Оглавление

Вступление

1894_1984:
Глас души упокоЕнной

В мире до сих пор звучит.

Мир читает… и молчит,

И душа равна вселенной.

AnFin (12-08-2005)

Мемуары моей прабабушки Таисии Арсентьевны Устименко (в девичестве Нешумовой) — настоящее сокровище, которое она оставила своей семье, и которым мы решили поделиться с вами, поскольку считаем, что оно имеет не только внутрисемейную, но и историческую, этнографическую и, главное, общечеловеческую ценность. По записям видно, что она была чрезвычайно скромным и не тщеславным, глубоко порядочным человеком, и очень мало внимания уделяла своей особе. Например, только начав подготовку к этой публикации в 2025 году, мы обнаружили в семейных архивах документ о представлении её к ордену Трудового Красного Знамени. Представляете, никто из нас об этом не знал, она нам об этом никогда не говорила, а, по словам моего папы (её внука), «просто жила».

Первый раз этот текст был набран в цифровом виде в Киеве по заказу одного из внучатых племянников Таисии Арсентьевны, Владимира Устименко (в рукописи «Вовик»). Эта версия легла в основу первой публикации в Живом Журнале в 2005—2006 годах, и уже тогда текст вызвал живой отклик и значительное количество восторженных отзывов читателей, один из которых вы прочли в эпиграфе, вот ещё несколько:

— «Большое спасибо, читается на одном дыхании.»

— «Поразительный текст. Очень сильное впечатление производит.»

— «Чтение интереснейшее. Разваливает все жанры.»

— «Ваш материал совершенно потрясающий.»

— «Это удивительно интересно. Я читаю каждый раз, как ты главку выкладываешь — не отрываясь. Спасибо огромное!»

— «Какое счастье, это чтение. Совершенно особое чувство, что при очевидном даре слова все такое настоящее.»

— «Удивительно чувство благодарности за добро — человек 70 лет помнит доброе и говорит спасибо, и это при всей жуткой тяжести ее жизни, ужасного детства. Просто слезы на глаза наворачиваются. Очень часто люди от невзгод озлобляются, появляется такое отношение „я несчастен, мне все должны“ — а тут наоборот, такая благодарность за мешок яблок и свечки на елке. Читается замечательно. Спасибо тебе огромное, что ты это публикуешь.»

— «Огромное спасибо вашей семье за проделанный труд и за возможность прочитать всё поведанное вашей прабабушкой. Многие вещи в жизни сразу видятся совсем в ином масштабе…»

— «Не могла остановиться пока не дочитала до конца и кляну, кляну себя за то, что не спрашивала, не внимала, не записывала каждое слово, а бабушки уж 9 лет как нет…»

— «Читаю с самого начала, уже глаза слипаются, а я оторваться не могу. Прилипла к экрану. Какая же потрясающая и безумно тяжелая жизнь!!! И это все за какие-то 18 лет! Как люди тогда все это переживали!!!»

Одна читательница тогда поделилась влиянием, которое это чтение оказало на её судьбу, и этот отзыв укрепил моё намерение издать рукопись в виде книги:

«Большое вам спасибо. Может, я скажу банальные слова, но это так. Мне эти мемуары очень помогли в жизни. Каждый день бежала к компьютеру, посмотреть, не появилась ли новая страничка. Очень тяжело было в последнее время. В этом городе жизнь не складывалась. Муж предложил поехать за границу, там и работа для нас нашлась, но удерживала большая квартира, доставшаяся по наследству, как бы уже усиженное место и то что маленький ребенок, но самое большое страх, что новое место, другие люди. А прочитав о жизни этих людей, я совершенно по-другому взглянула на жизнь. Сколько же раз этой женщине приходилось вить свое гнездышко. И я вдруг поняла, что везде можно устроиться и жить, и не надо бояться перемен. Что мы и сделали и теперь я счастлива. Мы живем в красивом городе, имеем работу. Пусть только будем мир и солнышко над головой.»

Для настоящего издания текст был значительно переработан: он был скрупулёзно сверен с рукописью, были произведены сотни исправлений, дополнений и уточнений. Я приняла решение, за редкими исключениями, сохранить стилистику и авторский синтаксис, но бережно исправить орфографию и пунктуацию (оставив некоторые её запятые). Непонятные слова (просторечные, диалектизмы, украинизмы) и реалии получили примечания. Заглавные буквы автора сохранены. Сокращения, кроме самых распространённых, развёрнуты. Разбиение по маленьким главкам, созданное мною для публикации в ЖЖ, было убрано; вместо этого я вернулась к органичному разделению на «Записи», которые один в один соответствуют отдельным тетрадям рукописи (запись №3 — исключение, и состоит из двух тетрадей, вторая из которых без обложки как бы приложена к предыдущей). Также были добавлены содержательные подзаголовки, чтобы легче было ориентироваться в тексте. Авторские подзаголовки с датой написания, годами и местами повествования там, где они есть, вынесены эпиграфом, также, как и четыре авторских содержательных подзаголовка: «Уже стала Устименко», «Великий год Испытания Родины», «Новый год», «Жизнь в Борисоглебске.»

Подглавки латинскими цифрами — автора. Разбиение на абзацы, за редкими исключениями, также авторское.

Авторский текст имеет следующие особенности, сближающие его с устной речью:

1. точка, за которой следует фраза, начинающаяся с прописной буквы, или, наоборот, запятая, за которой следует фраза, начинающаяся с заглавной буквы. В этом случае произведены исправления в согласии с бытующей ныне грамматикой.

2. незаконченные сложноподчинённые предложения, где отсутствует главная часть после придаточной — в этом случае либо добавлено одно слово в квадратных скобках, чтобы закончить фразу, либо оставлено, как есть, и сделано примечание.

3. сложноподчинённое предложение, разбитое автором на два независимых предложения, разделённых точкой. В этом случае предложения были объединены в одно.

4. отсутствие знака препинания в конце строки — новая строка логически начинает новое предложение, но с прописной буквы. В этом случае была добавлена точка и заглавная буква, или запятая, если предложение сложносочинённое.

Подчёркивание авторское. В рукописи Таисия использует подчёркивание всего три раза:

1. слово «Вы» в начале 5-й записи во фразе «называя, конечно, меня на Вы»;

2. слово «испанки» во фразе «люди болеют и многие умирают от испанки» в записи 10;

3. слово «война» в 18 записи во фразе «началась война»).

Редкий ять «ъ» на конце слов сохранён — это единственный пережиток дореформенной орфографии.

Воспоминания написаны Таисией Арсентьевной в 1973—74 гг. в двадцати трёх тонких школьных зелёных тетрадках в клетку со сквозной нумерацией страниц от руки (от 1 до 548). Повествование как бы обрывается на полуслове, при этом в 22-й тетради оставлено 13 пустых заранее пронумерованных страниц. Я вижу в этом символизм: всё бренно, и мы не знаем, кода прервётся повествование жизни для каждого из нас.

В качестве приложения впервые публикуются короткие воспоминания моей бабушки, дочери Таисии Арсентьевны по имени Александра, в семье — Шура (1923—2014). Они органично дополняют, расширяют и оттеняют главные мемуары, но с отчётливо другим авторским характером и голосом.

Потомки Таисии Арсентьевны Устименко живут, в частности, в Москве, Киеве, Ростове-на-Дону, Таганроге и Мельбурне, и государственные границы для нашей семьи никогда не были помехой для поддержания связей. Надеемся, что они не будут помехой и для вас в ощущении нашей общей человечности.

Связаться с редактором и другими потомками Таисии Арсентьевны можно на интернет-странице книги «Стать Человеком — Мемуары Таисии Арсентьевны Устименко».

Надя Иванова, правнучка Таисии Арсентьевны, Австралия.

Запись №1

Как Тая осталась сиротой. Еврейские погромы. Пурпура. Мытарства в семье сестры. На кладбище. Гимназия.

1973 г. 7 июня г. Таганрог.

Давно, давно у меня старухи появлялась мысль описать свою горькую жизнь, своего детства, юношества, да и не меньше тяжелой, с редкими проблесками земной радости, жизнь взрослой, пожилой, и теперь уже старой 79-летней старухи; да к тому же еще и полуслепой. Левый глаз не видит, а правый пока еще мне дает возможность и солнышко видеть и луну, и прочитать газетку «Известие», да и книжечку[1]. Многое, многое меня интересует, а жизнь уже кончается. Вот, вот и уйду я в вечность, и никто, никто не узнает, как жила я на белом свете. Да что я, одна, что ли, такая земная крупинка жизни. О людях помнят, которые оставили после себя научные труды, музыку, искусство, изобретение. Они ушли, но дела их еще долго-долго будут помнить.

Решила написать о своей жизни, пока еще совершенно не ослепла, когда ещё, как это подобает всем старикам помнить далекие, далекие прошлые годы, правда, многое не всплывет в памяти из далекого прошлого, но всё же что помнится, то представляешь всё, как будто было вчера. А вот теперь, что было вчера и даже сегодня, уже не помнится.

С чего же начать? Видно, начну с далекой памяти своего детства. Родилась я в Воронежской области, раньше Центральной Черноземной области в городе Острогожске Воронежской губернии.

Ну видно, нужно начать с моего мытарства, это с жизнью моей покойной матери, как я её, да тогда и все матерей называли мамашей. Моя мамаша вышла замуж 16 лет, умерла 48 лет. За этот отрезок своей жизни она 3 раза выходила замуж. По её рассказам, 2 первых её мужа жили по 4—5 лет. Отчего они умирали, она не говорила, а может, я не запомнила, так как когда был об этом разговор, то я была малолетняя. Мой отец был 3^м её мужем, о котором она, не помню, мне ли говорила, или кому-то рассказывала. Но о своем папаше я кое-что помню. Он был урожденный со станицы Филновой[2] Урюпинского округа. В Острогожске был его дядя купцом какой-то гильдии, но, видно, человек со средствами.

Не знаю, сколько было лет папаше, но его по бедности привезли мальчиком в Острогожcк, где он мальчиком служил у своего дяди. Когда он отслужил 3 или 4 г. мальчиком, он стал приказчиком мануфактурной торговли (как тогда говорили, красным товаром). Будучи приказчиком, он служил уже не у дяди своего, а поступил к Хозяину, тоже купцу Красного товара. Сколько лет он прослужил, не знаю, мамаша не говорила. Она была уже вдовой, похоронив 1^го и 2^го мужей. После 1^го брака у нее осталось 2^е детей — Анюта и Ваня, — после 2^го тоже двое детей — Настенька и Гриша. Как она выходила замуж за моего отца, будучи вдовой, да еще с 4^мя детьми, не знаю. Мамаша была совершенно не грамотная, но с добрым сердцем, и на личико не из плохих. От моего отца было 3 детей. 2^ое умерли, видно, сестричка — при жизни отца, а братишка мой Миша, которому было 7 лет, умер от скарлатины (как тогда называли, душилка) но я его помнила, как я с ним иногда во дворе играла, и как он умирал, но я еще мало соображала, что он умер. И когда он лежал на столе покойником, то мамаша говорила, что я подошла и стала его за ноги тормошить пить чай, чтобы он вставал. Причем я была, видно, маленькая, так как мамаша говорила, подставила скамеечку, влезла на нее и его, покойника, звала чай пить.

Когда умер мой папаша, то мне было 1 ½ месяца от роду. О смерти моего отца мамаша рассказывала.

Он был у купца за главного приказчика, и на него доверяли торговлю. И вот у нас под Острогожском было большое село Алексеевка, там ежегодно на Покров (это по новому стилю 14 окт., а по старому 1 окт.) была ярмарка. На эту ярмарку съезжались из многих городков небольших и сёл Воронежской обл. с различными товарами. Вот мой отец тоже повез товар в Алексеевку за несколько дней до ярмарки, и там строились такие в ряды палатки, натянутые брезентом. Эти палатки я помню, так как у нас в Острогожске бывала тоже ярмарка, на которую меня мамаша брала, когда мне было, наверное, 6—7 лет, и покупала мне, и вообще домой, виноград привозной (у нас виноградников не было), потом Алексеевских пряников из житной муки и маковки[3]. А по хозяйству решето, коромысло, топорище, у цыган рогож, чугунки, черепичные горшки и др. товар, ну, это для дома с ярмарки. Выпрашивала я у мамаши копеечку, чтобы прокатиться на каруселях, ну иногда она расщедрится, даст и посодит[4] с каким нибудь взрослым, а больше не расщедривалась.

Ну я немного отступила, как получилось у моего папаши. Построили они свою палатку, и через 2 дня должно быть открытие ярмарки. А с папашей был ещё один, как тогда называли, молодчик-приказчик, и мальчик. И вот уже легли спать в этой палатке, а мальчик как-то подметал там и поставил свечу под стойку, где были сложены головные платки с махорчиками[5]. (Ещё эти махорчики мамаша делала, беря у купцов материал, и ей сколько-то платили за работу этих махорчиков) махорчики загорелись от свечи, и воспламенилась вся стойка с платками, ну и произошел пожар. Сгорел, или, вернее, частично погорел товар и у[6] отцовой палатке, и у соседа. Отец, будучи в одном белье, с перепугу побежал в г. Острогожск[7], чтобы рассказать хозяину купцу о пожаре, и чтобы ещё подвезли товару, так как не мог же купец на ярмарке барышей не заработать. И вот он бежал от Алексеевки до города в одном белье и, подбегая к городу, пошел снежок, ну отец прибежал к хозяину, доложил о пожаре; нагрузили подводу и отправили на ярмарку, но уже не отец повез, а кто-то другой, возможно, сам хозяин. А папаша, как тогда говорила мамаша, простудился, схватил скоротечную чахотку, проболел немного больше месяца и умер. А мне тогда было полтора месяца. Еще помню, мамаша говорила, что папаша очень страдал, кричал, и всё приказывал мамаше, чтобы она запирала двери, чтобы Таису (это меня) цыгане не украли. И так я осталась жива, цыгане не украли. Хозяин, у которого служил мой папаша, сделал мою мамашу горе-купчихой — неграмотную женщину. Построил ей какую-то лавочку, выделил часть товару, и она должна была торговать, мерить аршином ситец и платки продавать. Ну она же была совершенно неграмотная, её подучили расписываться печатными буквами свою фамилию, ну она эту премудрость научилась царапать, а какая первая, вторая или последняя буква в её фамилии, знать не знала.

От первого мужа оставались 2^ое детей, старшая дочь Анна. Вот она была зверь женщина и по отношению к мамаше, и ко мне, маленькой сестренке по матери. От 2^ого мужа в живых оставался брат Гриша, которого по настоянию этой сестры Анны, его мамаша одиннадцати или 12 лет отвезли в Воронеж в мальчики в бакалейный магазин купца-миллионера Петрова, где он прослужил в мальчиках 4 года за харчи и одёжу, платы не было. И только когда он отслужил эти годы мальчиком, его в этом же магазине сделали приказчиком, и он первую свою зарплату в сумме 7 руб. получил. Я же, когда подросла, с жуткими побоями от сестрички поступила в гимназию в приготовительный класс. На моем ученье очень настаивал вот этот брат Гриша, так как он был малограмотный, а получилось так, что он не окончил церковно-приходскую школу по такой причине. Не доучил он какую-то молитву, и дьякон, который их обучал по Закону божьему, был брат тогда на 2-м году обучения, дернул его за ухо так, что ушная раковина от головы оторвалась. Как рассказывал Гриша, кровь залила меня всего. Я кое-как снял рубашку, замотал ухо, побежал к речке и там как-то остановил кровь, помыл рубашку в речке и пришел домой. Мамаше рассказал, что с ним произошло в школе, но мамаша уж никому не пожаловалась, ведь батюшка наказал — ухо оторвал, а брат бросил школу и не стал учиться. А был он такой умница, всё читал когда уже повзрослел в 1904—5 годах газету Копейка, да разные книжечки святых.

Меня же когда определили в гимназию, сестра несколько раз мои книжки бросала в печь, чтобы я не училась, била меня за ни за что[8], все приговаривала «гимназистка», и вот я, как научилась уже писать, то брату Грише написала, какая у меня жизнь и какая у меня учеба. И он, несмотря ни на что, получал ещё 7 руб. в месяц жалованья, приехал из Воронежа, забрал меня и определил в Воронеже в Николаевскую прогимназию[9] — это учебное заведение 5^ть классов, причем 5^й класс был, как тогда говорили, специальный, в пятом классе учили шить, вязать, вышивать, ну и науки другие были. По окончании прогимназии 5 классов можно было быть учительницей-практиканткой в селе 2 года, а потом и учительницей после какой-то проверки.

В то время, когда я должна была поступить в прогимназию в 1^й класс, должна была держать экзамен по Закону Божьему, по чтению, по чистописанию и диктант. Ну я выдержала экзамен, и меня брат поселил в семью старшего приказчика на квартиру со столом за 6 руб. в месяц. В прогимназии нужно было платить 12 рублей в год. Как выходил брат и мамаша с такого материального расхода, но я жила у хороших добрых сердечных людей и даже свою хозяйку, как все дети её называли мамой, так и я её звала мамой. Хотя для меня это было тяжело привыкнуть, ведь я свою мать называла мамашей. Училась я в первом классе хорошо, и во 2^м, и меня во 2^м классе освободили от платы за правоучение[10], правда, не полностью, но на 50%.

Учась во 2^м классе, это было в 1905 году, я тяжело заболела. Простудилась, и у меня появилась какая-то болезнь, что я 2 месяца не могла ходить, а на ногах и руках и на голове кожа стала тоненькая, как папиросная бумага, и местами лопалась кожа и выступала кровь. Эту болезнь называли, кажется, «пурпура[11]». А как я простудила особенно ноги, это было вот как. В 1905 г. происходили еврейские погромы. На главной улице, тогда называлась Дворянской, было много еврейских магазинов ювелирных, одежды, обувных и др. И вот погромщики все их разбили и растаскивали, и люди и какие-то погромщики, о которых я не имела никакого представления. Дом, в котором жили мои хозяева, был нанят ими под квартиру, и с одной стороны была наша квартира, а с другой стороны снимали квартиру еврей торговец. Они, эти евреи, боялись, чтобы их и квартиру не разгромили, забрали у нашей хозяйки иконы и выставили их в окна. А мы тоже все вышли с квартиры, и я целый день простояла в сырости, боялись заходить, что, возможно, и вместе с евреями и нас зацепят. И только под вечер пришел мой брат Гриша, днем он боялся итти,[12] так как он был чернявенький и могли его принять за еврея. Возможно, он просто боялся. Да к тому же в этот день скончался его хозяин отец Петров, а магазин был с такой вывеской «Петров с сыновьями», но сыновья в Воронеже не жили, а где-то за границей. Когда умер миллионер купец Петров, как брат говорил, у него было 7 миллионное состояние, были где-то его собственные чайные плантации, одним словом, был богач первого сорта. А когда умер, то пришел кучер в подвальное помещение, где жил Гриша и другие холостые приказчики и мальчики. И как раз из взрослых ребят никого не было, кроме одного моего брата, и вот он вместе с кучером, дворником и экономкой и др. прислугой вошёл в спальню этого миллионера, и кучер принес сена, стащили его с кровати, на пол на сено, обмыли, одели и положили на стол, а был он человек грузный.

И вот когда пришел мой брат ко мне к хозяевам, то и много рассказал, как там в центре города происходил погром. Я же когда стояла у фонарного столба в лужице, то видела, как казаки ехали на конях с нагайками и разгоняли этих погромщиков, причем и сами казаки везли на лошадях дорогие вещи, а у некоторых на нагайках были намотаны золотые и серебряные цепочки, и часы дамские и мужские. Видела я ещё, как на вскосяк от нас было колбасное заведение тоже какого-то еврея. Дом был 2^х этажный с балконом, и вот погромщики на балкон рояль разбили и побросали на землю, а потом вытащили на балкон перины и подушки, распороли все это и выпустили с балкона на улицу. Мне было и страшно, но и интересно, так как весь проулок покрылся пухом и перьями из перин, как будто снег.

Когда пришёл брат, подошёл ко мне, чтобы вести в дом, то я не могла итти, ноги подламывались, и он взял меня на руки и понес в дом. Еще наша молодежь надо мной посмеялись, что я, вроде, притворилась, не могу итти, хочу, чтобы братец на руках понес.

Когда он принес меня в комнату, посадил на постель и спустил чулки, то у меня все ноги были в каких-то синих пятнах. Уложили меня в постель, хозяйская старшая дочь стала за мной ухаживать, а брат побежал привезти врача. Но врачи были частники и большинство евреи. В какую квартиру ни позвонит, а она оказывается пустой, так как врачи-евреи все сбежали и ютились в гостиницах, боясь избиения и погрома. И только глубокой ночью привез брат какого то фельдшера Русского[13], и вот он стал меня лечить. Меня остригли, так как на голове кожа стала тоже тонкая, и волоски от корня пропитывались кровью. И я от прикосновения головой к подушке вся была окровавлена. Лечил меня фельдшер какой-то микстурой, бархатное пиво с молоком и сливочное масло на черством белом хлебе. Кожа окрепла, но ногами я не могла ходить, и только постепенно на костылях я стала передвигаться, а потом через 2 месяца я выздоровела. Уже подходила весна. Моя мамаша приехала, привезла мне теплое белье, но сама такая худая, больная, сильно похудевшая, так переменилась, что я её сразу и не узнала. Не помню числа месяца апреля, как-то пришел ко мне в прогимназию брат Гриша и сказал, что сегодня поедем в Острогожск, так как ему сообщили, что больна тяжело мамаша.

Когда мы ехали поездом, я всю дорогу плакала. Поезд шел 8 ч. Когда мы приехали, то мамаша лежала очень очень больная. Она нас увидала, заплакала, заплакали и мы с Гришей. Ему, брату было тогда лет 18—19, а мне 10 лет. Через день мы уехали в Воронеж. Брат на работу, а я еще на учёбу. Через 2 недели брат получил телеграмму, что мамаша умерла. Его хозяин отпустил на похороны, а я уехала и больше уже не вернулась в Воронеж; должна была жить у сестры и её мужа. Нужно сказать, что у мамаши был небольшой домик, и вот еще при её жизни, когда она была больна, сестра и зять позвали в дом священника, не знаю, кто составлял завещание на этот домик и что там еще было у мамаши, но только в завещании было написано, что всё движимое и недвижимое остается сестре Анне, а малолетнюю Таисию и юношу Григория бог милостивый не оставит. И так мне от мамаши ничего не попало, даже что-нибудь на память, ну а Грише и подавно, так как он уже был на своих ногах. Только когда его призывали в солдаты, то дали ему льготу, что у него на руках осталась малолетняя сестра. Брат уехал в Воронеж, а я осталась в Острогожске жить у сестры. Брат перед отъездом пошел в гимназию, и там ему начальница гимназии сказала, что мне нужно будет сдать экзамен в 3^й класс, и если выдержу и буду успешно учиться, то, возможно, буду освобождена от платы за право учения 24 руб. в год.

И вот я, уже теперь круглая сирота, остаюсь жить у своей злой, хуже злой мачехи, у своей сестрицы. В то время у нее было 5 душ детишек. Самая маленькая родилась, кажется, после смерти мамаши. И вот здесь я почувствовала всю горечь детства и сиротства. Не знаю, откуда у меня, 10-летней девочки, только брались силы, чтобы управлять с детьми, маленькую, ей было, возможно, месяц или полтора месяца от роду, я должна была ежедневно купать 3 раза в день утром, в обед и на ночь; также за мной была стирка пеленок, их гладить нужно было утюгом, который разводился углем. Опишу свой день жизни вскоре после смерти мамаши.

Нужно сказать, что первые 2—3 недели у меня жизнь была вполне сносная, так как зять и сестра улаживали дела по завещанию покойной мамаши. Ведь домик покойницы был всеми правдами и неправдами подписан сестре. И вот, чтобы казаться перед людьми добрыми, сердечными ко мне, сироте, сестра и зять перед людьми были, вроде, сердобольными и обращали до некоторой степени на меня внимание, даже я называлась своим именем Таиса или Таиска. Нужно сказать, что я очень и очень горько переживала смерть мамаши, и вот, как только её похоронили, я каждое утро, ещё до восхода солнышка, а это было в мае-июне месяце, подымалась и шла на кладбище на могилочку к мамаше. Там я проводила почти целый день. И плакала, и рвала по кладбищу цветочки, плела веночки или просто так цветочками убирала могилочку, поплачу и частенько и засну на могилочке, и так это продолжалось дней 10.

Но вот однажды я, идя по кладбищу, причем я ничего и никого не боялась, я увидела, ну это мне, наверное, показалось, что на одном из могильных крестов распятый голый человек. Это было близко от могилочки мамаши, и когда я это увидела, то сильно закричала и потеряла сознание, упала.

На кладбище жили в сторожке старички, дедушка с бабушкой, они меня хорошо знали, я часто, когда проводила дни на могилочке, то бабушка зазывала меня в сторожку и иногда поила чайком или кормила пшенным кулешом[14]. И вот когда я закричала и упала, дедушка-сторож видел, что я иду к могилочке, и услыхал мой крик, и что я упала. Они меня вместе с бабушкой подняли, стали брызгать водой, одним словом, приводить меня в чувства. Потом, когда я очнулась, я была уже в сторожке, и они мне рассказали, как я попала к ним в сторожку и что со мной было. Я тоже вспомнила свое привидение, голого человека, распятого на кресте, и тоже им рассказала. Дедушка пошел к тому месту, где всё это, по моему рассказу, случилось, но никого не обнаружил. Я же после этого случая уже не стала ходить на могилочку и вообще стала бояться кладбище.

Но вот, видно, все дела по наследству мамаши были зятем и сестрой обделаны, и тут-то и началась моя жизнь-каторга.

Прежде всего, я уже забыла свое имя Таиски. Меня и сестра, и зять стали называть: эй черт, или сатана.

Жила я на кухне, которая была в другом конце большого двора. После мамаши осталась в хозяйстве корова, птица (куры, индюшки, утки) и поросенок. На моей обязанности было нужно вставать до света подоить корову, накормить всю живность, птицу и свинью. Корову, спасибо, соседский мальчик свою отгонял в стадо и мою гнал. Правда, я ему за это должна была в месяц заплатить 3 копейки, которые мне очень трудно было иметь.

Как только я подою корову, а иногда и раньше мне зять звонит колокольчиком, который был по проволоке проведенный из домика в кухню, чтобы я черт или сатана скорее бежала в комнаты и забирала проснувшихся то одного, то другого из детей. И так я их детей за раннее ещё предрассветное утро перетаскаю всех из дома в кухню, где должна была их постепенно всех перекупать, одеть чистое белье, штанишки и платице, а маленькую Леличку грудную искупать, запеленать и закачать в люльке, перед этим должна была понести её к сестре, чтобы она её покормила грудью, а потом уже приносила в кухню и закачивала или спящую клала в люльку. Остальных детей Колю, Нину, Сережу, Оличку, я должна была напоить чаем и вообще дать им покушать завтрак. Это всё нужно было сделать до 8 ч. утра. Постирать их всех снятую одежду, пеленочки, повесить. И их накормить. А у нас в кухне была русская печь, которую с вечера приготавливала к утру. Посреди печи клала немного дровишек, щепочек, а сверху укладывала горкой кизяки[15], это делали кирпичи из конского навоза. Должна была накрошить всяких овощных отходов и мелкой картошки, пойла корове и в громадном чугуне заставить в печь. Но это как-то у меня получалось не так уж трудно заставлять 2—3 чугуна в печь, я его как-то просовывала, а вот вынимать эти чугуны с пойлом это уже для меня было ой как трудно. Но, видно, сиротская доля помогала мне. Под рогач подкладывала каток, сделанный из дерева, повисала на ручку рогача и как-то потихонечку выдвигала из печки это пойло. Еще каждое утро я должна была без шума и стука пойти с чистым ведром с чистой водой и тряпкой протереть в доме все полы. И не дай бог я чем то стукну, как раздается голос из спальни сестры и зятя. «Эй, черт лупатый, чего там женишься».

Когда я уже покончу с комнатами, а дети играют в кухне, кто еще после завтрака и заснет, а кто и во двор выйдет, а я должна была приготовить всё для стряпни в русской печи. Стряпала сестра. Я должна была начистить картошки, бурака, морковки, капусты. Промыть, если пшенную кашу будет варить, хорошенько пшено. Поставить уже 2^-й раз для сестры самоварчик, был у нас и большой, а этот утром маленький медный на 10 стаканов. Причём, эти самовары должны были быть начищенными и блестеть и сиять, если только какое-нибудь пятнышко или при кипении потечет какая полоска, то не жди пощады. У сестры была быстрая расправа со мной, за волосы и головой об землю. Ах, если только знал кто, как я её боялась, а как она меня била ни за что ни про что. А самое главное за волосное правление, да об земский суд. При чем я как-то не выполняла русской поговорки «бьют беги»[16], я стояла на месте как укопанная[17] и вот тут-то мне и попадало. Да, это всё еще было до некоторой степени сносно, когда было лето, когда было еще каникулы и ещё занятий в гимназии не было.

Но вот и подошел август месяц, 15^го августа уже начинались занятия. Занятия начинались с 8^1/2 ч. утра. Значитъ, все мои дела, что я должна была проделать по хозяйству и с детьми, должны были уложиться с 4^х утра до 8. А потом каким-то боком я должна была бежать на занятия. Гимназия от нашего домика находилась очень близко, на углу метров в 50—70 от дома. Когда раздавался звонок, то я хорошо слышала. А у нас в гимназии было 3 звонка. 1^й звонок, это все становились из классов по парам и нас классная дама вела в зал на молитву, молитва не помню сколько была минут, потом звонок с молитвы уже все ученицы по классам и местам, через 3 или 5 мин. 3^й звонок это для учителей. И вот мне нужно как-то вырваться из этого ада, необходимо быть в гимназии, хотя бы попасть ко второму звонку, т.е. когда девочки идут по классам с молитвы.

А если бы глянули добрые люди на меня в это время, там дома, на меня «Золушку», на меня замызганную, дрожащую со страха, что вот-вот из комнат в кухню придёт моя сестричка и как она взглянет, и удастся ли мне во-время убежать на учебу.

К её приходу я ещё с вечера подготовлю свою форму, подглажу фартучек черный, подворотничек и подрукавнички, и всё это спрячу повешу в чуланчике, чтобы не попало на глаза моей злой сестре. А то может быть и так, что схватит мою форму, и в печь. Ведь она так не хотела, чтобы я училась, и всеми грязными делами мешала мне в учебе.

Дети у меня в порядке, большие играют во дворе, малюсенькая Леличка скупанная[18], спеленутая посапывает в люльке, на столе шумит самоварчик, который я уже 2^й раз развела и приготовила к приходу сестры. Кое-как до ее прихода умоюсь, расчешу на грех к тому свои большие косы, но накроюсь платком, чтобы опять так же не увидела моя мучительница, что я подготовилась к уходу.

Вот она входит в кухню, я стою у двери. Её приветствие «Ну что стоишь, вылупивши бельмы». Я говорю со страхом: «Анюта, всё я сделала, можно мне бежать учиться, а то уже был 1^й звонок». Её ответ: «Иди ко всем чертям, заср…[19] гимназистка». Только я услышу это пожелание, так скорее в чуланчик, форменное коричневое платице на себя, фартучек, связанные в платочке книжки и бегом по двору к калитке. Часто были мне вслед самые страшные пожелания, но я уже вырвалась и редко когда без боя.

Да когда летом я не училась, были каникулы, ой я не так чувствовала тяжесть своей сиротской жизни, но вот когда началась учеба, то не знаю, как только я и всё терпела.

Ну вот через неделю после начала занятий моя сестрица наняла няньку, девочку из деревни лет 10—11, т.е. мою ровесницу, она должна была нянчить маленькую грудную Лелю. Девочка деревенская, совершенно не знающая, даже как и называются какие предметы, да ещё в чужом доме, да ещё в такой обстановке, где не было слышно ласковых или даже спокойных женских слов. Ей было жутковато, да и мне с ней с этой няней, только в том и облегчение, что когда я убегала учиться, она остается с детьми.

А вся работа от птиц, коровы и мытья полов и купания по утрам детей, стиркой пеленок и глаженья детского, это все так и оставалось на моих руках.

Поступила я в 3^й класс, и нужно же было учиться успешно, так как братец Гриша меня просил: «Таиса, старайся, учись, может быть, тебя освободят от платы за правоучение».

Да и я хотела очень учиться, и старалась, но когда, когда же мне было ежедневно учить уроки, когда же мне было выполнять все нужные по учебе занятия.

К тому же скажу, что как зять, так и сестра с большой руганью и обещанием сжечь мои книги выговаривали, чтобы я свою лавочку с книгами и тетрадями не раскладывала, нечего там барышней быть. Когда мне приходилось учить уроки, да и то с большим страхом и опаской, это ночью и где — или на большой русской печке, или под большой деревянной кроватью, что находилась в кухне. Когда уже поутихают взрослые, мы с девочкой няней уберём всю посуду, перемоем и кувшики, и наготовляю я на ночь русскую печь, наложу топку, и нарежем всё для варки пойла в чугун. Няня девочка уже, как говорится, носом клюняет[20], спать хочет и кое-как укладывается спать, на этой же большой кровати. А у меня же ещё уроки. Я завешиваю небольшие окошечки в кухне всяким тряпьем сверх черных занавесочек, чтобы из дома не было видно света, и начинаю письменные работы выполнять, располагаясь на кухонном столе. И очень часто во время моей этой работы, раздается зловещий звонок из комнат, и я бегу, как угорелая, в сени на этот звонок и слышу голос зятя «Ты, сатанюга, чего керосин жжешь, чертова гимназистка». Это значитъ, что он, проснувшись и выйдя на двор, увидел из кухни лучик керосиновой 5^линей лампочки и мне шлет запрет, чтобы я не жгла керосин. Тогда я забираю свои книжки, а если бывает, что не выполнено и письменное домашнее задание, лезу или на печку, или под кровать с прикрученной фителём лампочки[21] и так продолжаю свои занятия, учу уроки.

Как часто я вот теперь, смотря по телевизору и читая о детстве А. М. Горького, всё переживаю и теперь, будучи уже старой, и вспоминаю свое аналогичное страшное детство.

Да ещё у нас было такое в 3^м классе и в 4^м, что мы, ученицы, должны были по пятницам показывать все свои тетради домашние с поставленными оценками по русскому языку и арифметике, учителю чистописания, за что он ставил вот за это ведение недельных письменных тетрадей оценку. Конечно, кому же не хотелось получить 4 или 5 за это. Но ведь, чтобы получить такие оценки, нужно было, чтобы письменные работы были выполнены дома, и чисто, и написаны буквы с полагаемым нажимом. Да, трудное было это дело для меня, выполнявшей эти письменные работы лежа на животе, или на печке, или под кроватью, со слабым освещением и того тусклой лампочки.

А мне же нужно было еще особенно стараться учиться хорошо. Кто же будет оплачивать за мое ученье.

Да, ещё у нас в 3^м кл. было по субботам очень легко получить 5^ки за рассказ прочитанной сказки или рассказа за неделю учительнице. Нужно было рассказать, сколько за неделю и что прочитала, и что особенно понравилось рассказать, и если рассказ или сказка будет хорошо пересказана, то учительница и похвалит, и поставит в журнал 4 или 5. А когда же мне было читать эти сказки или выучить какое нибудь стихотворение, а как хотелось за эти вот задания, да при том же и интересные, получить отличную оценку.

Когда я начала учиться в 3^м классе, то, конечно, почти ежедневно опаздывала на молитву.

 Со слов моей мамы, операции катаракты в то время в СССР делали, но травматичные, под общим наркозом, и бабушка Шура побоялась за сердечко своей любимой мамочки, не дала, а она хотела.

 Станица Филнова (или Филоновская) — это историческое казачье поселение, расположенное в Волгоградской области, в Урюпинском районе (ранее входило в состав Хопёрского округа Области Войска Донского), которое известно как одно из старейших казачьих мест и центр Урюпинского казачьего округа, являясь частью истории знаменитого Урюпинска — «столицы российской глубинки», расположенной на реке Хопёр.

 Маковки (пол. Makówki, makiełki) — десерт с маком, считается традиционным для Силезии (юго-западная Польша), где его подают почти исключительно на Сочельник. (Википедия)

 Так в тексте, диалектизм. Правильно «посадит».

 Махры, уменьш. махорчики — мн. разг. сниж. Бахрома, кисти. (Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. 2000)

 Так в оригинале

 От Алексеевки до Острожска порядка 50 километров.

 В оригинале слитно «низачто»

 Прогимназия — это тип неполного среднего учебного заведения в дореволюционной России, который соответствовал первым четырём классам гимназии, давая начальное общее образование и возможность продолжить обучение в полной гимназии или получить квалификацию приходского учителя.

 Так в тексте, имеется в виду «за право учения».

 Под этим термином подразумевают группу болезней, характеризующихся небольшими кровоизлияниями в поверхностные слои кожи. В результате на коже появляются участки фиолетового цвета, что и дало повод для названия. Развитие пурпуры связано с дефицитом клеточных элементов крови, регулирующих свертываемость (тромбоцитов), или с дефектом сосудов и нарушением функции тромбоцитов, несмотря на их нормальное число. Началу пурпуры часто предшествует инфекционное заболевание. Через 1—4 недели после вирусного респираторного заболевания, перенесенной кори или краснухи, появляется обширная сыпь, состоящая из мелких точечных кровоизлияний. Она также захватывает слизистую оболочку губ и десен. На ногах легко образуются кровоподтеки, часто идет кровь из носа. Острая стадия длится около 2 недель, затем спонтанные кровоизлияния в кожу постепенно прекращаются. У большинства детей в течение 3 месяцев наступает полное выздоровление.

 Устаревшая орфография глагола «идти», стабильно встречающаяся в тексте, поэтому сохранена.

 В тексте с заглавной буквы.

 Кулеш — традиционная сытная казачья походная каша с салом, картошкой и луком, по консистенции среднее между кашей и супом.

 В оригинале «кизеки» — высушенный навоз домашнего скота (коров, буйволов, овец), часто смешанный с соломой и сформированный в лепешки или кирпичи, который веками использовался как доступное и эффективное топливо для обогрева и приготовления пищи.

 Её дочка Шура (наша бабушка) часто нам говорила: «Дают — бери, бьют — беги.»

 Так в тексте, правильно «вкопанная».

 Так в тексте (просторечие), правильно «искупанная».

 Так в тексте, деликатная Таисия Арсентьевна не могла даже целиком написать это слово, которым старшая сводная сестра её называла, не моргнув глазом.

 Вероятно, диалектизм, украинизм или просторечное слово «клюнять», синоним «клевать»

 Так в тексте, правильней было бы «с прикрученным фителём лампочки».

Запись №2

Переезд к тёте Варе и дяде Савве. Смерть дяди Семёна, собака-сыщик.

[1]Уроки были приготовлены, как говорится, с грехом по-полам. Вот, помню, подошла моя очередь на молитве читать небольшой раздел, который нам батюшка отмечал красным карандашом в Евангелии. Ведь это для меня было и радостно и приятно, что наравне со всеми девочками класса выполняю, что требуется. Но а как мне притти раньше, как мне не опоздать и как мне уйти из дому. И вот я, как сейчас, помню этот злосчастный день. Поднялась я, как всегда, до света, перетаскала малых детей, всё сделала как нужно, поставила для сестры самоварчик. И все это я постаралась сделать до прихода сестры на кухню. И решила, что будет, то будет, ну убьет меня, значит, так нужно, а я уйду. И ушла без разрешения, оставив детей с маленькой нянькой. Ах, если бы кто знал, как я тряслась, как в лихорадке, пробегая по двору, боясь, что увидит ненароком сестра и задержит меня. Но всё благополучно. Прибежала в класс, стала с подружками в пару и поднялись в зал. Я хорошо по-славянски прочитала положенную перед учением молитву (теперь забыла, как она начинается) прочитала по евангелии отмеченное мне чтение. И все прошло хорошо. Как и все, вышла в класс, приготовилась к уроку. Появилась учительница, и начались занятия.

Мне же в обязательном порядке, ежедневно нужно было на большой перемене, она у нас была ½ час, прибежать домой и скупать маленькую грудную Леличку. Спасибо, что девочка, что была нянькой, подготовит всегда водички. И вот в это день, я, как и всегда, побежала купать Леличку. Всё было хорошо, искупала, уложили её в люличку, а сестра должна была притти, чтобы её покормить. Но всегда было так, что я ещё не успею убежать в гимназию после купанья, как приходила сестра, и брала девочку и кормила. А на этот раз мне уже нужно было бежать скорее, а её, сестры, всё нет. И вот я слышу, уже кончилась перемена, уже звонок, и я направилась к калитке. Как навстречу мне страх — сестра. Как схватит меня за косу, да об землю во дворе около калитки. Ну я упала, вижу, она пошла, проклиная меня, а я скорее, скорее, да бегом в класс. Правда, я запоздала на несколько минут. И вот этот день мне нужно было держать объяснение с классной дамой, т. е. руководительницей класса, почему я опоздала, где я была. Я, ещё не придя в себя от пережитого дома, со страхом и плачем стояла перед руководительницей и молчала. О том, как мне живется дома, как я учу уроки, я никому не говорила, только по соседству жила со мной девочка старше меня (она была в 5^м кл.). И вот, когда меня допрашивала руководительница, а я горько плакала, проходила по коридору[2] эта моя соседка Оля Козарезова. Увидела меня и остановилась, смотрит. И вот уж я не помню, как это получилось, что она, Оля соседка, рассказала всё о моей горькой жизни после смерти мамаши. А как я боялась итти домой, думаю, что теперь мне сегодня смерть будет. Уже не помню, что было дома. Но только мне моя соседка Оля подозвала к заборчику и говорит, чтобы я написала о своей жизни в Воронеж моему брату Грише, возможно, он что-нибудь сделает. Дала мне бумаги, конверт она подписала, и я написала, конечно, не всё, а коротко написала о том, что как мне трудно учить уроки, что ведь мне нужно стараться, чтобы хорошо учиться, а то не освободят меня от оплаты за учение. И вот моя подружка-соседка отправила это письмо в Воронеж. Как брату ни трудно было, но он всё же через несколько дней приехал в Острогожск. Не помню, как я рассказывала о своей жизни, но хорошо помню, что как-то в эти дни попали на глаза мои 2 книжки моей сестре. Это грамматика — Кирпичникова[3] и Задачник Верещагина[4]. И она, моя сестра, их взяла и кинула в горящую печь.

Приехал брат, конечно, только на один день. Уж не знаю, как он там отпросился у Хозяина. И вот он нашел какую-то троюродную или двоюродную тётку. И стал её просить, чтобы она взяла меня к себе жить. Что я буду ей во всем помогать, и вообще, делать что только нужно по дому. И вот тётя соглашается, не знаю, какую плату она будет брать, а может, как прислугой я у них буду, то и не будет платы брать. Не знаю, как этот вопрос решался. Возможно, что тётя была добрая и, как тогда говорили, богобоязливая, согласилась сиротку пригреть. Это произошло уже в начале зимы. Так хорошо помню, что тетя купила мне на толкушке поношенную шубку, и я в ней ходила в гимназию.

У тёти была следующая семья. Муж — 45 лет (тете — 65 лет), мать тёти дряхлая слепая старушка 90 лет, и маленькая 6-летняя родная племянница тёти, которую они взяли вместо дитя, так как у них детей не было, а у племянницы, её звали Маней, умер отец, и осталось кроме её в семье с матерью еще 4 человека.

Да, пишу вот это место, и пишу с сердечной болью. Какое горькое сиротство было в то проклятое старое царское время.

II

Как мне жилось у тёти Вари и дяди Саввы?

После собачьей жизни у сестры с её побоями и побоями её мужа, да с той непосильной для меня одиннадцатилетней девочки работе, я, как говорится, попала как в рай. Да этот рай был для меня чуть-чуть ли не роковым. Домик, в котором жила тётя, был из 3^х комнат, с маленькой кухонькой. Нужно сказать, что тётя была очень аккуратная, любила порядок, чистоту, так что я с первых дней жизни в её домике была предоставлена полной хозяйкой в домике. Уборка уютного[5] домика, небольшого дворика с небольшим огородиком, это было всё на моей обязанности. Я же после всего того страшного, что пришлось пережить у сестры, всё делала и совершенно не чувствовала в этом труда. На моей обязанности, да это бы я не сказала, не обязанность, а просто с моей стороны необходимость, да я даже не скажу, что это уход за старенькой бабушкой. Она бабушка помещалась в одной с нами комнатке. Я с Маней спала вместе на одной кровати, а бабушка около теплой стеночки — на другой. Тетка с мужем ежедневно рано уходили на базар, где они торговали в рыбном ряду всякой соленой рыбой, селёдкой[6] и другими засолами. Так что весь порядок в доме, это было на моей ответственности. Нужно сказать, что, живя у тетки, я быстро поправилась, стала крепкой здоровой девочкой. Относились ко мне все очень ласково, и я себя чувствовала очень и очень хорошо. Я могла спокойно учить уроки, когда только мне захочется, спать тоже могла спокойно, так как знала, что меня никто до света не потревожитъ. Питание было сверх хорошее. Да и кушать я могла, сколько хочу, и не украдкой, как это было у сестры. Ведь она меня просто ни во что не ставила. И никогда, бывало, не спросит, ела ли я когда или нет. Если приходилось поесть, то только чтобы она, сестра, не видела. А если увидит, то это её слова: «Ну жрешь? чертова гимназистка». Не имела права я у сестры и болеть. А в то время у меня часто, часто болела голова, а иногда нападала лихорадка. Было такое состояние, что я забилась бы куда-нибудь на печь, или в какой-нибудь угол, и только бы поспать и немного отдохнуть. Но боже сохрани, чтобы я смогла это сделать. Я должна была через силу работать, и работать как вол. Да ещё, помню, это было и при жизни моей мамаши, а после её смерти это так и продолжалось. Первое, это 2 раза в неделю приборка во дворе. Двор был большой, но такой чистый и ухоженный, что просто ни травинки, ни лишнего камешка. Второе, по понедельникам и субботам происходила под вечер поливка сада. Раньше был огород при доме, а года за 2 до смерти мамаши на месте огорода засадили фруктовый сад, и пока еще сад был молодой, в клетках между деревьями сажали картофель, бураки[7], морковь, горох, фасоль и другие овощи. И еще, когда был огород, то в летнее время вся прополка была на руках мамаши, изредка помогала сестра, а я как жук всё время копалась в грядках и все полола всякую сорную травку. В огороде был образцовый порядок. А когда огород обратили в сад где было посажены яблони, груши, вишни, крыжовник, малина, смородина и другие фруктовые деревья и кустарники, а по бокам дорожек цветы, цветы. Так было много цветов, и так было хорошо в этом саду, что я просто, пропалывая и поливая, что было необходимо, просто забывала за[8] весь свой ужас жизни в доме сестры. К тому же 2 раза в неделю, уже не помню, по каким это было дням, сад поливали, воду привозил водовоз, несколько бочек, вся эта вода сливалась в поставленные в саду бочки, и мы всей семьей этот сад поливали, особенно яблони и груши. Под эти деревья нужно было вылить по 7 ведер воды. И вот происходила поливка, в которой я, как наймычка, грязная, заболтанная моталась с ведрами то пустыми, то с половиной с водой, поливала. Как я выбивалась из сил, как мне было тяжело, но нужно было мотаться и бегать, делая то то, то другое, а то, что если не так или не вовремя налью ведра или заберу пустые, принимала шлепки и со стороны сестры, и её мужа. Сколько помню я себя, при жизни меня мамаша никогда, никогда не только не била, но даже не помню, чтобы она за что-нибудь меня поругала или наказала.

И вот я попала в тихую, можно сказать, человеческую жизнь, живя у тетки.

Не помню, сколько времени я у нее прожила, но только хорошо знаю, что в 4^м классе я у нее жила. Нужно сказать, что тетка, поскольку она была старше своего мужа на 20 лет, и очень за собой следила, а мужа, как тогда говорили, она приняла к себе в дом и была полной хозяйкой.

Дядька же помогал ей в торговле и иногда ездил за покупкой вот этого разного засола и сельдей, не знаю куда-то и привозил в бочоночках селедку, в рогожных кулях вяленую таранку. И вот, когда он делал эти поездки, то привозил нам, домашним, всем гостинцы. Тетке или на платье, или шаль, или какой-нибудь шарф или платок, Мане девочке привозил или куклу, или мяч, бабушке тоже или на платье, или платочек, или какие-нибудь башмачки. А мне первый раз, как я у них поселилась, привез из своей поездки, тогда только что появились чугунные черненькие карманные часики. Эти часики были у некоторых девочек. Их носили на черных шнурках и под фартуками, а часики прятали за пояс фартука, в пришитый карманчик. Иметь такие часы это было сверх счастья. В нашем 4^м классе только и было у 2^х девочек. И вот мы так все завидовали им. И все на уроках, когда было особенно страшно сидеть и ждать конца урока, то всё всякими там знаками спрашивали у обладательниц этих часиков, сколько минут до звонка — конца урока. И вот, живя у тетки, вдруг и у меня появляется такое счастье. Какая цена была на эти часы, не помню, но, видно, дорого по тогдашним ценам, около 2^х рублей. Был и такой случай, что дядька привез всем подарки, как говорили, гостинцы, всем он дал открыто, а мне в отсутствии тетки позвал и подарил мне серебряный позолоченный перстенечек с бирюзовым камушком. И сказал, чтобы я тетке не показывала, а спрятала к себе в сундучек. Ну я так и сделала.

Каждый раз вечером мы пили чай. Тетка сидела за самоваром, дядька по другую сторону, и мы с Маней, а бабушке я относила чай к ее кроватке и там её поила чаем. После чаепития, прочитав благодарственную молитву, мы с Маней должны были у тети и дяди целовать руки, тоже благодарение. Всё это выполнялось. Нужно сказать что дядька не часто, но раза 2—3 в год напивался пьяным. Когда он был пьяный, то сильно буянил, все, что ни попадало под руку, бил, ломал, разгонял всех. Тетка старалась его, как она говорила, его утихомирить, но он буянил. И вот это, я вспоминаю, случалось раза 2 или 3 за мою жизнь у них, он напивался и буянил. И вот и я его, и Маня уговаривали, нас тетя подсылала к нему, чтобы он не ругался и ложился спать.

Было, как мне вспоминается, иногда так, что он, дядька, расходится, все сокрушает, а тетя мне скажет, подойди, Таиса, уговори дядю, чтобы он успокоился и шел спать. И я к нему подойду, он меня не трогает. И все гладит по голове, а я его уговариваю, чтобы он спать ложился, и он как-то на мои уговоры соглашался, и мы его с Маней подводили к кровати, и он сваливался и, успокоившись, засыпал.

Тетя, видя, что он пьяный так успокаивается, когда я его уговариваю не ругаться, подсылала меня 2—3 раза к нему, чтобы я его успокоила и приводила его к постели и укладывала. Он успокаивался, причем своими пьяными руками обнимал меня и пьяными губами целовал, но скоро засыпал, и наступала тишина и спокойствие. Утром, не знаю как, уж они с теткой отправлялись на базар, и так всё проходило.

Не могу не записать, немного с отступлением, еще случай такой в моей жизни. У нас в городе Острогожске жил мамашин родной брат. Жили они вдвоем с женой. Детей у них не было. И вот, когда умерла моя мамаша, то люди говорили, что вот, теперь Таиску возьмет дядя Семен, и будет она у них как за дочь. Ведь детей у них нет. Но дядя Семен меня не взял и вообще даже не поинтересовался моим существованием. Был он в городе гробовщиком, сам делал для покойников гробы, их украшал, обивал или красил, смотря по состоянию, видно, умершего. Имелось у него и все необходимые сопровождающие по тогдашнему обычаю вещи для покойника. Дядя Семен имел свой большой дом, одноэтажный, большой двор, во дворе с навесами сарай, а под этими навесами были сложены доски и сделанные из досок гробы. Во дворе по проволоке бегали 4 или 5 цепных собак, берегли его добро.

Никогда никого у них не было. Я помню, и насколько себя я помню, каждый год, это было один раз в году в так называемый прощеный день, перед великим постом. Вот в этот прощеный день мамаша всегда брала меня с собой к дяде Семену и там, значитъ, нас поили чаем с малиновым вареньем, и тетя угощала блинчиками со сметаной или с вареньем. Я хотя и боялась дядю Семена, он на вид был очень суров, но, вспомнив, что будем с мамашей есть блинчики и чай пить с вареньем, я охотно шла. Дом у дяди Семена был, видно, большой, но нас всегда принимали в одной комнатке, где стоял стол, за которым мы пили чай, и перед этой комнаткой, маленькая кухонька. А из комнаты, где мы чаевали, была ещё дверь с 2^мя створками, но она всегда была заперта, видно, на ключ, и я ещё, помню, становилась на цыпочки и старалась посмотреть в замочную дырочку, в ту какую-то волшебную запертую комнату. Иногда мне удавалось разглядеть, когда дядя Семен выходил из комнаты, а если он был в комнате и я собиралась глазеть в замочную дырочку в двери, то он меня гнал от дверей.

Когда же мне удавалось туда проникнуть глазом, то я видела большую комнату, устланную коврами, с мебелью креслами и диваном, круглым столом и на столе высокая лампа с красивым каким-то стеклянным розовым абажуром, стояла и кровать убранная с красивым покрывалом и множеством подушек. Вот что у меня осталось в памяти. Я думаю нужно записать, как и происходило прощение. Когда мы отопьем чай, закусим блинчиков, все мы 4 человек становились на колени перед образами и клали земные поклоны, а дядя Семен читал какие то молитвы. После этого моления мамаша подходила к дяде Семену, становилась на колени и кланялась ему в ноги, прося у него прощения, потом к тете она мамаша подходила и тоже кланялась в ноги и просила прощения, а потом они, дядя и тетя, просили прощения у мамаши. Потом дядя и тетя садились, и я тоже им кланялась в ноги и целовала у дяди и тети руки, они же у меня прощения не просили. Зачем это, почему это делалось, я не имела никакого понятия, да она, видно, и мамаша не знала, а так уж было заведено и она, как младшая, да к тому же ещё бедная вдова уже, ходила к дяде и кланялась ему в ноги на прощеный день. К чему всё это я описываю, а вот к чему.

Когда я жила у тети Вари, была я в 4^м классе. Мы в 3^м я, тетя и Маня по пятницам еженедельно ходили в баню.

Баня у нас в городе по пятницам была женская, а по субботам мужская.

Вот как-то раз пошли мы с тетей в баню и там повстречались с моей тетей женой дяди Семена. Ну я там за ними тетками ухаживала, воду им подносила, спины терла. Вот тетя, забыла, как её звать, дяди Семена и говорит, чтобы я когда-нибудь в субботу под воскресенье пришла к ним и там у них переночевала и чтобы почитала им дядины Семена какие-то книжки. Чтобы побыла у них воскресенье, забрала свои учебники и от них в понедельник пошла в гимназию.

Моя тетя Варя на это не возражала и сказала, что вот завтра в субботу я приду к ним с ночевкой. Дома мне тетя говорит, пойди, пойди, Таиса, к дяде Семену, может, чего-нибудь они тебе ткнутъ на твоё сиротство. И вот я в субботу уже под вечер собрала свои учебники и направилась к дяде Семену. Нужно мне было подняться немного на взгорье, а жил он, дядя, от нас далековато. Вот я поднялась и что-то остановилась. Ноги у меня как-то не хотят двигаться, чтобы итти к дяде, да и что-то у меня голова заболела, и я остановилась и не двигаюсь вперед. К дяде итти меня какой-то страх берет, да и ноги как онемели, стою и думаю, а как я вернусь к тете Варе, она меня начнет ругать, что вот я не пошла. Думала я, думала, да и повернула обратно. Прихожу и рассказываю тете, что как у меня получается, что я вернулась, причем плачу, боюсь, что она меня погонит к дяде. Но тетя Варя говорит: вот дурочка, ну чего же плачешь, не хочешь итти, кто же тебя приневоливает, не ходи, и я не пошла.

В понедельник пошла в гимназию. На большой перемене мы выбежали во двор поиграть в жмурки. А около нашей гимназии за кирпичной стеной стоял небольшой кирпичный домик там помещалась лечебная амбулатория. Там я не помню раза 2 в неделю врач принимал больных или фельдшер.

Вот когда мы бегали по двору и прятались, то какая-то из девочек полезла на железную лестницу, которая была приставлена к стене, которая отделяла двор гимназический от двора амбулатории. И оттуда бежит и со страхом нам говорит, что она глянула через стенку в амбулаторный двор, а там во дворе, на земле лежат какие-то 2 трупа изуродованные и, как она говорит, страшные, и народ толпится во дворе. Ну мы все девченки полюбопытствовали и стали по очереди лезать на эту лестницу и смотреть на страсти. Полезла и я, когда подошла очередь. И что же я вижу, во дворе лицом вверх лежит труп моей тети, а лицом вниз, только спина голая, лежит, видно, мой дядя Семен. Спина у него вся синяя, и он какой то весь распухший. Увидев эту ужасную картину, я закричала и еле спустилась с лестницы, говорю девочкам, что это привезли моего дядю Семена и его жену. Что, как получилось, я не помню.

Когда я пришла домой, то тетя Варя уже знала о случившемся. Возможно, она ходила на похороны. Ну этого я ничего не помню. Только тетя вечером уже во вторник за чаем говорит, что вот, Таиска, тебя бог помиловал, что ты не пошла к дяде Семену, их, говорят, обнаружили убитыми в воскресенье. Кто-то пришел, чтобы купить или, как там, заказать гроб для покойника. Нашли у дяди калитка открыта, а всегда её держали на запоре, и во дворе цепные собаки молчат, так как они лежали мертвыми. Ну тут, видно, заявили тогда полиции, и их вот убитых привезли в амбулаторию на исследование.

Немного отклонюсь от описания своей жизни у тети-Вари.

Хочу, чтобы не забыть, рассказать о случившемся с дядей Семеном и тетей. Прошло, наверное, 1½ года, так как была в 5^м классе, как у нас в Острогожске случилось трагическое происшествие: воры ограбили одну или две церкви, забрав все драгоценности с икон и разные там чаши серебрянные и позолоченные, и в одной из церквей убили церковного сторожа. Так как это случилось в связи с религиозным происшествием, а Острогожск сам маленький городок, а церквей в нем было 17. И вот, да ещё забыла, и ограбили эти же воры один галантерейный магазин, как раз ювелирный отдел. И вот хозяин этого магазина, богатый купец, и его поддержали верующие, выписали из Харькова собаку-сыщика. И вот эта собака, в городе Острогожске обнюхав около церкви (так как в церковь собаку пускать нельзя, осквернять), понюхав в магазине, где были украдены золотые вещи, собака побежала к мосту, который шел через речку Тихую Сосну. Правда, речка небольшая, а дамба и мост был длинный. И вот эта собака-сыщик побежала к этой дамбе и там спустилась в места луга, где в траве и камышах обнаружила все украденные вещи в церкви и у купца.

Конечно, было большое диво, что собака всё это обнаружила. И кто-то, не знаю, так рассказывали, высказался. Не угадает ли собака, кто, прошло уже, правда, много времени, убил Семена Ивановича, т. е. моего дядю Семена. Водитель собаки сам очень заинтересовался, и вот направились по улице к дому дяди Семена. Нужно было только видеть это шествие: впереди человек с собакой-сыщиком, а за ними, наверное, больше половины города — и дети, и взрослые, и старики. Только меня там не было, но мы как раз учились, и в окна смотрела вся гимназия за этим происшествием.

 На внутренней стороне обложки второй тетрад