автордың кітабынан сөз тіркестері Деньги и знаменитости. Выбираем личную финансовую модель
может сделать российский человек, самый обычный, если только ему даны доверие и легкий кредит. Если никто не ждет, что он непременно обманет или совершит какое-либо иное зло. Если правила ему в помощь, а не в наказание. Если порядочности учат сызмальства. И еще — если его любят, он не дешевка, не лист на ветру, он — высоко оцененный «свой».
1 Ұнайды
Жизнь — это множество приключений, которые нужно пережить как радость, которая нам нечаянно дана.
1 Ұнайды
Антон Павлович Чехов, внук крепостных, самих себя выкупивших, всю жизнь тянул лямку, имея большую семью на содержании: мать, отца, сестру и братьев, постарше и помладше, а также массу гостивших или примкнувших лиц
1 Ұнайды
За свою долгую издательскую жизнь я убедился на практике, какую громадную роль в литературном труде играет писательский комфорт и как много он значит для продуктивности труда и его качества» [710]
Был еще один секрет, может быть, главный, всему голова. «Вся моя жизнь, проведенная среди книг, утвердила меня в мысли, что есть только два условия, которые обеспечивают успех книги:
— Очень интересно.
— Очень доступно.
Эти две цели я всю жизнь и преследовал» [713].
Доступность! Дешевая книга, низкая цена. У Сытина за 5–10 коп. можно было купить то, что в других издательствах стоило 50 коп. — 1 руб. «В такой нищей стране, как Россия, учебник в 1 рубль — 1 рубль 25 копеек был не по карману». А сейчас? «Тот» 1 рубль — это цена книги 1000–1500 руб. сегодня. И сегодня при таких ценах продажа книг резко тормозится. За 2022–2024 гг. цены на книги выросли в России не менее чем в два раза. Кто бы вышел на рынок с лозунгом: дешевая, доступная книга!
Сытин. С нуля [705]
Как стать счастливым в возрасте Христа, тридцати трех лет, всю жизнь кочуя в мальчиках и приказчиках, если денег — с гулькин нос, за душой — ни школы, ни университетов, ни кола, ни двора, все чужое?
Еще и крупнейшие коллекционеры, передавшие собранное народу. Главный — Лев Константинович Зубалов (1853–1914). Его сын (Лев Львович Зубалов) и вдова (Ольга Ивановна Зубалова) передали Румянцевскому музею в Москве в 1917 г. (при Временном правительстве) «150 древних икон, 50 экземпляров перегородчатых и расписных эмалей, более 500 предметов очень ценного фарфора (ныне в Музее фарфора), несколько предметов скульптуры, гобелены XV–XVI вв., изделия древнерусского серебра, ценную стильную мебель и четыре десятка произведений живописи, главным образом западноевропейских мастеров» [700].
В 1918 г. были переданы из частного владения: усадьба в Москве («маленький дворец» на Садовой-Черногрязской, дом 6), денежный капитал в 350 тыс. руб. (плюс 150 тыс. руб. — в 1917 г., тогда — огромные суммы) и собрание живописи (около 250 единиц), позже рассыпанное по городам и весям, частично проданное в 1930-е за границу. В усадьбе было открыто Филиальное отделение Румянцевского музея, Лев Зубалов стал его хранителем [701].
Это обычная схема 1917–1919 гг., чтобы не разграбили. Сохранить, сберечь, остаться на старом месте.
Стать хранителем.
Еще в 1919 г. Зубалов был на месте.
В феврале 1919 г. в Москве он написал «Заметки о значении собирания древнерусского искусства» [702]. О чем он думал, когда вокруг была война, в городе — голод и холод? «Я не стану говорить об общепризнанной ценности и красоте нашей древнерусской живописи, чтобы не сочли мои восхваления следствием моего личного увлечения, я укажу только, что это единственная область… где, благодаря сравнительному обилию еще имеющихся в России материалов, может быть проявлена громадная созидательная работа. При передаче нашего небольшого собрания русской иконописи я и надеялся, что оно послужит толчком к этой работе».
О будущем — сохранить, собрать, сберечь. «Красоту нашей древнерусской живописи».
«Если правительство не примет самых быстрых и решительных мер, чтобы поправить дело обогащения музеев памятниками древнерусского искусства, совсем заглохшее при прежнем правительстве, то дальнейшее промедление грозит непоправимыми последствиями».
Был готов работать с «нынешним правительством».
Сохранить, сберечь.
А что потом? Семья уехала за границу.
Риски, причины — понятны. Детали, обстоятельства — неизвестны.
Не пустые люди. Не безымянные владельцы имущества. Не те, кто все бросил и наскоро ушел. А те, у кого все было отнято. Чтобы возникло «наше Зубалово» — у высших лиц и семейств советского образца.
«Наше дорогое Зубалово» [703]. «Все мы помним наше солнечное детство; помним Зубалово-2 и Зубалово-4, где все мы жили, гуляли по лесу, собирали землянику, грибы и ходили купаться на Москву-реку» [704].
Из этих поселений возникло кремлевское дачное/жилое направление 1920–1980-х, а потом Рублевка 1990–2020-х.
Спасибо Зубаловым.
Зубаловы. Чьи это были вещи?
Буржуи? Проклятые капиталисты? Строители замков за глухими кирпичными стенами?
«Но у нас был когда-то и другой дом. Да, представь себе, милый мой друг, что у нас был некогда совсем иной дом — веселый, солнечный, полный детских голосов, веселых радушных людей, полный жизни» [696].
«А. И. Микоян с семьей и детьми, а также К. Е. Ворошилов, Шапошников и несколько семей старых большевиков разместились в Зубалове-2, а отец с мамой — в Зубалове-4 неподалеку, где дом был меньше.
На даче у А. И. Микояна до сегодня сохранилось все в том виде, в каком бросили дом эмигрировавшие хозяева. В доме — мраморные статуи, вывезенные в свое время из Италии; на стенах — старинные французские гобелены; в окнах нижних комнат — разноцветные витражи. Парк, сад, теннисная площадка, оранжерея, парники, конюшня — все осталось, как было. И так приятно мне всегда было, когда я попадала в этот милый дом добрых старых друзей, войти в старую столовую, где все тот же резной буфет, и та же старомодная люстра, и те же часы на камине» [697].
Все это — чужие дома, чужие вещи.
Никого это не беспокоит — «милый дом добрых старых друзей».
Вещи?
«Вещи не выражают отца, потому что он не придавал им никакого значения» [694].
Дома, земля?
Казенные.
Была квартира в Кремле.
Для него строили (и все время перестраивали) дома, дачи за казенный счет в районе Москвы и на юге.
«Сейчас стоит недалеко от Кунцева мрачный пустой дом, где отец жил последние двадцать лет… Отец жил всегда внизу, и по существу, в одной комнате. Она служила ему всем. На диване он спал (ему стелили там постель), на столике возле стояли телефоны, необходимые для работы; большой обеденный стол был завален бумагами, газетами, книгами. Здесь же, на краешке, ему накрывали поесть, если никого не было больше. Тут же стоял буфет с посудой и с медикаментами в одном из отделений...» [695].