотелось пить.

— У тебя девушка-то была когда-нибудь? — иронично спросила она.

Я прятался от её взгляда, она настаивала на ответе.

— Д-девушка? Да. Б-б-б… б-была, — вернулось проклятое заикание.

— Серьёзно? Была? — улыбнулась она. Мой взгляд прыгал от одного угла комнаты к другому, словно пытаясь найти место, куда спрятаться.

— Д-да, — промямлил я. — З-забудь, что я ск-сказал!

— Милый, мы же и так с тобой почти каждый день вместе, — она посмотрела на меня, как на ребёнка. — Не усложняй, хорошо? Пойми, что парни меня совсем не привлекают. Ты правда думаешь, что это то, что мне нужно? Не будь таким, как мои тупые подруги. Ты выше этого.

Я молчал, жалея, что не могу сесть в машину времени и хорошенько врезать себе, прежде чем успею сказать эти дурацкие слова.

— Ты услышал меня?

— Я…

— Что?

— Я н-не могу понять, раз т-тебе совершенно не н-нужны другие люди, п-почему ты только и г-говоришь о том, как тебе н-нужно п-п-понимание? П-почему водишь к-к-каждый день н-новых друзей, раз тебя совершенно не волнуют мужчины? Мне казалось, что н-неправильно м-менять друзей к-к-каждую ночь.

Она изменилась в лице, и произнесла следующие слова тихо и холодно:

— А тебе какое дело, кого я вожу к себе домой? — с каждым сказанным словом она становилась такой невероятно большой, прям как мама, когда я начинал её раздражать.

— Раз ты к-каждый день ищешь себе д-друзей, н-н-наверное, т-тебе н-нужны друзья?

— Похоже, ты точно так же, как и все остальные, просто не можешь меня понять! Или ты просто ревнуешь? — она сказала это таким голосом, каким ко мне часто обращались одноклассники. — Ох, ты как был в детстве, таким и остался!

Я так и не понял, что она хотела этим сказать, но мне показалось, что она издевается надо мной.

— Я н-не ревную! П-просто ты говоришь мне од-одно, а в жизни в-ведёшь себя п-п-по-другому!

— Я так и знала, что ты не поймёшь! Никто не поймёт!

— П-п-просто…

— П-п-просто что? — она передразнила моё заикание. Я был раздавлен. Со школы не чувствовал такое унижение. Я совершенно потерял голову.

— П-п-просто ты всегда мне говоришь, как т-ты одинока, но единственный, кто остаётся в одиночестве в этой квартире, т-т-так это я! — я уже не мог себя контролировать, а потому из моего рта летели все слова, что так долго были в заточении, в темнице моей черепной коробки. — В-вот я в одиночестве, пока ты меняешь одних д-друзей на д-д-других. В одиночестве слышу твои стоны из соседней к-комнаты.

— Что ты хочешь этим сказать? — огонь её волос переходил на глаза. — Впрочем, я всё услышала! Ты так ничего и не понял за всё это время! Так и не понял, как я страдаю, как я одинока и как я больна! Ты просто такой же, как все остальные!

— Я хотел тебя п-понять, П-полечка!

— Не называй меня так! Ненавижу это имя! — она продолжала уничтожать мой мир.

— Я п-п-просто п-подумал, что раз т-ты так долго не можешь вылечиться от своей б-болезни, м-может ты неправильно лечишься?

— А может я и правда не хочу лечиться!

— Н-но п-п-почему?

— А что ты предлагаешь? Я же хочу, чтоб хоть что-то отличало меня от других! Или мне стать такой же посредственной и никчёмной серой массой, коей является девяносто процентов людей? Знаешь что? Если бы я по-настоящему не болела, то обязательно бы захотела заболеть!

Её ноздри стали широкими и выдували раскалённый воздух. Будто раненый дикий зверь, она смотрела в мои опущенные глаза своим налитым кровью серым взглядом.

— А что же о тебе? — Полина пошла в наступление. — Ты сам здесь забаррикадировался в четырёх стенах, и сам ноешь о том, как ты не понимаешь мир вокруг себя! Если я и придумала свои отклонения, то твои «настоящие» отклонения также служат оправданиями твоей собственной никчёмности! Так что в сухом остатке, нужно ещё хорошенько поразмыслить, кто именно из нас болеет, а кто просто притворщик! Выходит мы действительно не такие уж и разные!

— Н-н-но я…

— Н-н-н, — она снова меня передразнила. — Заткнись и больше ко мне не подходи!

Разговор закончился гневным хлопком моей двери. Удар был такой силы, что я даже удивился, как моя дверь выдержала и не слетела с петель. Я слышал слёзы Полечки за тонкой стеной. Теперь было ощущение, что каждая стена и каждый уголок моей квартиры познал горечь слёз.

Я не знал, какой сегодня день, но был уверен, что зима длится уже достаточно долго. А значит, она либо скоро закончится, либо теперь уже не закончится никогда. За окном не было снега, зиму можно было почувствовать только по леденящему душу ветру. Только по грустным лицам людей. Только по тяжёлым, как средневековые доспехи, курткам.

С той ночи я больше не виделся с Полиной. Удивительно, как можно потерять друг друга на нескольких квадратных метрах. Её голос покинул эти стены. Я остался один на один со своей горечью и чувством стыда за все те грубые слова, что наговорил ей. Господи, как я проклинал свою дурную голову, что не смог сдержаться и обрезал ту единственную нить, которая из последних сил пыталась держать нас рядом друг с другом.

Сесси радовалась прохладе между мной и Полечкой. Глупая кошка забивалась в угол комнаты каждый раз, когда Полина приходила ко мне. Из темноты на нас глядел одинокий изумрудный фонарик. Теперь для Сесси наступила идиллия нашей прошлой жизни. Больше ничьи пылающие волосы не прогоняли её с любимой постели. Мы стали чаще беседовать, как это было раньше:

— Я не знаю, что именно происходит, Сесси!

— Как же мне теперь быть? Как много лишнего я наговорил ей в ту ночь, ты слышала?

— Наверное, я действительно как был дураком в детстве, так им и остался.

— Я просто хочу, чтобы всё было по-старому! Может, она ещё придёт ко мне?

— Как думаешь?

— Может быть, она неожиданно появится в моей комнате, держа в руке ту горькую штуку, которую люди зачем-то пьют? И мы снова будем разговаривать. Снова!

— Клянусь, я больше не скажу ни одного возражения на её слова! Просто буду её слушать, вот и всё!

Глаз Сесси прыгал из угла в угол комнаты, в точности повторяя мои круги вдоль стен. Её взгляд был единственным светом этим холодным зимним днём.

— Она говорила, что я особенный. Что я не такой как все. Если она в чём-то и ошиблась, так это во мне. Наверное, я действительно так и не смог её понять. В моём случае, наверное, нет никакой пользы от депрессий и отклонений? Действительно, как забавно, что ты, кошка, никогда не сможешь сойти с ума так, как сходят с ума люди!

Кошка многозначно посмотрела мне в глаза, как будто пыталась мне что-то сказать.

— Думаешь, я не прав? — ответил на её вызов.

— Правда, но ведь и Полечка, как и я, ничего не создаёт и не двигает посредственное человечество на себе! Тогда что всё это значит?

— Она сказала, что мы птицы, падающие с небес на землю! А что, если по-настоящему завораживают не те птицы, что потеряли крылья и упали на землю, а те, которым удалось взлететь выше остальных, чтоб коснуться самых высоких облаков, а?

— А мы просто заболели!

— Да! Просто… заболели. Просто не можем вылечиться. Или не хотим вылечиться, ведь так будет проще оправдаться в собственных глазах.

— И вот я птица, разучившаяся летать. Ведь я человек, разучившийся разговаривать.

Полина не общалась со мной уже целую вечность. Как же сильно она умудрилась на меня обидеться. Я больше не хотел извиняться перед ней. Прошло так много времени, даже как-то неудобно. Но я очень скучал по нашим разговорам. Язык прилипал к зубам и казался каким-то ненужным рудиментом, тишина покрывала плесенью мои уши, Полечка как будто старалась лишить смысла даже мои глаза и пряталась в своей комнате едва ли успев появиться в квартире.

Я опять не мог уснуть. Стал представлять перед сном, что она приходит в мою комнату и рассказывает обо всех своих дурацких подружках и глупом докторе. В моей голове отвечать ей было проще. Я не боялся говорить, я не заикался, и наши диалоги могли продолжаться по несколько часов. Сесси совсем на неё не злилась, и мы могли спокойно умещаться втроём на одном матрасе. Полечка в моей голове много курила, поэтом я стал чаще бегать за сигаретами в магазин.

Однажды утром я застал Полину перед её работой. Она тревожно посмотрела в мои глаза и тихо спросила:

— К тебе кто-то вечером приходил?

Я испугался её голоса и, покрываясь холодным потом, стал перебирать в голове ответы на этот вопрос.

— Ко мне никто не п-приходил, П-полечка! Честно-честно! — сам не знаю почему, но меня охватил ужас от одного её сурового голоса.

— Не называй меня так! — её тон уничтожал меня. — Ты уже несколько вечеров подряд с кем-то разговариваешь в своей комнате, но в квартире я никого не видела! Мне страшно по ночам ходить в туалет, когда с твоей комнаты доносятся голоса! — я не понимал о чём она говорит. Может быть, это поведение было связанно с её таблетками. В последнее время она стала принимать их больше обычного.

— Но я ни с к-к-кем не разговаривал, Полечка… — я запнулся, — т-т-то есть, П-полина! Я всё время один в к-комнате!

— Ты разговариваешь сам с собой? — она проговорила это холодно, смотря куда-то мимо меня.

— Н-нет!

Или да? Неужели я действительно все вымышленные разговоры с Полечкой проговаривал вслух? Всё тело будто пронзали иголки. Как же стыдно!

Больше она ничего мне не ответила. Быстро натянула толстую зимнюю куртку и скрылась в тёмном подъезде.

Весь этот день я думал о её голосе. Она впервые сказала мне хоть что-то с тех пор, как мы поссорились. Холодная вода падала на мою бледную кожу. Стекала по выпирающим рёбрам и ручейком бежала в сливное отверстие ванной. Я плакал, обхватив худыми руками свои бледные ноги.

Я решил просыпаться раньше. В то утро я проснулся за несколько часов до того, как зазвонит будильник Полечки.

«Она сказала мне первые слова за долгое время именно утром! Может быть, у нас получится поговорить перед работой?», — думал я.

Потирая заспанные глаза, она появилась на кухне, перебирая босыми ножками по холодному линолеуму. Зажгла свет и взвизгнула от неожиданности, когда увидела мою одинокую фигуру, ждавшую её за столом. Полина пронзила меня ненавистным взглядом, часто заморгала, будто пытаясь понять, сон это или реальность.

— Идиот! Я чуть не умерла от страха! — её звонкий голос украшала сонная хрипота.

— К-как у тебя дела? — невозмутимо спросил я. — Ты сегодня п-п-пойдёшь к своему врачу?

Несколько секунд она пыталась переварить услышанное.

— Что?! — закричала она в ответ. — К какому ещё, к чёрту, врачу? Ты что совсем с ума сошёл?! Зачем так пугать?!

— П-прости, я не хотел тебя п-п-пугать, — стал оправдываться я. — П-просто хотел с тобой п-п-поговорить.

— П-п-поговорить?! — она передразнила моё заикание. — Ты что, совсем больной? Мне на работу надо собираться! Ты разве не должен спать? Тебе же на работу ходить не надо, — её голос гремел на всю квартиру.

— Хорошо. Но вечером! Т-ты п-п-придёшь ко мне вечером?

— Не знаю! Нет! У меня дела вечером!

— Может быть т-тогда завтра? Т-ты же всегда находила время!

— Уходи! Быстро! Я хочу кофе!

Я встал со стула и тихо зашагал в свою комнату, будто нашкодивший пёс. В этот вечер она не пришла. И в следующие вечера тоже. Она приходила так поздно, что мне не удавалось её застать. Я засыпал раньше. Я больше не ждал её по утрам на кухне, чтобы не напугать. Но мне жизненно необходимо было её слышать. Я вставал у выхода из своей комнаты, мрак был моим камуфляжем. Едва я приоткрывал дверь, как в мою комнату врывалась тонкая золотая струя света из коридора. Я слушал, как она расчёсывала свои огненные волосы, как пила кофе, как поскрипывали старые доски под линолеумом, когда она перебегала из кухни в свою комнату. Я не дышал, и даже старался не моргать, чтоб ни в коем случае не выдать своего присутствия. Но, несмотря на все мои старания, в одно утро она затормозила перед входом в свою комнату и повернула голову на мою дверь. Я закрыл себе рот рукой, чтоб стать тише пустоты, но бешеное сердце металось в моей груди и выдавало моё присутствие. Она чувствовала, что я стою за дверью, и вот уже её сердцебиение заглушает моё. Неужели её это так пугало? Я же не сделал ей ничего плохого! Я просто хотел с ней разговаривать. Просто дружить с ней, как было раньше. Ведь ей нравилось со мной. Она сама ко мне приходила.

— Сесси, мне кажется, что она скоро нас бросит, — говорил я кошке, перемещаясь мелкими шажками взад-вперёд по комнате. — Наверное, она меня боится. Но мы же с ней друзья! Она знает меня с самого детства. Почему она просто не может прийти ко мне вечером и поговорить? Почему прячется?

Кошка равнодушно смотрела мне в глаза, даже не пытаясь подобрать слов для ответа. Какое-то время я смотрел на неё, затем не выдержал и закричал во всю глотку:

— Ты можешь хоть изредка мне что-нибудь отвечать?! — я взял первое, что попалось под руку — полупустую пачку сигарет — и со всей злостью зашвырнул по её чёрной морде. Сесси подпрыгнула, и, шипя, убежала прочь. В ту ночь она впервые в жизни не пришла ко мне ночевать

Как-то вечером Полина была дома. Клянусь, я не задумывал ничего такого. Просто возвращался из туалета к себе в комнату, на цыпочках, бесшумный, как лёгкий сквозняк. Из её комнаты струился свет. Такой тёплый, такой обволакивающий. И запах из её комнаты, возвращающий одновременно и в детство, когда мы были не разлей вода, и в моё недавнее счастье, когда она опускала свои пылающие жаром волосы на мою спину. Полечка сидела в одном халате на кровати и красила ногти на пальцах своих миниатюрных ножек. Не знаю как долго я простоял под её дверью. Мысли заполнили мою голову, вытесняя оттуда чувство времени. Меня подвела Сесси. Она вышла из комнаты и, проходя мимо, стала тереться о мои ноги. Проклятые старинные доски скрипнули под телом ничего не весившей кошки. Мгновение, и обеспокоенное личико Поли поднялось в сторону темноты прихожей. Она знала, что я стою за дверью. В этот раз она не побежала меня ругать и загонять в свою комнату. Она просто отсела на дальний угол кровати и поджала ноги к груди, трясясь от страха. Я знал, что выдал себя и не видел смысла пытаться дальше скрывать своё присутствие. Поэтому тихо зашагал в свою комнату, хлопая босыми ногами по холодному полу.

Спустя несколько дней мне снова удалось поймать её рано утром на кухне. Мы сидели в паре метрах друг от друга, в густом воздухе томилось молчание. Я бегал глазами по полу, она пила кофе и старалась меня не замечать. Покашляв несколько раз в кулак, я всё-таки решился начать разговор:

— Полечка, сегодня я попробую писать стихи!

— Не называй меня так! — огрызнулась она.

— Как ты и говорила! Такие люди, как я, должны быть с творческим началом внутри. Я постараюсь, может у меня получится написать целый сборник, — веры в то, что я могу писать стихи, у меня совершенно не было, но я хотел заняться чем-то творческим, как она мне советовала. Может быть, она и не права на счёт всех этих отклонений, но это не убавляло моего желания продолжать с ней общаться.

— В наше время никто не читает и не пишет стихи. Попробуй что-нибудь другое. Мне пора на работу, — она проглатывала антидепрессанты, допивала кофе и бежала прочь из квартиры. Полина пропадала на бесконечные часы, но её слова на весь день застревали в моей голове.

Полина стала реже ночевать дома. А если и ночевала, то теперь каждый раз приводила с собой какого-нибудь друга. Я слушал их шаги из своей засады у двери в мою комнату. Пытался их разглядеть, но никогда не удавалось — боялся выглянуть и выдать себя. В одну из таких ночей, когда я курил под их стоны за стеной, у меня появилось неудержимое желание посмотреть на его лицо. Правда ли, что они все одинаковые, как говорила Полечка?

Я беззвучно минул свою комнату, аккуратно открыл дверь в коридор. Затем короткими шажками дошёл до её комнаты, избегая тех мест, где обычно скрипел пол. Подкрасться к ним незаметно не составило бы труда, ведь всё их внимание было сосредоточенно друг на друге. Я незаметно приоткрыл дверь, до ушей теперь без преград долетал стон её так любимого мной голоса.

В комнате темнота. Свет струится в окно только от тусклого уличного фонаря. Чтобы рассмотреть его лицо, мне нужно зайти в саму комнату. Тут душно, пахнет потом. Но, несмотря на всё это, здесь гораздо уютней, чем во всей остальной квартире. Он лежит на Полечке, её сосредоточенное лицо ещё прекрасней в этом оглушающем мраке. Глаза так плотно закрыты, что, кажется, ничего в этом мире не сможет отделить её нижние веки от верхних. Чтобы рассмотреть его лицо, мне просто нужно встать прямо напротив того места, где я стою сейчас.

К сожалению, сделать это у меня не было ни единого шанса. Только я сделал шаг вперёд, её глаза широко открылись. Секунда недоумения и вот в глазах нет прежней страсти и сладкого удовольствия. Только ужас. Ужас на её прекрасном личике.

— В чём дело? — раздался его голос, но она была не в силах ему ответить.

Он повернулся и увидел меня. Я всё равно не мог разглядеть лицо, темнота скрывала его. Фигура была значительно больше моей. Он мог бы уложить меня одним ударом, но он даже не подумал это сделать. Только отпрыгнул к дальнему углу кровати, оставляя обнажённую Полечку один на один с моими глазами. Я отвернулся, тело захлестнуло чувство стыда. Её друг поднялся и неловко встал передо мной, рефлекторно прикрываясь руками. Он явно перепугался так, как, наверное, не пугался за всю свою жизнь. Но я всё ещё не мог разглядеть его лицо.

— Простите, — почему-то вырвалось у него. Я продолжал молчать.

— Идиот! — комната наполнилась звенящим криком Полечки. — Пошёл вон отсюда, ненормальный придурок! Зачем ты пришёл?! Убирайся! — она старалась прикрыть одеялом своё обнажённое тело. Я стоял, как вкопанный.

— Простите, — снова повторил её друг, подбирая свои джинсы с пола. Прикрываясь одеялом, Полина оказалась передо мной и заколотила ладошками мне по лицу. Получая глухие пощёчины, я отступил. Друг пронёсся мимо, держа в руках свою одежду. Я не слышал, как он собрался и покинул нашу квартиру.

— Псих! Ненормальный отброс общества! — кричала она. — Убирайся обратно в свою конуру! Чёртов психопат! Неудивительно, что ты не выходишь на улицу, ты же просто урод! Это не ты отгородился от общества! Это общество отгородилось от таких ущербов, как ты!

Она много чего кричала мне вслед. Я закрылся в своей комнате, лоб покрылся испариной. Мне не хватало воздуха. Я открыл нараспашку окно, в грудь ударил ледяной воздух. Шаря по подоконнику дрожащей рукой, я нащупал сигареты. Закурил. Закашлялся. Заплакал.

— Когда же ты заткнёшься?! — раздражённый, срывающийся на визг крик реял по темноте моего разума. — Сколько можно?! Сколько можно?! Сколько… — последнее слово было не разобрать из-за посторонних шумов. Где-то далеко что-то с грохотом рухнуло на деревянный пол. Потом резкий обрывистый звук, похожий на пощёчину. — Заткнись! Слышишь? Заткнись! — голос превращался в непрерывный визг. Теперь я отчётливо разобрал голос соседки по ту сторону стены. Затем холодный плач. Опять пощёчины.

— Давай тише, идиот, — раздалось с противоположной стены, где находилась комната Полечки. Это был уже другой, такой знакомый голос, мягкий и приятный на ощупь. — Не хочу его видеть, — тот же голос, только шёпот.

Я открыл глаза, подставив их под заточенное лезвие мерзкого света моих тусклых ламп. Сесси не спала, кидая свои маленькие ушки то вправо, то влево. Ночь пробиралась в комнату через открытое нараспашку окно. Голова гудела, за последние несколько дней я спал от силы четыре часа. Снова раздался приглушённый плач за стеной. И хлопки пощёчин одна за другой обрушилась на источник этого плача, делая его только сильнее с каждым ударом. Мои уставшие зрачки гуляли по красным белкам глаз, осматривая комнату. Опять глухой удар за противоположной стеной, ушки Сесси, как локаторы, метнулись в сторону нового звука.

— Я же прошу — тише! — шепот Полины звучал громче криков мамы за стеной.

Приподнявшись на локтях, я стал прислушиваться. Моя рубашка была пропитана потом и сигаретным дымом. От запаха стало тошнить. После той ночи Полечка в слезах выбежала из квартиры и побежала прочь, навстречу холодному свету ночных фонарей. С тех пор я её не видел. Наверное, она была очень на меня зла. По ночам я пил и прислушивался к замочной скважине. Надеялся, что она вот-вот появится в моей квартире, и мы просто поговорим о том, что ей сказал психолог и как её не понимают все окружающие. Отвратительный вкус алкоголя, дым ментоловых сигарет и её голос в моей голове. Я даже не знаю, проговаривал ли я всё это вслух или же все диалоги не покидали пределы моей головы.

И вот я слышу её голос. Настоящий! Непридуманный в моей голове! Я не мог поверить своему счастью. Я встал с постели и поспешил в прихожую.

— Молодец, ты его разбудил! Теперь сам с ним и разбирайся! — Полечка была, будто натянутая струна, которая вот-вот порвётся от любого незначительного раздражения. Увидев меня, она заплакала и закричала в угол комнаты, где стоял её друг (тот самый, что разбил мне нос при прежней встрече). — Я говорю, сделай хоть что-то! Ударь его чем-нибудь! — слова с болью покидали её горло. Она съела несколько таблеток, не запивая водой.

— Пошёл вон, фрик ненормальный! — его огромное тело выросло перед моими глазами. — Слышь?! Ты тупой или глухой? В прошлый раз не достаточно приложился?

Мои глаза прыгали из угла в угол комнаты. Все её полки были пусты, постель расправлена, у порога две огромные сумки. Она уезжает! Он её забирает у меня!

— Нет! — услышал я свой голос где-то вдалеке. — Отстань от нас, — голос был приглушённый и низкий, словно это вовсе и не я кричу. Точно он доносится из соседней квартиры, где пол впитывает слёзы маленькой девочки.

Я бросился в сторону Полины, но не успел сделать и шага, как оглушающий удар в правую щёку повалил меня на пол.

— Ничему тебя прошлый раз не научил, — мне тяжело было разобрать его слова из-за звона в ушах. Полина перепрыгнула через меня и бросилась из комнаты, хватая на пути одну из своих сумок.

— Стой! — вопил я, пока удар его тяжелых ботинок по рёбрам не оборвал мой крик. Боли я почти не чувствовал, но это спровоцировало удушающий кашель. Чтоб я точно выбыл из игры, следом на меня обрушилась ещё череда ударов ногами

Он схватил вторую сумку и скрылся в коридоре. Кашляя и харкаясь на пол, я с трудом поднялся и поспешил за ними, держась обеими руками за больные рёбра. Шатаясь, я выполз в прихожую, входная дверь была открыта нараспашку, Сесси с интересом и опаской оглядывала подъезд. Превозмогая боль, я помчался вслед за беглецами, даже не зная, что буду делать, если догоню их. Перепрыгнул через кошку и закричал в тёмный подъезд:

— Полина! — эхо хриплого голоса прыгало от стен к грязным перилам. Открылась дверь соседней квартиры.

— Можно немного потише? Ночь на дворе, между прочим, — женщина осмотрела меня строгим взглядом, за её спиной пряталось красное от слёз лицо семилетней девочки.

Я пропустил её слова мимо ушей и побежал вниз, топотом поднимая на уши весь дом. На первом этаже толкнул сломанную дверь домофона. Холодный воздух прошёлся по ноющему от боли телу. На голый торс была надета только домашняя рубашка, на ледяной бетон вступал ногами, защищёнными лишь тонкими носками. Глаза лихорадочно осматривали двор в поисках машины Полечки: её нигде не было. Красные от холода уши поймали едва уловимое шарканье. Под моими ногами прошмыгнул маленький комочек чёрной шерсти. Сесси, не чувствуя лап, выбежала на улицу, гонимая кошачьим любопытством. Я не думал о Сесси, в голове стучало одно имя — «Полина». Затем мерзкий свет фар и зловещий рёв двигателя. «Это они», — пронеслось у меня в голове. Я даже не мог допустить мысли, что они успели уехать. Я побежал, игнорируя холод и твердь зимнего асфальта. Им придётся долго огибать несколько дворов, чтобы выехать на главную дорогу. Я же мог срезать путь, пробираясь через узкие улочки домов.

Сердце бешено стучало, во рту застрял привкус крови. Я бежал со всех ног, потерянный в ледяном свете фонарей, через нескончаемый лес однотипных панельных пятиэтажек. Где-то вдалеке раздавался пьяный хохот каких-то ребят. Наглотавшись промозглого воздуха, моё несчастное горло пылало от боли. Язык прилип к зубам. Я выбежал на главную дорогу, в нескольких метрах от меня раздался визг автомобильных покрышек. Навстречу мне несся ослепляющий свет фар, будто холодное солнце, неспособное согревать. В какой-то момент я был готов броситься под колёса, но всё же что-то заставило меня остановиться. Секунда и на белом снеге можно разглядеть чёрный комок паники. Несчастная Сесси, клюнув на приманку своего любопытства, теперь металась по улице и пыталась найти путь домой. Она выбежала на дорогу, её маленькое сердечко дрогнуло, увидев свирепое металлическое чудовище нёсшееся прямо на неё. Я не видел, как кошка отпрыгнула обратно, машина с визгом пронеслась мимо. Салон автомобиля, озаряемый огненным светом ЕЁ волос, пылал ярче равнодушных фар, что освещали путь снаружи.

Растерянная Сесси вертела головой во все стороны, куда позволяла гибкая кошачья шея. Она медленно трусила по редкому снегу на дороге, в её взгляде застрял страх и растерянный поиск хоть кого-нибудь, кто мог ей объяснить, что происходит. Я медленно подошёл к ней, она как будто обрадовалась знакомому лицу. Сесси мяукнула, когда я поднял её со снега и заглянул в широко открытый кошачий глаз. Оттуда на меня смотрело чудовищное отражение моего пылающего жаром лица. Я прижал её к пропитанной остывшим потом рубашке и потёрся подбородком о её мягкую шёрстку. Мои ноги ныли от боли и холода. Сесси тихо урчала на моих руках. Мы медленно зашагали домой. Где-то вдалеке ревел двигатель, и визжали покрышки заходившего в поворот автомобиля.