Переводчик Е. Карманова

 

Мэтью Гэбриэль, Дэвид М. Перри

Светлое Средневековье. Новый взгляд на историю Европы V-XIV вв.. — СПб.: Питер, 2023.

 

ISBN 978-5-00116-809-6

© ООО Издательство "Питер", 2023

 

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

 

Посвящается Рейчел, Ули, Шеннон, Нико и Элли, а также всем нашим коллегам, которые трудятся над изгнанием призраков Средневековья и стараются сделать изучение прошлого более справедливым, открытым и доброжелательным

Введение. Светлые века

Эта история началась на восточном побережье Италии примерно в 430 году нашей эры. Был ясный, солнечный день. Мастера вошли в небольшую часовню в Равенне и начали работать, постепенно превращая ее своды в голубое небо. Работников пригласила, как мы предполагаем, женщина по имени Галла Плацидия — сестра римского императора, королева вестготов, а затем регентша Западной Римской империи. Набожная христианка, она возводила и восстанавливала церкви в Иерусалиме, Риме и здесь, в Равенне. Она хотела оформить небольшую часовню как усыпальницу, возможно, видя в ней место последнего упокоения для себя или своего сына, который умер во младенчестве. Что там было на самом деле, мы точно не знаем: есть гипотезы, но нет точных ответов. Правда, сохранилось само здание. В свежую известку неизвестные нам художники вдавили тессеры — кусочки смальты трапециевидной формы, наполненные синевой ляпис-лазури. Так потолок превратился в голубое небо. Древние мастера взяли стекло с вкраплениями золота — и на рукотворном небе зажглись звезды. Синие стены украсили белой, желтой и оранжевой смальтой — цветами из Эдемского сада. Технологии создания мозаики были известны с древности, но в этой часовне произошло нечто особенное. Художники, украсившие ее, открыли новую эпоху. Начался процесс трансформации общества, который полностью изменил баланс сил, культурные нормы и представления о смысле человеческого существования.

Прошли века. Но и сейчас эта старинная мозаика все так же отражает свет под разными углами. Почти 1600 лет спустя здесь все мерцает, как сами звезды.

На одной из стен изображен Иисус — добрый пастырь, восседающий среди своей паствы. В более ранних образах обычно подчеркивалась грубая человеческая природа Христа, его изображали с ягненком на плечах. Но здесь овцы стоят поодаль и смотрят на Иисуса, а одна из них тычется носом в его руку. Вероятно, художники искали истину другого рода, и сияющие золотом одежды должны были подчеркнуть божественную сущность Христа, в противовес человеческой, характерной для искусства позднеклассического мира. На другой стене изображен святой перед раскаленной железной решеткой. Возможно, это святой мученик Лаврентий, ныне покровитель поваров. Римляне сожгли его заживо, но он до конца сохранял спокойствие и твердость духа. А может, это святой Винсент — его книги сожгли язычники, а затем и его самого истязали огнем. Как бы то ни было, истории, которые рассказывают нам стены этой часовни, сплетают воедино нити времени, культуры и пространства и подтверждают преемственность традиций.

Начало и конец любой истории произвольны; они обрамляют то, что хочет поведать рассказчик. Мы хотим избавиться от мифа о «темных временах» Средневековья. Эту эпоху мы привыкли воспринимать как смутную, погруженную в полумрак, в ней все противоположно тому, как мы видим современный мир. Но давайте на время забудем традиционные границы между Античностью и Средневековьем: Никейский собор в 325 году н.э., разграбление Рима в 410 году и низложение в 476 году Ромула Августа, «последнего» римского императора на Западе. В нашей культуре принято считать, что Средневековье существовало как некое отдельное явление и имело начало и конец. Ну что ж, пусть так, но мы вовсе не обязаны начинать с упадка, тьмы и смерти. Начнем со светлых и спокойных событий. Конечно, не для того, чтобы забыть о жестоком прошлом и ограничиться простодушной ностальгией. Мы лишь хотим показать, что избранные человечеством пути вовсе не были предопределены заранее. Изменим ракурс, сосредоточимся на людях, о которых обычно не упоминают, рассказывая про эту эпоху. Итак, 430 год, Равенна, часовня.

Средневековье завершится почти через тысячелетие, в 1321 году, в этом же городе, в этом же здании. Прогуливаясь с поэтом Данте Алигьери, мы увидим, что сохранилось в прежнем виде и что изменилось. Он черпал вдохновение из этих мозаик, когда облекал в художественные образы свою картину мира. Он мыслил в масштабах Вселенной. Данте был изгнан из родной Флоренции и завершил свой жизненный путь при дворе князя Равенны. Он посетил Венецию, увидел промышленный Арсенал, построенный в начале XII века, и в своей «Божественной комедии» поместил его в Ад. Папам и флорентийцам, как считал Данте, тоже место в аду. Фракционная политика папства и средневековая демократия Флоренции возмущали Данте, и он их проклинал. Но в Равенне, кажется, его до глубины души тронули спокойствие мавзолея Галлы Плацидии и величие императорских мозаик Юстиниана и Феодоры в базилике Сан-Витале. Именно здесь, в Равенне, возможно, под сверкающими сводами церкви, построенной за тысячелетие до него, он обрел вдохновение, чтобы завершить «Рай», последнюю книгу «Божественной комедии».

Труд Данте — одно из величайших произведений искусства Средних веков. Это произведение, конечно, прочно связано с эпохой, политическим и культурным контекстом. Но корни «Божественной комедии» — это и более ранняя традиция, тысячелетняя история искусства, культуры и религии. «Божественная комедия» утопает в смерти и мраке, даже когда описывает красоту и свет; восхождение Данте через Ад и Чистилище в Рай завершается видением Бога как чистого сияния. Вероятно, такой же путь должны представлять себе люди, которые смотрят на небо и звезды мозаики в мавзолее Галлы Плацидии. Мы видим это так: Средние века начинаются и завершаются надеждой погреться в лучах света.

Конечно, не вся средневековая красота сакральна. Портреты византийских императоров в базилике близ мавзолея Галлы Плацидии тоже принадлежат этой эпохе — не только «исторически», но и потому, что в эти портреты встроены многочисленные смыслы. Эти мозаики — символ средиземноморского средневекового мира, который всегда в потоке и которому свойственны проницаемые границы, постоянное движение и культурное смешение повсюду, куда не взгляни.

Мы именно так и смотрим. А еще прислушиваемся к смеси языков, на которых говорят мореходы, неизменному многоязычию Европы, Азии и Северной Африки. Мы видим рынки, где евреи говорят на латыни, христиане — на греческом и все — на арабском. Мы наблюдаем, как на венецианских кораблях везут на продажу кокосы, имбирь и попугаев, и как в конечном счете все это оказывается в портах средневековой ­Англии. Мы замечаем загорелые лица североафриканцев, которые всегда жили в Британии, а также видим крестьян со Средиземноморского побережья Франции, рассказывающих грязные истории о похотливых священниках, распутных женщинах и обманутых мужьях.

Но все, что имеет начало, должно иметь и конец, иначе не будет ни medium aevum, ни «средних веков», ни «средневековья». Мы выбираем в качестве конечной точки XIV век, Данте. Итальянские гуманисты, последовавшие за ним, недвусмысленно отвергали Средневековье и утверждали, что они живут в эпоху обновления, так называемого Возрождения, Ренессанса. Мы могли бы считать концом Средневековья чуть более поздний период XIV века, когда чума опустошила Азию, Европу, Северную Африку и Ближний Восток. Или XV век, когда тюрки-османы сокрушили восточное Средиземноморье, создав новую империю, простиравшуюся от Индийского океана до городских стен Вены, — империю, которая сражалась с христианами-венецианцами и союзничала с христианами-французами. Некоторые вообще утверждают, что Cредневековье завершилось лишь с Французской революцией и падением монархии — то есть в конце XVIII века.

Но все эти версии недостаточно убедительны. ­Если присмотреться повнимательнее, мы увидим, что итальянцы, включая Данте, — продукт предыдущих времен, весьма «средневековых». Чума пришла потому, что между Азией и Европой существовали постоянные связи, которые устанавливались на протяжении столетий. Тюрки-османы — этот народ с богатейшей культурой — несли из Персии в Иберию конкурирующие идеи: от Священного Писания до Аристотеля. Благодаря тюркам по разным регионам распространялись предметы роскоши, философские учения и… бактерии. Французская революция состоялась только потому, что средневековые люди экспериментировали с демократией, пусть и в небольших масштабах, и имели долгую историю антиавторитарных восстаний. Народы, чума, искусство, правительства и войны — все это принадлежит средневековому миру.

Но если все эти события неразрывно связаны с тем, что происходило ранее, почему мы вообще считаем, что были какие-то Средние века? Ведь у истории нет ни отправной, ни конечной точки. Ясно то, что в XIV и XV веках люди, разочарованные политическим хаосом и войнами предыдущей эпохи, решили переосмыслить свой мир и связать его с античностью. Это была попытка порвать с предшествующим тысячелетием. На протяжении XVIII и XIX веков империалистические европейские державы занимались разработкой концепции нового мирового порядка. Интеллектуальная элита, предшественники ученых-медиевистов (и даже иногда — собственно ученые) пытались объяснить, почему белая кожа — современная концепция, хотя и со средневековыми корнями — оправдывает их господство в мире. Они опирались на идею протонаций, учитывая как исторические связи с Грецией и Римом, так и самобытные традиции средневековых государств. Эти мыслители использовали вымысел о Европе, выдуманную концепцию «западной цивилизации» как нить, связывающую воедино современный мир. Глядя вовне, они видели варварство. Вглядываясь в прошлое средневековой и классической Европы, они представляли, что видят такие же белые лица, как у них самих. Но это, конечно, было ошибочное представление.

Для нашего времени Средневековье — это своего рода парадокс. Когда хочется отбросить текущие проблемы в прошлое — исламский терроризм, неудачный опыт борьбы с заболеваемостью COVID-19 или даже процесс получения водительских прав (слишком забюрократизированный), — мы говорим «средневековье». Сторонники превосходства белого человека над остальными, желающие оправдать свою теорию и «узаконить» ее, тоже обращаются к Средним векам и в качестве аргументов называют роскошные золотые артефакты, величественные замки и соборы. Средние века — особая эпоха. Это и хорошее, и плохое время, и ясное, и темное одновременно. Миф о «темных веках», который довольно успешно сохраняется в массовой культуре, дает простор воображению. Еще бы: конечно, в сумерках фантазия может разыграться, сосредоточившись на видимых мелочах и придавая им огромное значение.

Наша история гораздо сложнее.

Светлые века — это красота и свет витражного стекла в высоких сводах собора, кровь и пот его строителей, золотые церковные реликвии, благочестие верующих. Но это также и войны, которые велись за религиозные идеи, и сожжение еретиков. Светлые века — период примерно за тысячу лет до Данте. Европейцы и в эту эпоху жили в условиях переплетения разных культур. Они не ограничивались Европой, они знали о существовании остального мира — большого мира. Люди говорили на разных языках и исповедовали разные религии. Среди верующих было много христиан. Но Европу и Средиземноморье также населяли мусульмане, евреи и многобожники. Все они любили и ненавидели, страдали и мечтали. Многие из них писали о своей жизни, создавали картины и другие произведения искусства. Эти люди оставили после себя материальное наследие, к которому мы можем обратиться и сегодня.

В Светлые века ученые исследовали звезды и планеты, основывали университеты, при этом не отказываясь от веры в высшие силы. Так же, как и сейчас, в то время были люди, которые подавляли свободу других и даже убивали тех, кто от них отличается. Светлые века занимают особое место в истории, поскольку в этой эпохе скрыто все многообразие возможностей, данных человечеству. Однако все это до настоящего времени было нам недоступно из-за предубеждений — мы привыкли говорить о Темных веках. Причем мифы о Средневековье часто создавали и подкрепляли мы сами, историки-медиевисты.

Мы оба, авторы этой книги, — историки, специалисты по западноевропейскому Средневековью. Мы много лет работаем с первоисточниками, проводим собственные исследования. Заняться историей Светлых веков нас сподвигли работы сотен других ученых, которые развенчивали старые мифы, старались создать более полную картину той эпохи. Наши коллеги и учителя, описывая этот исторический период, включили Европу в широкие глобальные системы торговли, религии. Мы узнали о средневековых идеях терпимости, узнали, как формировались представления о расовых различиях и иерархиях. Мы познакомились с проявлениями невероятной красоты и шокирующего невежества. Медиевисты создали, а затем разрушили концепцию феодализма и заменили ее идеей разветвленных родственных связей и иерархии, различной в зависимости от конкретной местности и традиций. Теперь мы стали осведомленнее: знаем гораздо больше о средневековом сексе, насилии, представлениях о гендере, красоте, ненависти, терпимости. Мы знаем, какой была средневековая политика, экономика и многое другое. Медиевисты причастны к созданию концепции Темных веков. Некоторые идеи Средневековья и сегодня используются в агрессивных идеологиях, пропагандирующих ненависть, но медиевисты, к счастью, признают свои ошибки и пытаются их исправить.

Сейчас, в третьем десятилетии XXI столетия, интерес к Средним векам огромен, но мы, историки, не признаём стереотипы об этой эпохе, которыми руководствуется массовая культура. Отчасти массовый интерес к этим временам вызван широким распространением средневекового фэнтези — «Игра престолов», «Викинги» на телеканале History или видеоигры вроде Crusader Kings и Assassin's Creed. Иногда интерес бывает связан с тем, как термином «средневековый» оперируют современные политики. Обычно это слово звучит, когда речь идет о западной цивилизации — «цивилизации белого человека». Иногда символы Средневековья используют ультраправые, помещая их на щитах, на флагах, как это было во время штурма американского Капитолия. Эти же символы можно увидеть на имидж­борде массового убийцы из Новой Зеландии. Левые тоже при случае прибегают к этой риторике, называя, например, особо жестокие акты насилия «средневековыми». Это прилагательное используется как эпитет, обозначающий отсталость, нечто архаичное, чему нет места в современности. Да, выражение «темные века» давно уже вертится на языке. Левые и правые оказываются едины в своей оценке прошлого. Они говорят: «Средне­вековье какое-то!», имея в виду «темные века». Правые ностальгируют по утраченному, а левые выражают таким образом свое отношение к прошлому, которое лучше забыть. На лекции по средневековой истории учащиеся приходят, чтобы узнать побольше о темноте и агрессии. Отчасти это происходит потому, что телевизионные шоу и фильмы претендуют на «подлинное» отображение Средневековья, оправдывая таким образом картины сексизма, насилия и пыток. Никто не упоминает о Средних веках, когда собирается что-то рассказать о терпимости, красоте и любви. Но Средние века, они же Светлые века, включают в себя всё: свет и мрак, человечность и жестокость (а вот драконов, к сожалению, не так уж много).

Мы расскажем новую историю европейского Средневековья. А для начала проследим за путешествиями, хитростями, победами и трагедиями Галлы Плацидии, чтобы переосмыслить V век, отталкиваясь от нетрадиционной предпосылки: Рим не пал.

Все продолжается и все меняется. Политическим центром станет великий город Константинополь, а затем — городские центры новых исламских империй. Иерусалим всегда будет пленять воображение средневекового человека, но завоевывать его так последовательно, как это нам много лет рассказывали историки, никто не будет. Далеко на севере мужчины и женщины будут мечтать и размышлять о природе времени. Численность городов будет снижаться, значимость их будет становиться меньше — люди будут искать новые способы организации политической, экономической и культурной жизни. Основой стабильности станут новые представления о Боге и религии. Эти идеи зажгут пламя в сердцах людей, будут подпитывать развитие и в итоге приведут к расцвету интеллектуальной и литературной жизни. Но этот огонь опалит тех, кто «отошел от истинной веры». Затем мы увидим, как круг замыкается. Вновь вырастут города. Башни устремятся к небу. Связи между регионами на самом деле никогда не разрывались, но от века к веку становились то сильнее, то слабее. Люди торговали, путешествовали, постоянно обменивались идеями. Так и возникли условия для того, чтобы средневековый итальянский поэт пошел по следам позднеримской императрицы. Добро пожаловать в Светлые века!

 

Глава 1. Звезды над Адриатикой

Давайте вернемся в часовню Галлы Плацидии в Равенне. Эта часовня была возведена в V веке и до сих пор считается мавзолеем, хотя никогда не была местом погребения императрицы. О Галле Плацидии сейчас вспоминают редко — сообщают лишь о ее регентстве при малолетнем сыне. Говоря о V веке, чаще уделяют внимание знатным мужчинам и крупным сражениям. Но если мы посмотрим на историю жизни этой женщины иначе, то увидим совсем другое начало европейского Средневековья — в котором Рим не пал.

Небольшое замкнутое пространство мавзолея — это продолжение римской религиозной, художественной, политической и технической культуры в новый период, в начале христианской эпохи. Женщина, для которой был выстроен мавзолей, много путешествовала по Средиземноморью. Она родилась в Константинополе, девочкой переехала в Италию, затем во Францию и Испанию, а после снова в Италию, Константинополь и, наконец, опять в Италию. В 423 году в Равенне она правила всей Западной Римской империей от имени своего маленького сына. Галла Плацидия умерла в 450 году. В этот момент империя была в опасности и переживала бурные перемены. Степень и характер этих опасностей, впрочем, не слишком отличались от того, что уже случалось раньше. В Риме всегда соперничали фракции, всегда существовали внешние угрозы. Это был мир, простиравшийся на тысячи миль, мир, способный рождать красоту, проявлять доброту — но в то же время способный к насилию.

Почему так ярко сияют звезды в мавзолее Галлы Плацидии в этом тихом уголке Равенны? Потому что этот мавзолей оформили гениальные художники. Расположенные близко друг к другу золотые звезды украшают самую высокую часть потолка (свод), а ниже раскинулось второе поле — звезды, напоминающие цветы, которые парят в лазурной синеве стекла. Сияющие красные, золотые и белые узоры переливаются, как в калейдоскопе. Полосы более темных цветов обманывают зрение, заставляя видеть движение в статичном стекле. Стены из сверкающего алебастра усиливают свет — солнечный или от свечей, и само золото на сводах кажется источником света. Приподнятый пол делает зрителя ближе к потолку — это усиливает волшебный эффект. Древние храмы Средиземноморья — как иудейские, так и политеистические — всегда использовали манипуляции со светом и изображением неба, чтобы воздействовать на людей, так было и в христианские времена, во время правления Галлы. Верующие, глядя на убранство храма, видели и чувствовали, как земное соединяется с небесным.

Но какое все это имеет отношение к Риму и империи? Политические, социальные и религиозные потрясения 400-х годов позволили по крайней мере с XIV века, а возможно даже со времен Галлы Плацидии, говорить о падении Рима. В 410 году большая группа солдат, многие из которых были потомками германцев и недавно переселились на римскую территорию, разграбила Рим. В наступление их вел Аларих — полководец и король вестготов. В 476 году военачальник Одоакр сверг ­Ромула Августа, тогдашнего императора Западной Римской империи, и не потрудился присвоить себе этот титул. Казалось бы, империи на Западе пришел конец. ­Разорение Рима и свержение Ромула Августа часто представлялись как конец одной эпохи и начало другой. Знаменитый епископ Августин Иппонийский, старший современник Галлы Плацидии, посвятил первую книгу своего колоссального труда «О граде Божьем» описанию бедствий, которые обрушились на Рим в 410 году. Он был уверен в том, что это не вина христиан, и в том, что после разорения Рима многое изменилось. Позже, в XVIII веке, этот нарратив подхватил Эдуард Гиббон в своей «Истории упадка и разрушения Римской ­империи». Этот нарратив используется и по сей день, хотя и с некоторыми нюансами. С его помощью описывают так называемое падение Рима и начало Темных веков.

Но на самом деле все гораздо сложнее.

В 476 году Одоакр действительно сверг одного римского императора, но затем объявил, что подчиняется другому римскому императору в Константинополе. Таким образом, он в каком-то смысле вновь объединил Восточную и Западную Римские империи под началом единого правителя в Малой Азии. И подобное повторялось неоднократно. На протяжении последующих веков правители Западной Европы подтверждали свою политическую легитимность с помощью связей с Римской империей в Восточном Средиземноморье — империей все еще живой и здравствующей. Обычно о своей «римскости» (Romanitas) сообщали сразу несколько правителей, хотя точный характер этих связей мог значительно различаться. Кроме того, даже средневековые народы, не считавшие, что ими управляет римский император, все равно сохраняли эту связь — многое в культурных и социальных нормах христианства восходит к римским традициям.

Более того, Рим продолжал играть важную роль для элит региона, хотя центры власти и переместились в Равенну и Константинополь. Сохранялась идеологическая связь, потребность в политической легитимности, восходящей к легендарным Ромулу и Рему. Город все еще оставался социальным и культурным центром, и представители римской элиты играли важнейшую роль в правительстве и властных структурах. Это возвращает нас к Галле Плацидии и ее мавзолею с куполом из сияющих звезд.

Галла правила Западной Римской империей с 425 по 437 год, пока ее сыну Валентиниану не исполнилось восемнадцать и он сам не стал императором. Политическим центром была Равенна, город, который стал столицей Западной Римской империи только в 402 году, когда сводный брат Галлы, император Гонорий (393–423 гг.1), перенес ее туда из Милана. Замысел состоял в том, что легкий доступ к Восточному Средиземноморью с побережья Адриатики обеспечит большую сплоченность правителей империи, а болотистая местность вокруг города защитит его от вторжения. В период своего правления Галла, очевидно, построила роскошный храмовый комплекс, от которого до наших дней сохранилась только часовня, в силу традиции называемая мавзолеем. Галла управляла империей из Равенны, но никогда не теряла веры в превосходство Рима. Ближе к концу жизни, году в 450-м, Галла написала письмо своим племяннице и племяннику в Константинополе — императору Феодосию II (416–450 гг.) и его сестре Пульхерии. Галла отчитала их за то, что они пренебрегали религией, и посоветовала объединить усилия, ибо, по ее ощущениям, христианская церковь в Восточном Средиземноморье лежала в руинах. Она утверждала также, что с ней и ее сыном императором Валентинианом III (425–455 гг.) очень любезно обращался римский епископ, папа Лев I (440–461 гг.). Лев встретил Галлу и ее спутников «по прибытии в древний город» и сообщил, что церковные диспуты в Восточном Средиземноморье дестабилизируют обстановку и что поддержка христианства, традиционная для империи со времен Константина, под угрозой. Нужно было что-то делать. Поэтому Галла и написала письмо, которое мы процитировали выше, — в этом письме, по сути, подтверждался ее статус как «самой благочестивой и благоденствующей, вечной Августы и матери», а римский порядок противопоставлялся беспорядкам новомодного Константинополя.

Нужно было прислушаться к епископу Рима (то есть Льву), поскольку святой Петр «первым утвердил первенство [и] получил ключи от Царства Небесного». Галла слегка пожурила своих августейших родственников: «Нам подобает во всем придерживаться должного уважения к этому великому городу, который есть господин всея земли; и мы обязаны самым внимательным образом позаботиться о том, чтобы то, что в прежние времена охраняло наш дом, и сейчас не ущемлялось». То есть в середине V века, спустя десятилетия после разграбления Рима готами, Галла утверждала, что именно Рим — центр христианской религии, старый центр империи. И что Восток должен с большим почтением относиться к старшим на Западе.

Галла Плацидия посетила Рим в 450 году не впервые. За шесть десятилетий своей жизни она бывала там неоднократно. Она была там в 410 году, когда вестготы осадили город, разграбили его, ушли, вернулись, снова разграбили, а затем взяли в плен саму Галлу. Ее собратья-христиане оценивали судьбу Рима по-разному. Отец Церкви Иероним считал, что все очень, очень плохо. В письме неким адресатам из Италии, написанном в окрестностях Иерусалима, в Палестине, он назвал события 410 года бедствием, отметив: «Столица Римской империи охвачена пожаром; и на земле не осталось ни единого уголка, где бы ни укрывались изгнанные римляне».

Другие высказывались более оптимистично. ­Августин в своем труде «О граде Божьем» отмечал, что это не первый случай, когда на Рим нападают враги. Конечно, у Августина был свой интерес. Он хотел оправдать христианство, ведь в жестокостях 410 года многобожники обвиняли именно эту религию. Поэтому Августин утверждал, что для Рима эти события вряд ли были каким-то необычайным бедствием — и уж точно не катастрофой, которая бы угрожала империи. Августин (позже его поддержал влиятельный ученик Орозий) писал, что целое «облако богов» защищало Рим в языческую эпоху, однако огонь и война не раз опустошали город. Град человеческий (в противовес граду Божьему) всегда был полон раздоров и распрей.

Историки несвободны от контекста своей эпохи, Иероним и Августин — конечно, не исключение. Нам нужно увидеть этот контекст, чтобы понять, что там могло происходить на самом деле. Современникам Иероним представлялся монахом, человеком, который отрекся от мира, чтобы посвятить себя духовной жизни. В середине письма, посвященного тому, стоит или нет дочери его собеседника выходить замуж, Иероним рассказывает о разрушениях, постигших Рим в результате нападения готов. Описывая бедственное положение города, он подталкивает своего друга (получателя письма) к тому, чтобы тот позволил своей дочери стать монахиней. Выбрав такой путь, она сможет защитить себя от сексуального насилия (а еще — принять аскетические идеалы Иеронима). Августин был епископом. В Средние века эта должность была не только духовной, но и административной. Он видел ситуацию гораздо шире, рассматривал каждое событие в контексте священной истории. Но при этом ему было важно, чтобы его паства, состоящая из римлян, не впадала в панику. Все это не значит, что мнение Августина и Иеронима не нужно учитывать. Но нам нельзя ограничиваться богословскими трудами отцов церкви, чтобы оценить взлеты и падения империй. Стоит рассмотреть и другие свидетельства.

Итак, начнем с готов. Кем были эти люди, разграбившие Рим в 410 году? Историю о массовых вторжениях «варваров», возникших из ниоткуда, как и многие другие истории о крахе, в котором виновны внешние силы, нужно рассматривать в более широком контексте, учитывающем состояние тогдашнего общества, массовую миграцию и сопутствующие ей перемены. Германцы и другие народы Северной и Восточной Европы, а также Северо-Западной и Центральной Азии пересекали границы Римской империи в обоих направлениях на протяжении столетий. Иногда они являлись как захватчики, иногда присоединялись к союзным войскам, часто приходили как торговые партнеры, а также (особенно с конца 300-х годов) как беженцы. В 370-х годах, когда большая группа готов проникла в Восточную Европу (в основном в римскую провинцию Фракия на Балканах), разразился голод. Римские чиновники, которые были обязаны помогать беженцам, вместо этого загоняли их в лагеря и практически не кормили. Порой готам приходилось продавать в рабство собственных детей в обмен на собачье мясо, просто чтобы выжить (об этом свидетельствует историк Аммиан Марцеллин).

Если это правда, то неудивительно, что готы при первой же возможности решили дать отпор. Легко понять, почему за этим последовала жестокая война. Одно из самых известных событий той войны — битва при Адрианополе 378 года, в ходе которой, к всеобщему удивлению, готы победили и даже убили римского императора Валента. Не менее значим и последовавший за этой войной мир. Готы заключили соглашение с преемником Валента, императором Феодосием I, и массово расселились по всей Юго-Восточной Европе. За пару поколений они фактически стали римлянами и даже служили в римских легионах по всей империи. Но тут снова вмешалась борьба за власть в самой Римской империи. Она-то и привела готов, которых мы теперь называем «западными», или «вестготами», под предводительством Алариха в Италию, заставив выступить против Западной Римской империи.

Военные и дипломатические подвиги, а также ошибки, союзы, предательства, которые привели к трем осадам и в конечном счете к завоеванию Рима в 410 году, — всё это легенды. Аларих сражался с полководцем Стилихоном (наполовину германцем по происхождению), который возглавлял войска, составлявшие основную часть римской армии. Позже Аларих вступил в союз со Стилихоном. Император Гонорий I (брат Галлы Плацидии) казнил Стилихона, его сына и семьи многих его солдат. Уцелевшие римские солдаты бежали, примкнули к Алариху, сделав его армию непобедимой. Но даже осадив Рим, вестготский генерал продолжал добиваться мира.

Дело было не в том, что Аларих не рассчитывал на победу. Напротив, он, вероятно, боялся, что победит. Не факт, что он хотел такого завершения войны. Этот гот возглавлял армию, которая состояла из романизированных германских народов. И он вполне мог считать, что стоит в тени римских военачальников прошлого, которые в разное время сталкивались с мощнейшим табу — запретом на ввод войск в священный город. Иными словами, Аларих вообще-то считал себя римлянином. Он хотел восстановить союз с великой империей и возглавить ее.

Но поход продолжился, и Аларих в итоге одержал победу — разграбил Рим. Галла Плацидия на протяжении всей войны оставалась в своей резиденции, играя важную роль в обороне города. Именно Галла разрушила союз императора Гонория с генералом Стилихоном, когда обвинила (скорее всего, это была клевета) Серену, жену Стилихона и свою двоюродную сестру, в сговоре с готами, а затем задушила ее. Галла всегда была важным действующим лицом, полноправной силой, с которой нужно считаться.

Она пережила первое разграбление города в 410 году. Затем Аларих умер своей смертью, и новый предводитель готов Атаульф (411–415), видимо, вернулся в Рим и взял Галлу Плацидию в плен. Вскоре Атаульф покинул Италию и направился в южную Францию, а затем через Пиренеи в Иберию. В 414 году Галла и Атаульф поженились. Невеста была одета в шелка, а в качестве свадебного подарка он преподнес ей трофеи из Рима.

Конечно, легко отвлечься на отношения Галлы Плацидии с влиятельными мужчинами и посчитать, что она была всего лишь пешкой. К примеру, мы не можем знать, добровольно ли она вышла замуж за Атаульфа. Однако дипломатические браки были обычным явлением для римской элиты тех времен, а учитывая то, какую роль Галла сыграла в низвержении Стилихона, сложно утверждать, что она стремилась завершить войну с готами раз и навсегда. Но мы можем точно сказать, что этот брак не свидетельствует о разрушении Римской империи. Скорее он подтверждает готовность римлян вступать в союзы с германскими «завоевателями», стремление объединить режим, узаконенный завоеванием, с наследием имперского правления.

Иордан, константинопольский чиновник и гот по происхождению (снова заметим, что германцы, работающие на Римскую империю, тогда были нормой), так описал в 550 году эту свадьбу: «Атаульфа пленило ее [Галлы Плацидии] благородство, красота и целомудренная чистота, поэтому он взял ее в жены законным браком на Форуме Юлия в городе Эмилия. Когда варвары узнали об этом союзе, они пришли в еще больший ужас, поскольку Империя и готы теперь, казалось, стали единым целым». Заявление Иордана о готско-римском союзе на основании одного этого брака, возможно, было преувеличением: войны на итальянском полуострове на протяжении дальнейших столетий не прекращались. Однако сам факт такого заявления ясно свидетельствует о том, что чиновники в восточном Средиземноморье вовсе не воспринимали переселение германских народов как признак краха империи. Самые разные группы людей приходили в Римскую империю в поисках высоких должностей и общественного статуса. Часто они сохраняли элементы собственной идентичности, но при этом чувствовали себя римлянами.

Брак Галлы с Атаульфом был недолгим. Они переехали в Испанию, начали создавать новое римское государство, у них родился сын по имени Феодосий — таким образом, сын короля получил римское имперское имя. Но Феодосий умер во младенчестве от естественных причин и был похоронен в серебряном гробу в церкви у стен Барселоны. Уже в следующем году Атаульф погиб — его убил в ванной разгневанный слуга. Брат Атаульфа Сигерик, желая избавиться от соперников, приказал Галле покинуть Барселону и Испанию. Но и сам прожил недолго — его убил другой вестгот по имени Валлия. Затем Валлия договорился о перемирии с Римом, одним из условий было возвращение Галлы в Италию. Она действительно вернулась и в 417 году вновь вышла замуж — за самого влиятельного полководца Западной империи Констанция. Вскоре у них родились дети — дочь Гонория и сын Валентиниан. К 421 году дела Галлы, казалось, снова пошли в гору: Констанций стал соправителем императора Гонория, ее брата.

Но скоро все закончилось. В том же году Констанций III умер своей смертью.

После смерти мужа Галлы император Гонорий вернул себе полную власть. Он с подозрением относился к своей влиятельной сестре и вынудил Галлу бежать из Италии вместе с детьми. Она отправилась на восток и на несколько лет укрылась в Константинополе. Но фортуна скоро вновь улыбнулась ей: Галла с ­триумфом вернулась в Равенну в 425 году. Брат ее умер, а враги были повержены — над ними взял верх ее племянник, император Восточной Римской империи Феодосий II. Валентиниан, сын Галлы, которому тогда было всего шесть лет, был провозглашен Августом ­Западной Римской империи перед Римским сенатом. Это случилось в том числе потому, что Галла заклю­чила договор с полководцем Флавием Аэцием, популярным среди германских народов империи, и объявила его главнокомандующим войсками Запада (magister militum). Затем Галла поселилась в Равенне и правила как регентша в течение следующих двена­дцати лет.

Все эти годы она искусно вела переговоры как на Востоке, так и на Западе. Короли, генералы, братья, двоюродные братья — все пали, а Галла Плацидия устояла и в конечном итоге увидела, как ее сын стал правителем — императором Валентинианом III. Можно сказать, что в начале V века сама Галла стала символом римской преемственности. Но кроме политических талантов у нее были и другие; сохранившиеся источники указывают на то, что она лично занималась проектированием храмовых мозаик; отдельные сохранившиеся письма свидетельствуют о богословском образовании Галлы, глубоких знаниях, которые позволяли ей уверенно дискутировать с епископами, монахами и императорами о божественной и человеческой природе Иисуса и о роли Девы Марии.

В 450 году Галла и ее сын, император, отправились в Рим на встречу с папой Львом. Путешествие прошло как обычно, без происшествий, но после него Галла заболела и умерла. Она была погребена в соборе Святого Петра в Риме. Но незадолго до своей кончины Галла успела совершить еще кое-что. В соборе Святого Петра прямо перед своей смертью она перезахоронила своего маленького сына Феодосия — младенца, который умер очень давно, еще когда она жила в Испании. Как его тело попало в Рим, остается загадкой. Отправила ли она кого-то за маленьким серебряным гробиком? Или все эти годы оплакивала своего давно умершего сына и везде возила этот гробик с собой? Маленькую часовню в Равенне она, возможно, заказала не для себя и не для мощей святых, а для того, чтобы похоронить там своего потерянного сына. Но передумала, оказавшись перед смертью в Риме.

В истории Галлы видна история самой Римской империи. Новые народы сливались с уже существовавшими, старые идеи объединялись с новыми, подготавливая почву для наступающей эпохи. Новая форма верховной власти, в которой правители подтверждали свою легитимность с помощью тесных связей с христианскими лидерами, стала нормой для всего Средиземноморья и большей части Галлии (позже эти земли станут королевством франков и в конечном счете Францией). В регион приходили новые народы, которые вступали в союзы с римской верховной властью, римской элитой и перенимали римские традиции. По мере распространения христианства территория поделилась на административные регионы в соответствии с римскими бюрократическими нормами. Члены религиозных ­орденов, монахи читали и копировали латинские тексты и создавали собственные. Словом, Римская империя эволюционировала, но продолжала существовать — на практике, а также в сердцах и умах правителей западной и средиземноморской Европы.

Рим изменился, но перемены сопровождали его на всем протяжении истории — с самого начала. Политические центры многократно перемещались. Административные территории дробились, объединялись и снова дробились. Идея того, что Рим пал, основывается на концепции однородности, на исторической статичности. Эта идея предполагает, что существовало некое централизованное протосовременное национальное государство, которое гораздо больше напоминает Британскую империю XVIII века, чем любую античную реальность. Гиббон считал, что грубая страстность раннего христианства (как он ее воспринимал) разрушила Рим и привела безупречную стабильную империю к краху. Но Гиббон был расстроен потрясениями Французской революции. Любая страстность, как он полагал, опасна. Он мечтал о целомудренной Италии, которую представлял себе, глядя на руины Рима и Равенны как путешественник-дилетант. Как только Рим приспособился к новым реалиям меняющегося европейского и средиземноморского мира, для Гиббона он «перестал существовать». Германцы не могли быть настоящими римлянами, женщины не могли по-настоящему править и т.д. Но, как мы с вами увидели, самих римлян в то время подобные сценарии особенно не смущали. Новые группы добровольно пополняли население империи. Как и в прежние века, войны заканчивались массовым порабощением людей — их насильно отправляли на рынки рабов, и таким образом они рассеивались по всей империи. Рим пережил 69 год н.э., год четырех императоров, хаос начала III века, разделение на Восточную и Западную империи в 280-х годах, укрепление Константинополя в IV веке и, наконец, бурную эпоху Галлы Плацидии. Да, все изменилось. Но все всегда меняется — этот процесс неостановим.

Стоя в небольшой часовне Галлы в Равенне, сложно воспринимать позднеримское христианство исключительно как эпоху опасных страстей. Христиане вершили разгромы и убийства. Сама Галла наверняка ответственна за тысячи смертей. Но христиане еще и возводили великолепные строения, освещенные сиянием звезд. Галла Плацидия заказала для своей укромной часовни в Равенне массивный золотой канделябр со своим портретом в центре. На канделябре была надпись: «Я приготовлю лампаду для своего Христа». Этот свет мы увидим в храмах будущего тысячелетия — он отражается от стен Багдада и льется через роскошное окно-розу собора в Шартре. Пожары, подобные римскому в 410 году, случались снова и снова, но мастера продолжали творить — украшали своды храмов звездами повсюду, где люди могли найти хоть немного покоя.

Спустя сорок лет после разграбления Рима Аларихом и его армией Галла по-прежнему называла Рим «владычицей земли» и часто туда возвращалась — даже когда ее власть распространялась на все Средиземноморье. Ни крестьяне, ни иностранцы, занимавшие в Риме крупные посты в этом столетии — как и в последующих, — не свидетельствовали о крахе империи. Тело Галлы Плацидии пролежало еще по меньшей мере тысячу лет в простом саркофаге в соборе Святого ­Петра рядом с серебряным гробиком ее первенца. Своего ребенка, умершего во младенчестве, она привезла на покой домой — в Рим.

Глава 2. Мозаики нового Рима

Примерно через девяносто лет после того, как Галла Плацидия упокоилась рядом со своим маленьким сыном, римляне вернулись в Равенну. Но эти были не те римляне, что прежде. Армия прибыла из нового Рима на Востоке — Константинополя — и взяла западную столицу в осаду. Генерал по имени Велизарий возглавил завоевательный поход императора Юстиниана (527–565 гг.) в Северную Африку. Осада Равенны приближала полное завоевание Италии Восточной Римской империей. Десятилетия, последовавшие за эпохой Галлы Плацидии, оказались неблагоприятными для Италии: разные римские правители сражались между собой, и новые волны вторжений сводили на нет эффективность императорского управления. Рим снова разграбили в 455 г., на этот раз вандалы. Затем новая группа завоевателей-остготов (отделившихся от готов, о которых речь шла в предыдущей главе) взяла под контроль большую часть полуострова и укрепила свою власть при короле Теодорихе в начале 490-х годов.

Как и другие романизированные чужеземцы, Теодорих счел полезным связать свой режим с имперским прошлым Рима. В целом он поддерживал хорошие отношения с Константинополем. Италия при остготах в начале VI века сохраняла римские правительственные учреждения и поэтому, возможно, была более «римской» — с точки зрения искусства, политики и многого другого, — чем другие регионы, которые находились непосредственно под управлением императора Восточной Римской империи. Пожалуй, для начала VI века преемственность более характерна, чем перемены. Тем не менее после смерти Теодориха между остготами разгорелись династические споры (хотя справедливости ради отметим, что в раннем Средневековье преемственность вообще редко бывала прочной). Король, захвативший власть, казнил дочь Теодориха. В 530-х годах император Юстиниан использовал эту казнь как предлог, чтобы отправить своего генерала «освобождать» Италию. Рим выстоял как факт и как культура, однако в новой политической реальности полуостров лишился центра, и власть переместилась в новый Рим — далеко на востоке, заняв дворец с видом на Босфор. Когда Велизарий расположился у стен Равенны, Италию уже почти полностью отвоевали. Горожане Равенны были деморализованы. Пожар, причиной которого по разным предположениям стала измена, махинации Велизария или случайный удар молнии, уничтожил склады с зерном. Горожане знали, что скоро начнется голод и они не смогут долго продержаться. Готская армия, способная прийти на помощь, только спускалась с Альп и не успевала вовремя. А еще многие жители города ощущали родство с восточными римлянами и, казалось, были готовы выступить против своего правителя — короля остготов Витигеса.

Но капитуляция пошла не так, как ожидалось. Два сенатора из Константинополя, посланные императором, заключили сделку, согласно которой Витигес должен был покинуть Равенну, но сохранить земли к северу от реки По, протекающей с запада на восток через Северную Италию. Велизарий отказался ратифицировать перемирие, он хотел решительной победы, стремился триумфально вернуться в столицу с пленным Витигесом.

Потом все стало еще сложнее. Элита Равенны попыталась сдаться Велизарию напрямую, игнорируя сенаторов из Константинополя. Велизарию был предложен титул императора Западной Римской империи.

Должно быть, он поддался искушению, хотя Прокопий — его секретарь и летописец деяний Юстиниана в Константинополе (добавим: и автор скабрезной книги, в которой Юстиниан, Велизарий и их жены обвинялись во всевозможных беззакониях) — утверждал, что Велизарий просто притворялся, что рассчитывает на трон. Возможно, Прокопий был прав: когда ворота открыли, Велизарий захватил город от имени императора Юстиниана и Римской империи. Прокопий восторгался этой победой в своей «Истории войн»: он наблюдал, как армия вошла в город, даже не вступив в битву, и объяснял это действием «божественной силы», а не «мудростью людей или превосходством другого рода».

Представим, что Велизарий принял предложение жителей Равенны. Как бы это повлияло на реалии VI века и на современный миф об упадке и крушении Римской империи? Если бы гипотетически Велизарий принял титул императора Западной Римской империи, в 540 году произошло бы полное восстановление статус-кво, как это было при Галле Плацидии. Императоры на востоке и на западе продолжили бы сотрудничать, сражаться и конкурировать за власть по всему Средиземноморью. Успешный полководец Велизарий, став императором, мог бы воспользоваться обстоятельствами в полной мере и основать в Италии новую династию. Эта династия могла бы просуществовать долгие годы. И история была бы совсем, совсем другой.

Но, разумеется, Велизарий предложение не принял. Он сохранил верность императору и Риму. Политические реалии римского мира начала VI века, вероятно, укрепляли лояльность Велизария. Своим возвышением он был напрямую обязан благосклонности импера­тора. Эту благосклонность Велизарий заслужил после победы над персами во имя Юстиниана и жестокого подавления беспорядков в Нике в 532 году. Да и вообще — разве захотел бы настоящий римлянин VI века править из болотистого форпоста на Адриатике, когда новый Рим сиял под теплым солнцем на Босфоре? Восток и Запад по-прежнему сохраняли связи, но Константинополь превзошел Рим и Равенну.

Некогда захолустный рыбацкий городок Византий в римской провинции Азия преобразился благодаря императору Константину I (306–337 гг.). В 330 году он стал столицей и был переименован в Константинополь (Constantinopolis, «город Константина»). На протяжении нескольких последующих столетий этот город был центром масштабного гражданского строительства, финансовым и культурным центром, а также политической столицей. Константин начал отстраивать его, разграбив другие регионы своей обширной империи. Он аккумулировал сокровища в своей новой столице и возводил новые церкви. Последующие правители продолжали строить в меру своих возможностей, и всего за несколько поколений город расширился так, что пришлось воздвигать новые стены (они и сейчас все еще величественны), чтобы разместить примерно полмиллиона жителей. Внутри этих стен вырос типичный римский город — с банями, мостами, ­акведуками, памятниками правителям и выдающимся гражданам. Типично римским было и пестрое население — ­горожане приехали с трех континентов, говорили на многих языках и исповедовали множество разных религий. Константинопольские христиане тоже были разношерстными — здесь уживались разные версии христианства.

Римляне, правившие из Константинополя, никогда не называли себя «византийцами» — такое определение стало общепринятым только в XVI веке. Мы будем при необходимости использовать этот термин, чтобы отличить грекоязычную Римскую империю с центром в Константинополе от всех других Римских империй. Но следует помнить, что жители этой империи считали себя римлянами. Латинские христиане в эпоху позднего Средневековья с пренебрежением именовали их «греками», но союзники и враги часто называли их просто римлянами. Землю, которой владел этот народ, называли Римом, Румынией, Румелией и другими именами, которые скорее указывают на преемственность, чем на перемены. В конце V и в VI веке (в эпоху правления Юстиниана и Феодоры) восточные римляне старательно трудились, чтобы превратить свой город в центр мира и завершить сдвиг внутри империи от центра к периферии, который длился несколько веков. Римляне одновременно пытались сохранить концептуальную связь с дохристианским наследием и построить что-то новое.

Власть Византии над Италией была мимолетной и непрочной. Связь между новым и старым Римом сохранялась, однако новому Риму нужно было реагировать на новые реалии по всему Средиземноморью. В VI веке внимание императоров сместилось с запада на восток. Римский военный флот из Константинополя поддерживал византийское господство над Адриатическим побережьем и югом Италии, и поддерживал эффективно — даже когда лангобарды воспользовались беспорядками войны, чтобы захватить большую часть северной Италии. Но память о Велизарии и его завоеваниях сохранилась.

Новые мозаики с изображением императора и императрицы Феодоры украсили базилику Сан-Витале — церковь VI века, что расположилась в двух шагах от безмятежного мавзолея Галлы Плацидии. Эти мозаики с изображением сцен из Ветхого и Нового Заветов рассказывают историю христианского триумфа, историю восстановления империи. Эти великолепные мозаики столетиями будут вдохновлять новых политиков на имперские притязания. В 1300-х годах такие знаменитые правители, как Карл Великий и Фридрих I Барбаросса, будут созерцать роскошное храмовое убранство и строить собственную политику с оглядкой на него. Эти мозаики в Равенне, кажется, достигли своей ­цели — напоминать о неразрывной связи двух половин Римской империи и о том, что власть теперь исходит из нового центра — Константинополя.

Как сделать этот новый центр реальностью? Как убедить массы людей по-новому смотреть на мир? Средневековые мифографы снова и снова задавали себе эти вопросы в разное время, пытаясь утвердить законность присвоения тем или иным городом, церковью или правителем наследия Римской империи. Константинополю потребовалось завоевание Рима, но изменить представления подданных, просто перекроив карту, нельзя.

Итак, что же нужно, чтобы изменить эту воображаемую карту мира? Иногда нам достаточно увидеть физические, осязаемые символы власти — например, церкви и дворцы, священные предметы или драгоценности короны. В других случаях существует лишь некая бесплотная ментальная реальность — в таком контексте смена фокуса проходит менее определенно и становится очевидной лишь спустя время.

Став столицей Византийской империи, Константинополь стал духовным центром Средиземноморья. Его притяжение было настолько мощным, что на какой-то период он вобрал в себя почти все формы религиозной, культурной и политической власти. Немалую роль в этом сыграли величественные здания и соборы. Но нельзя недооценивать и силу слова, силу убедительной истории, особенно если ее рассказывали людям много лет подряд. Давайте перенесемся назад, в эпоху Велизария, Юстиниана и Феодоры. Рассмотрим историю Даниила, монаха V века, а позже святого, которому ангел возвестил о том, что Константинополь — это центр мира.

В конце V века Даниил оставил свой пост настоятеля небольшого монастыря близ города Самосаты на реке Евфрат и отправился в Алеппо. Он хотел увидеть святого Симеона Столпника, получившего свое прозвище из-за того, что он жил на вершине столпа, высоко над землей, никогда не спускался и пребывал в отдалении от других людей (насколько это возможно в городских условиях). И Даниил, и Симеон были монахами — практиковали относительно новый вид христианского благочестия, зародившийся в IV веке в Египте и распространившийся на римскую Палестину, Северную Африку и в конечном счете Европу. Монахи старались отделиться от мира, чтобы сосредоточиться на делах духовных, спасении своих душ и избежать земных тревог и искушений. Сначала монахи становились отшельниками и жили в пустыне, но со временем начали формироваться общины аскетов под руководством наставника, лидера («аббата», от греческого abbas, что значит «отец»). Симеон был монахом первого типа, а Даниил изначально выбрал второй путь, но он искал более строгую форму служения Богу и поэтому обратился к Симеону за наставлением.

Когда они встретились, Симеон уговаривал Даниила остаться с ним в Алеппо, но тот был полон решимости продолжить путь, чтобы увидеть Иерусалим, а затем отшельником удалиться в пустыню. Впрочем, по словам одного из учеников Даниила, написавшего его житие, у Бога были другие планы. На пути в Иерусалим Даниила обогнал «очень волосатый человек», на вид — тоже монах. Даниил сказал ему, что направляется в Иерусалим, и старик ответил: «Истинно, истинно, истинно, трижды заклинаю тебя Господом, не ходи туда, но иди в Византию, и ты увидишь второй Иерусалим — Константинополь». Какое-то время они шли вдвоем, а вечером Даниил направился в ближайший монастырь, где надеялся устроиться на ночлег. Но когда он оглянулся, таинственный волосатый старик исчез.

Ночью этот странный человек — или, как теперь уже казалось, ангел — вновь привиделся Даниилу и опять велел ему идти в Константинополь вместо Иерусалима. Это прозвучало убедительно. Не смея ослушаться божественного посланника, Даниил повернулся спиной к городу, где был распят Иисус, и направился в новый Иерусалим — столицу Римской империи V века и новый центр христианского мира. По прибытии в Константинополь Даниил, последовав примеру Симеона, взобрался на столп, начал привлекать посетителей, давать советы и служить для общества примером героического христианства.

Константинополь стал политическим и культурным центром, когда притянул Равенну и Италию на свою орбиту. В истории Даниила Столпника сам Бог (посредством ангела) признал новую религиозную реальность. Константинополь стал уже не только новым Римом, но и новым Иерусалимом — домом императора, а вскоре и местом строительства нового храма, которому предстояло затмить все остальные.

Материальное и духовное преобразование Константинополя произошло не в одночасье. Город и новая империя развивались медленно. Но, к счастью, политическая ситуация в конце V — начале VI века оставалась относительно стабильной. В отличие от Западной империи, которая столкнулась с быстрой сменой нескольких лидеров после убийства Валентиниана III, у византийцев были правители с многолетним стажем — Зенон (который посетил Даниила Столпника и правил до 491 года), Анастасий I (491–518 гг.), а затем Юстин I (518–527 гг.).

Юстин I, как и многие другие римские императоры, был талантливым военачальником из простой семьи (скорее всего, крестьянской). Он дослужился до предводителя дворцовой стражи, а после смерти Анастасия I летней ночью 518 года ловко переиграл своих соперников и был провозглашен императором на Большом Ипподроме, который являлся центром гражданской культуры города. Затем семидесятилетний Юстин приказал убить своих бывших соперников, претендовавших на престол. Он окружил себя людьми, которым мог доверять. В их числе был его племянник Юстиниан — тоже из скромной семьи, талантливый политик. Юстиниан всячески поддерживал восхождение своего дяди и в течение нескольких лет, вероятно, управлял большей частью империи. В 527 году Юстин умер от старости, и Юстиниан не упустил свой шанс: он взошел на императорский трон после смерти дяди. Не менее важной для нас является история его супруги Феодоры. Они поженились ближе к концу правления Юстина, когда Юстиниан уже фактически возглавил империю. Феодора тоже имела незнатное происхождение. В то время гонки на колесницах были главным развлечением горожан, и наибольшей популярностью пользовались две партии ипподрома — «синие» и «зеленые». Партии не только содержали лошадей, колесницы и скакунов, но и устраивали в дни скачек развлечения, например травлю медведей и танцы. Феодора родилась примерно в 495 году в семье медвежатника и актрисы. Оба они работали на «зеленых».

Сестра Феодоры была певицей, а сама она, вероятно, выходила на сцену в составе большой труппы мимов. Возможно и даже вероятно, что некоторые ее выступ­ления носили эротический характер. Впрочем, достоверных доказательств нет, и степень порочности, которую ей приписывали критики, объясняется скорее обычным сексизмом.

Феодора стала наложницей — вступила в формальный полубрак, который не обеспечивал стабильности в долгосрочной перспективе, но давал более весомый статус, чем у любовницы, проститутки или содержанки. Она сожительствовала с губернатором провинции, от которого, по некоторым данным, даже родила дочь, но позже отношения распались. Доступ в элитное общество Феодора каким-то образом сохранила и познакомилась с Юстинианом, хотя мы точно не знаем, при каких обстоятельствах это произошло. Нам известно, что Юстиниан способствовал принятию закона, который легализовал браки между бывшими артистами и представителями элиты римского общества. К 523 ­году Юстиниан и Феодора поженились.

Что мы можем сказать об этой паре? Юстиниан и Феодора, похоже, искренне полюбили друг друга. Императору Юстиниану пришлось заплатить определенную политическую цену за то, чтобы жениться на представительнице низших классов, пусть даже она была грамотной и невероятно умной. Образы Феодоры и Юстиниана отражены в работах историка Прокопия. В большинстве своих текстов Прокопий превозносит Юстиниана и Феодору как богоизбранных правителей. Но в одном своем труде под названием «Анекдоты» Прокопий называет Юстиниана демоном и похотливым дураком, а Феодору — шлюхой (подробнее об этом ниже). Конечно, возникает соблазн отбросить официальную версию и принять за истину изложенное в «Анекдотах» (также известных как «Тайная история»). Если «неофициальная» версия отражает реальные взгляды Прокопия, получается, он считал правителей незнатного происхождения признаком нестабильности, и Византии это предвещало беду.

Но на все это можно взглянуть и с другой стороны, не через призму современного классового сознания. Юстиниан и Феодора — два явно талантливых и целеустремленных человека. Они сумели стать самыми влиятельными людьми в этом великом и гибком сообществе, близком к пику своего развития. Одной из характерных черт империи было то, что выдающиеся люди имели возможность выйти за рамки своего положения. Получается, что незнатный лидер — это уже не признак слабости. Нет, это новая яркая цивилизация, в которой выдающиеся личности могут пробиться наверх. Если исходить из этой позиции, темные века становятся немного светлее, правда?

И эта яркость — не просто метафора. В 532 году Юстиниан и Феодора столкнулись с бунтом, кульминацией которого стали массовые выступления на ипподроме. Бунтовщики представляли обе гоночные партии. И в Средние века, и в наше время ситуации, когда болельщики-соперники объединяются против общего врага, — это очень опасно. Согласно преданию, с криками Nika! (то есть «победа!») повстанцы захватили разные части города и в какой-то момент якобы назначили кого-то из своих новым императором. По словам Прокопия, Юстиниан и его советники подумывали о бегстве, но Феодора заявила, что не сбежит, поскольку пурпур, сияющий цвет императорской власти, «как саван куда благороднее». Ее слова укрепили решимость — Юстиниан остался. Он послал Велизария и другого генерала собрать своих людей, а затем обрушил всю военную мощь на бунтовщиков, устроив жуткую бойню на ипподроме. Город полыхал. Пожары поглотили трупы граждан Константинополя, а также церковь Святой Софии, прилегающую к ипподрому и к императорскому дворцу.

Впоследствии Юстиниан взялся восстанавливать город и в процессе ощутил, как сложно распознавать римлян и управлять ими в этой пестрой по составу стране. Одной из приоритетных задач было восстановление Церкви Божественной Мудрости. Юстиниан обратился к Анфимию и Исидору, блистательным ученым, изобретателям и градостроителям. Это были мастера нового типа — они одновременно использовали мудрость древних (особенно древнегреческую математику и инженерное дело) и продвигали человеческие знания вперед. Это были новаторы. Считается, что Анфимий, например, с помощью паровой энергии вызывал искусственные землетрясения, чтобы изучить это столь частое в городе явление. Уникальные знания, полученные в ходе экспериментов, ученые применили при возведении нового собора, Святой Софии (sophia с греческого — мудрость), как ее теперь называют, и его массивного купола. Это было самое большое замкнутое пространство в христианском мире того времени. У этого храма был самый большой купол вплоть до перестройки собора Святого Петра в Риме тысячелетие спустя. Он завораживал и местных жителей, и многочисленных паломников на протяжении всего Средневековья. Даже сегодня, когда золотой потолок собора в значительной степени скрыт штукатуркой, посетителей ошеломляет необъятность пространства. Удивительно и другое: эта великолепная церковь была построена всего за пять лет с невообразимой скоростью и точностью.

По оценкам некоторых ученых, в настоящее время закрыто более половины первоначальных окон храма. Это погружает пространство в тень, а в первоначальном виде храм, должно быть, просто ослеплял. Мраморный пол в определенное время суток отражал свет так, как воды Босфора отражают солнце. И при свечах, и в солнечных лучах Собор Святой Софии сиял.

Прокопий в своей книге «О постройках» писал, что свет был частью архитектурного замысла: «Над ними высится круглое, выгнутое сооружение; отсюда всегда появляется первая улыбка дня. Оно… как бы витает над всей землей, и все это сооружение постепенно поднимается кверху, сознательно задержавшись настолько, чтобы те места, где, кажется, оно отделено от здания, были проводниками большого количества лучей света». ­Обратите внимание не только на описание продуманной архитектуры, но и на то, как историк останавливается, чтобы поразмышлять над взаимосвязью земли и солнца. Он говорит, что купол как будто «витает в воздухе», и его выверенная красота заставляет прихожанина понимать, что «его разум, устремляясь к богу, витает в небесах, полагая, что он находится недалеко и что он пребывает особенно там, где он сам выбрал. И это случается не только с тем, кто в первый раз увидал этот храм. Такое впечатление возникает постоянно у каждого, как будто с этого начинается у всякого его обозрение». Разумеется, все церкви порождают чувственные переживания, но Святая София отличалась от них на порядок. Пространство благоухало благовониями, испарения накапливались под куполом, и даже акустика — которую современные археологи сумели нанести на карту и воспроизвести — была особенной. Она позволяла звукам отражаться от стен и накладываться друг на друга, «течь», по словам искусствоведа Биссеры Пенчевой.

Подобно тому как Константинополь стал «главным городом», этот храм стал церковью, которая утверждала свое господство и превосходство над всеми храмами ­Иерусалима и базиликами Рима. Эта церковь, украшенная драгоценными камнями и золотом со всего мира, стала центром христианского культа.

Но перемены невозможны без преемственности: Софийский собор чтит прошлое и возвышается над ним, превосходя его во всех отношениях. Одна из сохранившихся мозаик храма явственно указывает на это: на ней изображена Дева Мария рядом с Константином — он вручает ей модель города, и Юстинианом — он преподносит макет собора Святой Софии.

Подобные сюжеты можно проследить и в истории византийского права, теологии, образования. Например, Юстиниан инициировал правовую реформу, и ученые объединили фрагменты римского права в единый «сборник», где излагались основополагающие принципы управления империей. В то же время он закрыл Афинскую академию, мощную философскую школу, существовавшую с древности. Этот шаг современные историки, с глубоким почтением относящиеся к наследию Платона и Аристотеля, воспринимают как признак наступления Темных веков. Но мы должны видеть цельную картину. Обращение к языческой древности в христианской среде всегда вызывало прения, однако к ней продолжали апеллировать. В результате этих прений возникла новая правовая система, новые методы борьбы с наводнениями — и новая церковь, взмывающая в небо. Рим продолжал жить, но, по убеждению Юстиниана и его сторонников, новый Рим сиял ярче прежнего.

Юстиниан и Феодора экспортировали это сияние на запад, стремясь распространить идею имперского римского и христианского величия на вновь завоеванные земли. Мозаики Сан-Витале в Равенне были частью этой программы. И сегодня они по-прежнему улавливают и удерживают свет, а пара правителей в окружении свиты смотрит сверху вниз на богомольцев. Для людей той эпохи мозаики в Равенне свидетельствовали о том, что Римская империя выстояла. Это было подтверждение того, что Константинополь VI века — второй Рим, как и прежде, процветал.

Однако такая воображаемая география всегда сопровождается реальными издержками. Масштабное строительство, не говоря уже о войнах в Средиземноморье и на востоке, тяжким бременем ложилось на город и его жителей. Налоги, взимаемые Юстинианом, преобразили Константинополь и все Средиземноморье. Большие доходы казны помогли развить строительные проекты и убедили могущественную Персидскую империю на востоке подписать «вечный» мирный договор. Но мир длился ровно до тех пор, пока продолжались выплаты. Аскеза приносит меч.

Простые жители Константинополя ненавидели эти поборы. Именно высокие налоги привели к восстанию Ника и едва не поставили власть на колени. В постоянном поиске доходов империя продавала доступ к высшим должностям, и это вызывало недовольство у представителей традиционных элит. Знать с отвращением относилась к возвышению простолюдинов (таких как сами Юстиниан и Феодора). Рисков было много, и это даже без учета религиозной напряженности — ведь в великом городе соседствовало несколько ветвей христианства.

Эти внутренние и внешние противоречия помогают разгадать парадокс Прокопия и двойной лояльности, свойственной его произведениям.

В официальных хрониках он с ликованием описывает военные успехи императора и грандиозное строительство — создание водохранилищ и храмов, а также с упоением рассказывает о реформах. Кодекс законов Юстиниана со временем лег в основу большей части средневекового права континентальной Европы. ­Основная часть трудов Прокопия во многих отношениях полностью соответствует имперскому проекту Юстиниана и Феодоры.

Однако именно Прокопию принадлежат «Анекдоты», небольшая книга, в которой он развенчивает этот имперский проект. Это сочинение каким-то образом сохранилось до наших дней — единственный экземпляр сейчас хранится в библиотеке Ватикана. Автор «Анекдотов» перечисляет подробности о раннем этапе жизни Феодоры, называя ее «проституткой» и приписывая ей распутное поведение: эротические выступления и жизнь, полную неутолимой похоти. Автор с насмешкой называет рогоносцем Велизария, генерала, которому сам так долго служил. Юстиниана он именует дьяволом в человеческой плоти, который убил «мириады — мириады мириад», то есть триллион человек (полезное напоминание о том, что к средневековым «данным» всегда следует подходить с осторожностью).

Был ли Прокопий двуличным? Может, он работал только ради денег, а истинное мнение озвучил именно в «Анекдотах»? Он относился к элите общества, в отличие от монархов, о которых писал, — это вполне объясняет его негодование. Впрочем, следует учитывать и то, что Прокопий был не просто проницательным наблюдателем политической жизни, но также и ее участником. Будучи свидетелем не только славы, но и неудач Юстиниана, летописец, возможно, беспокоился, что в случае восстания его объявят соучастником и покарают как коллаборациониста. Маленькая книга могла стать страховкой — в случае чего Прокопий просто предъявил бы «Тайную историю» как доказательство того, что никогда по-настоящему не любил ныне опального правителя. Однако успешного восстания так и не произошло. Феодора умерла в 548 году, а Юстиниан — в 565 году, оба своей смертью. Прокопий хранил апокрифическую историю в ящике стола, и ее обнаружили только после его смерти. Как мы видим, люди в древности действовали так же изощренно, как и в дальнейшем. Они могли работать на два фронта, чтобы защитить собственные интересы. История Прокопия также напоминает нам о том, что люди в прошлом не знали будущего. Слишком часто, описывая прошлое из настоящего, мы представляем, что история неизбежно мчится к какому-то заранее предопределенному завершению. Но на самом деле так никогда не бывает.

Наконец, работы Прокопия и история Феодоры также напоминают нам о несокрушимой силе патриархальных норм. В литературе и истории возвышение женщин снова и снова связывают с сексуальной властью, что свидетельствует о мужском страхе. Вину за беды во все времена возлагали не на мужчину, а на «демоническую» женщину, развратившую правителя и разрушившую его империю. Но Феодора по-прежнему смотрит на нас со стен храма в Равенне. И улыбается — несмотря ни на что.

Константинополь сиял. Его блеск был и реальностью, и политической стратегией. Нужно помнить, что правители Константинополя никогда не называли себя «византийцами». Они именовали себя римлянами, так же как их друзья и враги. Римлянами тогда называли себя многие, но правители Византии громко заявляли о своем превосходстве миру. О средневековом Риме нам следует думать во множественном числе (так же как о христианстве, иудаизме, исламе, Франции, Германии и многом другом). Бесполезно пытаться распознать единственного «истинного потомка» классической империи.

Если объединить Рим и Иерусалим в воображаемой географии, которую пропагандировали императоры в Константинополе, любые претензии византийцев на полное обладание и христианским, и светским римским прошлым, конечно, рухнули бы. Власть Юстиниана над средиземноморскими территориями была бы непрочной. Не только из-за появившихся новых сил на Западе, но и потому, что в момент, когда Византия и Персия вступили в ожесточенный конфликт, в далеком городе Мекке начал читать публичные проповеди человек по имени Мухаммед, получавший священные стихи непосредственно от Бога — посредством ангела Джибриля. Мухаммед и его последователи предложат новую концепцию как имперской, так и священной власти. Мир никогда уже не будет прежним.

Глава 3. Рассвет в Иерусалиме

В 638 году (или в 16/17-м, в зависимости от того, ведете ли вы отсчет от рождения Иисуса или от путешествия Мухаммеда и его последователей в Медину) второй халиф Умар ибн аль-Хаттаб подъезжал к Иерусалиму на белом верблюде. Его войска легко взяли верх над римскими подразделениями, оставалось только взять город. Согласно христианским преданиям той эпохи, за приближением Умара из башни Соломона наблюдал патриарх Иерусалимский Софроний. «Узрите мерзость запустения, — якобы сказал он, — о которой говорил пророк Даниил». Это апокалиптическое утверждение из книги Пророка Даниила (12:11) предупреждало о грядущих ужасах. Софроний, цитируя эти слова, сам выступал в роли пророка: он предвещал полное уничтожение Иерусалима и его христианского населения. Но, как это часто бывает с пророками, Софроний оказался неправ.

Умар и Софроний достигли соглашения. Город переходил к армии завоевателей, но независимость христиан в Иерусалиме сохранялась. Конечно, христиане становились гражданами второго сорта, но никто не заставлял их менять веру, покуда они платили налоги. Они сохранили свои церкви, лидеров и практики богослужения.

Мы склонны думать о религии как о чем-то вневременном, склонны игнорировать исторические обстоятельства. Часто проецируем на прошлое протестантскую постпросветительскую систему, в которой отдается предпочтение «вере», а жизненный опыт представителей других традиций (как внутри Европы, так и за ее пределами) не учитывается совсем. Но, безусловно, в эпоху премодерна — на протяжении Светлых веков — дела и жизнь людей имели огромное значение.

Иерусалим как город трех великих монотеистических религий имел спорную историю, но было бы ошибкой рассматривать ее лишь как постоянное столкновение цивилизаций. Центр израильского культа — город и Храм — был разрушен римлянами в 70 году н.э., а затем полностью опустошен в 140 году, после Второго восстания. Менее чем за сто лет Иерусалим исчез полностью, и на смену ему пришел новый римский колониальный город — Элия Капитолина. Христиане поначалу не слишком ценили этот город. Они здесь были в меньшинстве, а еще им многое не нравилось из идеологических соображений. Последователи Иисуса верили, что вытеснили иудаизм и вышли за рамки потребностей земного царства, сделав выбор в пользу царства небесного.

У Константина была другая точка зрения. В начале IV века он обратился в христианство и приступил к восстановлению нового, христианского Иерусалима. Он попытался совместить римские имперские идеи с христианским суперсессионизмом — теологией замещения2. В память о жизни Иисуса в городе были построены новые церкви, а Храмовую гору, где примерно с 150 года находилось святилище, посвященное Юпитеру, Константин превратил в мусорную свалку. Его ожесточенный антииудаизм ясно указывал — ­Иерусалим теперь христианский город.

Возьмем, например, потрясающую мозаику, обнаруженную в церкви Святого Георгия VI века в Мадабе, Иордания (в те времена — римская Сирия). Эта карта даже спустя столетия после жизни Константина транслирует его взгляды. На ней изображено не то, каким был Иерусалим в тот исторический момент, а то, каким он должен быть. На севере слева от зрителя город окружают и очерчивают стены, справа длинная улица идет от северных Дамасских ворот до возведенной Юстинианом церкви Неа («Новой»). В центре ­находится церковь Гроба Господня, построенная Константином в IV веке. Храмовой горы, которая должна быть на востоке (в верхней части изображения), просто нет.

Арабские завоевания VII века, как и любые завоевания, несли с собой разрушения, смерть и хаос. Но вопреки этому они не привели к искоренению ранее существовавших здесь народов и обычаев. Новые монотеисты — которых мы вскоре назовем мусульманами — распространялись из Аравии и значительной части Средиземноморья в Центральную Азию. А соглашения, заключенные Умаром и его последователями, создали основу для сосуществования разных народов. Историк Фред Доннер даже отмечает, что ранние мусульмане совершали свои религиозные обряды вместе с местным христианским (а возможно, даже иудейским) населением. Например, в Иерусалиме первое место поклонения мусульман находилось рядом с церковью Гроба Господня — или даже в ней самой. В Дамаске церковь Святого Иоанна, по всей видимости, оставалась местом двойного поклонения какое-то время, прежде чем ислам окончательно отделился от родственных религий и здание было перестроено в мечеть. По всему Средиземноморью и за его пределами представители разных религий и разных традиций жили рядом, и часто — более или менее мирно.

Это соседство бывало непростым, но оно отчасти ­объясняет столь быстрое распространение ислама во многих регионах Европы, Азии и Африки. Конечно, ислам распространялся довольно агрессивно, но он принес также и привлекательную идею интеллекту­альной преемственности — наследование Риму. Несмотря на заверения отдельных христиан той эпохи, приход ислама ничем не напоминал «мерзость запустения».

С европейской точки зрения Аравийский полуостров сейчас может показаться далекой периферией, но для раннесредневекового мира Аравия была чем угодно, но только не окраиной. Полуостров процветал, это был важнейший узел, пересечение древних торговых путей. Некоторые сухопутные азиатские маршруты шли на север через Персию к Константинополю или поворачивали на юг к Антиохии, Акре или Кесарии. Другие полностью огибали Персию и двигались через Аравию в Северную Африку. Все маршруты, которые пересекали Индийский океан, шли вверх и вниз по побережью Восточной Африки и в Красное море, проходили через арабские порты. Центр полуострова представлял собой пустыню, но жители знали, как ее пересечь, и получали прибыль, доставляя товары от одной урбанизированной периферии к другой, а также перевозя товары на север — к торговым путям, граничащим с полуостровом.

Религиозная и политическая культура Аравийского полуострова в конце VI века опиралась на расширенные родственные связи (белые западные ученые часто называют такие сообщества «племенами»). Эти группы постоянно поддерживали контакты друг с другом, обмениваясь идеями и товарами, торгуя и воюя. Обменивались они и людьми — посредством браков, похищения и порабощения. Подавляющее большинство этих общин были политеистическими, но они (в отличие от римлян) нередко выделяли для поклонения какое-то одно божество и ассоциировали его с каким-либо природным объектом.

Как и в других религиозных традициях, в исламе появились свои священные места — харамы, где запрещено насилие, а значит, можно безопасно заниматься торговлей. Там, где в Аравии была вода и харамы, росли и развивались города. Но Аравийский полуостров был домом и для других монотеистических религий. В некоторых регионах был распространен иудаизм, также на полуостров проникало и христианство. И римляне-христиане, и персы-зороастрийцы поддерживали военные и торговые контакты с арабами. Арабские торговцы и наемники ездили на север. Между монотеистами и многобожниками полуострова не было непроницаемой стены. История показывает, что такой стены почти никогда не бывает, соседние сообщества обычно каким-то образом взаимодействуют.

Один харам, сконцентрированный вокруг священного черного куба — Каабы, стал сердцем города Мекки. Расположенная близ Красного моря на западном побережье Аравийского полуострова, Мекка была одним из главных городов региона, местом, где смешивались различные идеи и народы и зарождалась новая религия. В конце VI века в городе господствовала элитная группа курайшитов. Они контролировали самую важную часть торговли в мире премодерна — торговлю продуктами питания. Курайшиты также получали доходы от перевозки товаров через Индийский океан и по Великому Шелковому пути. И вот в этой группе людей, которым принадлежала духовная и экономическая власть, появился человек относительно скромного происхождения по имени Мухаммед. Он начал рассказывать о своих пророческих видениях.

История первых лет жизни Мухаммеда — его женитьба на богатой вдове, путешествия, медитации в глуши за городом, откровения — это история одновременно общеизвестная и спорная. О ранних годах жизни пророка рассказывают устные предания. Мухаммеду пришлось бороться с элитами Мекки, которые видели в нем угрозу своей власти. Он переехал со своими ранними последователями в соседний город Ятриб (названный впоследствии Мединой) в 622 году н.э. С этого года ведется летоисчисление в исламском календаре. В Ятрибе Мухаммед разрабатывал концепцию нового общества, управляемого священным законом, часто конфликтовал с местными еврейскими и другими общинами, но в конечном счете ему удалось объединить город.

Затем Мухаммед одержал верх над своими соперниками в Мекке и привел их в свою общину. Перед смертью он изложил один из главных принципов ислама, который объединял верующих вне зависимости от традиций, этнической принадлежности и места проживания. Если сначала верующие молились, повернувшись лицом в направлении Иерусалима, теперь они стали молиться, обращаясь лицом в направлении арабского города Мекки. Они стали подражать Пророку, совершая паломничества или хадж, никогда при этом не теряя связи с более широким миром.

Пока все это происходило в Аравии, Византии и Персии, великие империи на севере переживали собственные потрясения. Конфликт на почве веры продолжался уже долгие десятилетия (или даже столетия — смотря как считать). В годы правления Юстиниана усиливались различия между разными христианскими сектами. Расхождения касались прежде всего определения природы божественного (в частности, Иисуса) и отношения к церковной власти. Между представителями разных ветвей христианства нередко вспыхивали конфликты, поскольку их лидеры боролись за политическое и социальное влияние. Чаще всего побеждали византийские ортодоксы, и это приводило к напряженности и недовольству по всей империи. Зороастрийцы в Персии тоже не были однородной группой, но в целом они довольно приветливо относились к неортодоксальным христианам и евреям, бежавшим из Византии. Христиане-несториане проиграли в V веке в битве доктрин и расселились по всей Азии — последствия этого ощущались на всем протяжении Средних веков.

Эти империи были раздроблены в культурном и политическом отношении. Они располагали гораздо большей территорией, чем можно было успешно контролировать, и были измотаны борьбой — внутренней и друг с другом. Это открывало возможности для местных элит — время от времени они пытались расширить свое влияние друг на друга и на имперские правительства. Обычным людям пришлось пережить в связи с этим бедность и болезни, столкнуться с коррумпированной властью и участием в военных действиях. В империях было много глубоких трещин, а крепнущее арабское государство раскололо их.

В 614 году в Малую Азию вторглись персы, захватив большую часть восточного побережья Средиземного моря и Египта. Они воспользовались политической нестабильностью в Византии, где за последние десятилетия произошел целый ряд переворотов и гражданских войн, а также эпидемия, которая унесла много жизней. Во время похода персы разграбили Иерусалим и даже попытались осадить Константинополь. Но римляне во главе с императором Ираклием перегруппировались и пошли в контратаку — позднее это описывали как священную войну. Считается, что персидскую осаду удалось прорвать, когда войска обошли стены Константинополя с иконами Девы Марии. Византийцы сочли, что Бог поддерживает их, и еще больше уверились в этом, когда в течение следующих нескольких лет одерживали победу за победой, не просто отвоевывая потерянные земли, но и продвигаясь вглубь персидской территории.

Персидские военачальники в конце концов попросили мира. Для этого им пришлось устроить собственный государственный переворот, заключить в тюрьму и казнить императора Хосрова II, а затем посадить на трон его сына. Мирный договор между Римом и Персией — двумя империями, которые воевали на протяжении столетий, — должен был стать окончательным. Финальную точку поставило торжественное шествие военных под руководством Ираклия в Иерусалиме в 629 году с возвращенными мощами Истинного Креста, за которым последовал триумфальный парад в Константинополе.

Создается впечатление, что примерно в 630 году Византия была на пике своего могущества, ведь ей удалось одержать решительную победу над своим главным соперником. Но на самом деле Римская империя VII века представляла собой довольно взрывоопасное многоконфессиональное и многонациональное общество. Например, Египет процветал, обеспечивал империю сельскохозяйственной продукцией и разнообразными товарами, но на этой территории соседствовали, и не всегда мирно, разные формы христианства. Межконфессиональная напряженность была высокой в районе Сирии и Палестины — местным элитам не нравился контроль со стороны Константинополя. Эти противоречия особенно ярко проявились, когда примерно в 632 году в регион пришли арабские войска. Византийцы выдвинулись им навстречу, но к 640 году потерпели сокрушительное поражение. В 636 году в битве при Ярмуке римляне понесли огромные потери — возможно, максимальные за всю историю. Захватчики смогли продвинуться на север вглубь Малой Азии (современной Турции), и только там их удалось остановить. Местные же вообще не считали поражение Византии катастрофой. Есть немало свидетельств того, что местные христианские и еврейские общины сами открывали ворота завоевателям.

Пока римские армии терпели неудачи, в обществе появлялись новые лидеры. Группы, которые прежде были маргинальными, могли получить признание при новых правителях, которых больше интересовали не тонкости христианской теологии, а относительная стабильность. После завоевания арабы, как правило, брали под контроль существовавшую ранее бюрократию, но оставляли большинство бывших чиновников во властных структурах. Богатые землевладельцы сохраняли свое положение; арабские власти также обещали не вмешиваться в религиозные вопросы. Первая великая исламская империя, Омейядский халифат со столицей в Дамаске, была построена на прагматизме и относительно легко интегрировалась в мир поздней античности, создавая связи между регионами, а не разрывая их.

Это похоже на Иерусалим после его завоевания халифом Умаром в 638 году — город подал хороший пример, христианские и мусульманские лидеры действовали прагматически и для взаимной выгоды. Для христиан той эпохи Иерусалим был центром мира, хотя на самом деле это было не так. Даже в IV веке, когда император Константин построил новый христианский город (причем на руинах старого — чтобы символически продемонстрировать смену религий), Иерусалим оставался городом со священным прошлым. А вот в настоящем святость уже искали в других местах: у древних и новых римлян, у местных церквей и святынь. В эпоху военачальника Ираклия потеря и повторное завоевание Иерусалима позволили римским правителям укрепить политическую власть. Сильную привязанность к Иерусалиму сохраняли иудеи, но и в еврейской среде были разные движения. В частности, подъем раввинистического иудаизма — своего рода адаптация к новым реалиям после разрушения Храма и расселения диаспоры по всему Средиземноморью. Впрочем, память о Храме, потерянном в одночасье, сохранялась, как и надежда его возродить.

У мусульман Иерусалим часто считается третьим по значимости городом мира. Но и тут все не так просто. В первое тысячелетие после Мухаммеда такие города, как Багдад, Дамаск, Каир, Кордова и другие, могли претендовать на высокую значимость. Например, когда Иерусалим пал под натиском европейской армии в конце XI века, многие мусульмане — особенно те, кто находился далеко от римской Палестины, — сначала просто пожали плечами. Но для ислама Иерусалим приобретал все более важное значение — по мере того как формализировались традиции высказываний и деяний Пророка.

Переломный момент — изменение направления молитвы. В самых ранних формах ежедневной исламской молитвы практикующие должны были молиться в направлении Иерусалима. Но затем Мухаммед изменил эту практику, и молиться стали, обратив лицо в сторону Мекки и Каабы. Это позволило городским элитам принять Мухаммеда и вместе с тем сохранить привилегированный статус города. Умар, второй халиф, о котором мы упоминали в начале этой главы, происходил из клана курайшитов, изначально выступавших против главенствующей роли Мухаммеда.

Несмотря на растущее значение Мекки, Иерусалим сохранил свой статус святыни. И снова о деталях можно спорить, а тексты приводят в замешательство — многое фиксировалось устно и было записано лишь несколько поколений спустя. В VII веке начала появляться история о чудесном ночном путешествии, которое Пророк совершил из Мекки в Иерусалим. Крылатый конь перенес его туда за одну ночь. Мухаммед вознесся на небеса, чтобы помолиться вместе с пророками, и оставил свой след на камне, который до сих пор находится на Храмовой горе. Этот впечатляющий рассказ связывает ислам с его авраамическими предшественниками через священное пространство. Христиане утверждали, что вытеснили иудаизм, преобразив Иерусалим. История с крылатым конем позволила мусульманам утверждать то же самое, связав поколения пророков и конкретный священный город с новой традицией Мухаммеда.

Нечто подобное произошло с самобытными традициями, которые вобрал в себя Иерусалим, когда войска халифа Умара захватили регион. В 638 году патриарх Иерусалимский Софроний сдал город Абу Убайде Амиру ибн Абдиллаху ибн аль-Джарраху, одному из сподвижников Пророка и верховному главнокомандующему при халифе Умаре. Абу Убайда возглавил завоевание Сирии и Леванта. Каждому крупному городу он предлагал три варианта: сдаться и принять ислам, сдаться и платить высокие налоги в обмен на безопасность или погибнуть. Как только становилось ясно, что византийская армия не придет на помощь, правители быстро выбирали второй вариант. Они сдавались и соглашались платить налоги.

Но патриарху Софронию этого было недостаточно. Он согласился сдаться, но только лично халифу. Умар поехал в священный город в феврале 638 года, разбил лагерь за стенами на Масличной горе, там и состоялась встреча. Халиф и патриарх подписали соглашение, а затем Умар торжественно въехал в город. Город осматривали вдвоем, пока не пришло время молиться. Софроний привел халифа в храм Гроба Господня и предложил расположиться там. Но, как гласит предание, Умар отказался молиться внутри, он вышел из храма и помолился в одиночестве. Согласно историку X века Евтихию Александрийскому, христианскому прелату (который писал по-арабски), «Умар сказал патриарху: “Вы знаете, почему я не молился в Храме?” [Патриарх] ответил: “Не знаю, повелитель правоверных”. И Умар ответил: “Если бы я молился в Храме, ты бы потерял его, он ушел бы из твоих рук, потому что после моей смерти мусульмане захватили бы его, сказав: «Умар молился здесь»”». Действительно, халиф постановил, чтобы последователи Мухаммеда никогда не молились общиной в Храме и даже рядом с Храмом. Молиться здесь разрешалось только по отдельности, чтобы защитить права христиан на их сакральное место.

Эта история, конечно, кажется сомнительной, поскольку ее написал христианин, причем сотни лет спустя после описываемых событий. Исламские источники рассказывают ее несколько иначе. Тем не менее этот эпизод демонстрирует, что разные религии не всегда конфликтуют. За триста лет, которые прошли с завоевания Иерусалима в 638 году и до работ Евтихия, христиане и мусульмане много раз воевали и заключали мир, византийцы воевали, торговали и создавали союзы с династиями арабских халифов. В X веке наш христианский автор, пишущий по-арабски, тоже намекнул на давнюю традицию сосуществования двух великих религий.

Христиане продолжали управлять своими центрами в Иерусалиме, опираясь на соглашение между Умаром и Софронием. Паломничество в город продолжалось в течение последующих столетий. Мусульманские авторы кодифицировали «пакт Умара» как главный юридический документ, лежащий в основе исламской юриспруденции и определяющий взаимоотношения с немусульманами. Дхимми (арабское название немусульман, живущих под исламским правлением) обладали определенными правами и обязанностями, и на них распространялись гарантии защиты. В раннеисламском обществе дхимми составляли большинство, поскольку империя быстро расширялась. Убедительные исторические данные свидетельствуют, например, о том, что большая часть населения Малой Азии перешла из христианства в ислам только через несколько веков после завоевания региона и что эти люди сохраняли свою веру на протяжении многих поколений. Это относится и к Иберии. Исламский мир в течение первых нескольких столетий после жизни Пророка создал пространство для жизни и процветания немусульман, закрепив это в богословских, исторических и юридических текстах.

Разумеется, сам ислам тоже процветал, распространяясь по миру все шире. В 711 году арабы и новообращенные народы из Северной Африки завоевали Испанию, принеся ислам к Атлантическому океану. В 751 году войска Аббасидов (которые свергли Омейядов в 750 году и перенесли столицу из Дамаска в Багдад) сошлись с армией тибетцев и китайских воинов империи Тан в Таласской битве. После нее ислам начал распространяться на восток. Нам известно, что в этот период корабли курсировали из Индии и обратно, не исключено, что арабы плавали и еще дальше. Около 830 года у берегов Индонезии затонуло торговое судно. Его трюм был полон товаров эпохи Тан, включая керамику, монеты и звездчатый анис. Некоторые части корабля были сделаны из дерева, растущего только в юго-восточной Африке. Это подтверждает арабское происхождение судна и свидетельствует о торговых связях Аравийского полуострова и Китая.

К тому времени последователи ислама жили не только на территориях вдоль Атлантического побережья, но и в Тибете, в западном Китае; они также проникли в великие степи Центральной Азии, обращая местных жителей в свою веру. И повсюду религия постепенно приспосабливалась к новым реалиям, менялась и обретала яркое многообразие форм. Мы уже упоминали о многочисленных видах христианства. Об исламе тоже нужно говорить во множественном числе. Истории этих «многочисленных исламов» — это истории разных народов, которые жили при исламских правителях.

Все авраамические религиозные традиции уходят корнями в юго-западную Азию, временами сосредоточиваясь вокруг Иерусалима. Центры власти при этом разбросаны по трем континентам. С VIII века по XXI, особенно в Средние века, не было момента, когда в ­Европе не жило было бы большое количество мусульман. Не было такого времени, чтобы идеи, народы и материальные ценности не перетекали бы с востока на запад и с запада на восток. Мир раннего Средневековья — это народы, которые проходили через многочисленные порты, называли своим домом многие места, следовали за разными правителями, но поклонялись одному Богу, — расходясь, впрочем, во мнениях, как это нужно делать и почему. Наследие древности путешествовало через века и моря, но в VI и VII веках всегда возвращалось в Рим.

Глава 4. Золотая курица и стены Рима

По свидетельству историка-епископа Григория Турского (ум. 594), в 589 году в Риме Тибр вышел из берегов. Вода залила зернохранилища и уничтожила старинные здания. Затем на равнине появились змеи. Они проплыли через город к морю, где их поглотили волны. Но эти змеи принесли с собой чуму (вероятнее всего, вызванную бактерией Yersinia pestis), которая, как сетовал Григорий, опустошила город и забрала правителя. Григорий оплакивал вовсе не императора, римского полководца или византийского экзарха — он оплакивал потерю римского епископа.

Еще нескоро мы будем говорить о великом и ужасном средневековом папстве, о человеке, который правил строго иерархической Церковью. Этот период наступит примерно через шестьсот лет. Но сейчас, в конце VI века, епископ Рима уже играл свою роль. Рим 600 года все еще служил важным узлом пусть ослабленной, но все еще активной сети, по которой из Восточного Средиземноморья в Европу курсировали люди, товары и идеи. Пока короли, королевы и духовенство обменивались словами и золотыми сакральными предметами в поисках власти, безопасности и влияния, возникали новые государства и появлялись новые формы христианства. Конфликтов между ними было множество, но также можно было наблюдать примеры сотрудничества и взаимных уступок.

В период поздней Античности, после обращения Константина в христианство в начале IV века, епископы, тесно сотрудничая с римскими правителями и на Западе, и на Востоке, выступали в роли имперских администраторов и духовных пастырей. Так было и в Риме даже после того, как императоры переехали в Равенну и Константинополь. Епископ Рима всегда занимал особое положение — его власть восходила к апостолу Петру, который пришел в Рим и был убит здесь. Конечно, положение осложнялось тем, что религиозные центры во главе с влиятельными епископами были по всей империи: в Константинополе, в Антиохии, где Петр впервые обрел дом, в Александрии с ее богатейшим интеллектуальным наследием и, конечно, в самом Иерусалиме. Но Рим — это все-таки Рим.

Поэтому, когда епископ Пелагий II умер от чумы в 589 году, город обратился к человеку по имени Григорий (позже ставшему известным как Григорий I ­Великий, 590–604). Он происходил из старинной сенаторской семьи, какое-то время был монахом, затем послом римского епископа в Константинополе, затем вернулся в монастырь, а в 590 году был избран епископом. Все сошлись на том, что чума была Божьим наказанием за грехи римлян, и поэтому сразу после вступления в новую должность Григорий возглавил покаянную процессию по городским улицам. Освещенная факелами, толпа истово молилась, а некоторые участники шествия падали мертвыми. В конце шествия Григорий посмотрел на небо и узрел архангела Михаила, парящего в вышине с пылающим мечом. Но когда процессия приблизилась, Михаил вложил свой меч в ножны и исчез. Народное покаяние под предводительством нового духовного лидера сработало: считается, что вскоре после этого чума прекратилась.

Как все обстояло на самом деле, мы не знаем, но тот факт, что чума коренным образом изменила мир VI века, оспорить нельзя. Юстинианова чума, разразившаяся в начале 540-х годов, помешала римскому завоеванию Италии гораздо больше, чем вступление в должность нового епископа Рима. Византия снова начала уменьшаться; численность населения падала, к тому же возобновились внешние угрозы на востоке — сначала со стороны Персии, а затем других стран.

На западе вновь активизировались вестготы: они основали королевство в Иберии, которое просуществовало до начала VIII века. Остготы после поражения, которое им нанес Велисарий, перестали играть в регионе заметную роль, а позже были вытеснены лангобар­дами, основавшими собственное королевство в Северной Италии. Рим стал захолустьем для византийцев — они теперь сосредоточились на севере италь­янского полуострова, развернув флот в Адриатике для защиты Равенны.

Неясно, какую религию исповедовали лангобарды в 600 году: достоверных данных в источниках нет. По-видимому, сначала они были политеистами, а со временем приняли христианство. Другие германские племена поступили так же, постепенно приняв христианство в период между 300 и 600 годами. Но процесс обращения в новую веру был сложным, особенно потому, что в то время существовало несколько христианств.

Это важно. Мы склонны думать о древнем христианстве как о чем-то монолитном, а на самом деле это далеко от истины. Историки с полным правом говорят о существовании множества христианств на римском Востоке и Западе. Многие богословские споры вращались вокруг определения природы Иисуса — соотношения в нем божественного и человеческого. Среди самых продолжительных были арианские споры (названные в честь священника из Александрии по имени Арий). Ортодоксы полагали, что Иисус был в равной степени человеком и богом, ариане утверждали, что Иисус был сотворен Богом Отцом и поэтому не был равным участником Божественной Троицы. Эта концепция была популярна в Средиземноморском регионе. Вестготы и вандалы пришли на римскую территорию как многобожники, приняли арианство и стали придерживаться его. Лангобарды же перешли от многобожия к ортодоксальному христианству. Германцы, придерживающиеся арианства, конфликтовали с коренными римлянами — сторонниками ортодоксальных взглядов.

Трения между разными ветвями христианства, возможно, носили исключительно доктринальный характер. Но не стоит сбрасывать со счетов политику. Обращение в веру нередко определялось соображениями общины и семьи, союзами и соглашениями, в чем мы еще неоднократно убедимся. Арианское христианство позволило германцам стать частью более широкого христианского мира. Они получили возможность заключать смешанные браки с представителями других элит, сохраняя при этом свободу от доктринального надзора со стороны ортодоксальных императоров, патриархов и епископов. Ортодоксия тоже имела веские преимущества: она предоставляла новообращенным доступ ко всем существующим властным структурам, а также обеспечивала интеллектуальный вес, позволяющий претендовать на «традицию».

Это очень важно в случае с лангобардами. Остготы были арианами, и в начале VI века их сокрушили ортодоксальные римляне (византийцы). Лангобарды, выступив в поход, одержали полную победу, но им нужно было как-то оправдать свои завоевания, узаконить свою власть. Они сделали ставку отчасти на религию, отчасти на попытки заключить союз с Римом, со старым городом и его епископами.

Лангобарды угрожали Риму, но так и не разграбили его. В 592 году и затем в 593 году они прошли через центр Италии, грабя, порабощая и убивая, и даже привели свои войска к стенам города. Они предъявили пленных итальянцев защитникам города, демонстрируя римлянам, что произойдет, если те не сдадутся. Но окончательной атаки так и не последовало. Епископ Рима Григорий сумел заключить мир с лангобардами, и те пощадили город. Григорий сделал это вопреки всем возражениям императора, находящегося в далеком Константинополе. Император считал лангобардов угрозой византийской власти в регионе.

Проблема заключалась в том, что помощи от Византии, кажется, было не дождаться. Григорий, больше заботясь о своем городе, чем о притязаниях Константинополя, действовал самостоятельно. Он сумел добиться прочного мира с лангобардами, во многом потому, что нашел союзника в лице их королевы.

У Григория не было ни армии, ни богатства, ни возможности управлять церковью за пределами своей прямой сферы влияния, но он умел писать письма. Он пытался расширить свое влияние с помощью этого занятия. Он с радостью делился своими идеями с каждым, кто проявлял хоть какой-то интерес (а иногда и с теми, кто не проявлял интереса). Письма раскрывают нам мысли этого нестандартного человека и показывают, как в эпоху раннего Средневековья распространялись идеи. Эти письма были еще и риторическими упражнениями. Их задача была — убедить людей или хотя бы интеллектуально расширить влияние старого Рима. Например, Григорий послал «Пастырское правило» (своеобразное руководство, рассказывающее, как быть хорошим священником) на имя епископа Равенны. Также он отправил копии этого документа в Севилью и Константинополь. В этом руководстве подчеркивается, что задача пастыря — заботиться о пастве, а не о себе и своем мирском успехе, и что надлежащее образование должно готовить будущего священнослужителя к роли духовного лидера и учителя. Григорий явно говорил о себе, но этот труд повлиял и на других. «Пастырское правило» так впечатлило императора Маврикия в Константинополе, что он повелел перевести его на греческий.

В другой работе, «Диалогах», Григорий повествует о священной истории Италии. В начале он предстает как рассказчик, грустный и отягощенный мирскими делами, который решает уединиться, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Григорий признаётся, что он опечален, поскольку размышлял о жизни святых и понял, к чему стремится его душа. Затем Григорий рассказывает истории о благочестивой жизни и праведных деяниях священнослужителей, а также о святости и чудесах. Это истории о героях, которые вели образцовую духовную жизнь, но также умудрялись жить в миру. Книга была переведена на латинский и греческий и распространилась по всему Средиземноморью, а один список автор отправил на север — своей союзнице королеве лангобардов Теоделинде (ок. 570–628).

Теоделинда была дочерью баварского герцога и потомком древнего правителя Ломбардии. В 589 году она вышла замуж за короля лангобардов, который освободил от имперского контроля большую часть северного полуострова, оттеснив византийскую власть к побережью (хотя и перенял некоторые римские символы и методы управления). Но король умер всего через год после свадьбы. Теоделинда оказалась в сложном положении, но искусно маневрировала, противопоставляя себя нескольким конкурентам, чтобы получить возможность выбрать следующего мужа, будущего короля. Она выбрала Агилульфа, герцога Сполето, не прекращая переписываться с Григорием в Риме. Когда в 616 году Агилульф умер, Теоделинда вновь взяла власть в свои руки, став королевой-регентом при своем маленьком сыне Адалоальде.

Теоделинда привлекала союзников, чтобы сохранить трон за собой и своей семьей. Отчасти это было связано с религией. Не случайно Григорий нашел такого верного союзника в королеве лангобардов. Первые три короля лангобардов, которых мы с уверенностью можем назвать христианами, так или иначе связаны с Теоделиндой.

Королевы в ту пору часто становились успешным инструментом по обращению в христианство. Но не стоит считать такой подход циничным. В Светлые века политика была религией, а религия была политикой. Согласно историку VIII века Павлу Диакону, Теоделинда строила и финансировала церкви, в числе которых — собор святого Иоанна Крестителя в городе Монце (к северу от Милана). Этот собор стоит по сей день, хотя над ним поработали более поздние мастера.

В сокровищнице собора в Монце до сих пор хранятся предметы, связанные с Теоделиндой: вотивный крест, возможно заказанный королевой для своего сына; ­золотая наседка с цыплятами, которую, вероятно, Григорий послал ей, намекая на ее роль в семье и Церкви, а также маленькие металлические сосуды (ampullae) с землей из Иерусалима и Рима. Крест в сочетании с фигуркой курицы-наседки служит метафорой ее правления. Если папа Григорий действительно послал Теоделинде статуэтку курицы, значит, он признавал — и даже поддерживал — ее власть как самостоятельного лидера, присматривающего за своей «паствой». К тому же были еще и сосуды с землей. Эти контактные реликвии — предметы, которые соприкасались со святыми или самим Иисусом и, таким образом, вобрали в себя часть их святости, — обеспечивали мистическую связь между Лангобардским королевством и более широким христианским миром. Религия и политика неразделимы: земля была не только из святого города Иерусалима, но еще и из Рима. В мире 600 года н.э. в памяти все еще сохраняется слава империи. Теоделинда короновала сына не в церкви, как можно было бы ожидать от христианского монарха, а в римском цирке в Милане. Позже сын Теоделинды сошел с ума, началась гражданская война. Правление сына длилось только до тех пор, пока была жива мать; она умерла в 628-м, в том же году он был убит.

Но Теоделинда сыграла свою роль. Ортодоксальное богословие одержало верх над арианством и закрепилось в Западной Европе благодаря таким священнослужителям, как Григорий, и таким женщинам, как Теоделинда. Ортодоксальные дворянки выходили замуж за представителей политеистических или неортодоксальных правящих домов, воспитывали детей в ортодоксальном ключе. Так вытеснялись другие формы христианства.

Раннесредневековые германские правители не были глупцами, по крайней мере те из них, кто прожил достаточно долго, чтобы влиять на ход истории. Создается впечатление, что вестготские правители Иберии придерживались арианства, чтобы правящий класс мог отделиться от населения к северу от Пиренеев. Другие же правители использовали общую веру, ­чтобы установить связь с покоренным населением. ­Способствовали этому и браки. Но следует помнить, что в большинстве случаев женщины-христианки вовсе не были пассивными пешками в политической игре.

У франков, например, процесс христианизации шел по тому же пути, что и у лангобардов, хотя история этого народа более древняя. В конце V века франки сражались под командованием римского полководца против гуннов Аттилы, пришедших на новые земли в результате массового переселения народов. Гунны распространялись по Азии, до тех пор пока армия тюркских всадников не начала наступать на Европу. Римляне и их союзники победили Аттилу, но затем в результате борьбы за власть в Равенне римский генерал Аэций был убит. Франки почувствовали связь с Римской империей, при этом сохранив самостоятельность. Они постепенно расширяли территорию и самоопределялись, превращаясь из назначенных Римом правителей в самостоятельных королей.

Согласно епископу и историку Григорию Турскому, франкский король Хлодвиг (в то время многобожник) женился на бургундской принцессе-христианке по имени Клотильда (в браке в 493–511 гг.). У них было двое детей, и королева крестила их, хотя Хлодвиг осудил христианского бога, когда первый сын умер после крещения. В сражении с другой группой германцев Хлодвиг воззвал к богу своей жены и пообещал обратиться в христианство, если победит. Он победил, враги бежали. Народ Хлодвига изъявил желание креститься. «И король, — писал Григорий, — попросил епископа крестить его первым. Новый Константин подошел к купели, чтобы очиститься от старой проказы и смыть свежей водой грязные пятна, унаследованные от прошлого». Причиной обращения короля и его народа в христианство является битва, но мы видим, что автор возвращается в Рим, чтобы обосновать выбор новой веры. То есть реальной движущей силой была Клотильда.

Впрочем, мы не можем полностью доверять Григорию Турскому. Жена, обращающая своего мужа в ортодоксальное христианство, к тому времени стала устоявшимся литературным тропом. Григорий к тому же не был пассивным беспристрастным наблюдателем. Были правители, которые ему нравились, и правители, которых он презирал. Например, он был близким другом королевы Радегунды из Пуатье. Когда муж Радегунды убил ее брата, она бежала в Пуатье, к югу от Тура. Королева стала монахиней, но поддерживала тесные контакты с Григорием и образованной элитой, в том числе общалась с поэтом и епископом Венанцием Фортунатом. Она так и не вернула себе трон, но в конце концов стала настоятельницей монастыря, названного в честь Животворящего Креста Господня — реликвии, подаренной ей византийским императором Юстином II.

Радегунда обрела власть другого рода, проистекающую из ее духовного, а не политического положения. Преисполненная благостью креста, хранившегося в ее доме, она, согласно агиографам, начала совершать чудеса исцеления. После смерти Радегунды монахини еще несколько лет отказывались признавать епископскую власть, отстаивая свою независимость и право на самоуправление и распространяя легенды о своей покойной настоятельнице, чтобы добиться этой цели. Григорий Турский также приводит эти истории. О том, как прозрела слепая девушка, как в присутствии священного дерева бесконечно лилось масло из лампады, а искра превратилась в луч света, обнаружив святость реликвии для всех и осветив это мгновение в Пуату VI века. Известна также история о том, как Радегунда прогнала опасную змею, змея превратилась в дракона Гранд-Гула, и верх над ним удалось взять силой святости. Бог действовал через Радегунду, чтобы победить чудовище.

Таким образом, источник силы Радегунды — не в мирском, а в духовном. Мы уже видели такое в случае с Даниилом-столпником и другими подвижниками. Аскетизм — отрицание тела и мирских удовольствий, включая еду, богатство и секс, — встречается во многих других религиях. Но в Восточном Средиземноморье люди обычно придерживались собственного пути служения. Подвижники оставались в миру, среди людей. Аскеты жили в уединении вне общин, выполняли священную работу, сражались с демонами (посредством молитвы, а иногда и в бойцовских поединках) от имени более широкого сообщества. Но римская провинция Галлия (примерно равная современной Франции) отличалась от римской Палестины, и VI век не был похож на IV. Идеи, путешествующие во времени, часто нуждаются в переводе, и римский запад нашел своего переводчика-аскета по имени Бенедикт Нурсийский.

Бенедикт жил в Италии примерно в 480–547 годах. Он основал несколько монастырей как раз в тот период, когда готы и греки воевали за полуостров. Бенедикта прославил «Устав» — тонкая книжица заповедей для монашеской общины. В документе Бенедикта упор был сделан на слиянии личности и коллектива, на перенятии аскетических практик монахов-одиночек восточного Средиземноморья и формировании на их основе единой корпоративной культуры. Ключевая идея — чтобы приблизиться к спасению, вовсе не обязательно бороться с демонами в одиночку. Монаху следует жить под бдительным наблюдением настоятеля вдали от соблазнов общества, посвящать все время ежедневному чтению описаний святой жизни, соблюдать правила приема пищи и облачения, предписание молчания, одновременно трудиться на земле и почитать Бога. Основное внимание в «Уставе» уделялось дисциплине, созданию schola. Современное слово «школа» восходит к этому термину, но первоначально это слово обозначало специально обученное военное подразделение в составе римского легиона.

Бенедикт пытался обучить людей вести духовную войну против козней дьявола. В «Жизни Бенедикта» Григория Великого главный герой так и поступает: побеждает искушения дьявола, наказывает свое тело, бросаясь в терновый куст, чтобы отогнать похоть. Монахи, подобные Бенедикту, и его последователи укрепляли тело, чтобы молиться о мире и изгонять демонов, которые ведут людей ко греху, раздорам и насилию. Иногда эти демоны являли себя на земле, как было в случае с Радегундой, но чаще всего это была метафорическая битва за праведную жизнь.

Когда Григорий Великий рассказывал о жизни святого Бенедикта во второй книге своих «Диалогов», он описывал не только чудеса. Да, речь шла об изгнании бесов, об исцелении и встрече монаха с драконом в наказание за неуважение к правилам монастыря (монах обещал исправиться). Но в этой книге описывались и сложности управления монастырем. Например, когда монахи тайком выходят поесть с женщинами, молодой послушник отказывается от обетов и возвращается к родителям (история кончилась плохо: он умер, а земля отторгла его тело, когда родители пытались его похоронить), а светские власти постоянно оказывают на монастырь давление. В своих рассказах о святых Григорий не только пропагандировал монашество, основанное на идеях Бенедикта, но и говорил о том, какую вдохновляющую роль должно играть христианство. Духовное и материальное всегда существуют в переплетении, и их невозможно разделить.

Рим эпохи Григория уже не был главным городом огромной империи, но еще не превратился и в новый независимый политический и религиозный центр. Важно здесь другое. Жизнь и труды Григория свидетельствуют о том, что на протяжении веков в средиземноморском регионе между разными территориями существовали постоянные интеллектуальные и политические связи. К моменту смерти Григория в 604 году его мир включал в себя Малую Азию, Северную Африку, Францию и даже дальние северные регионы — Британию. Сокровищница Теоделинды в Монце свидетельствовала о том, что ее мир — мир дочери баварского герцога и жены короля лангобардов — простирался до Рейна и дальше, через Рейн, за море, до Иерусалима. Радегунда жила в Западной Франции, но получала письма из Константинополя и реликвии из Иерусалима. Мы видим, как религия и политика сливаются воедино.

В 597 году Григорий написал письмо аббату по имени Меллит, который отправлялся в Британию, и рекомендовал обратить народы, населявшие этот остров, в христианство. По словам Григория, миссия заключалась в искоренении идолов и прекращении «поклонения демонам». Однако Григорий писал также, что миссионеры не должны разрушать храмы многобожников. Вместо этого их следует очистить святой водой и позволить людям совершать свои религиозные ритуалы — и «через внешние радости им легче будет прийти к радостям внутренним». Смысл не в том, чтобы наказывать, а в том, чтобы учить. Суть миссии заключалась в том, чтобы с помощью христианства вернуть потерянную провинцию назад, на орбиту вечного Рима. Но народы Британии, конечно, могли бы рассказать совсем другую историю.

Глава 5. Солнечный свет на северном поле

Как сообщал в начале VIII века монах Беда, Меллит был не первым, с кем Григорий поделился своими планами направить миссионеров в Британию. Считается, что однажды (еще в конце VI века) Григорий шел по улицам Рима и случайно забрел на рынок, заполненный купцами из дальних стран. Его внимание привлекла одна лавка. Там торговали рабами — в основном мальчиками, которых везли на юг через весь континент, чтобы выставить на продажу в Италии. Сам факт присутствия на римских рынках работорговцев не шокировал (рабство было пережитком древности и сохранялось на протяжении всего Средневековья), но Григорий был потрясен, услышав, что они не христиане. Он решил послать миссионеров в Британию, чтобы обратить этих людей в христианство.

Эту апокрифическую историю вряд ли можно считать правдивой. Автор-монах писал о далеком прошлом, стремясь связать Британию с Римом и таким образом оправдать присутствие христианства на своей земле. Подробности со временем стерлись, история получила романтический флер и стала использоваться в качестве аргумента в концепции превосходства белых людей. Это история о забытой земле, колонизированной римскими христианами и при этом, как ни парадоксально, вечно независимой. Население острова — это белая, этнически однородная группа германских язычников, которые только и ждут триумфа христианства, чтобы положить начало Британской империи. Такая интерпретация фактов служила интересам средневековых империй, помогала рассказчикам продвигать себя и оправдывать порабощение других народов.

Есть и другие истории, которые помогут нам лучше понять эту эпоху и регион, — истории более честные. Что, если в начале разговора о Британии мы обратимся к путешественникам, которых на этих землях приветствовали местные жители, а не навязывала континентальная Европа?

Архиепископ Феодор Кентерберийский (ум. в 690 г.), родившийся в городе Тарсе, на юге центральной части современной Турции, прибыл на остров в 669 году. Вскоре к нему присоединился Адриан (ум. в 709 г.), которого описывали как «человека из народа Африки». Адриан стал настоятелем монастыря в Кентербери. Вместе они основали школу, где преподавались греческий и латынь, а древние учения сочетались с местными знаниями. Успех был невероятный. Студенты стекались в Кентербери со всей страны, чтобы впоследствии занять важные посты в различных королевствах на островах. Один из самых известных учеников Адриана, Альдхельм, называл себя «последователем» североафриканца и сам позже стал аббатом и епископом, написал на латыни трактаты и стихи, а также издал сборник из ста загадок, которые в трудах следующих поколений оформились в отдельный жанр. Однако этим влияние не ограничивалось. Святые в раннем Средневековье чаще всего были из местных, и их почитание ограничивалось определенным регионом. Внезапное появление в религиозной практике Британии святых из таких далеких мест, как Малая Азия (современная Турция) и Персия, и их принятие свидетельствуют о том, сколь серьезное влияние на умы и души имели такие люди, как Феодор и Адриан.

Раннесредневековая Британия развивалась благодаря связям с другими странами. Уилтонский крест VII века, золотой кулон, инкрустированный гранатами и предназначенный для ношения на шее, имеет в центре византийскую золотую монету и, вероятно, датируется временем незадолго до прибытия Феодора и Адриана на острова. Это не исключение, а просто один из самых выдающихся предметов роскоши, созданный за тысячи миль от того места, где он впоследствии оказался. В ­захоронениях по всей Британии регулярно находят монеты и драгоценные камни VI и VII веков, византийские и сасанидские, персидские. Пряжки, найденные в знаменитом некрополе Саттон-Ху в Саффолке, ­Англия, украшены гранатами, скорее всего привезенными из Индии или Шри-Ланки. Вместе с товарами перемещались и люди. Изотопный анализ зубной эмали позволяет современным ученым определять, где родились давно умершие люди. В британских захоронениях от бронзового века обнаружено множество людей, которые появились на свет в Азии и Африке. Их число достигло максимума в римский период, но оно никогда не опускалось до нуля на протяжении всех Средних веков.

Сейчас ученые коренным образом переосмысливают историю раннесредневековой Британии, постепенно освобождая ее из плена националистских мифов и в ­конечном счете делая честнее. Проведя исследования в области искусства, гуманитарных и естественных наук, ученые раскрыли историю Британии и обнаружили, что остров никогда по-настоящему не был обособлен. В раннем Средневековье его заполняли люди по меньшей мере с трех континентов — мужчины, женщины и дети, которые, вероятно, говорили на разных языках. Например, Беда в свое время насчитал в Британии как минимум пять языков и, похоже, рассматривал многоязычие как вполне обычное явление. Люди привозили вещи и идеи из других стран, местные традиции сливались с новыми. Иногда земли, лежащие за тысячи миль, воспринимались так же, как и деревни по другую сторону холма. В Светлые века так было практически повсюду, однако воспринимать Британию как часть более крупного сообщества медиевисты стали лишь недавно.

Рассматривать Британию как место слияния культур позволяют и некоторые известные объекты и тексты, которые обычно использовались, чтобы обосновать обратное. Итак, давайте обратим наше внимание на отдаленный уголок королевства под названием Нортумбрия, где в VIII веке солнечный луч осветил поле и упал на гигантский каменный крест.

Рутвельский крест высотой 5,5 метра когда-то был выкрашен в яркие цвета и рассказывал жителям Британии о них самих — об их прошлом и будущем. Средневековые люди, которые мало чем отличались от наших современников, возводили памятники, чтобы поведать своей аудитории о прошлом. Рутвельский крест преследовал ту же цель. Он также повествовал о грядущем мире, о христианской Британии и в конечном счете о спасении для всех. На первый взгляд история, которую рассказывает этот крест, кажется простым и последовательным христианским нарративом, но здесь присутствует и нечто более сложное. Оформление этого предмета служит свидетельством того, что он создавался в многоязычном и гибком обществе. Задачей этого объекта было донести важное послание до максимального числа разных людей.

Одна из историй на кресте помещена так, чтобы ее читали по часовой стрелке — с запада на юг. Если читать снизу вверх, западная сторона начинается с бегства Марии в Египет, продолжается виньеткой из жизни святого Антония и святого Павла Фивейского (двух монахов-отшельников из восточного Средиземноморья), преломляющих хлеб в пустыне, и сменяется изображением Иисуса, демонстрирующего свою власть над зверями земными. Западная сторона завершается образом из Апокалипсиса: апостол Иоанн держит ­агнца. На восточной стороне изображено Благовещение, за которым следует чудо исцеления Иисусом слепого, затем Иисус с Марией Магдалиной и, наконец, Мария с Марфой. Все изображения окружены латинскими надписями.

Восточная сторона повествует о спасении, о чудесах для страждущих, о том, что даже Марию Магдалину ждет воскресение — она заслужила его, поскольку была предана Богу. Западная сторона предназначалась для монахов и рассказывала об аскетической жизни в пустыне, а также и о литургии, мессе, о символическом воссоздании евангельской истории, в центре которой — триумф Иисуса над этим миром. Надписи на латыни, окружающие размещенные здесь изображения, проясняли их значение на языке священников, присланных из Рима по настоянию Григория Великого. Но у креста есть еще две стороны, ведь священники никогда не были единственной аудиторией подобных монументов. История раннесредневековой Британии — это не только люди, которые приезжали из центра, не только латинская культура. Здесь звучали и другие наречия, образуя яркую полифонию.

На изначально северной и южной сторонах креста среди орнамента с изображением виноградных лоз и животных вырезан руническим шрифтом текст. По всей вероятности, это часть более длинного стихотворения на древнеанглийском языке. Текст повествует о распятии Иисуса на местном наречии. Это один из самых ранних образцов нелатинского текста, близкого к поэме XI века «Сон о распятии». Если двигаться по часовой стрелке, северная сторона начинается с рассказа от имени самого Креста: «Всемогущий Бог разделся, чтобы взобраться на столб... Я не осмелился поклониться. Я [вырастил] могущественного короля... Люди унижали нас двоих. Я был весь в крови». На южной стороне завершается сюжетная линия и рунической поэмы, и художественной программы, и еще раз приводятся слова Креста: «Христос был на кресте... Я безмерно скорбел. Я склонился, пораженный стрелами. Они положили его... ­посмотрели на Господа». Западная сторона завершается триумфом Иисуса над зверями и апокалиптическим видением, а на северной стороне Иисус восходит на крест и являет свою человеческую природу, истекая кровью. На восточной стороне рассказывается о Его человеколюбии, рождении, об исцелении и спасении грешников, а на южной стороне мы видим историю самого креста, который оплакивает смерть Иисуса вместе со всем человечеством.

Рутвельский крест, вероятно, когда-то стоял около церкви или монастыря на территории нынешней Шотландии, вдали от любых центров власти. Этот уникальный памятник объединяет мужчин, женщин и детей, заморских торговцев, крестьян и королей. Эта история отражена также и в книгах, например в «Церковной истории народа англов», автором которой стал монах по имени Беда. Он жил и писал на северо-востоке нынешней Англии, в аббатстве Монквермут в Нортумбрии. История, рассказанная Бедой, связывает жизни нехристиан и христиан, в том числе священников, монахов и — как утверждают некоторые ученые — вероятно, монахинь. Но, пожалуй, это не должно нас удивлять. До сих пор мы рассматривали жизнь в крупных городах и их окрестностях, в Риме, Константинополе, Иерусалиме. Но связь между городскими центрами и периферией не прекращалась на протяжении всего Средневековья. Важнейшие исторические события происходили не только в городах, но и в полях или даже на болотах.

Открытость территории для пришлых не только дает возможность, но и вызывает напряженность. Этому тоже есть свидетельства в раннесредневековой истории Британии. В то же время, когда Беда писал свои книги и когда создавался Рутвельский крест, на юге от Нортумбрии, в болотистой местности между Мерсией и Восточной Англией жил человек по имени Гутлак. Когда-то он был аристократом и воином, а позже стал монахом. Он служил в монастыре Рептон, но на этом не остановился и решил стать отшельником, как знаменитые пустынники, о которых мы уже рассказывали выше. Мы будем опираться на житие, написанное монахом по имени Феликс сразу после смерти Гутлака в 715 году. Согласно этому тексту, отшельник во многом повторил судьбу Антония Египетского, которому подражал. Мало того что «демоны унесли его к вратам Ада, а спас его апостол Святой Варфоломей», жизни Гутлака постоянно угрожали нехристиане, дикие звери и двуличные собратья-монахи. А еще Гутлак поселился в неудачном месте и оказался между двух огней — политикой двух королевств. Феликс посвятил свой труд королю Эльфвальду (713–749) из Восточной Англии. Именно в этом королевстве находился скит Гутлака. В житии рассказывается, что этот скит посетил будущий король Мерсии по имени Этельбальд (716–757). Когда Этельбальд вернулся, чтобы почтить память Гутлака после его кончины, будущему правителю было видение. Отшельник, находящийся на небесах, уверял Этельбальда, что тот когда-нибудь взойдет на трон. Заметьте: окраина не только соединяется с центрами политической власти, но фактически оказывается способна ограничивать возможности центра — король решает не осушать болото, а использовать его в своих интересах.

Беда, рассказывая историю о том, как Григорий посетил невольничий рынок, был уверен, что Рим (и христианство) вернутся в Британию. Однако римляне, прибывшие на эту землю, столкнулись с хаосом. Вырезанные на Рутвельском кресте руны перемежаются с латинскими буквами, евангельские стихи поются голосом антропоморфного дерева, виноградные лозы переплетаются с апостолами, слова, обращенные к образованным монахам, также адресуются необразованному и темному населению. Судя по рассказу Феликса об отшельнике Гутлаке, сельская местность была полна опасностей: ее населяли демоны, бродившие по лесам и повелевавшие дикими зверями, и агрессивные нехристианские народы. На основе двух этих сюжетов мы можем сделать неожиданный вывод: «периферия» легко может стать новым центром.

Британия в Средние века представляется нам своего рода лоскутным одеялом, пестрой комбинацией государств, народов и верований. Этот обитаемый остров был жестоко завоеван римлянами при Юлии Цезаре, а затем в IV веке обращен в христианство (по крайней мере частично). В V и VI веках захватчиков стало еще больше, местные жители сражались с ними или заключали с ними союзы. Это приводило к образованию новых королевств. Новое пришествие христианства состоялось в VII веке, и это привело к еще большим политическим преобразованиям.

Всего за одно поколение до того, как Галла Плацидия пересекла Средиземное море, в начале V века н.э., примерно тогда же, когда готы разграбили Рим, император Гонорий (395–423) объявил гражданам дальней провинции — Британии — о том, что отныне они сами за себя отвечают. Императору хватало своих проблем в Италии, и отправлять войска в Британию он был не готов. Романо-бритты действовали как будто без особого плана, иногда самостоятельно, а иногда заключая соглашения с другими сообществами, недавно прибывшими с континента. Иммиграция была постоянной, часто случались войны, часто заключались и мирные соглашения. Однако когда власть оказывалась в руках у местных, остров начинал раскалываться: короли сменяли друг друга, королевства разваливались, начинались конфликты.

Примерно таким был мир, описанный в древне­английской поэме «Беовульф». Единственная версия ее текста дошла до нас в рукописи начала XI века, но эта поэма рассказывает о более далеком прошлом: о том, что происходило в Скандинавии, в Северном море. Эта история в целом соответствует нашим привычным представлениям о средневековом мире. Здесь есть короли и воины, чудовища, опасности и смелые подвиги. Но здесь есть для нас и сюрпризы. Казалось бы, в такой поэме должно говориться только о мужчинах, но анонимный поэт ясно дает понять: женщины — это костяк, который придает обществу форму.

После того как Беовульф побеждает Гренделя, к нему подходит королева данов Вальхтеов. Она благодарит героя за победу, приносит богатые дары от себя и от мужа, но в ее речи звучат странные нотки: она постоянно упоминает своих сыновей. Ее тревожат намерения Беовульфа, то, что его слава и величие превзойдут славу ее семьи. Эта речь — предупредительный выстрел, совет с благодарностью возвращаться домой. Беовульфу можно быть защитником ее детей, но не более того. Предостережение понятно всем, поэт озвучивает его совершенно четко. После этого разговора ночью появляется мать Гренделя, «убитая горем и голодная, отчаянно жаждущая мести». Она снова разрывает данов на части и уходит, забрав с собой отрубленную руку сына — трофей, взятый Беовульфом в бою, а затем установленный в зале данов. Беовульф преследует мать Гренделя до ее логова. Отомстить не выйдет, мать Гренделя терпит поражение и, наконец, воссоединяется со своим сыном. Это стержень всей истории — сила и бессилие женщин, Вальхтеов и матери Гренделя, живущих в одном и том же мире.

В других, более официальных церковных источниках VIII века, упомянутых выше, тоже можно увидеть, как истории о мужчинах, совершающих подвиги, неизменно обнаруживают свободу воли и власть женщин. Триумфальная процессия, вырезанная на Рутвельском кресте, состоит из святых мужчин и женщин — они были движущей силой священной истории. Гутлак стал монахом в аббатстве Рептон — в этом монастыре были и женщины, и мужчины, и возглавляла его женщина-настоятельница. Долгие годы спустя Гутлак поддерживал теплые отношения с руководством Рептона. Незадолго до смерти он написал игумении Экбург (дочери короля Восточной Англии Эльфвальда, которому было посвящено «Житие» Гутлака) письмо с просьбой прислать свинцовый гроб и погребальный саван. Организацией похорон занималась сестра Гутлака, Пега. Быть монахом Гутлак учился у женщины, и свое наследие он тоже доверил женщинам — своим духовным наставницам. В мире стереотипов темные века — это мир жестоких мужчин и покорных женщин. Но мы считаем, что это были светлые века — и ситуация была совсем не такой уж однозначной.

Если откинуть предубеждения, какой предстанет история раннесредневековой Британии — и раннего Средневековья в целом? Рассказы о том, как Григорий Великий отправил миссионеров на далекий север, Гутлак бросил вызов глухим болотам, а Беовульф победил чудовищ, были бы совсем другими. Нужно постараться разглядеть под этими героическими сюжетами более человечный и многогранный мир.

Мы могли бы рассказать, например, историю первых королев Юго-Восточной Британии. Уделим больше внимания королеве Берте (ум. ок. 606), христианке, дочери франкского короля из рода Меровингов. Она вышла замуж за короля-язычника Этельберта Кентского (589–616) с условием, что продолжит исповедовать свою религию и привезет с собой через Ла-Манш своего епископа-духовника. Именно Берта подготовила ­почву для миссионеров Григория, прибывших из Рима в 596–597 годах. Она же, вероятно, подтолкнула Этельберта к обращению в христианство. Сын Берты, король Эдбальд (616–640), был язычником, когда сменил на троне отца. Потребовался еще один брак с другой представительницей франков, королевой Эммой (ум. в 642), чтобы и король, и королевство окончательно пришли к христианству.

Мы также могли бы рассказать о Синоде в Уитби в 664 году. Король Нортумбрии наблюдал за дебатами о том, чему следовать, рассчитывая дату Пасхи: римской традиции или ирландской практике. Настоятель Рипонского монастыря выступал против епископа Нортумбрии, важные мужи совещались, король вершил суд. Мероприятие проходило в аббатстве Уитби под наблюдением его настоятельницы Хильды (ум. 680). Приняв христианство в 627 году, после того как ее отец породнился с семьей короля Эдбальда Кентского, Хильда до тридцати лет занималась преимущественно политикой. Затем ее отец пал в бою, ей пришлось покинуть север, но потом она нашла убежище в семье своей мачехи. Позже Хильда вернулась на север, став аббатиссой Хартлпула. Затем, в 657 году, она участвовала в создании смешанного монастыря Уитби для монахов и монахинь. Хильда в пасхальных дебатах поддерживала сторону, которая в итоге проиграла. Но эта женщина была очень важной фигурой. Король Нортумбрии, который выступал против ее позиции в Синоде, впоследствии был погребен на территории возглавляемого ею монастыря. А святой Вильфрид Йоркский, также оппонент Хильды по дебатам, не без ее участия был отстранен от епископской кафедры.

Итак, мы видим сложную картину в отношении гендера, власти и политического влияния и обнаруживаем связи, которые простираются через континенты. К концу VIII века король Мерсии Оффа (757–796) приказал отчеканить золотую монету. В ее центре мастера поместили латинские слова «Оффа король» (Offa rex). Однако на ребре той же монеты мы находим путаную арабскую надпись, которая, по-видимому, представляет собой шахаду — основное положение исламского символа веры. Возможно, эта монета ничего не говорит о религиозных убеждениях Оффы. Вероятно, мастера работали по образцу — например, золотого динара, отчеканенного около 773–774 годов первым халифом из династии Аббасидов аль-Мансуром (754–775). Маршрут этой монеты рассказывает нам о раннесредневековых связях между обширными регионами и разными народами. Монета была найдена в наше время в Риме, куда, возможно, попала в составе подношения епископу. Золото, сияя ярким светом, переходило из рук в руки множество раз — от Багдада до Британии и Рима.

Но Остров покидали не только товары. Люди со всего мира ехали в Британию, но и из Британии люди тоже уезжали в другие страны. Вскоре после смерти Адриана монахи аббатства Монкуирмут-Джарроу создали богато иллюстрированную Библию — такую тяжелую, что ее приходилось возить на повозке. Возможно, как и динар Оффы, рукопись, известная как Амиатинский кодекс, предназначалась для римского епископа. Таким образом, Британия начала посылать миссионеров обратно через Ла-Манш.

Мужчины и женщины путешествовали по континенту, распространяя христианскую философию. Монах-путешественник по имени Алкуин отправился в Рим по поручению короля Нортумбрии. Но он так и не вернулся на север, а вместо этого обосновался при дворе короля Карла Великого и возглавил ­дворцовую школу. Даже в раннесредневековой Британии люди чувствовали себя частью гораздо большего мира.

Если здесь, в конце главы, мы вернемся к разноцветному кресту, стоящему в поле в далекой Нортумбрии начала VIII века, то посмотрим на него уже по-другому. Этот крест не так одинок, как нам могло казаться раньше. На востоке завершается подготовка огромной Библии для отправки в Рим, миссионеры пересекают Ла-Манш в обратном направлении, чтобы нести христианство на другую «периферию» континента. В Британии живут люди, говорящие на разных языках, христиане и нехристиане, люди разного статуса, в том числе и такие, которые обязаны работать на короля или даже на местный монастырь. И, конечно же, здесь есть монахини и монахи. Среди них много местных, но есть и приезжие из разных отдаленных уголков, возможно, даже с родины Адриана Кентерберийского.

Средневековое искусство не всегда хранилось в музеях. Памятники и другие объекты были частью повсе­дневной жизни людей. По словам историка искусства Герберта Кесслера, эти предметы предназначались для того, чтобы их «трогали, целовали, ели и нюхали». Представьте, сначала толпа смотрит на крест, который возвышается над людьми, и изучает героическую историю спасения. Сначала — бегство ради спасения, покорение зверей земных и явление Божьей воли. А потом мы заглядываем назад и обнаруживаем женщин, на которых опирается этот сюжет, — начиная с Девы Марии и Благовещения и заканчивая Марией Магдалиной. Такая вот метафора для Светлых веков. Зрители делают шаг вперед, прикасаются к ослу, целуют Деву Марию, и в их ноздри проникает землистый запах.

В начале VIII века здесь, на севере Европы, на дальних окраинах северного королевства, взошло солнце. ­Завитки виноградных лоз с двух сторон креста, возможно, когда-то покрывала не только краска, но и мох. Камень, взятый у природы, обрел новую форму и постепенно возвращался в ее лоно. Высеченные в камне птицы делились жердочками с птицами настоящими. ­Наверное, временами казалось, что сам крест поет. Вокруг памятника собиралась толпа, и памятник рассказывал ей особую историю. Эта история звучала на острове веками, но здесь она вобрала в себя латинские стихи и руническую поэзию, переплетение художественных стилей. Памятник рассказывал людям, что они все еще являются частью большого мира, который, возможно, никогда и не распадался, но менялся, адаптировался и обновлялся. Монумент рассказывал собравшимся о еврейском беженце из восточного Средиземноморья, который однажды пересек Африку, а теперь приехал на северный остров и нашел себе уютное пристанище среди этих долин. И стал их частью.