Аутистическое мышление создает новый, фантастический мир, который для шизофреников так же реален, как и другой»[32]. Для шизофрении потому характерно «преобладание внутренней жизни, сопровождающееся активным уходом из внешнего мира»[33].
решение этой дилеммы – в принципе отказаться от моральной оценки действий психически больных. В этом случае критерии отдельных расстройств должны быть пересмотрены, так как на данный момент некоторые расстройства личности определяются через описание поведения, которое противоречит нормам морали (а в отдельных случаях – нормам права).
Некоторые расстройства, прежде всего расстройства личности, описываются в психиатрической литературе через отсылки к «неправильному» поведению пациентов, которое противоречит социальным нормам. Например, в число симптомов диссоциального расстройства[132] входит «безответственность», «несоблюдение финансовых обязательств», «постоянная ложь» и т. п. По словам Джона Садлера[133], при диагностике этих расстройств порой невозможно различить преступные действия, неправильное поведение и собственно психическое заболевание. Критерии расстройства описывают «то, что является злом с точки зрения культурных конвенций Запада, а большинство критериев описывают откровенно криминальное поведение»[134]. Садлер приводит типичный пример описания поведенческого расстройства. Двенадцатилетний мальчик был направлен для психиатрического лечения со следующей мотивировкой: он не ладил со своими сверстниками, был груб с ними; не подчинялся школьным правилам; воровал у других детей. Поводом для обращения к медицинской помощи стал случай, когда он нахулиганил в школьном кафе. Было диагностировано расстройство личности.
Такие случаи ставят нас перед дилеммой. Мы можем признать, что нарушение моральных норм действительно иногда носит патологический характер. Однако проблема заключается в том, что у нас нет четкого критерия, позволяющего решать, какие формы поведения, противоречащие общественным устоям, считаются болезнью, а какие – нет. Границы «медикализации» отклоняющегося поведения могут расшириться все дальше. Интересно, что в последние годы, например, высказывались идеи о необходимости внести в число психических расстройств «патологические предубеждения» (например, расизм)[135]. Вопрос, до какой степени правомерно «медикализировать» нарушения моральных норм, остается открытым
когда речь заходит о психических расстройствах, два других аспекта (целостное состояние и невозможность поддерживать привычный образ жизни) имеет гораздо меньшее значение, а физиологический аспект (disease) – меньшее
Кристофер Бурс[107] предлагает модель, которая уточняет понятие болезни. Понятие «болезнь» включает в себя как минимум три разных измерения: одно из них связано с самим органическим повреждением (disease), другое – с целостным состоянием человека, с психологическим состоянием «чувствовать себя больным» (illness), третье – с невозможностью поддерживать привычный образ жизни (sickness). Разграничение этих трех аспектов позволяет более четко понимать, в каком значении используется термин в конкретном контексте
псевдопациенты в эксперименте Розенхана вели дневники, где описывали происходящее с ними. Персонал больницы считал ведение записей проявлением «ненормальности». А когда один из псевдопациентов просто прогуливался по больничному коридору, медсестра предположила, что он прохаживается по коридору из-за того, что сильно нервничает. Те же самые действия здоровых людей были бы истолкованы совершенно иначе. Точно так же самая обычная биография человека, который находится в клинике, всегда рассматривается врачами из перспективы его расстройства – и в ней находятся «патологические» эпизоды
В трактовке Фуко различие между психической нормой и патологией – это отражение различий на социальном уровне. С его точки зрения, действительные социальные конфликты (конкуренция, эксплуатация, классовая борьба) и социальное отчуждение – это условия возникновения психической болезни. Психиатрия, по сути, просто придает легитимность этим различиям, утверждая, что ненормальность – это предмет медицинского рассмотрения.
Она ссылается на исследование одного из племен северо-западной Меланезии[70]. Фортун описывает сообщество, которое мы, возможно, могли бы охарактеризовать как общество параноиков. Жители этого племени воспринимали все действия своих соседей и соплеменников как проявления черной магии. Например, если кому-то удавалось собрать богатый урожай, соплеменники воспринимали это как случай неприкрытого «воровства»: им было очевидно, что с помощью магических средств этот человек украл урожай у менее удачливых соседей. По этой причине сбор урожая проводился в строжайшей секретности – ни один из жителей не хотел прослыть колдуном. Более того, абсолютно нормальным, рутинным состоянием меланезийцев было ожидание отравления со стороны любого из соседей. Поэтому при приготовлении пищи они не могли позволить себе оставить блюдо без присмотра даже на миг.
Интересно, что в этом сообществе были свои критерии психического расстройства, и у них был свой местный сумасшедший. Ненормальным жители считали мужчину «жизнерадостного и доброго нрава, который любил работать и помогать другим»[71]. Соплеменники не заговаривали с ним без усмешки,
В одном случае это поведение одобряется культурой, в другом – нет: в Западном обществе человек, который разговаривает с духами, будет назван сумасшедшим, у индейцев – шаманом. Сказать, что из этого действительно нормально, не учитывая культурную специфику, мы не можем
как звучит типичная для индейцев шаста история о том, как женщина была «избрана» и впоследствии стала шаманом. «Внезапно она услышала голос, обращавшийся к ней с невероятной силой. Обернувшись, она увидела мужчину, державшего лук и стрелы. ‹…› Она упала без чувств и лежала еле дыша. Через несколько часов она начала стонать и кататься по земле, дрожа и повторяя слова песни, которую она услышала в трансе»[68]. С позиции западной культуры, такое поведение могло бы быть опознано как симптомы серьезного психического расстройства. Однако для индейцев шаста «симптомы психического расстройства» опознаются как способность вступать в контакт со сверхъестественными силами. В конечном счете, наличие таких «симптомов» позволяет получить статус шамана, дающий привилегии. Бенедикт подчеркивает, что для шаста такой «ненормальный» опыт вовсе не ненормален, а наоборот, вписан в жизнь сообщества. Даже находясь в трансе, человек строго следует правилам и ожиданиям своей культуры, и «его опыт обусловлен культурными правилами»[69]