Другая картина — «Золотой Плес» была написана примерно тогда же при довольно необычайных условиях. Судьбе угодно было впутать нас в семейную драму одной симпатичной женщины-старообрядки. Мятущаяся ее душа изнывала под гнетом тяжелой семейной жизни и, случайно, познакомившись с нами, она нашла в нас отклик многому из того, что бередило ее душу. Невольно мы очень сдружились и, когда у этой женщины созрело решение уйти из семьи, нам пришлось целыми часами обсуждать с ней разные подробности, как это сделать. Видеться приходилось тайком, по вечерам, и вот, бывало, я брожу с ней в подгородной рощице, а Левитан стережет нас на пригорке, и в то же время любуется тихой зарей, догорающей над городком. Здесь подметил он и мотив «Золотого Плеса», который потом каждое утро стал писать, пополняя запас впечатлений своими наблюдениями по вечерам.
Не лучше чувствовали мы себя и на другой день. Я злилась, а Левитан нервничал и всячески себя ругал. Чайку мы унесли в лес и там зарыли, а Левитан при этом до того волновался, что даже стал клясться бросить навсегда охоту… Но увы! Инстинкт охотника восторжествовал, и через два дня, в тайне от меня Левитан ушел на рассвете и вернулся с полным ягдташем. Так мало по малу эпизод с чайкой и был забыт, хотя, кто знает, быть может, Левитан рассказал о нем Чехову, и Антон Павлович припомнил его, когда писал свою «Чайку» …
Над рекой и над нами кружили чайки. Вдруг Левитан вскинул ружье, грянул выстрел, и бедная белая птица, кувыркнувшись в воздухе, безжизненным комком шлепнулась на прибрежный песок.»
«Меня ужасно рассердила эта бессмысленная жестокость, и я накинулась на Левитана. Он сначала растерялся, а потом тоже расстроился.»
— Да, да, это гадко я сам не знаю, зачем я это сделал. Это подло и гадко. Бросаю мой скверный поступок к вашим ногам и клянусь, что ничего подобного никогда больше не сделаю. — И он в самом деле бросил чайку мне под ноги.
«Разнервничались и расстроились мы не на шутку. Никуда, разумеется, не поехали и ушли домой.
Послушайте. Ведь это же удивительно. Господи, как это хорошо! Ведь это не православная и не другая какая молитва. Это мировая молитва.»
Вообще Левитан любил православную службу и чутко понимал ее мистическую прелесть.
Левитан был тут же с нами, и вот, как только началась обедня, он вдруг, волнуясь, стал просить меня показать, как и куда ставить свечи и, действительно, стал ставить их ко всем образам. И все время службы с взволнованным лицом стоял он подле нас и переживал охватившее его трепетное чувство… Слезы умиления, хорошие, благодатные слезы катились по моим щекам… И верилось, и плакалось, и было так легко…»
Жилось нам удивительно хорошо. Даже Левитан, и тот перестал хандрить и настроение — это стало отражаться на его картинах. Увидев первые его картины, написанные в Плесе, Антон Павлович Чехов очень их расхваливал. »
— Знаешь, — заметил он Левитану, — на твоих картинах даже появилась улыбка.
«Жилось нам удивительно хорошо. Даже Левитан, и тот перестал хандрить и настроение — это стало отражаться на его картинах. Увидев первые его картины, написанные в Плесе, Антон Павлович Чехов очень их расхваливал. »
Наконец добрались до Плеса, и он сразу нас обворожил. Мы решили остановиться. Привлекла нас больше всего та маленькая древняя церквушка, которую потом не раз принимались писать и другие художники, да и вообще городок оказался премилым уголком, удивительно красивым, поэтичным и тихим.
одежду и вещи… Когда же мы принялись за этюды, село не на шутку переполошилось.
— Зачем господа списывают наши дома, овраги и поля? К добру ли это, и не было бы какого худа?..»
«Собрали сход, почему-то даже стали называть нас: лихие господа…»
«Все это действовало на нервы, и мы поспешили уехать. Спустились до Нижнего, перебрались на другой пароход и стали подниматься по Волге, но все как-то не тянуло нигде пристать.»