Глава 2

Участковый тем временем и не думал прятаться – нашелся в ОВД и сразу же явился во всей своей красе по первому требованию Рукоятникова. Невысоким ростом и крепким телосложением он напоминал большой желудь на ножках, и Гуров представил, как он деловито обходит свои угодья и все маргиналы, попадающиеся на его пути, наверняка сразу же сникают и делают вид, что только его и ждали. Он был в звании майора и представился Юрием Павловичем Денисевичем. На москвичей отреагировал открытым взглядом, искренней широкой улыбкой и мощным рукопожатием.

– Ты уж проводи людей к Марьяне, ЮрьПалыч, – попросил Рукоятников. – Ну и помоги там.

– Разумеется. Когда пойдем? Сейчас? А то я свободен.

По коридорам ОВД Денисевич вел сыщиков как под конвоем, замыкая процессию. На выходе махнул рукой кому-то, выглянувшему из-за приоткрытой двери кабинета.

– Далеко до адреса? – поинтересовался Гуров, выходя на улицу. – А то мы на машине.

– Далеко не получится, – улыбнулся Денисевич. – Тут у нас все рядом. Нужный дом прямо за этим торговым центром.

Он указал на широкое двухэтажное здание с высокими окнами, стоявшее через дорогу. Могло показаться, что торговый центр только что отстроили, на что намекали ярко-синие стены и невероятно чистые оконные стекла. Но при более пристальном рассмотрении становилось понятно, что вся эта фасадная красота всего лишь прикрытие, иначе почему бетонные ступени, ведущие к главному входу, вдруг стали бы крошиться, будто им несколько десятков лет, а водосточные трубы отливали ржавчиной?

Очевидно, что торговый центр являлся самым проходным местом в поселке. Возле главного входа, как водится, тусил народ различных слоев общества. Были тут и украдкой курившие подростки, которые затравленно косились на проходящих мимо людей, надеясь не попасться на глаза знакомым, и стайка юных матерей с колясками, решивших остановиться прямо посреди дороги, отчего прохожие вынужденно ступали на проезжую часть, чтобы их обойти. Вдоль обочины выстроились несколько автомобилей демократичных брендов, из которых доносилась негромкая музыка. Водители, вальяжно развалившись за рулем, лениво курили, наблюдая за улицей. Гуров сразу опознал в них вольных таксистов – из тех, кто плевал на агрегаторы, не использует ремни безопасности, не принимает оплату банковскими картами и никогда не имеет сдачи с наличных. Чуть поодаль, как бы сторонясь скопления народа, подпирали стену человек десять торговцев разного пола и возраста. Здесь продавали мотки пряжи, домашние соленья, грибы и чеснок.

– Если что, то это санкционированная торговля, – заторопился с объяснениями участковый. – Ничего не нарушают.

– Да не для того мы тут, – отмахнулся Гуров. – Это ваша земля, вам и решать.

– И то верно, – быстро свернул тему Денисевич.

Обогнув угол здания, они оказались на узкой улице, под линейку застроенной «хрущевками». Дома уходили куда-то вдаль, но и там справа и слева было всё одно и то же: серые пятиэтажки, припаркованные вдоль обочины машины и неспешно прогуливающиеся по тротуарам редкие прохожие.

Денисевич подошел к самому ближнему подъезду и остановился.

– На пару слов, коллеги, – попросил он.

Гуров остановился, вынул сигареты. Набрать полную грудь воздуха перед прыжком в бездну – святое дело. Стас курить не стал, отказался.

– Марьяна – дама своеобразная, может вести себя… по-всякому, – предупредил участковый. – Умеет фактурно выражаться, а еще может и послать туда, куда обычно отправляют, будучи в гневе. Очень не любит нашего брата.

– Ничего страшного, – улыбнулся Гуров.

– Ну, если вас это из себя не выводит…

– Это всё рабочие моменты.

– Ко всякому готовы, – добавил Стас.

– Я долго налаживал с ней контакт, – признался Денисевич. – Сначала на порог не пускала, даже как-то прокисшим супом с балкона облила. А потом привыкла ко мне, перестала шарахаться и проклинать. Должен сказать, что принцип работы у меня такой: считаю, что к каждому, невзирая ни на что, необходимо относиться по-человечески. Вот я и решил, что если я буду с ней именно так, по-нормальному, а не как некоторые граждане, то толку от нашего общения будет больше. Она ведь не сразу с рождения к бутылке потянулась, а по весьма веской причине. У нее ребенок под машину попал. Четыре года было девочке. Марьяна после смерти дочки какое-то время держалась, работала даже. Но поселок маленький, сами видите, от сочувствующих не скрыться. Ну, не знают некоторые, что такое тактичность, что же теперь сделать? А народ-то везде, он кругом, от него не спрятаться. Марьяна тогда кассиром в нашем универсаме работала. Вот в этом самом, через дорогу.

– И была постоянно на виду, – понял Гуров.

– Затюкали люди ее своим сочувствием. Я так понимаю, что она бы, может, и пришла в себя, но когда на каждом шагу напоминают о твоем горе, то откуда взять моральные силы и начать хотя бы улыбаться? Добротой ведь тоже задушить можно. В конце концов Марьяна решила уехать из поселка, но, видимо, было поздно, и внутри у нее уже что-то сломалось. Уехала в Москву к каким-то знакомым. Но не вышло у нее построить жизнь на новом месте, поэтому вернулась. Тогда-то и стало понятно, что алкоголь стал для нее лучшим другом. Ну а потом с Геной нашим закрутила. С тех пор и жили вместе.

– Ну а вы-то что думаете по поводу смерти Гены? – спросил Гуров, закурив. – Это ведь ваш участок. И Голикова несколько дней назад пропала. Вроде бы два разных эпизода, но произошли в одном населенном пункте и за короткий отрезок времени. И это при том, что уровень преступности в поселке очень низкий.

Денисевич задрал голову и посмотрел вверх, на балконы.

– Я думал об этом. И с Федором Анатольевичем на эту тему говорил. На первый взгляд как таковой связи между этими двумя прецедентами нет. Или так: пока что отследить ее невозможно. Но мы толком еще ее и не искали, мы же только начинаем. Гена напрямую не контактировал с Голиковой. Разные социальные слои и так далее. Но могут быть скрытые моменты. Гена не работал и частенько гулял по поселку, стреляя у прохожих деньги на бутылку. Мог подработать у кого-то, вынести мусор, помочь загрузить мебель… Но в основном все заработанное благополучно пропивал. В плохую погоду его долгие прогулки сменялись нахождением на посту, то есть он с утра торчал возле универсама. Голикова, конечно, могла его запомнить, но они абсолютно точно не общались. Она не водила с ним дружбу, иначе я бы об этом знал. Их ничто не могло связывать. По характеру Гена был тихим, к людям нарочно не лез, в драках замечен не был. Такой прибитый алкаш. А вот Голикова – та была совсем другой. Это она скорее могла его обхамить, проходя мимо, и в таком случае он мог ей ответить, но, как правило, если на него наезжали, то Гена просто уходил куда-нибудь от греха подальше, а потом возвращался.

– Ну а сама Марьяна? Не могла она его в порыве страсти «приласкать»?

– Это мы, конечно, проверили первым делом, – вздохнул участковый. – Не могла. Вчера она целый день провела у своей знакомой в дачном поселке. Та уже подтвердила. Туда и сюда Марьяна ездила на автобусе, ее водитель запомнил. С алиби у Марьяны все в порядке. Квартиру осмотрели, ничего похожего на предмет, которым она могла бы нанести Генке травму, не нашли. Поискали везде, где только можно, а ребята у нас дотошные, все кусты в поселке облазили, все урны перетряхнули. Вот так. И да, местных я тоже уже опросил. Гену вчера никто не видел.

– Прямо-таки всех? – усомнился Гуров.

– Уж поверьте. Моим информаторам можно верить.

– И где же он был целый день? Никто, получается, не знает? – спросил Крячко.

– Получается так. Удивительно, конечно, но надежду не теряю. Может, и вспомнят еще.

– Но если он возвращался домой поздним вечером, когда многие жители уже спят, то вполне вероятно, что мог никому не попасться на глаза, – предположил Гуров. – Как у вас тут по вечерам? Много людей на улицах или никого?

– Могло быть и так, что его просто не заметили, – согласился Денисевич.

– Значит, информаторы не такие уж и надежные?

– Прохожие порой не видят то, что происходит вокруг. Ну, идет мимо кто-то, а вот кто именно? Могут и не вспомнить, потому что заметили только краем глаза. Я еще поработаю над этим, повторно опрошу людей.

– А Марьяна точно дома? – с сомнением поинтересовался Крячко. – Не зря пришли?

– Дома. Только что в окне ее видел… Да и куда ей деться теперь? Если вы докурили, то можно уже ее навестить.

Гуров выбросил в урну окурок и вошел следом за Денисевичем в подъезд.

…

– Кто там еще приперся?

Женский голос из-за двери звучал слишком тихо, даже сдавленно, что уже само по себе было необычно. Внутренне Гуров приготовился к громкому отпору от хозяйки квартиры, ведь участковый ясно дал понять, что девушка она своенравная. Предполагалось, что прием с самого начала не должен быть теплым. Но на деле все оказалось иначе.

– Открывай, Марьяна Васильевна. Ты же видела нас из окна, – так же тихо ответил Денисевич и отступил на шаг назад.

Дверь медленно открылась, в проеме показалось бледное лицо. Сначала Гурову показалось, что перед ним совсем юная девушка, почти подросток, и ей не больше двадцати лет, но при более пристальном рассмотрении тончайшая иллюзия молодости растворилась в воздухе, оставив после себя лишь пылинки, подсвеченные вечерним солнечным светом, проникающим в коридор через окно за спиной хозяйки.

– А кто это с вами? – все так же тихо спросила Марьяна, не глядя на сыщиков.

– По поводу Гены, – объяснил Денисевич. – Столичная полиция. Впусти нас, красавица. Мы плохого не хотим.

– Ладно. Ноги только вытирайте.

Марьяна когда-то была красавицей, но ее непростое прошлое и беспросветное настоящее крепко поработали над изменениями во внешности молодой женщины. Правда, что-то на память они ей все-таки оставили. Например, глаза. Они у Марьяны были огромными, широко расставленными, а радужка имела необычный цвет – будто бы кто-то взял черную акварельную краску, белилами разбавил ее до светло-серого, а потом для верности добавил еще зеленой воды, чтобы добиться почти прозрачного, с мелкими темными вкраплениями оттенка. Не серого, не голубого, а похожего на лунный свет.

Следов слез на ее лице не было.

Предполагалось, что в доме маргиналов должен был быть бардак, но опасения Гурова не оправдались: в квартире прибрались. Правда, сделали это весьма плохо. С одной стороны, тот мусор, который мог бы рассказать о хозяйке больше, чем ее соседи, отсутствовал. Ни пустых бутылок, ни заветренных остатков закуски где бы то ни было не наблюдалось. Но как бы сильно Марьяна ни старалась, кое-где все же проглядывали намеки на ее прежнюю разгульную жизнь. На пакет с пустыми банками из-под дешевого пива и разобранную постель с несвежим постельным бельем она, например, внимания не обратила. Гуров окинул взглядом изголовье кровати и заметил только одну подушку. И ни одной капли крови.

Поймав взгляд Гурова, женщина достала из шкафа плед и быстрыми движениями покрыла полутораспальную кровать.

Возле окна стоял старый немодный стол. Такой когда-то был и у Гурова. С лакированной столешницей и выдвигающимися панелями, умеющий в мгновение ока трансформироваться из небольшого в огромный, за которым легко умещались десять и более человек. Почти в каждой квартире советского человека когда-то был такой же.

– Ну, как ты? – спросил Денисевич.

– Нормально, – шепотом произнесла Марьяна. – Голова только болит.

Денисевич нарочито бодро осмотрелся:

– Не слишком сильный бардак тут ребята из полиции навели?

– Несильный.

– А я и смотрю, что ты уже убраться успела. Присесть-то можно?

– Садитесь на кровать, если хотите, а я постою, – отвернулась Марьяна и добавила, глядя в стенку: – Сидеть особо не на чем. Все давно сломалось. Последний стул Генка на той неделе добил. Обещал починить, но я все равно выбросила, потому что он бы ничего не стал делать… как всегда. Если надо, то только на кровать. Не волнуйтесь, плед чистый.

Это было правдой – стулья в комнате отсутствовали, а единственное кресло в углу комнаты было завалено недавно постиранным бельем.

– Меня зовут Лев Иванович, – представился Гуров. – А это мой коллега Станислав Васильевич. Мы к вам из Москвы…

– Слышала уже, – оборвала его Марьяна.

Денисевич тронул ее за плечо:

– Не ругайся. Послушай… Расскажи лучше, как дело было. Понимаю, что тяжело, но надо постараться. Хорошо?

– Ты все уже знаешь. Вот сам и расскажи, – Марьяна устало взглянула на участкового.

– Марьяна Васильевна, а вот мы не слышали ваш рассказ и вообще еще ни о чем не знаем, – мягко объяснил Стас. – Будьте так добры.

– Совсем ничего? – нахмурилась Марьяна. – За дуру держите? Вот просто так взяли и зашли, не заглянув в полицию?

– Слышали, но только с чужих слов, – уверил ее Стас.

– Давай уже, – поторопил Денисевич.

– Не гони, а? – с тоской взглянула на него женщина. – Ну, была я у подруги на даче – и что? Генка тут без меня сто раз один оставался. Куда он без меня ходил и что делал, я не знаю.

– Ты про вчерашний вечер расскажи, – не отставал участковый.

– Так я и говорю. Мы толком и не поговорили, когда я вернулась. То есть он ничего не рассказал. Я и не увидела, что у него голова пробита. Лежал как раз на том боку, где была рана, откуда шла кровь. В темноте и не увидишь. Видите ночник? Там две лампочки должно быть, но работает только одна. При таком освещении мало что можно было рассмотреть. Не знала я, что ему плохо.

– Как же не знала, когда он сам тебе об этом сказал? – строго спросил Денисевич.

– Не говорил он! Он сказал, что голова болит. Больше ничего не уточнил, – отрезала Марьяна. – Я ему таблетку предложила, а он ничего не ответил на это.

– И это все его слова? Только про головную боль? – спросил Гуров.

– Говорила я, а он сначала молчал. Пришла, разобрала сумки, начала ему рассказывать, что вот, мол, съездила, привезла нам яблоки, укроп, сливы еще тоже мне дали, салаты всякие со стола, говорю ему, спрашиваю, что, может, он голодный, а он в ответ ни слова. Не сразу очнулся. Ну, я как? Я не сразу легла, я еще побродила. Белье там в стирку, подмела…

Этот, казалось бы, бессмысленный разговор ни о чем Гуров вел не просто так. Он нарочно водил Марьяну по кругу, проверяя правдивость ее слов. Пока что выходило, что она не лжет.

Марьяна подошла к окну, взяла с подоконника пачку сигарет и чиркнула спичкой.

– Вчера в доме было спиртное? – спросил Гуров.

Он нарочно поставил вопрос именно так, как бы намекая на то, что не считает Марьяну знатной любительницей крепких спиртных напитков, которая не может прожить без алкоголя ни дня. Слово «вчера» должно было сыграть для нее важную роль. Она и в самом деле мало походила на человека, страдающего алкогольной зависимостью. Марьяна не страдала излишней худобой, имела хорошую фигуру, двигалась не угловато или суетливо, что обычно отмечается у алкоголиков со стажем. Зубы и волосы ее были в порядке, кожа имела ровный, а не землистый цвет, тремор рук отсутствовал, а речь хоть и путалась, но сознание оставалось ясным, что тоже указывало на то, что женщина еще не достигла того дна, с которого редко кто поднимается.

Гуров решительно расправил плед на кровати и сел. Крячко последовал его примеру. Участковый и Марьяна предпочли стоять и дальше.

– Так что насчет алкоголя? – переспросил Гуров.

– Была водка в холодильнике, – тут же ответила Марьяна. – И немного пива. Генка без него не вставал и не ложился.

– Так было спиртное или нет?

– Оставалось, но редко вообще-то. Генка всегда пил до дна, а если и оставлял, то совсем немного. И то только потому, что падал на пол и засыпал.

– И вы не удивились тому, что он не допил водку?

– Не удивилась, – спокойно ответила Марьяна. – Он же сказал, что ему плохо. Значит, было не до бухла.

– Вернемся к моменту, когда вы увидели его лежащим в постели.

– Не просто лежащим, а спящим, – поправила Марьяна. – Даже не встал, когда я пришла. Не проснулся даже. Я его позвала, он что-то промычал, я не разобрала. Смотрю – на столе посуды нет, в комнате не накурено, перегаром не пахнет. Значит, думаю, не ел, не пил, что показалось странным, так как он всегда перед сном хотел есть и после никогда за собой со стола не убирал. Говорю: «Вставай, поговорим». А он лежит зубами к стенке и не шевелится. Сказал только, что очень сильно болит голова. Я посмотрела на него, увидела, что он лег-то, не раздеваясь, прямо в штанах и кофте. Только ботинки и снял. Но тут же подумала, что, наверное, напился, если не хватило сил снять одежду. Думаю – ладно, подхватил, может, где-то вирус. Тогда я тоже долго сидеть не стала, закинула гостинцы в холодильник, кое-что по дому поделала и вскоре легла.

Во время разговора Гуров не делал никаких заметок ни в блокноте, который прихватил с собой на всякий случай, ни в телефоне. Все, о чем пока что рассказала Марьяна, не вызвало никаких подозрений. Все складывалось.

Воспользовавшись паузой, Стас решил переключить внимание хозяйки на себя:

– Марьяна Васильевна, постарайтесь вспомнить, куда Геннадий мог вчера пойти без вас? К знакомым, к друзьям или была какая-то халтура?

– Ой, – дернулась Марьяна.

Пепел с кончика ее сигареты упал прямо на пол. Марьяна тут же растерла его ногой.

– Я не знаю, – в упор взглянула она сначала на Крячко, потом перевела взгляд на Гурова. – Мы не ходили, держась за руки. Он мог пропасть на целые сутки, вернуться на другой день и ничего не объяснить. Надоел он мне. Не мужик, а черт-те что. Как раз хотела его выгнать, а он, видишь ли, сам все решил. Из-за него я теперь во всем этом…

Ее подбородок дернулся. Резко отвернувшись к окну, Марьяна глубоко затянулась и изо всех сил воткнула сигарету в плоскую чугунную пепельницу, стоявшую на столе, но не рассчитала силу, и сигарета сломалась надвое.

Денисевич и сыщики молча наблюдали за этой сценой отчаяния.

– Генка был слабым, – со злостью в голосе заговорила Марьяна. – Не мужем, не другом, а вечным маменькиным сынком. Таким, знаете, за которым надо потом крошки со стола смахивать, потому что сам он этого делать не умел. Кто гвоздь забьет в стену? Марьяна. А кто деньги в дом приносит? Марьяна! Он ничего не делал. Только пил и побирался. Так что думайте, что хотите, но это хорошо, что его больше нет. Прям дышать легче стало.

– А вы где-то работаете? – спросил Гуров.

– Ты действительно устроилась на работу? – встрепенулся участковый.

– Опомнился, – скривила рот Марьяна. – Две недели как наш подъезд мою. Не по трудовой – соседи скидываются и платят.

– Какая молодец! – восхитился Денисевич и покосился на Гурова.

– А что касается его походов по поселку, то ничего сказать не могу, – продолжила Марьяна, обращаясь к Гурову. – Кроме него, я почти ни с кем не общаюсь. С парой соседей из дома да с Денисевичем.

Она посмотрела в сторону участкового:

– Что смотрите, Юрий Палыч? Подтвердите мои слова, что ли.

– Что мне подтвердить, Марьяна? – посуровел Денисевич.

– Что по рукам не хожу.

– Да что ты несешь?

– Ты же каждый раз меня пристыдить пытаешься. Молчишь, а в глазах черным по белому… Давай, действуй. Устрой представление перед московской полицией. Не хочешь?

Денисевич заметно растерялся.

– Да пошел ты.

Марьяна развернулась и быстрым шагом вышла из комнаты и скрылась в кухне, хлопнув дверью. Денисевич двинулся было следом, но был остановлен Гуровым:

– Теперь вопрос к вам, Юрий Павлович. Как проводили свой досуг Геннадий и Марьяна? Где были, с кем были? Интересует мнение знатока и профессионала. – Гуров в ожидании взглянул на участкового.

Денисевич посмотрел в сторону кухни с тихой яростью.

– Да ни с кем особо они дружбу и не водили, – нехотя ответил он.

– Значит, она правду говорит?

– Быть не может, – не поверил Стас.

– Может, может, – горячо закивал Денисевич. – В поселке проживает не очень много злоупотребляющих и иных антисоциальных элементов. Всех поголовно знаю. Где, когда, по сколько человек собираются и в какое время суток. Гена и Марьяна с ними никогда дружбу не водили. Они держались особняком. Этим и выделялись. Хотя Генка мог к кому-нибудь подсесть, но без нее.

– Стас, заканчивайте без меня. Лучше на улице.

Денисевич непонимающе завертел головой.

– Покурим? – улыбнулся Стас. – Пусть Лев Иванович тут сам. Вы же не против?

Гуров поднялся, одернул брюки и зашел на маленькую кухню. Прикрыл за собой дверь, окинул беглым взглядом помещение. Когда-то белые стены украшали темные разводы от сырости, под ногами запружинил вздутый линолеум. Марьяна сидела за столом с закрытыми глазами.

За спиной раздался звук закрывающейся двери.

– Оставьте меня одну, пожалуйста, – попросила Марьяна, не поднимая век.

– Мы здесь одни. Могу присесть?

Не дожидаясь разрешения, Гуров выдвинул из-под стола табуретку.

– Ну что? Что вам еще от меня надо? – открыла свои большие глаза Марьяна.

– Не Гена сломал вам жизнь. Это произошло гораздо раньше, когда погибла ваша дочь, – тихо заговорил Гуров. – Ваш участковый, может, и ляпнул что-то не то, но, поверьте, он относится к вам очень хорошо. Да вы и сами это, наверное, видите. А что касается вашего сожителя… Именно на Геннадия вы возлагали надежду покончить наконец со всей той чернотой, в которой оказались. Но он не смог вас вытащить из ада. Он даже не старался помочь и тянул вас за собой. Я прав?

Работать психотерапевтом Лев Иванович Гуров не любил. И не просто не любил – он ненавидел это дело всей душой. Не этому его учили в вузе, а потом и на практике, но вышло так, что дело всей его жизни включало в себя не только применение умственных усилий и владение боевым оружием, но и простые разговоры по душам. Часто оказывалось, что именно слово творило чудеса и заставляло человека не только вытряхивать душу наизнанку, но и круто разворачивать свою жизнь на сто восемьдесят градусов.

– Вот умеешь же ты подобрать слова, – заметил как-то Крячко. – Как боженька смолвил.

– Ну, не знаю, не знаю, – не соглашался Гуров.

На самом деле он все прекрасно понимал. Знал, что умеет и может. Жаль, что срабатывало через раз, а не чаще.

Марьяна открыла глаза, посмотрела на Гурова и ничего не ответила. «И снова ни одной слезы, – подумал он. – Всё уже выплакала и никому не верит».

– Наверное, вы правы, – прошептала Марьяна. – Жалко его. Хоронить теперь надо. Кроме меня, он ведь никому не был нужен. Родных нет, ничего в этой жизни не умел. Даже умер как-то не по-человечески.

– Но если Гена и получил по каким-то своим заслугам, то наказание не соразмерно его проступку, если, конечно, можно считать проступком его отношение к вам, – продолжил Гуров. – Давайте прямо, Марьяна. Вы его ударили? Пришли домой, захотели тепла и участия, а вместо этого снова увидели своего пьяного друга. Не рассчитали силу удара, и вышло то, что вышло.

– Я его не трогала, – устало произнесла Марьяна. – Он был недалеким, жутко мне надоел, но его проще было выгнать, чем убить. Не пропал бы в наше-то время. В конце концов, квартира записана на меня, а выписать его с жилплощади можно было в два счета. Но иногда как посмотрю на него: сидит такой, никому, кроме меня, не нужный, худой, с этими руками своими трясущимися. Лишний в этой жизни. Мы, конечно, ссорились, но драк между нами не было. И потом, Генка был серьезно болен. Что-то по неврологической части. У него периодически сильно тряслась голова, а физически он вообще был очень слабым. Я бы его просто убила одним ударом. Он даже не мог повысить на меня голос, понимаете? Слушался, в рот смотрел. Бывало, наору на него, а он потом целый день ходит как прибитый. Не убивала я его. Не было причин. И я не знаю, где он вчера был. Сколько раз мне еще это повторить? Даже мыслей подходящих нет. И во сколько вернулся, я тоже не могу сказать, честное слово.

Попрощались во дворе ОВД, возле «Мерседеса» Стаса Крячко. Федор Анатольевич Рукоятников вышел проводить и заодно подышать свежим воздухом. Оказалось, что для дальних расстояний он использует трость.

– До ночи сегодня здесь буду, – прокряхтел он. – И что теперь? В итоге оба дела забирает Петровка, 38?

– Ну, вас-то тоже со счетов не спишут, – ответил Гуров. – Результаты экспертизы, протоколы осмотров и прочее – все это на вас. Поторопите с результатами, пожалуйста.

– Поторопим. Помог вам наш участковый? А то ускакал, не сказал ни слова.

– Да, Федор Анатольевич, он очень помог. Он хорошо знает свое дело и тех, за кем нужен глаз да глаз. И адрес Голиковой дал, мы туда сейчас наведаемся.

– Думаете, все-таки есть связь между ее исчезновением и смертью того парня? – нахмурился Рукоятников.

– Ищем, Федор Анатольевич. Ищем. Если Геннадию уже ничем не помочь, то нужно сосредоточиться на поисках Голиковой. Если найдем ее живой и здоровой, то она и прояснит ситуацию. А пока что подождем результатов вскрытия Геннадия Маркина и поищем свидетелей. Ну, не может быть, чтобы человек резко превратился в невидимку. Что-то здесь не то.

Алевтина Михайловна Голикова проживала на окраине поселка. Старый двухэтажный дом, в котором располагалась ее квартира, больше походил на административное здание советских времен. Наружные стены этой фундаментальной постройки, наверное, еще в прошлом веке покрыли толстым слоем бежевой краски, но сейчас от былой красоты не осталось и следа – стены буквально шелушились.

– Тут хоть электричество-то есть? – подивился Стас, вылезая из машины. – Глянь, Лев Иванович, что творится.

– Не знаю, чему здесь удивляться, – честно ответил Гуров.

– Тому, что Москва рядом. Мы как будто в прошлое вернулись.

– Обычно только снаружи ужас, а внутри евроремонт. Какой этаж нам нужен?

– Второй.

– Поторопимся. Иначе домой попадем не раньше ночи.

Гуров едва успел убрать палец с кнопки дверного звонка, как сама дверь распахнулась. Высокий худощавый мужчина лет шестидесяти с небольшим застыл на пороге и в ожидании уставился на сыщиков через толстые стекла очков. Растянутая мятая футболка и спортивные штаны, в которые нарядился мужчина, ясно давали понять, что гостей в этом доме не ждали.

– День добрый, – поздоровался Гуров. – Нам нужны Семенцовы.

– Мы они и будем, – с подозрением протянул мужчина. – А вы, смею спросить, кто?

Гуров показал свое удостоверение, и мужчина подслеповато прищурился, стараясь его рассмотреть. Пришлось поднести ксиву к его лицу как можно ближе.

– Это из полиции, Георгий. Я же говорила, что к нам еще не раз придут, – раздался женский голос, и откуда-то сбоку тут же появилась его обладательница. Встав рядом с мужчиной, женщина ловко оттерла его в сторону и отступила, приглашая зайти. – Здравствуйте. Я Ольга Матвеевна, а это мой муж Георгий Петрович. Все верно, мы и есть Семенцовы.

– Но сколько же можно? – возмутился мужчина. – Мы уже и в отделении полиции были, и на все вопросы ответили. Участковый заходил, соседи пристают. Что же еще от нас нужно?

Супруга одарила его выразительным взглядом. Георгий Петрович сразу же умолк, но возмущенное выражение с его лица никуда не делось.

– Мы хотели бы задать несколько вопросов про хозяйку квартиры Голикову Алевтину Михайловну, – пояснил Гуров.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила Ольга Матвеевна и тяжело вздохнула. – Мы, правда, собирались в магазин, но это можно отложить на завтра. Комната справа.

Крячко первым двинулся по узкому коридору. Лев Иванович пошел следом. Как и ожидалось, внешний вид жилого дома значительно отличался от внутреннего убранства квартиры. В отличие от ветхого фасада, все здесь было новеньким, свежим, от ламината до потолочных плинтусов. Ремонт в квартире закончили совсем недавно, и в воздухе все еще угадывался слабый запах то ли краски, то ли обойного клея.

– Присаживайтесь на диван. Чайку? – улыбнулась Ольга Матвеевна.

– В другой раз, – отказался за обоих Стас.

– Тогда минуточку.

Ольга Матвеевна обогнала Стаса и заметалась по комнате. Ее руки мелькали со скоростью света, то поправляя тяжелые оконные занавески, то прикасаясь к цветочным горшкам на подоконнике, то одергивая домашнюю футболку, то приглаживая волосы, которые даже не были растрепаны. Постепенно в ее руках собралось то, что Гуров и Крячко могли и не заметить: кофейная кружка, газета, несколько пустых магазинных пакетов, махровое полотенце и книга с закладкой в виде обрезка желтой атласной ленты. Все это она торжественно понесла на выход, напоследок остановившись в дверях и окинув внимательным взглядом комнату.

– Еще минуту, – попросила она. – Муж примет лекарство, и мы придем. Присаживайтесь.

Она вернулась буквально через десять секунд и привела с собой мужа. Именно так – привела, держа за руку, а Георгий Петрович покорно шел за ней и уже не возмущался. Они взяли стулья, поставили их напротив дивана и сели. Переглянулись, и Ольга Матвеевна ободряюще улыбнулась супругу.

– Про чай забыла! – вскинулась она.

– Давайте обойдемся без чая, – попросил Гуров.

– Как скажете, как скажете, – тут же согласилась Ольга Матвеевна.

Супруги Семенцовы внешне очень подходили друг другу. Оба моложаво выглядели, были высокими и отличались особенной статью, какой обычно обладают бывшие профессиональные спортсмены, давно отошедшие от дел, но продолжающие поддерживать форму. Ольга Матвеевна в молодости вообще была красавицей, а ее муж в прошлом тоже наверняка не успевал отбиваться от поклонниц. Прямо-таки крепкая семья из сериала, где оба смешно ссорятся на глазах у соседей и детей.

– Вы не нашли Алевтину Михайловну? – с тревогой спросила Ольга Матвеевна. – Или… нашли?

Последнее слово она произнесла шепотом. В глазах мелькнул страх.

– Не нашли, – ответил Гуров. – Но обязательно найдем.

Ольга Матвеевна посмотрела на мужа.

– А мы вас ждали, – сказала она. – Жить в безвестности сложно. Не обижайтесь на мужа, пожалуйста. Просто никаких новостей про нашу Алевтину Михайловну так и нет, а мы все ждем и боимся, ждем и боимся.

Внимание Гурова привлек фотопортрет красивой темноволосой женщины, украшавший стену напротив. Умелый фотограф поймал искреннюю улыбку на лице своей модели, наполовину прикрытом темными волосами, разбросанными ветром. Ольга Матвеевна проследила за взглядом Гурова, а когда поняла, куда он смотрит, то горько улыбнулась:

– Да-да, это наша хозяйка. Кажется, фотография была сделана в восьмидесятых годах. Да, Георгий? Он не помнит. Да, точно. Здесь она в Париже перед вылетом в Берлин. Тут целая история. Алевтина Михайловна пробыла во Франции три дня вместе с каким-то немцем. Она тогда жила за границей и работала переводчицей. Поездила по миру, посмотрела, как люди живут. Этот портрет мы заказали специально к ее дню рождения, увеличив изображение на маленькой фотографии. А вот где фото, я даже не помню.

– Дружили с ней? – Гуров оторвался от портрета.

Георгий Петрович кашлянул и тронул жену за плечо.

– Не настолько и близки мы были, но и чужими нас было бы сложно назвать, – ответил он. – Алевтина много о себе не рассказывала. Это право каждого человека – не делиться личным. Тут всё по желанию.

Он с таким благоговением произнес эти слова, что Гуров не удержался и бросил на Стаса многозначительный взгляд. Тот выразительно приподнял бровь.

– Давно вы снимаете комнату у Голиковой?

– Семь лет, – с готовностью ответила Ольга Матвеевна. – Счастливое число.

– Конфликтов с хозяйкой не было?

– Нет, мы жили достаточно дружно, уважая границы друг друга. Мы с мужем, так уж вышло, не имеем возможности приобрести квартиру, а Алевтина Михайловна сдает нам комнату за сущие копейки.

– А сами вы откуда?

– Из Москвы. Мы коренные москвичи, – подчеркнула Ольга Матвеевна. – Там с мужем родились, там и жили. Но квартиру потеряли из-за мошенников и остались без крыши над головой. Алевтина нас приютила и разрешила жить столько, сколько будет нужно.

– И сколько вы ей платили за проживание?

– Пятнадцать тысяч в месяц плюс помощь по хозяйству.

– Действительно по-божески, – удивился Стас. – А у нее и хозяйство имеется?

– У нее свой автомобиль. – Георгий Петрович взглянул на жену, как будто бы ища одобрения своим словам. – Я за рулем всю жизнь, в моторах разбираюсь неплохо и без ложной скромности скажу, что это здорово упрощает жизнь. А услуги автосервиса нынче многим не по карману. В этом плане Алевтине Михайловне с нами здорово повезло. Ой, простите, – смутился он. – Я абсолютно не хвалю себя, но она сама так говорила. Наша-то машина давно стоит с пустым бензобаком. Древность, а не автомобиль. «Ситроен Берлинго» двухтысячного года.

– Старая машинка, – согласился Гуров. – На ходу?

– Иногда не слушается, но я…

– Мы помогали ей и по дому, – перебила его Ольга Матвеевна. – Я убиралась, иногда готовила, а Георгий ездил с ней за покупками. Возраст у Алевтины Михайловны, сами понимаете…

– Подрабатывал, так сказать, личным водителем, если это требовалось, – не унимался мужчина. – Или она просила нас, например, сходить на почту или забрать заказ из пункта выдачи.

– Или сбегать ей за сигаретами, – поморщилась Ольга Матвеевна.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Семенцов. – Она и курила-то не много.

– Мы вот в доме ремонт этой весной затеяли, – снова перебила мужа Ольга Матвеевна. – Здесь же все разваливалось, а Алевтина Михайловна была слишком занята, чтобы этим заниматься. Вот мы с мужем и предложили помочь. Она одобрила идею, а всю работу выполнили мы. Ей было это нужно, понимаете? Потому что к ней сюда приходили ученики, и приводить их в комнату с замызганными обоями становилось неловко. Алевтина Михайловна лично выбирала все материалы. За все платила тоже она. У нас нет сейчас такой возможности.

– У нас очень давно нет такой возможности, – грустно подчеркнул Георгий Петрович. – Если бы не Алевтина Михайловна, то мы бы…

Ольга Матвеевна взяла его за руку:

– Не надо, Георгий. Все в порядке. Справлялись же раньше? Справимся и теперь.

На ее лице мелькнуло скорбное выражение. Муж сжал руку Ольги Матвеевны и попытался улыбнуться.

– А что с вами случилось? – спросил Гуров. – Что за ситуация с квартирой?

Семенцовы переглянулись. Слово взяла Ольга Матвеевна:

– Еще семь лет назад у нас была прекрасная трехкомнатная квартира в Строгино. В какой-то момент решили ее продать, чтобы купить загородный домик. Чтобы небольшой такой, с огородиком. Плюс доплата. Нам бы до конца жизни хватило тех денег.

– Мы давно о таком побеге мечтали, – встрял Семенцов. – Мы до сих пор в чем-то авантюристы…

– Это… так, – с трудом согласилась Ольга Матвеевна. – В общем, нашла я риелтора, он подобрал варианты. Сделка выглядела надежной, а риелтор казался порядочным. Мы даже наш домик на фотографии видели. Но в итоге нас обманули. Мы потеряли деньги и никакого домика не получили. Пришли в полицию, а там таких, как мы, – целая очередь. Тот человек, оказывается, одновременно с нами успел обмануть многих. Его задержали, был суд, мы там выступали в роли потерпевших, но денег нам так никто и не вернул. Остались ни с чем. Георгий по профессии инженер-строитель, а я преподаватель игры на фортепиано. История с продажей квартиры случилась как раз после того, как мы оба вышли на пенсию. Накоплений у нас не было. Вот так всё и потеряли. Через знакомых Георгий нашел пустующую дачу, куда мы свезли мебель. Готовили на электрической плитке, спали под двумя одеялами. Я чуть руки на себя не наложила. Так и прожили год, пока не познакомились с Алевтиной. А детей у нас нет, родных не осталось, так что помочь нам никто не мог. Да мы и сами не хотели никому навязываться. Мы все-таки представители поколения, которое привыкло решать проблемы собственными силами. Только уже не осталось тех самых сил.

Ольга Матвеевна замолчала и опустила голову. Муж наклонился к ней, заглянул в лицо.

– Это я виновата, – прошептала Ольга Матвеевна. – Только я.

– Перестань! – повысил голос Георгий. – Прекрати себя изводить, а так и с ума сойти можно. Ты обещала.

– Но это же я нашла того риелтора! А теперь мы без всего. Боже мой!

– Прекрати немедленно, Ольга, – властным голосом потребовал Георгий Петрович. – Ты ведь дала мне слово не казнить себя? Вот и держи его. Ни к чему это все.

Внимательно наблюдая за Семенцовыми, Гуров поймал себя на мысли, что таких сплоченных семейных союзов не встречал давно. Эти немолодые люди не проявляли друг к другу ни раздражения, ни неуважения, ни какой-либо еще нетерпимости. Причем оба вели себя абсолютно естественно, не наигранно. Сплошная благодать для зрителя. Но вместе с тем нельзя было не отметить, что главнокомандующий в семье отнюдь не Георгий Петрович. Во время разговора Ольга Матвеевна часто произносила такие местоимения, как «мы», «нас» и тому подобные. Так выражаются, как правило, матери, которые рассказывают о своем ребенке: «нам сделали прививку», «у нас прорезался первый зуб», «мы пошли в первый класс». Понятно, что любая мать мысленно переживает со своим ребенком все события его жизни, полностью погружаясь в них и переживая заново, как в первый раз. Потому и «мы». Но у Семенцовых не было детей. Ольга Матвеевна перенесла свое несостоявшееся материнство на мужа и, кажется, попала в точку – мужику это явно нравилось. Георгий Петрович прямо-таки смотрел ей в рот и буквально не выпускал ее руку из своей. Да и свою гневную реакцию при виде полиции на пороге квартиры он затушил очень быстро, едва жена открыла рот. Однако стоило ей признаться в том, что она чувствует себя виноватой, Георгий Петрович моментально поменялся с ней ролями, заняв командирский пост.

Беседовали недолго. Семенцовы практически повторили то, о чем уже доложил сыщикам участковый: третьего сентября в одиннадцать часов утра Голикова отправилась с Георгием Петровичем в Москву. Выехали на ее «Ладе Калине». У станции метро «Молодежная» Георгий уступает руль Голиковой, а сам едет на строительный рынок, чтобы заказать новую входную дверь в квартиру. После рынка он навещает коллегу, у которого гостит до девяти часов вечера. На обратном пути на всякий случай он решает позвонить хозяйке, но она на звонок не отвечает. Тогда он со спокойной совестью едет домой своим ходом, а уже дома от жены узнает, что Алевтина Михайловна до сих пор не вернулась. Прождав ночь, Семенцовы отправляются в полицию и заявляют, что Голикова пропала.

Участковый Денисевич успел опросить Георгия Петровича, который мог оказаться последним, кто видел Голикову. Гуров и Крячко, в свою очередь, также успели ознакомиться с его показаниями. Третьего сентября он действительно был в гостях у знакомого, с которым раньше работал в конструкторском бюро. Но знакомый с четвертого сентября находится в отпуске в далекой Греции, поэтому алиби Семенцова подтвердила со слов отца его дочь. Ольга Матвеевна тоже была вне подозрений, потому что третьего сентября из поселка не выезжала, и свидетели нашлись очень быстро.

Ответив на все вопросы, Семенцовы сидели в ожидании новых. На лицах читалась готовность слушаться и подчиняться.

«Так и хочется сказать: “Вольно!” – подумал Гуров. – Эх, почаще бы нам так же шли навстречу».

– Вы меня извините, но я кое-что должна сказать, – подалась вперед Ольга Матвеевна.

– Да-да? – напрягся Гуров.

– Я только что вспомнила… – Женщина коснулась мизинцем виска: – Господи, совсем из головы…

Она нетерпеливо повернулась к мужу:

– Жора, Алевтина ведь говорила, куда собирается поехать! – воскликнула она.

– Чего? – не понял Георгий Петрович.

– Вспоминай! Она же называла фамилию. То ли Рогов, то ли Громов. Ну, Жора! Ты совсем уже плохой, да? Вспоминай быстро! Я же не могла все придумать.

Семенцов растерялся. Он сидел с совершенно глупым видом, и, кажется, такой горячий напор со стороны жены напрочь отбил у него всякую возможность соображать. Он попытался снова взять ее за руку, но в этот раз Ольга Матвеевна раздраженно отмахнулась.

– Так, – решительно заявила она. – Давайте я своими словами. Алевтина накануне исчезновения упоминала про человека, который перед ней в большом долгу.

– Это когда она такое говорила? – выпучил глаза Георгий Петрович.

– Я на часы в тот момент не смотрела, – поджала губы Ольга Матвеевна. – Но это было вечером, после ужина. Мы с ней на кухне прибирались, а ты туда-сюда шастал.

– Вообще не помню, – пробубнил Семенцов.

– Ну и сиди молча, – приказала Ольга Матвеевна. – Мы с ней болтали о планах на завтрашний день. И тогда она сообщила о том, что ее на следующий день ждет не очень приятная встреча. Она бы не поехала, если бы могла, но ей необходимо это сделать. Я, конечно, расспрашивать не стала, но у Алевтины была привычка ляпнуть что-то, чтобы все услышали, и тут же умолкнуть. Мы иногда даже терялись, не знали, что и думать. К чему она это говорит? Почему не продолжает? Как нам реагировать на ее слова? Такая вот не слишком приятная особенность у нее была. Понимаете, о чем я? Так вот, она назвала фамилию. То ли Рогов, то ли Громов. И он ей очень обязан. Таким, знаете, низким голосом сказала, многозначительно так. Именно с ним она и собиралась встретиться.

– Рогов или Громов? А точнее не припомните? – спросил Стас. – Кто он такой? Что-то еще она о нем рассказала? Может, упоминала адрес? Район? Станцию метро? Или указала на какую-то связь с этим человеком?

– Она с ним раньше работала, – внезапно выдал Георгий Петрович.

Ольга Матвеевна чуть не задохнулась от возмущения:

– Очнулся. А ты откуда знаешь? Ты же сказал, что ничего не помнишь!

– Я и не помню! – огрызнулся Семенцов. – Но ее фразу про то, что кто-то там с ней раньше работал, я услышал.

– Да что ты!

Гуров громко кашлянул, чтобы прервать перепалку.

– Алевтина должна была встретиться с бывшим коллегой. Я правильно понял? – спросил он.

– Правильно, – кивнул Георгий Петрович.

– Может быть, вы что-то еще краем уха услышали? – вкрадчиво предположил Стас. – Ну, знаете, всякое бывает. Это как во сне. Не прислушиваешься, а в памяти застревает. Так еще иностранные языки во сне учат.

– Ничего я больше не слышал.

– Понятно.

– Она и на кухне-то недолго пробыла, – виновато произнесла Ольга Матвеевна. – Ушла к себе. Только утром и увиделись. Но утром она уже ни о чем не упоминала. Ни о планах, ни о чем-то еще.

– А у нее есть записная книжка? – Стас демонстративно обвел взглядом комнату.

– Нет, она все контакты держала в телефоне, – с сожалением ответила Ольга Матвеевна. – Говорила, что записные книжки теперь никому не нужны. Батюшки… А вдруг тот ее знакомый с ней что-то сделал?

Она ахнула, широко распахнув глаза.

– Ну, почему сразу с ней кто-то что-то должен сделать? – спросил Стас. – Были прецеденты? Может быть, Алевтина Михайловна с кем-то поссорилась или ей угрожали?

Ольга Матвеевна замялась.

– Про врагов и угрозы ничего не знаю, но у Алевтины был непростой характер, – извиняющимся тоном ответила она. – Не подумайте, что я жалуюсь. Мы-то к ней привыкли, подстроились за несколько лет, но и то случается, что она на нас срывается. То я чашки не той стороной в сушилку поставила, то мясо в духовке передержала. Но это такое… Привычное. Но она конфликтовала с соседями, это я точно знаю.

– По поводу?

– А по любому. Машину не там припарковали, например. Или чей-то ребенок в магазине громко заплакал. Но на то он и ребенок, чтобы плакать, а детьми ведь были все. Прояви понимание, сочувствие, улыбнись. Но нет, Алевтина сразу шла воевать. Вечно несогласная, недовольная. Это было в ее характере, да.

– А сами конфликты были серьезными и продолжительными?

– Не могу сказать, – развела руками Ольга Матвеевна. – Все это со слов Алевтины. Нас рядом с ней в те моменты не было.

– Имя Геннадий Маркин о чем-нибудь вам говорит? – резко сменил тему Гуров.

Ольга Матвеевна недоуменно взглянула на мужа. Тот сморщил высокий лоб и уставился на свои тапочки.

– А кто это такой? – спросила Ольга Матвеевна.

– И я не могу вспомнить, – признался ее супруг.

– Проверяем кое-какую связь, – пояснил Гуров. – Запишите наши номера телефонов. Если вспомните что-то еще, то звоните в любое время. Договорились? В любое время.

– Конечно, конечно, – засуетился Георгий Петрович. – Сейчас принесу ручку. Надо же… А я даже и не знал, что у нее встреча. Она мне ни слова не сказала. Минуту, я сейчас.

Он вышел из комнаты, а Ольга Матвеевна все еще сидела с испуганно-изумленным видом, глядя то на Крячко, то на Гурова, будто перед ней внезапно из ниоткуда вместо них вдруг появилась загулявшая хозяйка квартиры.

– Вот! – вернулся в комнату Георгий Петрович и продемонстрировал присутствующим облезлый карандаш. – Слушаем вас внимательно.

Гуров курил, глядя в лобовое стекло. Стас, предусмотрительно опустивший все оконные стекла в «Мерседесе», подумал и тоже достал сигарету.

– Мы с Тамарой ходим парой, – вспомнил Стас строчки известного стихотворения. – Забавная семейка. Давненько я таких «близнецов» не встречал.

– Семенцовы-то? – отозвался Гуров. – Командирша и подкаблучник. Один из самых крепких союзов.

– Думаешь, они ни при чем?

– А я пока не знаю, – признался Гуров. – Но ты прав, парочка весьма интересная. И мотив в виде жилплощади налицо. С другой стороны, они жили в одном доме вместе с Голиковой семь лет. Почему не избавились от нее раньше?

– Проверим их, и тогда станет ясно. А что насчет нашего алкоголика?

– А вот насчет причастности Гены, которому пробили голову, сомневаюсь. Надо установить, каким образом и где Гена получил смертельную травму. Странно, что никто его не видел, когда он шел домой с дырой в черепе.

– Идет алкаш, шатается, вздыхает на ходу, – пробормотал Стас. – Наверное, на вечно пьяного Гену местные жители уже просто не обращали внимания. Никто и не станет пристально рассматривать. Гена ведь злоупотреблял, так? Значит, часто ходил неровной походкой. Таким его видеть привыкли.

– А что, если этот человек, с которым должна была встретиться Голикова, был ей должен что-то важное и нужное? – продолжил размышлять Стас. – А отдавать не захотел. Или попросил взамен что-то неподъемное для Голиковой.

– Если верить тому, что про нее рассказывают, она бы этот долг из негодяя с мясом вырвала, – усмехнулся Гуров. – Не исключаю, что перегнула палку.

– И что бы это могло быть? Денежный долг?

– А кто сказал про деньги? – спросил Гуров. – Долги – они ведь разными бывают.

– Резонно, – согласился Стас и взглянул на часы: – Поехали?

– Поехали, – сказал Гуров, пристегивая ремень безопасности. – Тогда подаем «Ладу Калину» в розыск по Москве, а Рукоятников пусть ищет на своей территории. Начнем с поисков Рогова, или как его там. Надо покопаться в знакомствах Голиковой. И в ее прошлом. Оно у нее наверняка интересное.

– Не сомневаюсь, – ответил Стас и повернул ключ в замке зажигания.

Глава 3

Утро следующего дня было ясным и ознаменовалось неожиданным возвращением с больничного генерал-майора Петра Николаевича Орлова. Едва Гуров и Крячко ступили на порог своего кабинета, как тут же получили сигнал от Веры.

– Пришел. Вроде в настроении. Попросил документы за все время его отсутствия. Вызывает, – протараторила она и бросила трубку.

– Что-то он быстро, – заметил Крячко. – Или сейчас так лечат?

– Как? – не понял Гуров.

– Для очистки совести, а потом вся ответственность на тебе.

– Скорее всего, сам ушел. Не смог работать удаленно. Как же мы тут без его контроля? Ни погонять, ни на ковер вызвать. Сомневаюсь насчет слов Веры, не может он быть в хорошем настроении.

Гуров оказался прав. Орлов встретил сыщиков без тени улыбки, кивнув вместо приветствия, и молча указал на стулья. Сам так и остался сидеть за столом, обложившись бумагами. Стас многозначительно покашлял в сторону Гурова, и генерал-майор тут же вскинулся, будто ему внезапно наступили на ногу.

– Приболел? – холодно улыбнулся он.

– Здоров, – отрапортовал Крячко. – Рад видеть начальство в добром здравии.

Гуров предпочел промолчать. Когда это было необходимо, Стас умел «включить» нужное поведение, подобрать точные слова и использовать жесты, чтобы показать человеку, что они на одной волне. Это очень помогало втереться в доверие, например, к подозреваемому. Но вот парадокс – такие перемены никогда не срабатывали на Орлове. Петр Николаевич прекрасно распознавал фальшь в любой маскировке, и все манипуляции, производимые в его отношении, жестко блокировал. Но сейчас Стас, как и Лев Иванович, действительно были рады появлению начальства, поскольку заместитель Орлова, с которым они так и не успели увидеться, не устроил бы их в любом случае.

– Выписали? Или это был побег? – спросил Гуров, выдвигая стул. – Маловато времени ты что-то в клинике провел.

– Выписали по требованию. Я из них всю душу вынул. Только зря койку занимал.

Гуров всмотрелся в документы, разложенные на столе. В глаза бросилась подпись Рукоятникова. «Ну что ж, так даже лучше, – с облегчением подумал Гуров. – Значит, Орлов в курсе того, где мы вчера провели целый день».

– Смотрю, ты уже знаешь про труп Маркина, – понял Гуров. – Для меня это стало сюрпризом. Что там Федор Анатольевич говорит? Ничего нового они не узнали?

Орлов вынул из папки лист бумаги и протянул Гурову:

– Сегодня утром по электронной почте Рукоятников отправил нам результаты вскрытия. Ознакомьтесь пока.

Стас придвинулся вместе со стулом к Гурову.

Генерал-майор вышел из-за стола, подошел к шкафу и достал из него маленький фарфоровый заварочный чайничек. Сколько Гуров себя помнил, с этим чайничком Орлов не расставался. В далекие времена он любил сделать себе заварку покрепче, так, чтобы ложка стояла, а если работа заставляла задерживаться допоздна, то и другим наливал. Даже теперь, когда всем стало удобнее пользоваться чайными пакетиками, он, собираясь пить чай, перед этим вытаскивал из закромов свой маленький приплюснутый чайник, снимал с него крышечку и зачем-то заглядывал внутрь, после чего водружал крышку на место и возвращал чайник на полку.

Гуров постарался сдержать улыбку. И не так важно, что Орлов уже давно не использовал чайник по назначению. Дело тут, видимо, было в привычке. Со стороны его действия выглядели забавно, но Гуров слишком уважал своего шефа, чтобы высмеивать его любимый ритуал. Пока вода закипала, он вышел из кабинета и вернулся со стаканом воды.

– Ну и что скажете? – поинтересовался Орлов, опускаясь в кресло.

– А что тут скажешь? Все в лучших традициях: удар тупым предметом по голове, открытая черепно-мозговая травма и смерть, – вздохнул Гуров. – Правда, умер он не сразу, а сумел дойти до дома и даже успел пообщаться с любимой женщиной. Но у нее есть алиби. Но весьма шаткое, я считаю. Сожительница уже давно испытывала неприязнь к Маркину и планировала выселить его со своей жилплощади. Утверждает, что их отношения держались только на ее жалости к нему. В какой-то момент Марьяна могла не сдержаться и инсценировать нападение на Маркина. Может быть, именно поэтому никто не видел его на улице вечером? Может быть, он в это время был дома?

– Орудия убийства нет, – напомнил Крячко.

– Избавиться от него дело нехитрое, – бросил через плечо Гуров. – Любой булыжник возьми и действуй, а потом положи его на место – никому и в голову не придет.

– Тогда надо поискать предмет, с помощью которого Марьяна могла бы пришить сожителя, – заключил Крячко. – И вряд ли она его далеко упрятала. Участковый упоминал, что квартиру обыскали и ничего не нашли. А на улице они смотрели?

– Ты меня об этом спрашиваешь? – обернулся на него Гуров.

– А кого же еще?

– От момента нанесения удара до момента смерти прошло восемь часов, – Гуров протянул заключение о вскрытии Стасу. – Время возвращения Марьяны домой можно установить, если учесть расписание автобуса, на котором она вернулась в поселок. Ее же водитель запомнил. Также ее могли заметить случайные свидетели. Надо поговорить с участковым, чтобы он помог организовать это дело…

Орлов шумно втянул носом воздух.

– Приятно, что вы рассматриваете все варианты, но вынужден прервать ваши рассуждения. Вчера вечером я попросил Рукоятникова прислать копии материалов дела. Результаты вскрытия, протоколы допросов, осмотров и прочее. Потом ознакомитесь. Новости такие: с сегодняшнего дня полиция прекратила поиски Голиковой, теперь этим занимаются только волонтеры. «Лада Калина», принадлежавшая пропавшей, объявлена в розыск по Москве и области. Теперь про Маркина. Откуда он вообще взялся? Почему вы решили, что его смерть имеет какое-то отношение к исчезновению Голиковой?

– Я не ищу связь, а хочу убедиться в ее отсутствии, – объяснил Гуров. – Есть у меня одна версия, которую я со Стасом еще не обсудил.

– А ну-ка, – Стас сложил руки на столе и приготовился слушать.

– Допустим, что Голикова и Маркин сцепились на нейтральной территории. Причина ссоры могла быть любой, даже самой незначительной. Как известно, Голикова не проявляла особой вежливости по отношению к тем, кто ее раздражал. Маркин не выдерживает, дает отпор и случайно убивает ее.

– А спустя десять дней она решает ему отомстить, оживает и убивает теперь уже его, – продолжил Стас. – Но если без шуток, то кто тогда убил Маркина? И за что? Можно ли считать его смерть обычной случайностью или это спланированное убийство?

– Я бы спросил, да он не ответит.

– Чтобы зайти в такие глубокие дебри, необходимо обладать разнузданной фантазией, – заключил Орлов. – Вы себя со стороны слышите? Мы расследуем исчезновение Голиковой, а не смерть Маркина. Он здесь вообще ни при чем.

– Пока. Пока ни при чем, – заметил Гуров.

– Когда обнаружишь между ними связь, то милости прошу. А пока что давай-ка займемся Голиковой, – сказал Орлов. – А то все в одну кучу.

– Известно, что тетка была скандальной, но при этом щедро раздавала милостыню. – Стас вышел из-за стола, приблизился к открытому окну и выглянул на улицу. – Квартиранты утверждают, что нервы она в поселке попортила многим. Доходило даже до рукоприкладства. Могла пнуть чужую машину или велосипед, швырнуть деньги в лицо продавцу. Кто-то мог затаить обиду и прихлопнуть злобную старуху. Но эту версию я бы пока отложил. Имеется другая, в которую верится больше. В день своего исчезновения Голикова собиралась навестить человека, точное имя которого установить не удалось. Рогов или Громов. Или что-то созвучное. Раньше он работал с Голиковой. А еще он был ее должником. Муж и жена Семенцовы, которые снимают у Голиковой угол, слышали своими ушами, что долг ой какой серьезный. Но о чем именно идет речь, сама хозяйка не уточнила.

Генерал-майор перевел взгляд на Гурова.

– Надо поискать того человека, – пожал плечами Лев Иванович.

Орлов решительно прихлопнул ладонью кипу бумаг, лежащих на столе.

– Стало быть, расклад такой, – решительно произнес он. – Маркина оставляем в покое, так как никаких доказательств того, что он причастен к исчезновению Голиковой, нет. А пока что тебе, Стас, поручаю отправиться в Шаткое и еще раз опросить всех, кто может хоть что-то знать об этой женщине. Подключай участкового, обойдите с ним ее соседей, знакомых, учеников и даже тех, с кем она постоянно ругалась, – спустя некоторое время кто-то наверняка что-то новенькое да вспомнит. А ты, Лев Иванович, пройдись по всем прежним местам работы Голиковой. Надо найти этого коллегу, с которым она собиралась встретиться.

Поиски информации о советском прошлом Алевтины Михайловны Голиковой заняли несколько дней. Гуров пропадал в архивах и на Петровке практически не появлялся. Он целыми днями просматривал оцифрованные документы либо по уши закапывался в кипах потрепанной временем канцелярской писанины. До таинственного Рогова-Громова Гуров добрался тогда, когда практически потерял надежду найти о нем хоть какие-то сведения. Несколько раз до того ему на глаза попадались пофамильные списки граждан, выезжающих по работе за границу. Особенно интересовали те, кто держал путь в Германскую Демократическую Республику, и вот тут-то, в одной тонкой папке с обложкой цвета беж, и обнаружился список «вольнонаемного состава» при посольстве СССР, обитавшего в Восточном Берлине в период с 1975 по 1992 год. Голикова числилась в этом списке. Однако ни Рогова, ни Громова в нем не было. Зато присутствовал некий Алексей Моргунов, который тоже пребывал в ГДР в те же даты, что и Голикова. Его фамилия наиболее всего напоминала ту, которую назвала Семенцова.

Оставалась самая малость – нужно было узнать, жив ли Моргунов. А если жив, то где его можно найти. Добыть эти сведения Гурову удалось быстро. Моргунов был жив и, если верить полученным данным, вот уже тридцать лет проживал на западе столицы. Правда, на него не был зарегистрирован ни один мобильный номер, но в телефонной базе данных нашелся обычный городской, и это вполне устраивало Льва Ивановича.

На звонок в дверь никто не ответил. Гуров прислушался – показалось, что в квартире происходит какое-то движение. Месяц назад Алексею Петровичу Моргунову стукнуло семьдесят семь, и ожидать от него юношеской прыти было бы ошибкой.

– Кто там? – донесся из глубины квартиры низкий мужской голос.

– Полиция! – зычно отрапортовал Гуров.

– Зачем я вам нужен? – на этот раз голос прозвучал ближе.

– На пару вопросов. Откройте, пожалуйста.

Изнутри в замке повернулся ключ, но сама дверь так и не шелохнулась.

– Откуда мне знать, что вы из полиции?

– Могу я увидеть Алексея Егоровича Моргунова? – вместо ответа спросил Гуров.

– Это я. А вы кто такой?

– Полковник юстиции, следователь по особо важным делам Гуров Лев Иванович.

– И документ соответствующий имеется?

– Если вы разрешите войти, то с радостью продемонстрирую серьезность своих намерений, – пообещал Гуров. – Удостоверение тоже.

– Зачем я мог понадобиться полиции?

– Алексей Егорович, откройте дверь.

Требовательный тон сработал. Дверь скрипнула и отворилась. На пороге Гуров увидел высокого старика в длинном махровом халате болотного цвета, напряженно всматривающегося в его лицо.

– Могу я зайти? – уже более миролюбиво поинтересовался Гуров.

– Покажите ваши документы, – напомнил Моргунов.

– Конечно.

Моргунов вынул из кармана очки, надел на нос и внимательно изучил удостоверение.

– Теперь вы мне поверили? – усмехнулся Гуров.

– Никому нельзя верить, – без тени улыбки ответил Моргунов. – Я должен знать, с какой целью вы пришли.

– Вы знакомы с Алевтиной Михайловной Голиковой?

– А что… – растерялся Моргунов.

– Знакомы или нет?

– Да, мы знакомы… были, – дернул головой Моргунов. – Я не видел ее долгое время.

«Слава богу, – выдохнул Гуров, в глубине души до сих пор сомневавшийся в том, что обратился по адресу. – Рогов или Громов оказался тем самым Моргуновым. А то бы пришлось стоять тут дурак дураком и что-то объяснять».

Гуров понял, что в дом его пускать не намерены – старик так и стоял в дверном проеме, держась за косяк. За его спиной виднелся темный коридор, заворачивающий за угол. Из квартиры пахнуло затхлостью, и Гуров на мгновение задержал дыхание. Он так и не смог привыкнуть к стойкому запаху, наполнявшему жилища некоторых пожилых людей. Так пахли одиночество, безысходность и равнодушие.

Разговаривая с Гуровым, Моргунов стоял на сбитой половой тряпке, которая, очевидно, служила ему придверным ковриком, но лежала не с внешней стороны входной двери, а сразу при входе в квартиру. «Так и споткнуться недолго, – автоматически отметил Гуров. – Особенно в темноте. Особенно в таком возрасте, как у него. Останется лежать, пока не умрет. В квартире прописан только он, но, может быть, он с кем-то живет?»

Как только свет с лестничной площадки упал на лицо Моргунова, стало понятно, что он не любитель бывать на свежем воздухе. Об этом говорила необычайная бледность кожи на его лице. Пропуская Гурова в квартиру, он неловко потоптался на месте, будто стараясь ни обо что не споткнуться. Лев Иванович сделал два шага вперед и остановился, ожидая дальнейших указаний. Моргунов захлопнул дверь, закрыл ее на замок и повернулся к Гурову.

– Прошу, – пригласил он и вытянул руку в сторону коридора. – Не разувайтесь. И не задавайте вопросов.

Вопросы возникли тут же. С лестничной площадки и при отсутствии освещения внутри квартиры коридор было не рассмотреть, но теперь, оказавшись непосредственно внутри, Лев Иванович обратил внимание на огромное количество всевозможного хлама, расставленного вдоль стен. Здесь были старые картонные коробки, доверху заполненные книгами и каким-то тряпьем, набросанным как попало, а уже дальше, по мере движения, можно было увидеть высоченную металлическую стойку напольного торшера, увенчанную тремя пустыми патронами. Разобранный журнальный столик, пакет из «Пятерочки» с непонятным содержимым – и вдруг тонкая высокая ваза с ярким орнаментом по краю горлышка, которой касался деревянный стул, а на нем был устроен второй, только ножками вверх. Гуров заметил только то, на что успел обратить внимание. Коридор был наполнен старыми вещами, от которых, как правило, предпочитали избавляться без особенных сожалений. «Коллекционер или псих? – потерялся Гуров. – С каких помоек он все это притащил? И куда он это потом денет, интересно?»

Та же обстановка царила и в комнате, куда Моргунов привел Льва Ивановича. Правда, в отличие от коридора здесь царил относительный порядок. Комнату Моргунов предпочел подарить книгам. Их было столько, что у Гурова зарябило в глазах. Они отвоевали подоконник, часть пола возле стены, стояли в широком книжном шкафу и кокетливо демонстрировали свои корешки даже из-под неширокой кровати, которой определенно пользовались. Ровно застеленная шелковым покрывалом, она четко указывала на то, что Моргунов все-таки не окончательно опустился на дно своего сознания.

Моргунов указал на стул, не занятый книгами. Сам присел на кровать и положил руки на колени.

– Живу один, – сразу обозначил он. – Поэтому я должен был удостовериться в том, что вы в самом деле тот, кем называетесь. Что вы не мошенник.

– Куда уж там, – прокряхтел Лев Иванович, усаживаясь на стул.

– При чем тут Алевтина Михайловна? – нетерпеливо спросил Моргунов. – И при чем здесь я?

– Третьего сентября она не вернулась вечером домой, – сообщил Гуров. – С тех пор о ней ничего не известно. Скажите, пожалуйста, Алексей Егорович, когда вы виделись с ней в последний раз?

Пальцы рук Моргунова изобразили короткий странный танец: сначала он медленно распрямил их, а после так же неспешно вернул на свои колени. На лице его в этот момент застыло крайне тревожное выражение. Впрочем, оно не исчезало с того момента, как он открыл дверь, но сейчас проявилось особенно отчетливо.

– Не виделись сто лет, – не слишком уверенно ответил он. – Я это помню абсолютно точно. Я же еще в своем уме. Мы расстались в девяностом году, в Москве. В последний раз мы виделись здесь. Да.

Гуров не поверил. Заключительное «да» предназначалось не для него – казалось, таким образом Моргунов пытался убедить в сказанном не следователя, а себя. Ну или просто не смог вспомнить свою последнюю встречу с Голиковой и не хотел в этом признаваться. Увы, Гуров уже сталкивался с подобным. У некоторых людей память легко стирала, казалось бы, самые яркие воспоминания, оставляя вместо них лишь слабые намеки на реальные события в их прошлом. Обычно в этом был виноват именно возраст, а не травмы, которые приводили к потере памяти. Человек с ослабленными нейронными связями в головном мозге все еще «помнил» какие-то события, но четко обрисовать их уже не мог. Тогда, чтобы скрыть свое беспамятство, он придумывал их и сам начинал в это верить.

– Подумайте еще раз, Алексей Егорович, – попросил Гуров. – Тут важно не ошибиться. Мы ищем человека, и ваша помощь нам бы очень пригодилась.

– Я очень давно не видел Алевтину, – блеснул глазами Моргунов. – Вы думаете, что я говорю неправду?

– Нет, я так не думаю.

– Мы были коллегами, – уже тише и спокойнее произнес Моргунов. – Долго работали вместе и очень тесно общались. Но все осталось в прошлом.

– Дружили? Или?..

– Можно и так сказать, – уклонился от прямого ответа Моргунов. – В любом случае расстались мы по-хорошему.

– А как вы оба оказались за границей? Насколько я знаю, получить работу за рубежом мог далеко не каждый.

– Да я и сам не знаю, как так вышло. Отец привил мне интерес к изучению немецкого, потому что искренне считал владение иностранным языком чем-то вроде счастливого билета в будущее. Неожиданно я и сам увлекся. С тех пор дома прописались репетиторы. К окончанию школы я трещал как настоящий немец. Потом поступил в педагогический, чтобы преподавать немецкий язык в школе, но понял, что не хочу возиться с детьми. Вот честно. Хотелось чего-то… более значительного. Устроился в редакцию журнала «Наука и жизнь», где через переводы подгонял статьи из зарубежных изданий под наше восприятие, но в какой-то момент решительно уволился и поступил на курсы переводчиков. Просто так туда было не попасть, но меня приняли. Думаю, я просто был хорош собой, – улыбнулся Моргунов. – А потом уже меня пригласили в Берлин. А Алевтина работала секретарем в Министерстве иностранных дел. Ее каким-то образом заметили, отправили на специальные курсы и предложили занять должность переводчика в посольстве. Но это был не блат – без отличного знания немецкого ее бы в Германию никто не пустил, а владела она им весьма неплохо. А вы знаете какой-то иностранный язык?

– Не моя тема, – улыбнулся Гуров.

– Зря, – приосанился Моргунов.

– Но уж как есть. Мы отвлеклись, Алексей Егорович.

– Послушайте меня, Лев Иванович. У меня плохая память на события и лица, но я точно знаю, что наша последняя встреча с Алевтиной произошла в Москве. Больше я ее не видел.

«Все в порядке у него с памятью, – не поверил Гуров. – Даже имя мое запомнил. И не псих, иначе бы уже что-то выкинул. Взгляд ясный, походка твердая. От него не несет мочой, а халат пахнет стиральным порошком. Он следит за собой. Хлам в коридоре тщательно выстроен вдоль стены, чтобы можно было спокойно передвигаться. В доме относительный порядок. Вон даже кровать застелена, а книги стоят ровными рядами, хоть и занимают половину пространства. Замкнут, не любит вторжения в свою жизнь. Таких, как он, тысячи за закрытыми дверьми. Неужели действительно не видел Голикову сто лет? Может, и так. Но почему же то и дело уводит разговор куда-то в сторону?»

Гуров позволил Моргунову говорить все, что он захочет. Пусть гнет свою линию дальше. В конце концов, он тут хозяин, а разговор толком и не начинался. «Посмотрим, проколешься ты или нет, – подумал Гуров. – Не факт, что вы виделись с Голиковой. Может быть, так оно и было. И не факт, что ты ее грохнул. Я даже про мотив ничего не знаю, и вообще был ли он у тебя? Но если все-таки Голикова встречалась с тобой третьего сентября, то почему ты упорно это скрываешь? Почему ты резко вспомнил про СССР? Или желаешь болтать о чем угодно, но только не о своей давней знакомой? А ведь ты только что узнал о том, что человек бесследно исчез. Или ты знал об этом раньше…»

Но Гуров ошибся. Моргунов заговорил не только о себе, но и об Алевтине.

– Нас познакомили в посольстве, едва я успел отойти от долгой дороги. Представьте мои восторги: после жесточайших проверок в КГБ и изматывающего обучения мне разрешили-таки покинуть родину. То есть дали доступ к другой жизни. К более яркой и свободной, как мне казалось. На тот момент Алевтина уже жила в ГДР несколько лет. Года два или что-то около того. Может, даже немного дольше. Она сразу взяла меня под свое крыло. В буквальном смысле даже не дала разобрать чемодан и потащила к себе в гости, угостила кофе с коньяком и подробно обо всем рассказала и расспросила. Наш дом был обычным блочным, он стоял рядом с посольством, там в отдельных квартирах проживали наши соотечественники. Мы с Алей стали соседями, а в скором времени поняли, что стена, которая разделяла наши квартиры, смотрится лишней.

В Берлине для меня все было в новинку. Ходил, как дикарь, и всему удивлялся. Потом, конечно, привык. Аля меня многому научила. Знакомила с людьми, давала советы. Помогала, если возникали сложности. Если у меня не было работы, то брала в помощники. В общем, помогла приспособиться. Кстати, благодарю за то, что меня услышали.

– О чем это вы? – не понял сначала Гуров. – А, ясно. Вы просили не задавать вопросов, когда я зайду в квартиру. Вы об этом?

Моргунов благодушно улыбнулся. При этом кожа на его черепе натянулась, увеличив лоб и мгновенно превратив подозреваемого в убийстве типа, страдающего невнятным расстройством ментального спектра, во вполне себе добродушного на вид дедушку.

– Да-да, я именно об этом. Вы тактичны, Лев Иванович, а это очень ценное качество для сотрудника полиции. То, что вы наблюдали в коридоре и частично в моей комнате, может многое обо мне рассказать. Я как бы старьевщик. Скупаю у людей подержанные вещи, привожу в божеский вид и продаю их. Сейчас у меня завал, поэтому вокруг полно коробок, сумок и свертков, но вы не найдете там ничего подозрительного. А вот все эти книги, – он повел руками перед собой, – совсем недавно принадлежали одному умному человеку. Только вот он умер после продолжительной болезни, а его библиотека оказалась никому не нужна. Ни его взрослой дочери, ни ее сыну-блогеру. Они продали мне ее за тысячу рублей. Я даже осматривать ничего не стал, хоть и считаю себя придирчивым человеком в этом плане. Заказал такси и в два захода вывез книги. Потихоньку разбираю вот…

Он вздохнул, снял очки и почесал левый глаз.

– Вот вы, наверное, думаете: «А какого черта он мне тут рассказывает про никому не нужные вещи?» Ведь я прав?

Гуров не выдержал, улыбнулся. Моргунов растянул губы в улыбке, показав прекрасно сделанные искусственные зубы.

– А дело в том, что если бы не Алевтина, то сегодня я бы, наверное, умер от голода. Это она привела меня в мир, покрытый вековой пылью. Именно так: вековой. Потому что во все времена находились люди, которые видели прелесть именно в подержанных вещах. Недаром скупщики и коллекционеры считались далеко не бедными людьми. Я, правда, совсем не роскошествую.

Алевтина очень ценила винтаж. Ее мало интересовали вещи, которые можно было купить в магазинах. Она говорила, что ей не хочется относиться к ним бережно, они будто неживые. Конечно, новый магнитофон выглядит модно и пользоваться им удобно, но он не идет ни в какое сравнение с патефоном в потертом кожаном чемоданчике. Совершенно разный внешний вид, а о функционале я уже и не говорю. Что выбрать? Тут уже дело вкуса и привычки. Чаще выбирают что-то современное и удобное в использовании, но лично я остановлюсь возле старого патефона. Через мои руки таких древностей прошло около десятка, и каждый я продал за хорошие деньги. А кому, сможете догадаться? Коллекционерам. Это люди с отменным вкусом, они с уважением относятся к старинным вещам.

Но вернемся в Германию. Вскоре после того как я обосновался, Алевтина потащила меня на ярмарку. Название городка, где она проходила, я уже не вспомню, я там был всего лишь раз, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что именно в тот день моя жизнь начала меняться. На ярмарке продавали всё: от домашней сметаны до высушенных лечебных трав. Но были там и те, кто продавал разную всячину типа поношенной одежды, старой посуды и сломанных игрушек. Этим вещам было очень много лет. Их сделали еще до Второй мировой войны. Но встречались и вещи, возраст которых был более сотни лет. Меня это не интересовало, я прошел мимо, но Аля попросила меня вернуться и посоветовала присмотреться к тому, что было разложено перед продавцом. Ее внимание привлекли шелковые дамские перчатки. Когда-то они выглядели белоснежными, ими наверняка дорожили, за ними ухаживали. Но со временем жемчужный оттенок ткани как бы помутнел, а ткань возле швов вытерлась. Продавец назвал цену всего в десять марок, и Алевтина сразу же купила те перчатки. Я спросил ее: «И куда ты теперь их денешь?» А она ответила: «Увидишь».

Вечером того же дня она сообщила, что нашла те перчатки в каком-то каталоге, там же было их описание. Оказалось, что перчатки с огромной долей вероятности могли принадлежать дочери короля Пруссии и императора Германии Вильгельма II. Вы только представьте! У него было семеро детей, но сначала на свет один за другим появились шесть мальчиков, а вот последним ребенком внезапно оказалась девочка. Назвали ее Виктория Луиза. А перчатки она получила от отца в качестве свадебного подарка. Не знаю, верить этому или нет, прямых доказательств я так и не нашел, оставив это дело профессиональным исследователям. Но мурашки, которые покрыли меня с ног до головы, когда я увидел фото в каталоге, возвращаются до сих пор. Кто бы тогда мог подумать, что спустя много лет интерес к никому не нужному хламу станет для меня куском хлеба?

Теперь Гуров уже не замечал беспорядка в комнате. После рассказа Моргунова он воспринимался как бесплатная выставка ценностей, которые только и ждали своего часа, чтобы оказаться в заботливых руках. Стены в комнате Моргунов также использовал в качестве витрин для экспонатов. Блеклые бежевые обои с неинтересным рисунком в мелкую коричневую крапинку покрывали всевозможные изображения, а от разнообразия обрамляющих их рамок могла закружиться голова. Небольшие законченные картины и карандашные наброски на клочках бумаги, немного фотографий и даже эстампы не то чтобы сразу бросились в глаза, но сначала не привлекли внимания Гурова. Ну, висит там что-то в рамочке – и пусть себе висит дальше. Но теперь, погрузившись в историю, рассказанную Моргуновым, Лев Иванович осмотрелся более придирчиво и понял, что каждый свободный сантиметр в комнате занят чем-то пожившим, завернутым в газету или без какой-либо упаковки, пыльным, сломанным или находясь в разобранном виде. От всего этого зарябило в глазах, но Гуров быстро собрался и сосредоточился именно на живописи. Дело было в небольшом портрете, висевшем над изголовьем кровати. На нем была изображена красивая молодая женщина с короткими темными волосами. Эту улыбку Гуров уже видел.

– Красивая дама, – уважительно произнес он. – Ваша знакомая?

Моргунов помедлил, затем надел очки и обратил взгляд на портрет.

– Я уже и не помню. Или не знаю. Кажется, эту картинку я купил на Арбате. Там уличные художники часто продают свои работы.

– Да, там можно найти настоящие шедевры, – эхом откликнулся Гуров.

Моргунов с трудом поднялся с кровати.

– Могу я вам чем-то еще помочь? – вежливо поинтересовался Моргунов. – Какие еще у вас будут вопросы?

Лев Иванович встал и подвинул стул к окну, где он был раньше.

– Что ж, если вы долгое время не общались с Алевтиной Михайловной, то они отпадают сами собой, – вздохнул Гуров. – Но один я все-таки задам. Где вы были третьего сентября? Сможете вспомнить?

– Это легко, – не задумываясь, ответил Моргунов. – Я был в больнице. Сердце. Забрали на «Скорой» в семь утра. Пробыл там с вечера второго до утра четвертого сентября. Вы очень кстати напомнили про это. Мне нужно принять лекарство. Так что, если вы не против, будем прощаться.

Гуров сел в машину, припаркованную возле подъезда, вынул из бардачка сигареты и бутылку воды. Сентябрь все еще радовал изумительной погодой, но сегодня было особенно жарко. Вода оказалась теплой, и Лев Иванович сморщился, сделав глоток.

Уезжать он не собирался. На сегодня дел у него больше не было. После встречи с Моргуновым осталось столько вопросов, что хоть вешайся. Старик оказался изворотливым, как змея. Секретов у него было предостаточно.

Тут как тут нарисовался генерал-майор Орлов. Увидев на экране знакомый номер, Гуров вышел из машины и поднес мобильный телефон к уху.

– Как там дела? – поинтересовался Орлов.

– Бывало и лучше, – признался Гуров. – Только что вышел от Моргунова. Пяти минут не прошло.

– Обнаружил что-то интересное?

– Думаю, да. Он быстро взял инициативу в руки, а я не стал сопротивляться. Рассказал мне о своей жизни в Германии и даже вспомнил про свои отношения с Голиковой. В общем, сделал все, чтобы предупредить мой интерес. В день ее исчезновения был в больнице. В последний раз видел Голикову еще в Берлине.

– Полагаешь, он что-то скрывает?

– Полагаю? – усмехнулся Гуров. – Да он делает все для того, чтобы избежать вопросов о своей знакомой. Не сомневаюсь, что он действительно был госпитализирован. Скорее всего, это правда. И то, о чем он мне рассказывал про свое прошлое, тоже не вызывает сомнений. Но о Голиковой он вспоминал только тогда, когда хотел, а не тогда, когда это было нужно мне. Кстати, зарабатывает на жизнь сбытом подержанного хлама. У него вся квартира уставлена старыми вещами, какими-то сумками и тонной книг. Сказал, что Голикова с молодости испытывала интерес к древним девайсам и могла с первого взгляда обнаружить в куче мусора ценную вещь. А вот ее квартиранты ни о чем таком не упоминали. Получается, что оставила свое хобби.

– Но не забыла о нем, – сказал генерал-майор. – Крячко пообщался с девушкой, которая брала у Голиковой частные уроки. И Голикова сама ей описывала свою жизнь в Германии, рассказывала о берлинских музеях, восхищалась архитектурой. Интерес к этому у нее не пропал. В частности, она несколько раз отмечала, что невзрачные предметы, которые обычно выносят на помойку, могут дорого сто́ить – был бы, как говорится, вкус.

– И на этом фоне она могла поддерживать отношения с Моргуновым, – предположил Гуров. – Только вот он отрицает этот факт.

– Поговори с соседями, – предложил Орлов. – Если я правильно понял, то ты ведь еще не уехал? Поболтай с бабками возле подъезда, подлови кого-нибудь. Не мне тебя учить, Гуров. Действуй.

За спиной Льва Ивановича раздался смех. Он обернулся – на детской площадке беззаботно резвилось некоторое количество детей. Тут же, в тенёчке, сидели на лавочке и обмахивались газетками несколько молодых женщин.

– Полина! Не подходи к качелям! – внезапно подорвалась одна из них и даже привстала со своего места. – Не мешай другим, пусть покачаются!

– Чего молчишь? – из трубки раздался нетерпеливый голос Орлова.

– Так точно, – произнес Гуров в трубку. – Пойду отрабатывать жилой сектор. После отчитаюсь, Петр Николаевич.

За его спиной открылась подъездная дверь. В проеме показалась детская коляска, которую одной рукой толкала перед собой совсем юная девушка в спортивном костюме. На другой руке у нее висел весьма упитанный малыш, похожий на яичный желток – уж очень солнечно выглядел яркий детский костюмчик.

Гуров бросился вперед и придержал дверь открытой, пока мать выкатывала на улицу самое первое в жизни ребенка транспортное средство. Девушка поблагодарила и принялась устраивать в ней ребенка.

– Спасибо вам большое, – выдохнула она, распрямившись. – А то бы я ее уронила.

– Коляску?

– И дочку.

– И как ее зовут?

– Даша.

Девушка взялась за ручку коляски, но осталась стоять на месте.

– А вы ведь только что были у Алексея Егоровича? – спросила она.

– Совершенно верно, – удивился Гуров. – Ваш знакомый?

– Мы соседи. Двери у нас рядом. А вы его сын?

– Коллега, – ответил Гуров.

– Вы не подумайте, я не подслушивала, – смутилась девушка. – Просто у нас дурацкая входная дверь. Мне слышно всё, что происходит на лестничной площадке. Мы уже привыкли, но иногда бывает что-то очень громкое. Просто надо поменять дверь, но все никак руки не дойдут. Я слышала, что к Алексею Егоровичу кто-то пришел, а сейчас узнала вас по голосу. И я подумала, что к Алексею Егоровичу приехал кто-то из родственников. Ну а вдруг? Просто он один живет, почти ни с кем не общается. Человек пожилой, всякое может случиться. А он ведь очень хороший. Когда я еще в школе училась, то подарил мне несколько книг на немецком языке. Ему моя мама рассказала, что я немецкий в школе изучаю. А он потом просто пришел и подарил.

– Жаль вас разочаровывать, но мы не родственники, – улыбнулся Гуров. – И извините, если вас побеспокоили.

– Ерунда. Вы хотя бы не шумели. Недавно к нему тоже приходили. Вот тогда было действительно громко. Но там была женщина, которая сильно ругалась.

– Да что вы? – притворно изумился Гуров.

– Она так кричала, что даже Дашка проснулась. – Девушка сочувственно взглянула на дочку. – Если вы с Алексеем Егоровичем коллеги, то навещали бы его почаще, что ли. Ему бы не помешало внимание. Когда я собираюсь в магазин, то всегда захожу к нему и предлагаю купить что-то нужное. Иногда он соглашается, но чаще всего заказывает что-то совсем дешевое. Например, хлеб или макароны. Но иногда даже мне дверь не открывает. На улицу он выходит очень редко. Уже и не припомню, когда видела его во дворе. Он приходил в скверик за домом, сидел возле клумбы. Там у нас тихо, дети не орут, даже фонтанчик есть. Алексей Егорович всегда был там один. По-моему, у него вообще никого нет. Ни знакомых, ни приятелей. Но возможно, вы не знали, что у него всё вот так, невесело. Просто не оставляйте его. Извините еще раз. Может, я лезу не в свое дело, но Алексей Егорович все-таки мне не чужой. Вот после того скандала он провел три дня в больнице.

– Сердечный приступ, да. Он поделился.

– И со мной поделился, когда мы в лифте столкнулись. А если бы не сказал, то я бы и не узнала. Никто бы не узнал.

– У вас очень доброе сердце, – искренне сказал Гуров. – Таких соседей сейчас еще поискать. Но вы что-то сказали про женщину. Может быть, это и был кто-то из его семьи? Приехала родня и они что-то не поделили?

– Я не знаю, кто это был, – призналась девушка. – Та женщина что-то кричала о долгах. Наверное, все в доме ее слышали. Причем Алексей Егорович в этот момент был в своей квартире и, кажется, что-то ей отвечал через закрытую дверь.

– Если о долгах напоминают повышенным тоном, то дело серьезное, – согласился Гуров. – А ту женщину вы раньше не встречали? Не может быть такого, что она уже приходила к Алексею Егоровичу?

– Если она и приходила, то очень редко. Но я ее в принципе не видела. Даже в глазок не посмотрела. Только слышала, как она кричала, что он ей должен. А он в ответ: «Успокойся, Галя!»

«Галя. Аля. Алевтина, – сложилось в голове Гурова. – Поздравляю вас соврамши, Алексей Егорович».

Малышка заворочалась в коляске. Молодая мамочка нырнула к ней, пошарила рукой под подушечкой, достала откуда-то розовую погремушку и вручила ее дочке.

– Мы пойдем, ладно? А то она плакать начнет.

– Конечно. Спасибо вам, – поблагодарил Гуров.

– И вам спасибо. Помогли мне эту бандуру из подъезда вытащить.

Гуров задрал голову и посмотрел на окна.

– Вернусь-ка я обратно и попробую разговорить Алексея Егоровича, – пробормотал он. – А то он ни слова о своих проблемах не сказал. А я думал, что у него все в порядке. Во всяком случае, у меня создалось именно такое впечатление.

– Я вас понимаю, – кивнула девушка. – Не обижайтесь на него, если не пустит вас в квартиру. С ним такое случается.

– Меня наверняка пустит.

– Только не говорите ему, что это я вас к нему отправила, – тихо проговорила девушка. – Пожалуйста.

– Обещаю. А когда именно к Алексею Егоровичу приходила та самая скандалистка?

– Второго сентября. Я почему запомнила? У мужа день рождения был. Гости тоже всё слышали. Даже пообещали скинуться нам на новую входную дверь.

Понимания и доброй улыбки от Моргунова Гуров не ждал и заранее приготовился услышать все, что о нем думают. Позвонив в дверь и услышав в квартире шаги Моргунова, решил, что и на этот раз тот станет его мариновать у порога, пытаясь узнать причину повторного визита. Но Моргунов снова удивил. Он не ударился в полемику и сразу же открыл дверь. Теперь он опирался на толстую деревянную трость. Пристально посмотрев в глаза Льва Ивановича, Моргунов произнес смертельно усталым голосом:

– Я знал, что вы вернетесь. Проходите, Лев Иванович. Дорогу вы уже знаете.

Глава 4

Гуров пересек комнату, старательно обходя шаткие книжные башенки, и остановился, встав спиной к окну. Моргунов, зашедший следом, попросил стул и, болезненно морщась, наконец уселся, опираясь на трость. Наблюдая за его страданиями, Гуров вспомнил, что час назад он не выглядел так плохо и передвигался более уверенно.

– Ноги. Иногда ничего, а иногда совсем плохо.

– Может быть, врача? – спросил Гуров.

– Лишнее, – отказался Моргунов.

– Почему вы сказали неправду, Алексей Егорович?

Моргунов установил трость меж коленей и ухватился за нее длинными белыми пальцами.

– Я не знаю, кто вам рассказал про Алевтину. Думаю, кто-то из жильцов нашего дома. Она так громко заявила о себе, что ее не могли не услышать. Я тогда еще подумал, что люди могут вызвать полицию. Аля такой раньше не была.

– Почему вы скрыли ее визит?

Моргунов вскинул голову и прикрыл глаза от солнечного света.

– Будьте добры, задерните занавеску, – раздраженно попросил он.

Гуров выполнил просьбу. В комнате мгновенно наступил полумрак.

– Когда вы пришли, то назвали ее имя. Я решил, что она на меня написала заявление. А потом вы сказали, что она в розыске. Я струсил.

– Даже так? Чем же вы ей насолили, если думали, что она нажаловалась на вас в полицию?

– Я объясню. Только вы уж, пожалуйста, выслушайте меня до конца.

Моргунов с минуту помолчал.

– Тогда, в посольстве, мы сошлись на фоне любви к историческим ценностям. Прекрасное было время. Мы бродили по немецким деревенькам, часто посещали ярмарки и барахолки. Алевтина не хотела ничего упустить и таскала меня по неведомым маршрутам, и рассказывала, рассказывала… Когда я всерьез увлекся поиском старинных вещей, она познакомила меня с местными барахольщиками. Эти люди не считали себя ценителями прекрасного. Они скорее разыскивали сокровища по заказу. Захотел какой-нибудь зажиточный бюргер обставить свой дом, как на картинке из учебника истории, и барахольщики начинали разыскивать для него подсвечники, посуду, мебель, украшения. Что-то из найденного и выкупленного, что по какой-то причине не соответствовало запросам заказчика, после продавалось на небольших аукционах либо оседало на базарах. Эти предметы кочевали из рук в руки, и только настоящий знаток мог угадать их истинную цену. Алевтина была одним из них. То, что я покупал, изначально меня не заинтересовывало, но она всегда обращала мое внимание на самые невзрачные предметы. Стоимость их была очень низкой. Я не собирался наживаться на этом, вовсе нет. Все купленное я оставлял себе. И рваные молитвенники, и простенькие украшения. Постепенно набралась приличная коллекция.

– Алевтина Михайловна тоже приобретала что-то для себя?

– Как раз таки нет. Аля была охотницей. Как только вещь попадала ей в руки, она теряла к ней интерес. Сами понимаете, что на родину просто так я это вывезти не мог. Аля помогла мне это сделать, когда я окончательно покинул ГДР. Мы ехали на поезде вместе. Она ехала в Москву навестить родных, а после должна была вернуться обратно, в Берлин. Мы поехали в одном купе, и Алевтина оформила мою коллекцию на себя. Тут был хитрый расчет: я-то покидал страну насовсем, а Алевтина должна была вернуться. Мы надеялись на то, что переводчицу из посольства СССР не будут проверять особо тщательно. И у нас все получилось.

Два дня перед ее отъездом мы ходили, держась за руки. Понимали, что жизнь нас разводит, как мосты в Ленинграде. Аля тогда взяла с меня слово, что тот винтаж, который она помогла протащить через несколько государственных границ, я оставлю у себя в любом случае. На память о нас. Это был наш последний вечер. Она повела меня в ресторан «Прага», где мы сидели до самой ночи. Потом были Арбат, такси и Белорусский вокзал с улетающим в потолок храпом пассажиров, уставших бодрствовать в ожидании своего поезда. Тогда она ни на что не претендовала. Мы вообще тогда ни о каких ценностях не думали, потому что целое, в которое мы с Алей срослись за несколько лет, раскололось на две половинки с неровными и очень острыми краями. Все было понятно без слов.

Это был апрель одна тысяча девяностого года. Год, когда я остался один. Еще через год похоронил мать, а еще через два не стало и отца. Алевтине я несколько раз написал, но не получил ответа. Это была, знаете… такая детская попытка снова поверить в чудо. Но лишь с моей стороны.

Сколько же лет прошло?.. Я работал в бюро переводов, иногда ходил к ученикам на дом. Пытался построить отношения, но обнаружил, что лично мне быть одному намного комфортнее. Страна стремительно менялась, а я старел. Однажды понял, что на одной зарплате далеко не уеду, и вспомнил про немецкие покупки. Через знакомых вышел на собирателей всякой всячины, чтобы посмотрели на коллекцию. Более знающих людей не искал специально, поскольку думал, что винтаж из Германии вряд ли заинтересует профессионалов. Ну, что там было у меня ценного? Если и было, то только для меня.

Но совершенно неожиданно коллекция вызвала интерес. «Прямо из самой Германии? Серьезно?! И вы вывезли это контрабандой?» Примерно так реагировали, увидев мои «богатства». Тогда я понял, что эти вещи в самом деле имеют определенную ценность.

– А раньше не догадывались? – усмехнулся Гуров. – Говорите же, что у Алевтины Михайловны был отменный нюх на редкости. Это же она собрала всю коллекцию?

– Не всю, – покачал головой Моргунов. – Только ее начало. В самой коллекции было около тридцати экспонатов. Бо́льшую часть предметов нашел уже я – самостоятельно.

– О! Прошу прощения, – вскинул руку Гуров. – Продолжайте, пожалуйста. Минуту. А можно взглянуть? У вас что-то осталось?

– Все было продано. Ничего нет. Не оставил себе ни капли, – холодно ответил Моргунов. – За каждый лот предлагали хорошие деньги. Даже за глиняную фигурку лошади, у которой откололась половина морды. Просто когда-то забыл ее выбросить, отставил в сторону, а оно вон как вышло.

– Что же такого волшебного было во всех этих вещах?

– Душа. Ими пользовались и передавали из рук в руки. Их эксклюзивность. Неповторимость. Оригинальность. Позже мне сообщили, что глиняной лошадке двести с лишним лет. Это не шутки, была проведена официальная экспертиза. Вспомните перчатки с блошиного рынка, там та же история.

– Их держал в руках сам король Пруссии, – ответил Гуров. – Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. А что же Алевтина Михайловна? Она как-то узнала о том, что вы избавились от коллекции?

– Узнала. Несколько дней назад. После Германии это была наша первая встреча.

Мы случайно столкнулись в сквере за моим домой. Раньше я постоянно там торчал, но сейчас из-за больных ног выхожу на прогулку редко. И вот кто бы мог подумать, что мы с ней встретимся именно там?

Она подошла, села рядом на лавочку. Я краем глаза смог распознать только яркое малиновое пятно. А пятно вдруг «заговорило». «Алеша, это ты?» Я не узнал ее сначала. Она поправилась, подурнела. Даже смотреть на нее было неловко, но через минуту все прошло.

Разговаривали долго. Она еще несколько лет прожила в Германии, потом работала то тут, то там. В основном помогала всяким важным лицам проводить переговоры. Ездила с ними по миру, подолгу жила в их домах, становилась чуть ли не членом семьи. Но в какой-то момент твердо решила, что с нее хватит, и вернулась в Россию.

Она сама напросилась в гости. Оказать ей было невозможно, даже если сильно захотеть, – Аля всегда брала то, что ей нужно, не особенно интересуясь желаниями других людей. Это особенно сильно ощущалось, когда мы еще работали в Берлине. Если я в чем-то сомневался, то она не боялась ничего. Очарование, бесстрашие, упорство. Благодаря этим трем «китам» она и смогла вывезти ценности из Германии в Советский Союз. Сам бы я не решился.

По пути сюда мы с Алей зашли в магазин, где она купила вино и немного еды. Ей хотелось отметить встречу. Я обратил внимание на то, что цены ее не волновали. Она выбрала самое дорогое вино. С финансами у нее был полный порядок.

Ну а дома у меня, как вы видите, царит и властвует творческий беспорядок. Но ее это не смутило. Здесь же была ее стихия. Она шла по коридору и указывала пальцем: «Это надо выбросить. И это туда же. Ты меня понял? Так и сделай. А вот на эту тумбочку найдется покупатель, сейчас такие в моде». Ну и так далее. Она изменилась только внешне, но в душе все еще оставалась той еще атаманшей.

Мы выпили, поговорили. В какой-то момент я понял, что Алевтина опьянела. Внешних признаков не было, но изменился тон разговора. Она вспомнила про нашу коллекцию и попросила ее показать. Мне пришлось признаться, что я ее продал. Это Алевтине очень не понравилось. Да и я завелся от ее упреков.

То, что случилось после, вывело меня из себя. Она потребовала свою долю с продажи. Заявила, что я ей всем обязан, а она не получила ни копейки. Лев Иванович, вот ответьте честно, я произвожу впечатление лживого или злого человека?

– Я вас практически не знаю, – ответил Гуров. – И что же было дальше?

– Спасибо за честный ответ, – слегка поклонился Моргунов. – Поясню: я ненавижу изворотливых людей. Стараюсь не иметь с такими индивидуумами никаких общих дел, даже если будут предлагать миллионы. И вдруг Алевтина обвинила меня во лжи! Заявила, что я просто не хочу с ней делиться выручкой.

Голова Моргунова начала мелко подрагивать. Пальцы двигались по трости вверх и вниз, словно нащупывали невидимые струны.

– Денег у меня, разумеется, давно не было. Я тратил их сразу же после продажи каждого экспоната. Мы расстались, если вы помните! Я писал ей, но не получал ответа. И теперь она требует с меня какие-то деньги? За что? Не было такого уговора.

Я попросил ее уйти. Вежливо, но настойчиво. Проводил до двери. По пути она нарочно сбросила со стеллажа шкатулку, которую я недавно приобрел. Красивая вещица с клеймом мастера из Оксфордшира. И это, мать твою, предположительно восемнадцатый век!

«Ёшкин кот! – мысленно восхитился Гуров, наблюдая за разбушевавшимся дедом. – Да он реально одержим всей этой древностью. Это ж самый настоящий медицинский диагноз. Представляю, как он гнал отсюда Голикову. Теперь понятно, почему она ругалась с ним даже через закрытую дверь».

Моргунов постепенно успокаивался. Он провел рукой по волосам и глубоко вздохнул.

– Остальное вы уже знаете, – выровняв дыхание, продолжил он. – Алевтина просто так не ушла. Сначала вытянула из меня душу. Я отвечал ей, просил уйти, оставить меня в покое, не позориться. Все было бесполезно. Она бушевала на лестничной площадке минут пять. Бедные соседи.

На другой день у меня прихватило сердце. Вызвал «Скорую», отвезли в больницу. Долго я там лежать не стал и сам попросился на выписку. Слава богу, операция оказалась не нужна. Просто возраст и стресс. Теперь вот на таблетках.

– Может быть, принять сейчас парочку? – предложил Гуров. – Как вы себя чувствуете?

Моргунов улыбнулся впервые за время своего рассказа:

– Спасибо, Лев Иванович, не нужно. Я контролирую свое состояние.

Гуров присел на край кровати.

– Алексей Егорович, получается, что вы просто боялись Алевтину Михайловну? Думали, что она натравила на вас полицию?

– Именно так. Я об этом рассказал вам в самом начале. И она обещала вернуться.

– А могла?

– Я был в больнице, если вы помните. Если она и приходила, то я об этом ничего не знаю. Мне нечего скрывать, Лев Иванович. Я все вам рассказал.

– Но если вам нечего скрывать, то почему вы так испугались, когда я пришел к вам в первый раз?

– Если вы думаете, что я занимаюсь чем-то незаконным, то очень ошибаетесь, Лев Иванович, – расправил плечи Моргунов. – Все, что вы здесь видите, приобретено честным путем. Я просто просматриваю объявления о продаже подержанных вещей и иногда выбираюсь в выселенные дома, готовые к сносу. Мне трудно передвигаться, но, как я уже сказал, бывают дни, когда я чувствую себя более-менее хорошо. Поэтому такие вылазки приносят мне удовольствие и удовлетворение. Народ выбрасывает разные сокровища. Я же их подбираю и даю вторую, а то и третью жизнь. А про Алевтину могу сказать следующее. Из красивой и умной женщины она превратилась в злобную старуху. Она могла обвинить меня черт-те в чем, и, поверьте, полиция повелась бы на ее ложь. Конечно, от меня бы отстали, но нервы бы потрепали знатно. Вы сказали, что она пропала?

– Да, третьего сентября.

– Она была у меня второго числа. А третьего я попал в больницу. Полагаю, сердце забарахлило именно из-за того, что Алевтина устроила у меня дома.

Гуров поднялся, одернул брюки. Моргунов попал в больницу в семь утра, а Голикова лишь в одиннадцать часов утра вышла из дома и села за руль своей машины. «Вот оно где, алиби, – подумал Гуров. – Осталось проверить список госпитализированных в кардиологию от третьего сентября».

– Вы не знаете, куда могла запропаститься Голикова? – спросил он.

Моргунов тоже решил принять вертикальное положение и сделал это достаточно бодро.

– Я понятия не имею, Лев Иванович. О своей нынешней жизни она мало рассказывала. Только про то, что сдает комнату, и про частные уроки. Но теперь вы знаете, какой у нее был характер. Когда мы покупали вино в том магазине, она при мне успела поругаться с кассиром. Он пробил чек на другую сумму. Оказалось, что кто-то перепутал ценники. Неприятно, но не смертельно, правда? Но Алевтине так не показалось. Она оскорбила парня за кассой, назвав его тупым. Но ведь его вины не было, согласитесь? Я постарался об этом забыть, ведь мы так давно не виделись. Но я вот о чем подумал. Если Аля с такой легкостью идет на конфликт, то, может быть, кто-то не захотел с этим мириться? Ведь не все, как я или тот кассир, будут терпеть хамство?

– Что вы имеете в виду? – напрягся Гуров.

– Просто предполагаю, Лев Иванович, – пробормотал Моргунов. – Вам виднее. Пусть ее найдут. Больше мне нечего вам рассказать.

Гуров медленно пошел к выходу в коридор, внимательно рассматривая все, что попадалось по пути. Взгляд упал на бархатный футляр продолговатой формы. Что хранили в этой штуке раньше? Браслет? Наручные часы? Золотую ложку?

Да всё, что могло туда поместиться.

«А вдруг Голикова завелась не просто так? – В голове Гурова будто включился маленький моторчик. – Ведь это она помогла Моргунову перевезти предметы, стоимость которых потом удивила даже его. Значит, вещи представляли ценность не только для любителей старины, и Голикова была в курсе их стоимости. Однако она ничего не требует взамен, кроме как дать ей обещание не избавляться от коллекции. Что это? Та самая настоящая любовь?»

Задумавшись, Гуров застыл на месте, стоя спиной к Моргунову. Переводчик ждал от него какой-то реакции, но ее не было.

– Лев Иванович? – позвал Моргунов.

«Как ни крути, а все-таки это была контрабанда, которую, не зная того, покрывало советское консульство. Простая переводчица не могла бы провернуть это в одиночку. Был кто-то еще, кто помог с оформлением документов на вывоз коллекции. Оба-на. И где же его теперь искать?»

Гуров взял в руки футляр и попытался открыть. Крышка не поддавалась.

– Вижу, вам понравилась эта коробочка. Там замочек с секретом, – объяснил Моргунов. – Справа маленький гвоздик, который нужно потянуть в сторону. Именно он держит футляр закрытым. В таких раньше хранили сигары. Конкретно этот мне посчастливилось приобрести почти даром.

Гуров положил футляр на место и повернулся к Моргунову.

– Вы действительно избавились от всех предметов, которые привезли из Германии? – спросил он.

– Да, я распродал все.

– А фото не делали?

– Совершенно верно, фотографии где-то были, но я, боюсь, быстро их не найду.

Гуров решительно обвел взглядом комнату.

– Мне очень нужны эти фотографии, Алексей Егорович. И как можно быстрее. Готов помочь в поисках прямо сейчас.

Анатолий Ильич Бобровский был знаком с Гуровым десять лет. Сошлись они на фоне расследования одного из самых запутанных преступлений в практике молодого тогда Льва Ивановича. За сутки в реставрационной мастерской случилось два происшествия: кража полотна кисти Малевича и скоропостижная смерть уборщицы там же, на ее рабочем месте. Украденное полотно Малевича нашлось в ее подсобке. Искусствовед Бобровский был откомандирован на Петровку из Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в качестве консультанта. Благодаря ему удалось выйти на целый преступный синдикат, где с подлинников делались копии отличного качества с целью последующей перепродажи оригиналов в частные загребущие руки. Именно приглашенный консультант опроверг причастность уборщицы к краже, отмыл ее честное имя и заподозрил одного из реставраторов в преступном заговоре, едва взглянув на его наручные часы, которые стоили целое состояние. Сами мошенники не имели никакого отношения к смерти уборщицы. Рано или поздно она скончалась бы и без их помощи, так как в своей голове носила бомбу замедленного действия в виде аневризмы.

Тогда Гуров и Бобровский быстро нашли общий язык. Между ними обнаружилось много общего. Они оказались ровесниками, родились в одном районе Москвы и даже женились в одном и том же году. А когда Бобровский сообщил, что его жену зовут Мария, а трудится она ассистентом режиссера, то Гуров от души рассмеялся. Некоторые совпадающие привычки и черты характера подтвердили родство душ. С тех пор Лев Иванович не только обращался к Бобровскому за советом или помощью, но и неоднократно бывал у него на даче, пару раз прихватив туда Стаса с его супругой.

Сегодня Анатолий Ильич трудился все в том же Пушкинском музее, где читал лекции, исследовал предметы искусства и изредка проводил выставки. После развода жил один, все так же предпочитая много времени проводить на даче. Туда же позвал и Льва Ивановича, которому срочно потребовалась консультация.

Он приехал на дачу к Бобровскому уже в сумерках. Бобровский встретил его, выйдя на середину широкой дороги, пролегающей под окнами его двухэтажной дачки из соснового бруса с пристроенной к ней просторной верандой.

Гуров приветственно гуднул и завернул на подъездную дорожку.

– Давно не виделись, Толяныч.

– Да я-то всё тут, а вот ты где был?

– Работал, Толь. И сейчас работаю.

– Останешься на ночь?

Вместо ответа Гуров указал на багажник и многозначительно улыбнулся.

– Но пить будем в доме, а то скоро дождь обещали, – предупредил Бобровский.

– И шашлыки не успеем сделать?

– Обижаешь. Уже и мясо замариновал. А погода не проблема, просто сядем на веранде.

Прогноз не обманул – дождь зарядил через полтора часа, принеся с собой прохладный ветер. Потягивая пиво, Гуров с тоской думал о том, что завтра рано утром ему предстоит насмерть сражаться с автомобильными пробками, чтобы вовремя успеть на работу.

– Показывай свои фотографии, – попросил Бобровский, в очередной раз перевернув шампуры с мясом на мангале. – И еще раз: что от меня нужно? Оценка?

– Нужно определить примерную стоимость каждого предмета, – пояснил Гуров, раскладывая фотографии на столе. – Снимки делали очень давно, качество тут не очень. Но уж что есть.

– Посмотрим, посмотрим…

Бобровский взял в руки фотографии. Первую рассматривал совсем недолго, на второй тоже не задержался. Было видно, что с каждым снимком его интерес к увиденному пропадал все больше.

– Ну, что я могу сказать, Гуров? Ничего интересного. Поэтому и цену не назову.

– То есть все вот это просто можно отправить в мусорное ведро?

– Ну, сам посмотри. – Бобровский вытащил из середины пачки случайную фотографию и протянул ее Льву Ивановичу: – Это обычная кукла с фарфоровой головой и телом, набитым, скорее всего, ватой плохого качества, а то и какими-нибудь тряпками. Такие тоннами изготавливались в начале прошлого века. И в России тоже такие делали. Сначала они были дорогими именно из-за фарфора, но потом, когда по миру прокатились всевозможные войны, всем вообще стало на них плевать. Позже, уже в мирное время, на смену пришли более дешевые синтетические материалы, из которых можно было отливать изделие целиком. Скажу проще – все дело в количестве подобных кукол, а также в социальном статусе тех, кто их в основном покупал. Напомню, что таких в свое время сделали очень много. Они не редкость. Но есть и те, кто не вникает во все это. Им кажется, что чем древнее вещица, тем она дороже. Или вот эта тарелка, – он положил перед Гуровым другую фотографию. – Это не украшение интерьера, ею пользовались по прямому назначению. Тут даже видно, что поверхность поцарапана ножом или вилкой. Состояние довольно плохое. Вещь редкая, но не представляет особой ценности. Что там у тебя еще было? Браслет из бисера, вот он. Ну, тут просто слов нет.

– Я понял, – оборвал его Гуров. – Значит, ничего ценного ты не увидел.

– Ничего из того, что должно храниться под семью печатями и сто́ить, как крыло самолета, – ответил Бобровский и сложил фотографии стопкой. – Что это за набор? Откуда у тебя эта галерея?

– Шашлыки, – напомнил Гуров.

– Ох, точно.

Бобровский умел и любил заниматься шашлыками, начиная от выбора мяса непременно на рынке и заканчивая торжественным водружением готовых шашлыков на блюдо в центре стола. Он знал десятки рецептов маринадов – шашлыки всегда получались отменными.

– Налетай, – скомандовал Бобровский, снимая мясо с шампура прямо в тарелку Льва Ивановича. – И все-таки, Гуров? Расскажешь про фотографии?

– Ты меня удивил, – признался Гуров. – Бывший владелец этой коллекции уверил меня в том, что продал каждый предмет за хорошие деньги. Он их насобирал в ГДР, пока работал в советском посольстве переводчиком в восьмидесятые.

– А продал он все это там же, в Германии?

– Да нет, уже в Москве. Видишь ли, ему помогали все это покупать. Его пассия, тоже переводчица. Находила что-то редкое и ценное, а мужик это покупал. Потом она же помогла ему вывезти это из Германии в СССР. Он утверждает, что все это барахло она записала на себя.

– Странная история, – задумался Бобровский. – Во время восьмидесятых этот хлам продавался в Германии на каждом углу. Жили небогато, вот и торговали всякой ерундой. Извини, но ни одного раритета на фотографиях я не увидел.

– А может быть так, что ты просто не в курсе? – Гуров решил поддеть друга. – Как там говорят? Не твоя специализация, вот.

– Это у меня-то? – рассмеялся Бобровский. – Верь мне, Гуров. Я бы не стал тебе пудрить мозги. А вот этого типа, похоже, обманули.

– Его фамилия Моргунов, – уточнил Гуров. – Он по сей день живет своими увлечениями. Вся квартира похожа на склад ненужных вещей, но он утверждает, что всё это вызовет интерес у настоящих ценителей прекрасного, а дилетант пройдет мимо.

Бобровский подошел к перилам, подставил руку под струи дождя.

– А покупал он это, наверное, на развалах? – спросил он.

– На фермерских рынках, на блошиных. Говорит, там было много базарчиков. Иногда встречались действительно ценные вещи.

– Вот в том, что случайно можно было наткнуться на настоящее сокровище, я не сомневаюсь. – Бобровский вытер руку о штанину и сделал мощный глоток пива прямо из бутылки. – В то время очень много действительно ценных вещей обнаруживалось то у кого-нибудь на чердаке, то в маленьких музеях за рубежом, то в частных коллекциях. Иногда люди даже не помнили, как это к ним попало. Очень многое было украдено или уничтожено. Концов теперь не найдешь. Ты, кстати, слышал про таинственный автопортрет Са́нти? Очень показательный пример.

– Санти Рафаэль? Тот, который написал Сикстинскую мадонну?

– Он самый. Кстати, она с середины восемнадцатого века находится именно в Германии, в славном городе Дрездене. Совпадение?

Бобровский довольно улыбнулся, поиграл бровями и снова отпил пива из бутылки.

– Да ну брось, – поморщился Гуров.

– И все-таки есть в этом какая-то мистика, – мечтательно произнес Бобровский. – А история интересная. Только случилось это в наши дни. Говоришь, Моргунов находился в ГДР в восьмидесятые? Примерно в то же время под Берлином случилась трагедия: в своем доме во время пожара погиб известный коллекционер и антиквар, эксперт и меценат Вилле Шеффер. Иногда его называли Вилле, но он, кажется, не возражал. Выходец из обычной крестьянской семьи, поднявшийся на торговле туалетным мылом, которое научился варить сам, и благодаря знакомству с дочкой замминистра, имя которой все быстро забыли. В течение своей уже роскошной жизни всяко демонстрировал близость к простому люду, но тем не менее на обед никого из обычных граждан не приглашал. Постоянно общался с красивыми женщинами, рядом всегда крутилась какая-нибудь новая красотка. Многие из них потом становились актрисами или певицами. То есть он их содержал и после расставания. Жил он в Восточном Берлине, а вот офис устроил в Западном, где была совсем другая жизнь. Ходили слухи, что Вилле даже основал там некое печатное издание, где публиковались фотографии раздетых красавиц. Шеффер косил под Хеффнера. Понял, о чем я? Ладно, не напрягайся. Сведения, если что, неточные. Но это я так, для полноты образа, чтобы ты понимал, что дядька был ой как непрост.

Его смерть окутана мрачной тайной. Я не шучу, Гуров, так оно и было. Говорили, Шеффер любил выпить. Ну и попал на этом фоне. Вроде бы был пьян, упал и ударился головой, что-то уронил, что-то вспыхнуло. Короче, устроил он ночью в своем доме пожар. Жил он один, помощники по хозяйству на ночь расходились по домам, и Шеффер оставался один до утра. Когда все загорелось, он, скорее всего, не успел позвать на помощь, а там кто его знает. Полиция дальше не пошла. Дом сгорел, похоронив под обломками пьяного Шеффера, но сам он оставил после себя исключительно добрую память. При жизни он тесно сотрудничал с консульством СССР в ГДР и вроде бы планировал наладить выставочный обмен между странами. По горькому стечению обстоятельств накануне гибели Шеффер присутствовал в советском посольстве на каком-то торжестве, где сообщил, что недавно приобрел неизвестную ранее картину предположительно авторства Рафаэля Санти, но не сказал, где ее раскопал. Он предполагал, что это ранее неизвестный автопортрет художника. Сказал, что будет серьезная экспертиза и если она подтвердит авторство Санти, то всему миру будет счастье. А на другой день антиквара не стало. Картину или ее обгоревшие остатки тоже не нашли, а вот обгоревшие следы прочих раритетов, как рассказывали после пожарные, валялись повсюду.

– И чем дело кончилось?

– Его закрыли. Все указывало на то, что Вилле умер от несчастного случая. Надо меньше пить. – Бобровский прищурился на бутылку пива, которую держал в руке.

– Нет, подожди. Как это закрыли? Пожар мог скрывать двойное преступление. Убийство и кражу, – предположил Гуров. – Это сразу приходит в голову.

– Это ты верно подметил. Но существуют улики, а они, наверное, так и не были найдены. У Шеффера наверняка были враги, но все они оказались ни при чем. Но я согласен с тобой – история мутная. Подобное случается не так уж и редко. Вроде бы смерть по естественным причинам, а на самом деле у кого-то был мотив желать этой самой смерти. И вещи под шумок бесследно пропадают. Но иногда то, что исчезло, спустя время обнаруживается в коллекциях или на аукционах. Вот как оно туда попало? Правда, автопортрет Рафаэля так и не всплыл.

– Слишком много домыслов, Толя. Какие-то пожарные, полиция… Да не стали бы они болтать на каждом углу о том, что видели в сгоревшем доме Шеффера.

– В этот раз я ручаюсь за подлинность истории. Дело в том, что тому, кто мне рассказал об этом, я не имею права не верить. Это был мой отец. В то время он приехал в Берлин в составе торговой делегации и лично присутствовал на том приеме, где Шеффер объявил о картине Рафаэля Санти. Отец провел в Берлине всего неделю, а информацией из полиции его снабжали сотрудники посольства. Жаль, теперь у него уже ничего не узнаешь.

– Он умер вскоре после нашего с тобой знакомства, – вспомнил Гуров. – А я и не знал, что он был так крут.

– Ты не знал, что мой папаша объездил половину земного шара?! – хохотнул Бобровский. – Действительно, откуда тебе знать? Я ведь не рассказывал. Ну нет, Гуров, так нельзя. Хочешь, расскажу, как французы пытались напоить отца водкой на саммите в Торонто? Тогда наливай.

Утро встретило Гурова ярким солнцем, и он не сразу вспомнил, что не дома. Сознание вернулось быстро, память тоже, и сразу стало понятно, что накануне вечером они с Толяном Бобровским вовремя прекратили пить и отправились спать. В противном случае Лев Иванович сразу после пробуждения помер бы от головной боли.

Вчера Бобровский постелил ему на втором этаже, а сам остался спать на веранде. Этим утром они встретились на просторной кухне, за деревянным столом, который Толян сколотил сам.

– Половина восьмого, – доложил Бобровский, ставя перед Гуровым сковороду с яичницей. – Яйца покупаю у соседей. Ешь давай, от такого не отказываются.

Гуров все еще прислушивался к себе: а вдруг все-таки у него похмелье, а он еще не полностью проснулся, чтобы его ощутить? Но на удивление, он чувствовал себя неплохо.

– Эх, Гуров, заставил ты меня вчера вспомнить молодость, – сказал Бобровский. – Отец привозил из загранкомандировок столько интересного! Однажды даже магнитофон прикупил в Италии.

– Хорошо посидели, Толя. Спасибо тебе. Надо ехать, а то пока доберусь…

Бобровский вышел проводить. Дошли до «Форда», пожали друг другу руки.

– Если что-то нужно, то я всегда готов помочь, – сказал на прощание Толян. – У меня в Германии есть парочка знакомых. Если необходимо покопаться в архивах… ну, ты понял.

– Спасибо, друг. Буду иметь в виду.

– Доброе утро, Вера, – поздоровался Лев Иванович.

– Доброе, – кивнула она.

– Наш-то свободен?

– Для своих он всегда свободен.

Увидев Гурова, генерал-майор Орлов нетерпеливо поманил его рукой. «Выглядит так, словно выиграл бой без правил. – Гуров не мог не заметить напряженный взгляд и сдвинутые брови начальника. – И Стаса что-то нет. Ругать меня собрался? Да не за что вроде…»

– Садись. Докладывай, – приказал Орлов.

Гуров выбрал место за столом подальше.

– Голикова была в квартире Моргунова накануне своего исчезновения. Второго сентября.

– Свидетели есть?

– Конечно. Соседка по лестничной площадке. Между Моргуновым и Голиковой произошла ссора, и он выпроводил ее вон. Ссора произошла из-за неких предметов старины, купленных Моргуновым в Германии. Он продал эти вещи, уже находясь в Москве, и Голиковой это очень не понравилось. И Моргунов, и его соседка утверждают, что она долго кричала под дверью и требовала вернуть ей долги.

– Что за долги? – приподнял брови Орлов.

– Там целая история. Они вместе работали. Были переводчиками в советском посольстве в ГДР. Там между ними случился роман. Именно Голикова привила Моргунову любовь к винтажным предметам. Он увлекся этим делом настолько, что собрал целую коллекцию, состоявшую из облезлых плошек, гнутых вилок, соломенных игрушек и побитых молью диванных подушек. Недорогие старые вещи, по своей сути практически бесполезные. Но Моргунов искренне верил в то, что они уникальны. Думаю, в этом его убедила Голикова. Она же и помогла ему переправить все это через границу в Союз.

– Далеко ты зашел, – покачал головой Петр Николаевич. – Контрабанда, что ли?

– Можно и так сказать. При вывозе коллекции из Германии могли возникнуть сложности. Поэтому Голикова оформила коллекцию на себя, так как покидала Германию всего на несколько дней и вскоре должна была вернуться в Берлин. Она сделала упор на свой статус и не прогадала. Плюс была красавицей и за время пребывания в ГДР могла завести нужные знакомства, а это тоже нельзя сбрасывать со счетов. А вот Моргунова со всеми этими побрякушками могли задержать на таможне, так как он окончательно покидал Германию. К нему было бы больше вопросов, чем к ней.

– Опасная женщина. Им кто-то помогал провернуть эту аферу?

– В точку, Петр Николаевич. Одна Голикова бы не справилась. Кто-то помог ей оформить нужные документы или заранее подкупил таможенника.

– Так и запишем. – Орлов сделал пометки в блокноте. – Что еще удалось узнать у Моргунова?

– Только то, что я рассказал. У него алиби, я уже проверил. Третьего сентября он радовал своим присутствием врачей-кардиологов в больнице, откуда не мог уйти при всем желании. Дома его не было. Но вот что интересно… Моргунов показал мне фото своей коллекции. Он распродал ее, деньги давно потратил. Голикова, узнав об этом, внезапно потребовала свою долю. Вот тебе и долг, которого не было. А фотографии я отвез Бобровскому на оценку. Помнишь такого?

– Искусствовед из Пушкинского? Конечно, помню, – оживился Орлов. – Умный мужик. Мы же его несколько раз консультантом приглашали.

– Иногда забегаю к нему за советом. Охотно помогает.

– А мог бы и послать. Все-таки не его поле деятельности.

Гуров привстал и положил перед Орловым фотографии:

– Вот они. По мнению Бобровского, ни один из экспонатов не несет хоть какую-то ценность.

Орлов быстро перебрал фото.

– Ну и как тебе? – спросил Гуров.

– Я, конечно, не специалист, но это действительно мусор, – протянул генерал-майор.

– А Голикова утверждала, что это дорого-богато, – заключил Гуров. – Есть у меня одна мысль, Петр Николаевич. А не могла ли Алевтина Михайловна таким образом провезти через границу еще кое-что, о чем Моргунов мог не знать? Она-то уж точно знала, что ее не будут досматривать, как Моргунова.

– Так можно похитить все что угодно. Есть какие-то версии?

– С Бобровским нам повезло вдвойне. Его отец был в командировке в ГДР и посещал наше посольство. Им устроили прием, на котором немецкий антиквар Вилле Шеффер объявил, что приобрел автопортрет Рафаэля Санти. Никто раньше эту картину не видел, а теперь она в его руках. Только нужна экспертиза, но он уверен, что автопортрет подлинный. Его слова слышат все, кто был на том приеме. Но утром следующего дня Шеффер погибает в пожаре, случившемся в его доме. Следов картины не обнаружено. Ну и как тебе?

– Полагаешь, Голикова могла быть замешана в убийстве?

– Хотелось бы подробнее углубиться в ее прошлое.

Орлов откинулся на спинку кресла, постучал пальцами по столу.

– Хочешь вскрыть нарыв на теле партии? – усмехнулся он.

– А если эта картина до сих пор в России? – в тон ему ответил Гуров. – Моргунов ведь был начинающим исследователем, мог и сбыть ее по незнанию за копейки. Но контакты покупателей у него не сохранились, я спрашивал. Распродажа коллекции случилась очень давно, вырученные деньги он уже потратил. Вряд ли полотно осталось у него, иначе он бы обратил на него внимание.

– Бобровский может быть знаком со многими ценителями старины, – сказал Орлов. – Подключи его. Пусть поищет автопортрет среди своих знакомых. Но, если честно, Лев Иваныч, от этой гонки за призраками так сильно несет утопией, что я мало верю в успех. Но ты попробуй, конечно. А там чем черт не шутит. Похоже, у старушки была очень интересная жизнь. Как ты сказал? Убитого антиквара как звали?

– Шеффер.

– Да нет. Имя.

– Вилле.

– Смешно, – с каменным лицом произнес Орлов. – А теперь отправляйся в Шаткое. Стас уже там. Волонтеры что-то нашли.

Глава 5

Завидев знакомый «Форд», Крячко помахал рукой. Гуров тут же свернул к обочине и, проехав несколько метров, припарковался, оставив позади несколько патрульных машин.

Подошел Крячко, пожал руку. Гуров поежился – днем было жарко, а вот по ночам становилось все холоднее, и утром нужно было одеваться на улицу более основательно.

– Утром одна из волонтеров заметила на улице Марьяну, а на ней то самое малиновое полупальто, в котором третьего сентября ушла из дома Голикова, и сразу же сообщила об этом в полицию, – доложил Крячко. – Марьяна объяснила, что нашла его дома, случайно. Оно лежало на балконе в мешке для мусора. Говорит, что видит его впервые. Полагает, что в тот день, когда была у подруги на даче, пальто откуда-то принес Маркин, но не успел ей об этом сообщить.

– Участковый сказал, что в день смерти Маркина квартиру осмотрела полиция. Это как же «тщательно» они смогли это сделать, что миновали балкон? – с раздражением спросил Гуров.

– Вопросы не ко мне. А Денисевичу я уже все сказал. Примерно теми же словами, что и ты мне.

– Что еще говорит Марьяна?

– Сказала, что решила выгулять пальтишко до винного отдела в магазине. Пальто, скажем так, выглядит не слишком чистым. На нем кое-где нашлись опавшие сосновые иголки. Соответственно, пальто побывало в лесу. В мусорном пакете, в который оно было завернуто, обнаружились остатки чьего-то пиршества в виде несвежих листьев салата и пары кусков черствого хлеба. Да и снаружи его чем-то нездоровым измазали. Скорее всего, Гена подобрал его где-то на улице. А если быть совсем точным, то на свалке.

– И далеко еще до нее?

– Минут семь-десять.

Опушка леса осталась позади, шум машин с трассы звучал все глуше. Несмотря на присутствие многочисленных следов цивилизации в виде пустых пивных банок и прибитых дождем пластиковых пакетов, чувствовалось, что места здесь дикие, неуютные, никому не нужные. Поэтому, наверное, и образовалась в этих местах великая помойка, примыкающая к болотам.

– На улице-то тепло, – сказал Гуров. – Днем стоит жарища. Даже сейчас, в десять утра, можно в футболке на улицу выйти. А Марьяна решила нарядиться в пальто. Зачем?

– Тут два варианта, Лёва, – заговорил Стас. – Один из них с психологическим подтекстом. Это когда что-то новое кажется поворотным моментом в жизни. Вспомни, как Марьяна описывала свои ощущения. Беспросветность, безысходность. Дважды теряла близких людей. Пыталась залить горе вином, но легче ей не становится. Работы нет, друзья отвернулись. Сплошной мрак, никаких перспектив. А тут вдруг неожиданно такая красота – пальто. Да еще яркое. Вот и надела, чтобы показать себя тем, кто о ней плохо думал. Вот такая я, смотрите, даже одеться нормально могу. Ну а во-вторых, Марьяна больна. У нее уже несколько дней высокая температура и кашель. Забрали в больницу с подозрением на пневмонию. Надев пальто, она просто хотела утеплиться. Не думаю, что она как-то причастна к исчезновению Голиковой, иначе бы избавилась от ее одежды и уж точно не стала бы появляться в ней на улице.

Они обошли глубокую лужу, перекрывшую тропинку. Не утонуть в грязи помог толстый слой сосновых игл и мелких сухих веток, плотным слоем закрывший землю.

– Почти на месте, – вытянул шею Стас. – Я попросил Рукоятникова выделить людей для осмотра свалки, но у него не оказалось свободных сотрудников. Пришлось привлекать со стороны. Ну и как же без участкового?

Тропы под ногами уже не было. Она незаметно расширилась и исчезла. Гурову открылась печальная картина: прямо перед ним, достигая в высоту метров двух, раскинулся холм, сложенный из мусорных мешков и того, что из них успело вывалиться. У его подножия спиной к сыщикам стоял Денисевич. Откуда-то слышались человеческие голоса.

В нос ударил резкий запах гнили. Странно, но по пути сюда Гуров его не чувствовал. Очевидно, лес, невзирая на то что его последовательно уничтожают, все-таки исправно выполнял свою функцию, очищая воздух.

Денисевич обернулся. На его лице красовалась медицинская маска веселого розового цвета. Он подошел, поздоровался с Гуровым.

– Рад видеть, Лев Иванович.

– Давно вы тут? – спросил Гуров.

– С девяти утра, – опередил участкового Крячко.

– Надеемся найти хоть что-то, что принадлежало Алевтине Михайловне, – добавил Денисевич. – Двое парней помогают, уже далеко ушли.

– Куда ушли? – не понял Гуров.

В этот момент над свалкой появилась голова в респираторе. Увидев, что Денисевич не один, парень сорвал с лица респиратор, открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут же исчез из вида, видимо, не удержавшись на шаткой опоре.

– Итит твою мать! – раздался приглушенный крик.

– Выбирайся, Паш! – позвал Денисевич и взглянул на часы.

Паша вскоре показался с другой стороны – там, где высота мусорной кучи была минимальной и достигала максимум метра в высоту. Он распинал мешающие выбраться пакеты и наконец ступил на твердую землю. Его респиратор болтался у него под подбородком, а сам он был одет в потрепанную ветровку и джинсы с сизыми пятнами на коленях. Высокие резиновые сапоги блестели от влаги. Он приблизился, стаскивая с рук хлопчатобумажные перчатки.

– Ничего? – спросил Денисевич.

– Нет смысла там копаться, – недовольно пробурчал Паша. – Только с экологами и в спецодежде. Это опасное занятие. Видели, как меня снесло сверху? Так это еще я более-менее устойчиво держался. Там, дальше, совсем беда. Смотрите сами. Дожди плюс жара. Всё внутри мусорных мешков преет, как в сауне. И вонища. Я не знаю, куда Семен полез, но он, наверное, бессмертный. Сказал, что будет двигаться к болотам до тех пор, пока хватит воздуха в легких. А тут ведь еще и змеи водятся. – Он отвернулся и смачно сплюнул: – Фу ты, какой-то гадости нажрался.

– Ищем вещи по ориентировке, которую вы должны были получить в полиции, – сказал Гуров. – Список у вас есть?

– Ознакомились уже, – ответил Паша, вытирая пот со лба.

– Это волонтеры, Лев Иванович. Обыскивать свалку, в самом деле, крайне опасно, – поддержал Пашу участковый. – Тем не менее поиски будут продолжаться.

Паша подождал, пока Денисевич закончит, и взглянул на Гурова.

– Все, кого мы раньше искали, находились живыми, – сказал он. – И пенсионеры, и отдыхающие. Наверное, нам просто везло. Девчонка тринадцати лет недавно из дома ушла, четверо суток в лесу пряталась. Оказалось, что с матерью сильно поругалась и рассталась со своим бойфрендом. Все произошло в один день. Психанула и ушла к лешему. Взяла с собой воду, еду, сигареты, соорудила шалаш. Не заблудилась, не провалилась, не была похищена, не пыталась совершить самоубийство. Всего лишь хотела напугать близких. Если честно, то лучше бы все вот так пропадали.

– В поселке проживаете? – спросил Гуров.

– С женой и сыном двух лет, – ответил Паша. – Работаю удаленно, так что могу выкроить время.

– Были знакомы с пропавшей?

– Нет. Может, и сталкивались где-то, но я ее даже по фото опознать не смог. Ладно, надо возвращаться. Семен там один. Завалится еще куда-нибудь.

Он развернулся и подошел к краю свалки. Взял в обе руки по мусорному пакету. Оба были плотно завязаны и от скопившегося внутри газа раздулись до огромных размеров. Чтобы не повредить пленку, Паша аккуратно отставил их в сторону.

– Ау, народ! – послышалось из глубины свалки. – Вы тут?

– На месте! – прокричал Паша и полез навстречу Семену. – Помочь тебе?

Семен не ответил. Паша, старательно балансируя, постепенно скрылся из виду.

– А поляну осматривали? – Гуров окинул взглядом пространство перед свалкой. – Здесь же тоже что-то может быть.

– Не успели, – признался Денисевич.

Гуров пошел вправо, Стас двинулся в противоположную сторону. Очень скоро стало понятно, что если какие-то следы и были, то люди либо лесные обитатели успели их основательно затоптать. Подойдя к одной из сосен, он остановился и внимательнее всмотрелся в почву.

– Стас, что у тебя? – обернулся Гуров.

– Пусто.

– Подойди.

Крячко приблизился тем же путем, которым шел Гуров.

– Смотри-ка, – Гуров присел на корточки. – Видишь? Вот. Вот. А вон там.

– И на стволе, – добавил Стас.

Денисевич приближаться не стал. Остановился поодаль и наблюдал за рукой Стаса. На высоте человеческого роста сосновую кору покрывали темные пятна. У подножия дерева, на раздавленном белом пластиковом стаканчике, виднелись такие же, только на пластике они выглядели четче и ярче.

– Это что – кровь? – обеспокоенно спросил Денисевич.

– Похоже на то, – ответил ему Гуров, осматриваясь дальше. – Стас, ты поближе… Камень там или что?

Крячко наклонился над крупным булыжником.

– Здесь тоже, – резюмировал он. – Вызываем экспертов?

– Когда в последний раз у вас был дождь? – спросил Гуров у Денисевича.

– Дней пять назад, – вспомнил он.

– Не ошибаетесь?

– Да нет, точно, – уверил Денисевич. – До нас не всегда тучи доходят. Вот на днях ночью сильный ливень был, а нас даже не затронуло. Да вы и сами видите, что земля почти сухая.

– Значит, вызываем.

Стас вынул из кармана телефон. Гуров и Денисевич приблизились к свалке.

– Отзывайте своих волонтеров, – попросил Гуров. – Хватит уже парней мучить. Сейчас приедут специалисты и прочешут все основательно. И как же так вышло, что в вашем отделе полиции не нашлось ни одного человека, который мог бы помочь в поисках?

– Напомню, что полиция прекратила поиск Алевтины Михайловны и дело передано на Петровку, – холодно произнес Денисевич. – Спасибо Паше и Семену за то, что согласились залезть в это мусорное дерьмо и помочь хоть как-то. Вы у себя в Москве расследуете преступление, которое совершено в небольшом поселке, а на деле выходит, что мы все-таки продолжаем искать, а от вас не видим никаких результатов. Я не в настроении выслушивать ваши претензии, Лев Иванович. Они не обоснованы. Мы делаем все, что можем. Меня вообще не должно здесь быть, но я нашел парней и пришел сюда вместе с ними.

– Я вас услышал, Юрий Павлович, – спокойным тоном ответил ему Гуров. – Только вот насчет претензий вы ошиблись. Никто вам их не предъявлял. И если бы мы там, на Петровке, валяли дурака, то ни полковника Крячко, ни меня бы здесь не было. А теперь вопрос: вы справились бы только своими силами?

Денисевич отвернулся и покачал головой.

– Не о том вы подумали, – с досадой произнес он. – Я же совсем другое говорил.

– Возвращайте волонтеров, – повторил Гуров. – Не дай бог и они сгинут в этом месиве. А отвечать потом будем мы вдвоем.

Эксперты возились до обеда. Участок возле свалки был осмотрен повторно и более тщательно. На нем нашлось столько спрятанного под листвой мусора, что из него можно было построить дом.

– Как же надо было умудриться вот так засрать лес? – не выдержал один из экспертов. – Сколько лет этому монументу?

– Не первый год стоит, – ответил ему Денисевич. – Сюда ведь не только бытовой мусор свозят. Сломанную мебель тащат, траву с огородов. Вон ржавые бочки, видите? В них уже столько воды набралось, что там, наверное, осьминоги завелись.

– Осьминоги живут только в соленой воде, – вспомнил эксперт.

– Да ну вас, ей-богу, – махнул рукой расстроенный Денисевич.

Весь участок осмотрели очень внимательно. И обнаружили кое-что еще.

– Следы автотранспортного средства. Похоже на легковой автомобиль, – объявил помощник эксперта, стоя возле края обрывающейся тропы. – Здесь песок. Все видно очень четко. Прямо-таки конфетка, а не отпечаток.

– Повезло так повезло, – оживился эксперт. – Видал, Гуров? Мои ребятки и не такое найдут. Вечером дождь обещали. Не успей мы, плакали бы ваши следы.

– Лучше бы там марка машины отпечаталась, – заметил Стас и направился к тропе.

Гуров вынул сигареты, подумал и убрал обратно в карман. Курить здесь не следовало. И не только потому, что здесь могло быть совершено преступление, но и потому, что и без сигарет было нечем дышать.

– Я с тобой, – обрадовал Крячко, выходя на опушку. – Машину тут оставлю, все равно завтра обратно возвращаться. Хочу еще раз побеседовать с Марьяной. Врач сказал, что сегодня к ней уже не пустят. Ты на Петровку?

– Да. Буду ждать новостей, сделаю пару звонков. Интересно, что за транспорт забрался так далеко в лес.

Гуров развернул «Форд» и подождал, пока освободится встречная полоса движения. На другой стороне дороги он заметил фигуру участкового, удаляющуюся вверх по дороге, ведущей в поселок.

– Занятный мужик, – обронил Стас. – Такое ощущение, что главный здесь он, а не Рукоятников.

– Так и есть, – ответил Гуров, поправляя зеркало заднего вида. – Пашет за всех. Между прочим, недоволен нашей работой.

– Чего это? – удивился Стас. – Это он тебе когда такое сказал?

– Сегодня и сказал.

– Заработался или метит куда повыше?

– Один отвечает за всё. Продолжает искать Голикову, хотя полиция уже не ищет.

Вырулив на свою полосу, Гуров решил не набирать скорость, а ехать как можно медленнее. Пеший осмотр края лесного массива, идущего вдоль трассы до въезда в Москву, оперативники уже провели и ничего подозрительного не обнаружили. Но Гуров все равно старался подметить что-то еще.

Подметил Стас. Впереди у обочины стояла женщина средних лет в синем дождевике и, вытянув перед собой руку, пыталась привлечь внимание водителей. Рядом с ней стояла большая картонная коробка.

Гуров был не сторонником сажать в свою машину незнакомцев, но в этот раз сжалился – уж слишком растрепанно выглядела женщина.

– Помочь? – по-простому спросил у женщины Стас.

– Будьте так добры! – взмолилась она.

– А куда надо?

– До ближайшего метро. До «Молодежной», а там уже я сама.

«Семенцов третьего сентября тоже доехал до “Молодежной”, – машинально отметил про себя Гуров. – Чего же она такси не вызвала?»

Стас вышел из машины, чтобы помочь с коробкой. Гуров открыл багажник, и коробка отправилась туда.

Как только женщина оказалась в салоне, он сразу же наполнился громкими шуршащими звуками, которые издавала ткань дождевика.

– Тут ехать-то всего ничего, – начала оправдываться женщина. – В том смысле, что это удобно. Казалось бы, рядом с Москвой живем, а с транспортом беда. Автобус ушел прямо передо мной, а следующий будет только через сорок минут.

Она полезла в карман, достала носовой платок и промокнула лоб.

– Тяжелая коробка-то, – сказал Стас. – В метро тяжело будет тащить.

– Я на метро не поеду, – объяснила пассажирка. – Там меня дочка на машине подберет. В коробке банки с компотом, поэтому такая тяжелая. Специально для нее закручиваю. А вы из полиции, да?

– А вы откуда знаете? – притворно удивился Стас.

– Так я же видела, как вы с нашим участковым из леса выходили. Нашлась Голикова-то?

Сыщики переглянулись. Болтливый попутчик – находка для следователя.

– Вы были знакомы с Алевтиной Михайловной? – спросил Гуров.

– А как же! Меня, кстати, Майей Васильевной зовут. Да, мы немного пообщались. Слава богу, что совсем чуть-чуть, а то бы я, наверное, ее убила.

– О как! – рассмеялся Стас.

– Да вы же ее не знаете! С ней же не то что вместе жить – с ней рядом находиться опасно! – возмутилась Майя Васильевна. – Мы в одно время въехали в соседние квартиры. Через год я переехала на Советский проспект, там квартира побольше, и это почти в центре поселка. А она так и осталась жить в старом доме. Но пока мы жили рядом, то я натерпелась от нее. Я понимаю, что характер с возрастом может испортиться, но она ведь тогда была еще молодая. Ей еще пятьдесят не стукнуло. Ну да, точно, одна тысяча девятьсот девяносто второй год. Я-то постарше буду. Дочка вот в Москву переехала. Машину недавно поменяла. Это уже третья за все время. Первая была белой, вторая называлась «Сиеста» или как-то так, а сейчас она взяла «Гольф».

Предчувствуя, что рассказ Майи Васильевны вот-вот съедет на постороннюю тему, Лев Иванович постарался повернуть ее воспоминания в нужную для себя сторону.

– А у Алевтины Михайловны ведь тоже была машина? Не помнишь, Стас? – обратился он к Крячко.

– Была у нее машина. Черная, красивая. Я потом увидела ее на улице. Едет, по сторонам не смотрит. Удивилась, что Алевтина, оказывается, рулить умеет. А я и не знала.

– Наверное, вы тесно общались, когда жили в одном доме, – предположил Крячко. – Обычно люди начинают ссориться, если слишком часто видятся.

– Да нет, я вообще-то человек не конфликтный, а очень даже мирный, – убежденно возразила Майя. – А вот Алевтина сразу себя показала. До капитального ремонта стены были очень тонкими, и мы ей постоянно мешали. Так вот, она взяла привычку оставлять записки в нашей двери. Вставляла их в замочную скважину и уходила. В записках каждый раз новая претензия и просьба принять к сведению. Ей все не нравилось: и как громко мы топаем, и как смеемся, и что из нашего окна тянет сигаретным дымом. Но мы не топали, в семье никто не курил, а что касается громкого смеха, то тут уж извините. В магазине на нее жаловались, мне знакомая рассказывала, что ей вечно то картошка мелкая, то полы грязные.

– Вероятно, у нее была сложная жизнь, – сказал Гуров. – Проблемы там…

– Вероятно, вероятно, – согласилась Майя Васильевна. – Странно другое. Ее муж был совсем другим человеком, тихим и вежливым.

– Она еще и замужем была? – поразился Стас.

– Ну да. Вид у него всегда был такой… извиняющийся. Как и встретишь, то аж чуть ли не кланяется. Они с Алевтиной дома работали. К ней приходили ученики, а он писал книги. Его звали Юрий Дворский. Алевтина на нас жаловалась, а сама с ним очень сильно ругалась. Орала на него, весь дом слышал. В итоге они развелись, и он уехал из поселка. Хороший дядька, всегда нам улыбался. Вот такая она была, ваша Голикова. Многим тут нервы потрепала. Жаль, конечно, если с ней что-то случилось, но баба была нервная. Слушайте, а я ведь даже не спросила про деньги. Могу на карту вам перевести сколько нужно.

– Вынужден довезти вас до пункта назначения бесплатно, – вздохнул Гуров.

– Вот спасибо, добрые люди.

– А как давно Алевтина Михайловна рассталась с мужем?

– Они недолго прожили. Года два или три. Ой, да мы почти приехали. Выбросите меня после перекрестка? А там я уже сама.

Стас помог Майе Васильевне с коробкой и вызвался отнести ее к дочкиной машине. Гуров припарковал «Форд» за ближайшим поворотом, взял в руки мобильный и на пять минут ушел с головой в интернет. Потом посмотрел на часы и вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Он вышел из машины и медленно пошел навстречу Стасу, который почему-то задерживался.

Стас никуда не пропал, а по его кособокой походке можно было угадать, что внезапные физические нагрузки не прошли для его спины даром.

– Не понимаю, как она могла в одиночку допереть свой комод до дороги, – прокряхтел он.

– Ты про коробку, что ли?

– Про нее. Я всего несколько метров ее нес и то успел сорвать спину, а эта могучая тетка потом легко у меня ее перехватила и забросила в багажник. Дочка на нее очень похожа. Тоже, наверное, сильная.

– Идти-то можешь? – усмехнулся Гуров.

– А мы куда-то идем?

– В магазин за углом. Надо что-то съесть.

– Так давай до Петровки доберемся, ты же туда собирался, – напомнил Стас. – Там и пообедаем.

– Я тебя заброшу на Петровку, а сам поеду к Дворскому.

Решительность Гурова всегда впечатляла Стаса. Он и сам был любителем принимать молниеносные решения, но когда подобное случалось с рассудительным Гуровым, то Стас всегда знал, что это неспроста.

– Дворский очень известный писатель-фантаст, – объяснил Гуров. – Маша снималась в фильме, снятом по его книге. Общалась с ним лично, когда он приходил на съемочную площадку, и описывала именно таким, каким его запомнила Майя Васильевна. Обходительный, тихий, покладистый даже. Охотно раздавал автографы. Соглашался со всеми правками, которые вносились в сценарий режиссером. А мог бы как автор и бунт устроить. Но ему все нравилось, его все устраивало.

Стас прижал ладонь к пояснице и поморщился. Глубоко вдохнул и медленно распрямился.

Гуров с интересом наблюдал за процессом восстановления.

– Помогло?

Вместо ответа Гуров услышал продолжительный выдох.

– Отпустило. И зачем тебе к Дворскому? Они же разбежались сто лет назад.

– Ты все еще думаешь, что мы найдем Голикову целой и невредимой?

– Нет, я так не думаю, – ответил Стас. – Кровь на свалке, следы от шин, ее пальто на балконе могут указывать на что угодно, но только не на то, что она просто сбежала или уехала. Мы ищем то, что от нее осталось. Но я не понимаю, при чем тут ее бывший муж. Не могу найти связь.

– Как-то внезапно он возник, не находишь? Ни Денисевич, ни Семенцовы о нем не вспомнили. Будто не существовал.

– И?..

Накануне вечером Гуров успел созвониться с Крячко и рассказать ему о Моргунове, о его коллекции ценностей и о том, как в конце восьмидесятых годов прошлого века красивая советская переводчица сделала невозможное: она каким-то чудом сумела усыпить бдительность суровых сотрудников таможни и избежать каких бы то ни было последствий. Теперь Лев Иванович надеялся на то, что Стас не только согласится с его выводами, но и прикроет его перед генерал-майором Орловым, который очень не любил самодеятельность в любом ее проявлении.

– Дворский может знать то, о чем мне не рассказал Моргунов. – Гуров постарался скомпоновать разрозненные обрывки добытой информации в одно целое. – Пока тебя не было, я немного почитал о нем в интернете. Нашел его личный сайт, открыл контакты и созвонился. Он готов встретиться через час. Либо же есть второй вариант, который очень неудобный.

– И он заключается в том, что ты вызываешь Дворского на допрос, – догадался Стас. – Ну и что? Придет и ответит на вопросы в установленной форме. Не переломится.

– Нужно брать его, пока тепленький. Он только что узнал о том, что пропала его бывшая жена. Даже спустя двадцать с лишним лет после развода подобная новость никого не обрадует. Он сейчас переживает всякие эмоции и может рассказать что-то интересное. И потом, Стас, у нас практически никаких зацепок в поисках Голиковой. Времени у меня не так много, и после Дворского я на Петровку уже не успею. Заморим червячка и поедем. После я сам позвоню Орлову и все объясню, а ты пока занимайся Марьяной и не слезай с экспертов. Пусть поторопятся с результатами, а там посмотрим, как карта ляжет.

Офис Дворского спрятался в одном из зеленых переулков в районе Красной Пресни, рядом с Московским зоопарком и станцией метро «Баррикадная». Проблем с парковкой не возникло, и Гуров зашел в нужный подъезд ровно в назначенное время.

Как и ожидалось, писатель Юрий Дворский работал там, где жил, иначе как можно было объяснить наличие на двери квартиры таблички с номером 234. Гуров еще раз проверил адрес, сохраненный в телефоне, и уверенно постучал в дверь, так как не смог найти дверной звонок.

Ему сразу же открыли, но вместо писателя на Гурова с вопросительной улыбкой смотрела невысокая полная женщина в темно-синем платье и с забранными под плоский черный ободок волосами с проседью.

– Добрый день, – поздоровался Гуров. – Надеюсь, я не ошибся. Мне нужен Юрий…

Гуров запнулся. Отчества писателя он не знал. На сайте оно не указывалось.

– Не ошиблись, – глубоким грудным голосом произнесла женщина. – И пришли ровно в назначенное время.

– Как и договаривались.

– Вы можете подождать в комнате. Юрий Николаевич сейчас подойдет.

Она указала в правую сторону. Планировка квартиры до жути напоминала ту, которую Гуров запомнил в доме Голиковой. Разве что там подкачал метраж, а здесь все было гораздо просторнее. Соответственно, и свободного места здесь было больше.

В комнате, куда привели Льва Ивановича, никого не было. Но недавнее присутствие человека угадывалось легко. Почему-то Гуров ожидал увидеть здесь громоздкую мебель из массива дерева, раскидистый фикус в огромном напольном горшке и чуть ли не зеленую настольную лампу, под светом которой знаменитый писатель выдумывает прекрасные фантастические миры. На самом же деле в комнате царила аскетичная обстановка. Простецкий письменный стол с черной столешницей, стул на стальных ножках, невысокий кожаный диван синего цвета, а на стене напротив громадный плоский телевизор. Балконная дверь была широко распахнута, белоснежные занавески лениво обмахивали радиатор отопления. На спинке стула висели большие наушники, подключенные к ноутбуку, а возле балконной двери Гуров с удивлением заметил пару массивных гантелей. «Ему же под восемьдесят лет, – обалдел от увиденного Лев Иванович. – Это точно его комната? Или тут живет его современный сын, разукрашенный татуировками? Или даже внук? В наше время некоторые десятилетки выглядят как их родные отцы».

Интерьер определенно не вязался с описанием человека, которое дала Майя Васильевна. Решив не торопиться с выводами, Гуров подошел к балкону и отодвинул занавеску. С девятого этажа открывался великолепный вид, за который не жаль было никаких денег.

Он обернулся на звук быстрых шагов. В комнату влетел высокий мужчина лет шестидесяти с модной бородкой и зачесанными назад седыми волосами и стремительным шагом подошел к балкону.

– Вы с Петровки, – полуутвердительно произнес он.

– Да, – в тон ответил Гуров. – Мы договаривались о встрече.

– И она состоялась. Юрий Николаевич Дворский, – протянул руку мужчина. – Можно просто Юрий. Женя сказала, что вы прибыли ровно в то время, как мы и договаривались.

– Это вышло случайно, – пошутил Лев Иванович. – Обычно я опаздываю.

– Ничего не происходит по чистой случайности, – назидательно сказал Дворский. – Я абсолютно в этом уверен. Присаживайтесь на диван, а я поближе к балкону. Все никак не отойду от перелета. Мы месяц провели у подножия Эльбруса. Какая же там красота! Приезжали в пятый раз. Нас уже в аэропортах Домодедово и Минеральные Воды в лицо начали узнавать. Только позавчера вернулись с Женей домой. Ей-то без разницы, каким воздухом дышать, а я в первый день после возвращения всегда начинаю кашлять. Ну, ничего, мне уже легче. Вы присаживайтесь, присаживайтесь.

Гуров подошел к дивану, вынул из кармана блокнот и ручку и сел. Дворский занял стул, предварительно сняв со спинки наушники и положив их на стол. Чем дольше Гуров рассматривал писателя, тем больше убеждался в том, что иногда внешность человека способна круто разыграть окружающих. Идет человек, а ты думаешь, что ему двадцать лет. А все потому, что одет в модные шмотки и стильно причесан. А если подойдет ближе и заговорит, то понимаешь, что ему все сто, спина не такая уж и ровная, кожа покрыта возрастными пятнами, а на лице полно морщин. Именно эти метаморфозы произошли и с Дворским. Теперь, рассмотрев его внимательнее, Лев Иванович заметил приметы солидного возраста, который нельзя было уменьшить никакими средствами. Дворский был стар, но держался молодцом. С первого взгляда многие наверняка думали, что он моложе, чем есть на самом деле.

– Я вам сразу скажу, что после вашего звонка я минут пять пытался прийти в себя, – с тревогой заговорил Дворский. – Алевтину я уже и не вспоминаю. Мы с ней давно разошлись и после этого не встречались. Вы сказали, она исчезла третьего сентября?

– Третьего, – подтвердил Гуров.

– Как давно! Ее ищут?

– Ее ищут волонтеры. Полиция, разумеется, тоже прикладывает усилия.

– Вот беда-то…

Дворский вспомнил о наушниках и взял их в руки.

– Мне так удобнее, – сказал он, заметив вопросительный взгляд Гурова, направленный в свою сторону. – Психотерапевты советуют при стрессе что-то держать в руках. Так легче рассеять тревогу. Вот почему некоторые взрослые спят с игрушками.

– Не слышал о таком.

– Вы, наверное, хотели узнать что-то об Алевтине? – спросил Дворский.

– Если можно. Вероятно, какие-то события из ее прошлого объяснят ее исчезновение, – ответил Гуров.

– У нас было разное прошлое. До сих пор не понимаю, чем я могу помочь в ее поисках, но да ладно. Вам виднее, а я человек законопослушный. Но мы не пересекались с того самого момента, как она выставила меня из квартиры.

– А как же развод? Или вас развели без суда? И имущество не делили?

– Какой развод? О чем вы? Мы не расписывались в ЗАГСе. Брак был гражданским, – возразил Дворский. – Ни Алевтина, ни я даже не планировали официально зарегистрировать отношения. Из своей московской квартиры я переехал к ней в поселок, а когда мы разошлись, благополучно вернулся обратно в Москву. И слава богу, что нам не пришлось оформлять развод. Упаси боже! Я же еле ноги унес. Развод, хм. Скажете тоже. Квартира была записана на нее, а я там находился на птичьих правах. Пока мы жили вместе, Алевтина не давала мне забыть о том, что я в ее доме никто. У нее был премерзкий характер, причем когда мы познакомились, она показалась совсем другой. Но вам эти сведения ни к чему.

– Почему же? – удивился Гуров. – С удовольствием послушаю. Никогда не знаешь, в каком из карманов спрятана пуговица.

Дворский изумленно уставился на Гурова.

– Знакомы с законами Мёрфи? – обрадовался он.

– Для моей работы они бесполезны. Да и для применения в жизни не годятся, – ответил Гуров.

– Вы действительно так думаете?

– Я это знаю. Они всего лишь подтверждают то, что уже известно.

– Но вы только что огласили один из этих законов. Значит, все-таки используете, – попытался подловить писатель Гурова.

– Просто кстати вспомнилось. Да и звучит забавно.

Взгляд Дворского неожиданно потух. Он опустил крышку неработающего ноутбука, поправил наушники.

– Это я так свои книги слушаю, – пояснил он. – Некоторые переведены в аудиоформат, и восприятие происходит как бы со стороны. Очень странные ощущения. Вот вы заговорили про пуговицу в кармане, и я сейчас пытаюсь вспомнить про что-то, что меня могло удивить тогда, когда я жил с Алевтиной. Пытаюсь и не могу.

Он ненадолго задумался, глядя на наушники.

– Мы познакомились у одного художника в его доме. Как впоследствии оказалось, он был нашим общим знакомым. Но я с ним редко виделся, мы больше общались по телефону, а вот Аля часто забегала к нему по своим делам. В то время она возглавляла бюро переводов, которое сама же и создала. Позже она его ликвидировала из-за нехватки квалифицированных специалистов. А тот художник лет через пять эмигрировал. Но тогда, в его квартире, мы и еще где-то человек десять или двенадцать не слишком трезвых работников культуры поднимали бокалы за здоровье хозяина квартиры. Если я что-то и запомнил из того дня, так это то, что ему исполнялось пятьдесят лет, а еще Алевтину, которую увидел в первый раз. Она бегала по его огромной квартире, которая являлась по совместительству мастерской, накрывала на стол, шутливо покрикивала на гостей, мешавшихся под ногами, и умоляла их не курить в комнате. За столом наши места оказались рядом. Не знаю, может, она сама это подстроила, но тогда я об этом не думал. Мы оба были взрослыми, свободными и самодостаточными людьми. Нам ничего не мешало, поэтому ее приглашение переехать в Шаткое я воспринял спокойно, даже с некоторым весельем. Это были те самые перемены, которые круто меняют жизнь людей, вот я и воспользовался этим шансом. И ни разу не пожалел. Да, мы разошлись. Да, расставание было бурным и попортило мне нервы. Но все равно я считаю, что мне повезло вырваться живым.

– Алевтина Михайловна часто рассказывала о своей работе за рубежом? – спросил Гуров.

– Сначала часто, но со временем мы стали меньше общаться на любые темы. За день могли не сказать друг другу ни слова. Меня это не напрягало, а когда спохватился, то место любимой женщины уже было занято злобной фурией с ее лицом. А что именно вы хотите узнать о ее работе? Она была переводчицей в советском посольстве в Германии, но кроме этой страны посетила и другие. Я тоже был в некоторых в свое время, и мы с Алевтиной могли обсуждать впечатления. Могли, м-да. Недолго музыка играла…

В дверь позвонили. Гуров подобрался – прерывать беседу в его планы не входило. Дворский тоже удивился и пошел проверить. Вернулся через пару минут со стаканом воды и дал отмашку:

– Приехал заказ для Жени. Я там лишний. Пусть сама разбирается.

Дворский сел, осушил стакан до дна, положил руку на свой живот и закрыл глаза. Лев Иванович решил проявить тактичность и, пока писатель прислушивался к своему желудочно-кишечному тракту, успел сделать в блокноте набросок кладбищенского креста.

– Вы задали вопрос о ее работе, – вспомнил Дворский. – Что же мне еще рассказать?.. Наверное, описать ее профессиональные и человеческие качества? Волевая. Упрямая. Трудоголик. Была на хорошем счету у тех, с кем сотрудничала. Она увлекалась искусством в его необычном проявлении – обожала старинные вещи, могла часами бродить по блошиным рынкам. Иногда садилась за руль и уезжала далеко за пределы Берлина, где ходила по деревням и разговаривала с местными жителями. Она спрашивала, нет ли у них ненужного хлама, и если он находился, то покупала то, что нравилось. Нередко она выбрасывала это по пути домой, если понимала, что приобрела не то. На мой взгляд, тут есть над чем задуматься. Не мне, не вам, а психиатру. Ее одержимость явно имела под собой основу в виде конкретного диагноза либо же его первоначальных проявлений. Но после окончательного возвращения на родину у нее все прошло. Она именно так и говорила: «Я больше не хочу ничего искать». Но если был душевный недуг, то он не мог никуда испариться. Он на время «заснул», чтобы потом вернуться. Думаю, именно это и случилось во время нашей совместной жизни. Сначала все было хорошо, потом Алевтина резко ушла в себя, а потом превратилась в ужасного человека. Я совсем позабыл, но вы мне напомнили…

– О чем же?

– Может быть, на нее так повлияла давняя история с ребенком? Груз на душе. Тяжелая тайна, которую скрывала ото всех.

– Все может быть, – осторожно ответил Гуров.

Дворский внимательно всмотрелся в лицо Льва Ивановича, прищурив один глаз.

– Вы не знали о ребенке, – догадался он.

– Продолжайте, Юрий Николаевич, – холодно попросил Гуров.

– Даже если вы не в курсе, то все равно бы узнали, верно? Не от меня, так от кого-то другого. – Дворский будто пытался оправдаться, ляпнув что-то, не предназначенное для чужих ушей.

– Конечно, узнали бы, – подтвердил Гуров.

– Не люблю быть в первых рядах, если только речь не о моем романе на полке в книжном магазине, – поморщился Дворский. – Поэтому и не выступаю на публике. Про ребенка мне рассказала сама Алевтина. Знаю только с ее слов. Это была девочка. Про отца Алевтина ничего не сказала. По какой-то причине она была вынуждена отказаться от дочери. Связь с ней она не поддерживала и очень жалела об этом. Я и не знал, что в ее прошлом кроется такая трагедия.

– О ребенке известно что-нибудь еще?

– Откуда? Алевтина и мне-то рассказала только потому, что устала носить в себе эту тайну. Она с меня взяла слово никогда не вспоминать услышанное, и я сдержал слово. Но сегодня нарушил клятву. Вдруг это поможет вам в поисках? Понимаете ли, вспоминая нашу с ней совместную жизнь, я уже не испытываю никаких чувств. Ни тоски, ни тем более злости или обиды. Общих друзей у нас не осталось, нас ничего не связывало. История закончилась, а я остался. Но если с Алевтиной случилась беда, то, наверное, нужно разыскать ее дочь. Вы лучше знаете, как поступить. Она назвала девочку Александрой и не поддерживала с ней отношения. Извините, это все, чем я могу вам помочь.

– У вас сохранились авиабилеты после отпуска?

Дворский с готовностью поднял крышку ноутбука.

– Вы хотите проверить мое алиби, – проронил он. – Оно у меня есть. Имеются чеки из магазинов в селе, где мы отдыхали. Только они не у меня, а у жены, если только не выбросила. Но что-то наверняка найдется. А билеты я вам сейчас покажу. И чеки, которые пришли на почту после их покупки. Есть сообщения о смене мобильного оператора, которые приходили на телефон в пути. Есть бирки на чемоданах, автобусные билеты и даже контакты моих знакомых, которые были на базе отдыха вместе с нами. Не думал, что когда-нибудь буду доказывать, что я ни при чем… Вот, смотрите, – он уступил стул Гурову. – Неприятная ситуация. Но закон есть закон. Я спрошу у Жени, а вы проверяйте, проверяйте. Ну надо же…

Уже сидя в машине, Лев Иванович узнал от Дворского еще кое-что. Юрий Николаевич сообщил, что вспомнил год рождения ребенка.

– Одна тысяча девятьсот семьдесят седьмой, – сказал он. – Сейчас Александре должно быть сорок шесть лет. Если, конечно, с ней все в порядке. А год точный. Я тогда еще подумал, что семерку называют счастливым числом, а девочке повезло вдвойне, ведь в дате рождения целых две семерки. Но жизнь без родной матери счастьем не назовешь. Так что вот… До свидания, Лев Иванович.

– До свидания, – обронил Гуров, отключился и убрал телефон.

«Либо я иду по верному пути, либо Орлов оторвет мне башку, – подумал Гуров. – И где теперь искать блудную немецкую дочь? И как она может быть связана с исчезновением матери, которая от нее отказалась? А ведь мотив-то у нее есть. Выросла, нашла ее и решила отомстить. Почему бы и нет? Но почему сейчас, а не раньше?»

Гуров взял в руки телефон и набрал номер телефона Бобровского.

Над машиной зажегся первый фонарь, хоть на улице до сих пор было светло. «Форд» снялся с места, аккуратно дал задний ход, развернулся и выехал на Большую Грузинскую, где ловко встроился в транспортный поток, двигающийся в сторону Белорусского вокзала.

Закон Мёрфи о пуговице в последнем кармане все-таки работал.

Глава 6

ГДР. Восточный Берлин.

14 октября 1987 года.

– Подождешь? Я скоро.

Кроме полотенца, обернутого вокруг тела, на Алевтине ничего не было. С мокрых волос капала вода. Алексей почувствовал резкий сладкий аромат шампуня, который она считала лучшим из всех, которыми пользовалась раньше.

– Ну и видок у тебя! – рассмеялся Алексей. – Конечно, подожду.

– А ты уже все? – Алевтина смерила его быстрым взглядом.

– Да. Готов.

Не дожидаясь ответа, Алевтина убежала, так и оставив его стоять на пороге. Приглашения не требовалось – Алексей давно уже заходил в эту квартиру как к себе домой. Бывало, что сутками не жил у себя, появляясь там лишь для того, чтобы переодеться в свежую одежду. В холодильнике не стояло ничего, кроме нескольких бутылок Weissbier и стеклянной банки с майонезом, поверхность которого подернулась прозрачной масляной пленкой. До того как практически переселиться к Алевтине, Алексей исправно посещал немецкий супермаркет на соседней улице и забивал холодильник сразу на долгое время. Здешние продукты отличались по вкусу от тех, к которым он привык в Советском Союзе, но в плане разнообразия ассортимента немецкая гастрономия выигрывала с большим отрывом.

С самого утра Алексея болтало на волнах нервозности, и это происходило с ним каждый раз перед каким-нибудь важным мероприятием, где он должен был присутствовать. В такие моменты опыт, накопленный за шесть лет жизни и работы в ГДР, не играл никакой роли – советский переводчик Алексей Моргунов волновался, как в первый раз. От его умения не только распознать чужестранную речь, но и облечь ее перевод в правильную форму и донести ее до того, кому она была адресована, зависело слишком многое. Узнав о том, что Алексей спустя долгое время все еще волнуется перед выходом, Алевтина показала ему свой способ успокоиться: она «распевалась», начитывая буквы немецкого или русского алфавита, проговаривая каждый звук своим низким голосом. Алексей попробовал, ему не помогло, и он плюнул на совет Алевтины, хоть и старался следовать каждому, который она давала.

Алексей сел в кресло, занимающее центр гостиной в квартире, откинулся на спинку, вытянув ноги, сложил на животе руки и удобно устроил голову на гобеленовой обивке. Только что у себя дома он принял душ и переоделся в черный костюм, который считал счастливым. Именно так он был одет, когда отправлялся на первую встречу с послом, которую условно можно было считать первым крещением. Знакомство прошло в непринужденной обстановке, им подали эспрессо в крохотных белоснежных чашечках и предложили отведать горячие хрустящие круассаны с начинкой из ванильного крема. В кабинете царила приятная прохлада, устроенная за счет невидимого кондиционера, посол был дружелюбен, вежлив и на протяжении встречи несколько раз заранее поблагодарил Алексея за сотрудничество.

Шум воды, доносившийся со стороны коридора, стих. Через минуту послышались шаги, но Алевтина в комнате так и не появилась.

– Ты можешь что-нибудь съесть, пока ждешь, – крикнула она из спальни. – У нас еще двадцать минут.

– Какая, к черту, еда? – лениво ответил ей Алексей. – Кусок в горле застрянет.

– Как хочешь, – уже тише произнесла Алевтина. – Тогда посиди в комнате.

Обычно она собиралась куда-то очень быстро. Алексей возился дольше, проверяя, отключены ли от сети электрические приборы и закрыты ли окна. В эти моменты в нем говорило советское прошлое, когда он еще жил в Москве с родителями. В один прекрасный летний день, когда с утра он и отец ушли по своим делам, а мама покидала квартиру последней и решила оставить балконную дверь открытой, столицу накрыла мощная гроза. Ураганный ветер обрывал провода и валил деревья по всему городу. Сушившееся на балконах белье срывалось во все тяжкие и улетало на соседние улицы вместе с прищепками, где застревало в кронах деревьев и заново мокло под дождем. Квартирам граждан, которые в тот день оставили открытыми окна и балконные двери, а сами отлучились, тоже досталось. Моргуновы, вернувшись домой, обнаружили валяющиеся на полу сорванные занавески, посыпанные землей из лопнувших цветочных горшков. Все это безобразие к тому же было еще и мокрым. Отцовские газеты, которые он копил на этажерке, унесло аж в прихожую. Любимая кошка, и до этого до смерти боявшаяся выходить на балкон, успела спрятаться от внезапно нагрянувшего ненастья под диван, что и спасло ей жизнь, но не прошло даром. С того дня она перестала ходить в туалет в ранее отведенное место и сменила геолокацию. Теперь кошачий сортир располагался на кухне, в закутке между холодильником и стеной, где стоял мешок картошки и корзина с луком. В итоге маме как-то удалось договориться с пережившим сильный стресс животным – обоссав месячный запас овощных припасов, кошка наконец переселилась в коридор и гадила уже там в свой лоток.

Из спальни не доносилось ни звука. «Красится», – догадался Алексей, все еще лежа в кресле и рассматривая плоский белый плафон, привинченный к потолку. Он вдруг поймал себя на мысли, что волнуется уже не так сильно. Может быть, это и есть тот самый переломный момент, о котором ему говорила Алевтина? «Ты и сам не заметишь, как привыкнешь, – сказала она. – Попытаешься вспомнить, каким ты был раньше, и не сможешь этого сделать. Ты просто не узна́ешь себя».

С тех пор в жизни Алексея произошли серьезные перемены. Он стал выше на голову как специалист в своем деле. Он вступил в серьезные отношения с красивой и умной женщиной, чего с ним не происходило до сих пор. Благодаря ей он приобрел уверенность в себе и ощутил себя сильным и нужным. Ко всему прочему он хорошо зарабатывал и помогал родителям, оставшимся в СССР. Бонусом шло то, что все это происходило с ним в красивой и во многом удивительной стране, которую он полюбил всем сердцем.

А еще переводчик Алеша Моргунов стал самым настоящим искателем сокровищ. Вчерашний день он посвятил именно этому. Сначала они с Алевтиной позавтракали прямо в постели, а потом мигом собрались, сели на поезд и отправились в очередную глушь на поиски утраченных сокровищ. Им повезло: на улице они встретили благообразную старушенцию, которая была счастлива сбыть медное кольцо с янтарем, которое натирало ей палец. Позже выяснилось, что бабка оказалась не так проста и торговалась, как черт. Получив деньги, она вспомнила про картину, которая ей давно надоела. Откуда она взялась, старуха уже и не помнила, но всю жизнь картина провисела над ее кроватью. Распознать изображение оказалось сложно из-за ужасного состояния полотна, но Алевтине удалось угадать человеческие черты.

– Наверное, чей-то портрет. Посмотрим, что можно с ним сделать.

Сделка состоялась прямо на крыльце. Старушенция резво запаковала картину в газеты, поверх которых обмотала липкой лентой. В таком виде ее и привезли домой.

Алевтина быстрым шагом зашла в комнату и подошла к Алексею. Выглядела она шикарно. Темно-красное платье по фигуре, умеренной длины, необычайно подходило к ее темным волосам. Повернувшись к нему спиной, Алевтина нетерпеливо взмахнула рукой:

– Помоги, а то я сейчас кого-нибудь убью.

– Сделай шаг назад. Не два, а один. Все, замри.

Она послушно отступила на один шаг назад, пока не коснулась ногами коленей Алексея. Все дело было в застежке пояса, которая почему-то располагалась на платье не спереди, а сзади и представляла собой мизерный замочек с мудреным устройством. До этого дня Алевтина ни разу не надевала это платье, Алексей раньше его никогда на ней не видел. Он попытался справиться с замочком и скоро понял, что это дело не из легких.

– Где ты его взяла? – спросил он.

– Какая разница?

– Могла бы надеть что-то другое. Понятия не имею, как это застегивают.

– Дай я сама сделаю.

Она завела за спину руки. Алексей боднул лбом ее пальцы:

– Стой смирно. Я понял суть. Не двигайся!

Спустя мгновение застежка была побеждена. Алевтина благодарно клюнула Алексея в губы.

– Хочу кофе, – решительно заявила она. – В кофейнике еще есть, но на двоих вряд ли хватит.

– Разделим поровну – как тебе такой вариант?

Они пили кофе из одной чашки и курили в открытое окно. Теперь, когда гонка за временем была окончена, оба просто наслаждались теплым берлинским вечером.

– Снова придет этот твой Шеффер? – небрежно поинтересовался Алексей. – Опять похитит тебя у общественности?

– Имеет полное право, – ответила Алевтина. – Он свой человек.

– Он мафия, – возразил Алексей.

– Ты его не знаешь, – деловито заметила Алевтина и затушила сигарету в пепельнице. – Сегодня вечером познакомлю вас поближе.

– Зачем?

– Чтобы ты понимал об этой жизни абсолютно все, – таинственно улыбнулась она. – Шеффер несметно богат, этим все сказано. И он не жадный. Вся «верхушка» понимает, что он сделал для Германии гораздо больше, чем смогли бы сделать они на государственные деньги. Ко всему прочему он еще неглуп, терпелив и не распускает руки. Я летала с ним по делам несколько раз, и его везде принимали на высшем уровне.

– И ты его сопровождала после работы, – напомнил Алексей.

– Ты должен понимать, что если я работаю, то не стою столбом. Разумеется, я должна быть рядом. В ресторане, в консульстве, на выставках или на телевидении. Если Шефферу не требовалась моя помощь, то я спокойно занималась своими делами. Вот эту рубашку я, между прочим, привезла тебе из Парижа. Напомнить, благодаря кому я там оказалась?

Иногда Алексею хотелось оторвать эту прекрасную говорящую голову, но в глубине души он считал себя добрым человеком. Алевтину было не переделать, как невозможно и изменить ее образ жизни или режим, в котором она существовала. Они были вместе, пока их не разделяла работа, и до недавних пор Алексея устраивала такая жизнь. Но год назад в ней незримо присутствовал Вилле Шеффер, проявляясь то здесь, то там, и каждый раз рядом с ним каким-то образом оказывалась Алевтина. Впервые Алексей увидел Шеффера на одной из выставок, куда они с Алевтиной пришли по приглашению. Шеффер будто бы ждал их. Он сразу подошел к ним, но все свое внимание обратил в сторону Алевтины. Казалось, они давно знакомы, и после возвращения домой она сообщила Алексею, что да, так оно и есть.

– Я же приехала сюда раньше тебя, – объяснила она. – Конечно, у меня тут много знакомых. С кем-то мы можем не видеться очень долго, но мы скучаем друг по другу, хоть у каждого своя жизнь. С Вилле мы сразу подружились. Такое случается, Алеша. Не нужно ревновать к тому, чего нет.

Тогда Алексей ей поверил. Старался верить и сегодня, когда зашел в здание посольства и морально уже был готов работать. На какое-то время все мысли о Шеффере улетучились из его головы, а потом и вовсе стало не до того. Очередная торговая делегация из СССР, в честь которой был устроен прием в посольстве, не обременила свой состав наличием переводчика, и Алексею пришлось здорово постараться, чтобы и немцы, и русские поняли друг друга.

После деловой части, как водится, всем хотелось покоя. В банкетном зале накрыли столы и включили тихую приятную музыку. Звуки были такими тихими, что Алексей никогда бы не узнал эту мелодию даже под дулом пистолета. Алевтина задерживалась, и он был вынужден сесть за стол без нее. Посла на банкете не ждали – отыграв свою роль, он удалился, оставив новоприбывшим гостям возможность расслабляться без оглядки на высокопоставленные чины. Никто из делегации раньше не был в ГДР, поэтому все, что попадалось им на глаза, удивляло, восхищало либо же вызывало шквал вопросов. На них Алексей тоже отвечал, но слушал вполуха, потому что в какой-то момент понял, что Шеффера за столом тоже нет.

Парочка обнаружилась внезапно, когда Алексей решил выйти покурить на балкон. Обозревая окрестности сверху, он заметил красное платье Алевтины в одном из окон в корпусе напротив. Рядом с ней стоял Вилле Шеффер. Они курили и о чем-то разговаривали, не производя никаких двусмысленных движений.

Алексея они не заметили.

Докурив, он вернулся в зал. К тому времени в его кровь уже примешалось некоторое количество алкоголя. «Пойду домой, – со злостью решил он, приближаясь к своему месту. – Хватит с меня этой грязи».

Решив напоследок влить в себя немного коньяка, Алексей сел за стол, где к нему тут же пристал знакомый из ТАСС.

– Не в духе? – весело поинтересовался он. – Смотрю, не только меня одного раздражает вот это все.

– В духе, – ответил ему Алексей. – А куда ты потом? Домой?

Его вдруг осенило. Он же тоже может отсюда уйти, никого не предупредив. С этим парнем они уже выпивали в одной компании, когда встречали Новый год. Значит, можно повторить.

– Я бы с удовольствием отправился в бар, но слышал, что сейчас будет какое-то заявление, – опечалился знакомый. – Мне интересно.

– Какое… О чем ты? – Алексею показалось, что он чего-то не расслышал.

– Шеффер что-то готовит. Не хочу пропустить.

И снова он.

Больше Алексей ни о чем не спрашивал. А потом в зал зашел тот, кому смотрели в рот практически все присутствующие.

Имя Вилле было сокращенным. Полное звучало как Уильям. Но так Шеффера давно никто не называл. «Вилле» ему нравилось больше из-за легкости произношения и положительного впечатления, которое оно производит на людей. В свои шестьдесят два года Шеффер был еще ого-го и выглядел на десять лет моложе. У него была большая голова, короткая шея, квадратный торс и длинные конечности, что делало его похожим на игрушечного робота. Улыбка не сходила с его загорелого лица с крупными чертами. Он всегда белоснежно улыбался, красиво курил и даже просто двигался. С ним мечтали работать мужчины, потому что он всегда думал наперед и редко терпел неудачи, а женщины, которым он улыбался, проходя мимо, не забывали этого очень долго.

– Красив, как бог, – язвительно прошептал знакомый. – Когда-нибудь он выкупит этот участок земли и прикажет посольству съехать за пару часов. А здесь устроит поле для гольфа. Огромное такое поле только для себя одного.

Шеффер и впрямь выглядел впечатляюще. На фоне остальных, нарядившихся в парадно-неудобную для носки одежду, он был единственным, кто заявился на прием в свободном свитере цвета сажи с глубоким вырезом и узких джинсах, что зрительно превращало его невообразимый экстерьер в прекрасное телосложение. Свою искусственную моложавость он усилил тонкой золотой цепочкой с бриллиантовым кулоном, разбрызгивающим искры света на фоне мощной волосатой груди.

Следом показалась Алевтина. Но если Шеффер остановился в центре зала так, чтобы его все видели, то она, зайдя в зал, прошла всего пару метров и остановилась. В ее руке был блокнот, в который она собиралась что-то записывать. Ее появление не осталось незамеченным – стоя в полумраке, она сильно напоминала французскую актрису Анук Эме эпохи фильма «Мужчина и женщина». В отличие от Шеффера она не выставляла себя напоказ, но все указывало на то, что и она здесь далеко не последний человек, потому что пришла сюда вместе с Вилле.

Шеффер раскинул руки, будто пытаясь обнять всех и сразу. Улыбнулся, уронил голову на грудь. Сделал вид, что задумался. В зале воцарилась тишина.

Не сводя глаз с Алевтины, Алексей приподнял над тарелкой нож и разжал пальцы. Нож упал на тарелку, и Шеффер тут же обнаружил источник громкого звука. Он с любопытством взглянул на Алексея и сразу же начал говорить.

– Мне очень жаль отрывать вас от отдыха, который вы заслужили, – заговорил Вилле. – Но мне не терпится кое-что сообщить.

Он замолчал и обернулся. Алевтина поймала его взгляд и едва заметно кивнула.

– Наши страны сумели пережить страшное время и, несмотря на ужасные потери, найти точки соприкосновения. Мы смогли услышать друг друга, и это я считаю великим достижением. Впереди нас ждет только светлое будущее. Поэтому все мы сейчас здесь, сидим за одним столом и желаем друг другу счастья.

«Какой же бред, – подумал Алексей. – Еще Африку приплети, только ее не хватает».

Шеффер выдержал многозначительную паузу.

– Как вы знаете, я преданный поклонник творчества в его любом проявлении. Я дарю его людям.

«Ты не даришь. Ты продаешь, – лениво подумал Алексей. – Насрать тебе на людей, ты и лиц-то их не вспомнишь».

– Многое из того, что мне удалось обнаружить и воссоздать, теперь доступно любому желающему. Все предметы искусства, которые прошли через мои руки и через руки моей команды, вы можете увидеть своими глазами в музеях по всей стране. Но я постоянно в пути и не хочу останавливаться. Недавно в мои руки попал шедевр. Он выглядит так плохо, что многие из вас прошли бы мимо. Но я не смог. А когда присмотрелся, то понял, что передо мной настоящее сокровище. Небольшой экскурс в прошлое, дамы и господа. Рафаэль де Санти. Известное всем имя непревзойденного гения живописи и архитектуры.

– Да… Знаем… Рафаэль… – зашелестели гости.

Алексей покосился в сторону знакомого. Тот сидел со стопкой водки в руках и выжидал удобный момент, чтобы ее опрокинуть. Закусить он собирался кубиком ветчины, наколотым на вилку, которую держал в другой руке.

– Отлично, – потер руки Шеффер. – За свою короткую жизнь Рафаэль создал несколько автопортретов. Я насчитал их шесть, но…

– Но? – раздался мужской голос с неустойчивой интонацией справа от Алексея.

– Я нашел еще один.

– Господи… – знакомый Алексея посмотрел на него стеклянными глазами. Его стопка уже была пуста. – Налить тебе? Будешь?

– Потом.

Шеффер меж тем пережидал небольшую бурю аплодисментов. Подвыпившие гости искренне радовались за человека, который делал этот мир лучше.

– Полотно находится в ужасном состоянии. Предстоит серьезная работа, чтобы привести его в тот вид, в котором его касалась кисть великого художника. Если экспертиза подтвердит авторство, то это будет самым запоминающимся моментом в моей жизни. Значит, все было сделано не зря. Понимаю, вы сейчас слишком заняты, вам не до меня. Но позвольте, я вам кое-что покажу. Пожалуйста, убавьте верхний свет. Оставьте только тот, который у дальней стены. Иначе мы ничего не увидим.

Он обернулся к входу, замахал руками. В зал зашел его человек, он нес в руках поднос, накрытый большой полотняной салфеткой. Шеффер аккуратно снял ее и поднял с подноса картинную раму, которую и продемонстрировал присутствующим. Затем он вручил раму помощнику, а поднос бросил на свободный стол. В раме под стеклом был распят грязный обрывок размером с журнальную обложку.

– Вы можете подойти поближе, – пригласил Шеффер. – Если среди вас найдется кто-то, кто разбирается в живописи, то я бы хотел услышать его мнение. Прошу вас.

Алексей поднялся со стула и пошел. Для того чтобы дойти до Шеффера, нужно было обогнуть стол, и он по пути дважды задел ногой ножки чужих стульев.

К полотну уже выстроилась небольшая очередь, состоящая из желающих немедленно приобщиться к прекрасному. Алексей не стал в ней стоять. Он протиснулся первым, взглянул на автопортрет и понял, что уже видел его раньше, держал в руках и отказался от него по собственной воле.

Алексей непонимающе взглянул на Шеффера. Тот сделал вид, что не заметил, и сразу же отвернулся, заговорив с женщиной в белом платье. Тогда Алексей посмотрел на Алевтину, и она не стала делать вид, что ничего не происходит. Лишь качнула головой и что-то сказала одними губами. «Не сейчас, – угадал Алексей. – Все потом. Пожалуйста».

Стас Крячко позвонил рано утром. Гуров в это время еще спал, и на звонок ответила Маша.

– Извини, – растерялся Стас. – Но твой муж нужен срочно.

Привыкшая к жизни с ментом актриса Мария Строева не удивилась, не разозлилась, а просто сунула трубку мужу под ухо. Гуров не проснулся.

– Лёва, это тебя, – толкнула его коленом Маша.

Накануне они немного выпили. Просто зашел разговор про жизнь, вспомнились разные моменты, после которых тема незаметно вильнула в сторону расследования. Обычно Маша с интересом слушала рассказы мужа о работе, иногда даже пыталась что-то советовать. В этот раз она заинтересовалась всерьез, потому что Гуров вспомнил про Дворского.

– Этот шпагат? – вытаращила она глаза.

– В каком смысле?

– Шпагат. Веревочка такая. Если ее натянуть вертикально, то вот таким и был Дворский, когда мы работали вместе. Тощим, сутулым, лохматым. Но очень добрым.

– Этот «шпагат» теперь выглядит как Сталлоне, – уверил ее Гуров. – У него вообще весь дом напичкан технологиями. Уж не знаю, почему он двинулся кукухой и решил подкачать бицухи, но, поверь, ты бы сейчас его не узнала.

– А фото есть?

– Не догадался сфоткать.

Маша уснула первой, а Гуров смотрел то в потолок, то в телефон, но сон так и не шел. День выдался сумбурным, переполненным новыми лицами и событиями, потому и не спалось. Но закончился хорошо. Звонок Толе Бобровскому сулил Гурову большие перспективы. Он обещал помочь в поисках дочери пропавшей Голиковой, зная только ее предполагаемое имя и год рождения. Сказал, что этого будет достаточно. Даже обрадовался, когда понял, что от него хотят, а то, мол, совсем засиделся без дела, а так хоть мозги проветрит.

Маша добудилась-таки мужа. На часах было половина седьмого утра.

– Поднимайся. Есть новости, – сообщил Стас. – Марьяна умерла.

Гуров тут же проснулся:

– Когда это случилось? Какая причина смерти?

– Случилось еще вчера, но в полицию сообщили только что. Пытались реанимировать, потом разбирались в причинах, даже провели собственное расследование. Уверяют, что все препараты, которые ей выписали, не могли привести к такому исходу. Предполагают, что не выдержало сердце. Ну или еще что-то. Тромб. Инсульт. Там пока не могут сказать точно.

– Да боже ты мой, – проронил Гуров. – Уже два трупа из одной квартиры.

– У нее вчера был посетитель, – продолжил Стас. – Только вот описать его никто не смог. Вообще-то навещать пациентов запрещается, но через охрану в корпусе он как-то прошел. Там его тоже не смогли описать. Наверное, сошел за своего. А уже в отделении медсестра на посту краем глаза заметила мужчину, заходящего в палату Марьяны. На нем был белый халат, в руках нес пакет с какими-то вещами. Медсестра решила, что это санитар, который разносит передачи от родственников по палатам. Но это был не санитар. Настоящего санитара она встретила позже, и он божится, что к Марьяне не заходил и ничего ей не приносил.

– Надо выяснить причину смерти. – Гуров нажал на кнопку электрического чайника, открыл форточку и закурил. – Займись этим, прижми там всех, кого только можно, и вытряхни из них приметы того, кто навещал Марьяну.

– И еще новости. Теперь уже по Маркину, – сказал Стас. – Участковый нашел свидетеля, который утверждает, что видел Маркина накануне его смерти. Это сын соседки Маркина по дому. Проживает в Москве, но в тот день после работы привез матери лекарство и решил переночевать у нее. Поздно вечером вышел на улицу проверить машину, сел в салон. Тогда-то мимо и прошел Маркин. Мужик заметил, что передвигался он так, будто был сильно пьян. Его даже пару раз занесло перед подъездом. Все время держался за голову, иногда убирал руку и тряс головой. Двигался он со стороны трассы. Если на том камне, который мы нашли возле свалки, действительно следы крови, то чую, Гуров, что это будет кровь нашего алкаша Геннадия.

Гуров тоже так думал. Слишком много смертей за короткое время в одном месте. Гена Маркин, теперь Марьяна. Жили вместе, пили вместе. Может быть, вместе увидели что-то такое, за что и поплатились жизнью?

«Да погоди ты, – мысленно одернул себя Гуров. – Ты не знаешь, от чего умерла Марьяна. Тот неизвестный в белом халате, который пришел к ней в больницу, вообще мог быть врачом из другого отделения. Пришел по просьбе ее лечащего врача, сообщил о предстоящих обследованиях, узнал о самочувствии, назначил процедуры. Бывает ведь, что человеком, например, со сломанной ногой занимается не только хирург, а еще и физиотерапевт. У Марьяны были проблемы с алкоголем, она плохо питалась, жила в стрессе и годами мучилась от депрессии. Там наверняка была куча диагнозов. В остановку сердца очень даже верится. Не надо торопиться. Просто подожди».

Вода в чайнике закипела, и Гуров заварил крепкий чай. На шум пришла Маша, сонно поцеловала Гурова в щеку и вернулась в спальню. Поняв, что им со Стасом предстоит тяжелый день, Гуров быстро позавтракал, оделся, взял ключи от машины и спустился на улицу. Через полчаса его «Форд» был оставлен на служебной стоянке Главного управления МВД России по городу Москве. Даже в столь ранний час на ней было мало свободных парковочных мест.

– Тоже рано приехал? – удивился Орлов, увидев в дверях своего кабинета Гурова. – Что еще стряслось?

– Крячко сообщил о смерти сожительницы Маркина, – доложил Гуров. – Он уже в поселке, занимается там всем этим.

– В курсе уже, – буркнул Орлов. – Садись, чай пить будем. Меня Крячко на рассвете подорвал, сейчас к нему в поселок поеду.

Гуров послушно сел. Еще одну чашку чая ранним утром он только приветствовал.

Генерал-майор быстро соорудил нехитрый завтрак и протянул Гурову папку с документами.

– Пока по факту, а заключения потом сам посмотришь. Причиной смерти Маркина стал отек мозга, развившийся после нанесения удара по голове. Удар был нанесен камнем, который вы с Крячко обнаружили на свалке. Эксперты исследовали образцы почвы, взятые в лесу, и обнаружили ее частицы в ране, нанесенной Маркину.

– Значит, все-таки убийство. – Гуров отставил кружку с чаем и открыл папку. – Ты и теперь сомневаешься в том, что он никак не связан с исчезновением Голиковой?

– Загляни в папку, Гуров, – предложил генерал-майор. – Найдешь там ответы на свои вопросы. Пальто Голиковой тоже побывало на свалке, экспертиза это доказала. Следы шин, которые обнаружены там же, принадлежат легковому автомобилю. «Ладу Калину» Голиковой пока так и не нашли. Вероятно, это была она.

– А каким путем она двигалась, установили?

– Нашли заросшую тропу метрах в ста от свалки, которую явно протаранила машина. Но это все, Гуров. Этой ночью часть Московской области накрыло дождем. Эксперты, конечно, поищут там что-нибудь еще, но это сизифов труд. Если и оставались какие-то следы, то их благополучно смыло. Свалку тоже обыскивают. Крячко с дознавателями допросит медперсонал больницы, в которую госпитализировали Марьяну, а также повторно поговорит с ее соседями и знакомыми. Будет проведен повторный осмотр ее квартиры. Добавим сюда поиск возможных свидетелей, которые могли заметить автомобиль на опушке лесной полосы, и заново осмотрим прилегающие к поселку и находящиеся на его территории пустыри и гаражи. За границей Шаткого есть автосервис, мимо поселка постоянно курсируют автобусы, там тоже надо поискать следы Голиковой или ее машины. Вот такой план на неопределенный срок. А ты что новенького расскажешь?

Орлов сделал глоток чая и посмотрел на настенные часы.

– Давай в двух словах и по существу, Лев Иванович, – поторопил он. – Стас сказал, что ты вышел на бывшего мужа Голиковой. Что-то нашел?

Гуров закрыл папку. Все, что ему нужно было знать, озвучил Орлов. Результаты экспертиз подождут.

– Его имя Юрий Дворский, он известный писатель. С Голиковой жил в гражданском браке в ее квартире в поселке. Когда разошлись, вернулся в свою московскую квартиру и до сих пор рад, что в прошлом им не пришлось делить имущество. По моему мнению, у него не было мотива хоть как-то вредить бывшей сожительнице. В день исчезновения Голиковой и в день смерти Маркина они вместе с женой отдыхали на базе отдыха «Эльбрус», где провели целый месяц. У него алиби, Петр Николаевич. Но все же мы пообщались не зря. Дворский сообщил, что у Голиковой была дочь. Она родила ее в ГДР и по какой-то причине оставила в приюте. Известен год рождения девочки и ее имя. Я уже связался с Бобровским, у него есть связи с Германией. Обещал помочь в поисках.

– Ты там особо не увлекайся, – напомнил ему генерал-майор. – Все-таки другое государство со своими порядками.

– Уже давно принял это к сведению, – ответил Гуров. – А в Германии поиск родственников очень даже распространен. Люди ищут близких со времен Второй мировой, там это дело обычное. Впрочем, как и в России. Заодно он поищет упоминания об автопортрете Рафаэля Санти, который исчез из дома Шеффера во время пожара. Надежда слабенькая, но попробовать стоит.

Орлов снял очки, потер покрасневшие глаза.

– День только начинается, а уже мозги кипят. На кой тебе сдалась чья-то дочь? Что ты хочешь у нее узнать?

– Пока что просто общую информацию. И не у нее, а про нее. Точное имя, адрес, род занятий, семейное положение. Хочу удостовериться в том, что она не помнит мать и не планировала нанести ей визит с целью расцеловать и признаться в любви. Мне сложно пока все объяснить, Петр Николаевич, но брошенные дети далеко не всегда забывают о том, что от них отказались. Они вырастают, учатся, женятся, влюбляются, заводят собственные семьи, и все это время слово «мама» они тоже кому-то говорят. А потом ищут ту, которая произвела их на свет. Как ты думаешь зачем?

Глава 7

Гуров вернулся к себе. Сел за стол, открыл папку с документами по делу об исчезновении Голиковой. Погрузившись в чтение, он не заметил, как пролетели два часа. За это время о нем никто не вспомнил. Ни от кого не было никаких известий. Ни от Крячко, ни от Петра Николаевича Орлова.

Тренькнул телефон, заряжавшийся на подоконнике. Лев Иванович открыл входящие сообщения и увидел новое, от Бобровского: «Если не занят, позвони. Есть новости».

– Ты лучше записывай, – сразу предупредил Анатолий.

– Готов, – сообщил Гуров, вооружившись ручкой и чистым бумажным листом.

– Ну, смотри. Я подключил своего знакомого, наполовину русского, между прочим. Мать у него из Питера, а отец немец. Он работает в школе учителем истории. Увлекается генеалогией, поэтому я сразу к нему и обратился. Гуров, а хочешь, он и твою родословную отследит? Недорого берет, между прочим.

– Имей совесть, Бобровский, – рассмеялся Гуров.

– Ладно, понял. Тогда к делу. Так вот, этот приятель задал мне один-единственный вопрос: а точно это была девочка? Александра вполне могла оказаться Александром. Дело-то давно было, а ты информацию узнал не прямо от родной матери.

– Это была девочка.

– Я так ему и сказал. – По голосу Бобровского было слышно, что его веселит вся эта история с поисками. – Извини, Лева, просто настроение хорошее. Ну, что могу сказать? Нашлась ваша девочка.

– Ну и что ты мне тогда тут про мальчика затираешь? – не выдержал Гуров.

– Тихо, дружище. Александра Миттельхойфе появилась на свет одиннадцатого июня одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Получается, что уже совершеннолетняя.

– Ну, еще бы. Все-таки сорок шесть лет, – согласился Гуров.

– Удочерена тринадцатого июня Йозасом и Оливией Миттельхойфе, проживающими в небольшом городке Ютербог. Это недалеко от Берлина, там полчаса на машине. Супруги Миттельхойфе являлись владельцами пекарни, имели неплохой доход, жили в собственном доме, но отсутствие детей делало их жизнь неполноценной. Директором приюта в то время был Отто Швайгерн, довольно известный в стране педагог. Его мемуары разлетались с магазинных полок за считаные часы, он часто выступал по телевидению. Сейчас приюта уже не существует, но бывшие воспитанники создали свой сайт, где бесконечно благодарят старика за то, что стал им всем родным отцом. Он до сих пор жив и активно помогает согражданам связаться со своими близкими. Помогает по мере сил, скажем так. Мой приятель активно с ним общается, поэтому спросил у него, не помнит ли он новорожденную русскую девочку, которая поступила в приют в восьмидесятых. Так что ты думаешь? Он ее держал на своих руках! Он помнит, как она к ним попала. Оказалось, что в семьдесят седьмом году к нему пришла женщина и сказала, что хотела бы отказаться от дочери, которую родила два дня назад. По внешнему виду незнакомки можно было сразу определить, что ей нелегко далось это решение – она плакала и выглядела очень плохо. Швайгерн предложил ей отдохнуть и еще раз все взвесить, но она отказалась. Попросила назвать девочку Александрой и быстро ушла. Этот случай Швайгерн не назвал бы распространенным, потому что в те годы в ГДР царили не такие уж строгие нравы. Это раньше, еще до войны, общество могло отнестись плохо к незамужней женщине, родившей ребенка. Но с тех пор прошло довольно много времени, послевоенная действительность внесла коррективы в устаревшие понятия. Но в причинах отказа от ребенка директор приюта разбираться не стал. Да он бы и не смог. Он просто передал девочку в ясли. Но ее мать он запомнил очень хорошо. Женщина попыталась изменить свою внешность: надела большие солнцезащитные очки, спрятала волосы под берет. Маскировка ее не спасла, и Швайгерн заметил, что она очень красива, но не очень молода. Он бы дал ей немного за тридцать. А еще она была иностранкой. Очень хорошо говорила на немецком языке, но с акцентом. Директор решил, что она родом из Польши или из Болгарии.

Ребенку дали то имя, которое выбрала мать. А через два дня в приют пришли муж и жена Миттельхойфе, которые мечтали о девочке. Таким образом Александра обрела семью.

– Получается, что она пробыла в приюте всего два дня… А ее новые родители будто бы заранее знали, что она там окажется, – заметил Гуров. – А о них что-нибудь известно?

– Зришь в корень, Гуров. Данные о них мой знакомый тоже нашел. Обычные трудяги, ничем не выделяющиеся. Не имеют никаких проблем с законом. Но есть кое-что, что тебя абсолютно точно заинтересует. Фамилию Миттельхойфе Оливия взяла по мужу, но в девичестве ее звали Оливия Шеффер.

– Это точно?

– Абсолютно точно. Говорю же: генеалогические данные! Все сто раз перепроверено.

– Они с Вилле Шеффером были родственниками, – догадался Гуров.

– Какой ты умный! Они родные брат и сестра. Мало того, в Ютеборге у Шеффера была, так скажем, дача. Конечно, не такая, какие строят у нас. Он там построил загородный дом, почти что за́мок. Сохранились его фото, сделанные снаружи и изнутри, и, знаешь, Гуров, я бы многое отдал, чтобы там жить. Шеффер все-таки был позером и умел наслаждаться жизнью. Не могу его за это осуждать. Если у человека много денег, то он имеет полное право жить так, как хочет, и там, где хочет. Шеффер был известной личностью, за ним охотились фотографы и толпами ходили поклонники. Поэтому каждая берлинская собака знала, по какому адресу его можно найти в Берлине. А в Ютеборге дачку вот отгрохал. Да-да, Гуров, это тот самый дом, который впоследствии сгорел, похоронив под своими обломками тело своего хозяина.

Гуров закурил, забыв открыть окно. О запрете на курение в служебных помещениях он даже не вспомнил.

– Ты там все записал? – спросил Бобровский.

– Да вроде бы.

– Ну, тогда слушай дальше. Для поиска людей существуют открытые базы данных. Государство за этим никак не следит и не финансирует это дело, поскольку базы являются делом рук исключительно энтузиастов и любителей поиграть в программистов. Таких, как мой знакомый учитель истории, например. Базы данных выглядят как обычные сайты с минимальным набором услуг типа «Введите имя и фамилию», «Введите год рождения», «Введите место рождения, если оно вам известно». Ну, ты понял, да? Есть там одна интересная опция, на мой взгляд, довольно забавная, хоть и бесполезная. Но именно она помогла нам обнаружить нечто интересное. При открытии сайта каждый раз на экране появляется бегущая строка, в которой отображаются фамилии пользователей, которые заходили на сайт чаще всего. Обычно на эту строчку не смотрят, она даже не нужна, но мой знакомый учитель истории заметил повторяющееся имя. Александра Миттельхойфе.

– Значит, она тоже искала кого-то в базе данных, – сказал Гуров. – В этих базах только немцы?

– Любой пользователь собственноручно может внести в базу любое имя. Например, ты хочешь найти меня. Ты знаешь мое имя, дату рождения или вообще ничего, кроме имени. Но и этого вполне достаточно. Ты заполняешь анкету, куда вписываешь мои данные – и всё. Теперь любой человек, кто захочет меня найти, сможет это сделать. Скажи мне имя ее матери, и я попробую узнать, искал ли ее кто-то.

– Думаешь, Александра знала имя своей настоящей матери? Сомневаюсь.

– Ты в этом уверен? – вкрадчиво спросил Бобровский. – Попытка не пытка. Я сейчас перед ноутбуком. Назови имя.

– Дай мне ссылку на сайт, – попросил Гуров.

– Ну, как знаешь. Сейчас пришлю. Но там все на немецком, а автоперевод в настройках отсутствует. Я предупреждал, что это старый сайт.

– Разберусь. Ты очень помог, Толя.

– Я знаю, Гуров. Купишь мне пива, и будем квиты. Если нужно что-то еще…

– Я знаю, дружище. Я знаю.

Через пять минут Гуров по достоинству оценил помощь заграницы. Александра действительно искала свою родную мать. Карточка с именем Алевтины Голиковой из России была создана ею год назад. Это указывало на возможность того, что Александра могла приехать в Россию лично. В своем профиле она указала дату рождения, городом проживания был указан Берлин, и имелась отметка о том, что она замужем. Здесь же была выставлена ее фотография. На Гурова смотрела блондинка с большими серыми глазами. И она была очень красивой. Наверное, в мать.

Оставалось разослать запросы в столичные аэропорты. Если Александра хотя бы раз пересекала российскую границу, то делала это наверняка не на наземном транспорте. Гуров приготовился к долгому ожиданию, но ответ на удивление пришел очень быстро. Оказалось, что Александра прибыла в аэропорт Внуково тридцатого августа и вылетела обратно одиннадцатого сентября. Голикова же перестала выходить на связь третьего. В день, когда она перестала выходить на связь, Александра была в Москве.

В своей миграционной карте Александра указала, что приехала в Россию в качестве самостоятельного туриста и планирует взять несколько обзорных экскурсий по Москве и области, что только укрепило подозрения Гурова. Она легко могла встретиться с матерью, а когда та проявила свой сложный характер, свидание имело все шансы перерасти в конфликт, закончившийся весьма печально.

Александра указала и место проживания. Гостиничным удобствам она предпочла съемную квартиру. Гурову удалось установить личность хозяина. Им оказался некий Данила Чехов, который рассказал об Александре много интересного.

– Я давно сдаю квартиры иностранцам. Все законно, никого не обманываю, плачу налоги. Кроме аренды предлагаются дополнительные услуги. Например, курьерские: встретить, проводить, сгонять в агентство обменять билеты, отвезти к врачу или в полицию, если нужно. Ну или просто подождать в машине, пока клиент решил прошвырнуться по магазинам. Да, жила у меня в одной из квартир одна немка. Представилась Александрой. Пыталась говорить на русском, но у нее получалось плохо. Смысл сказанного разобрать можно, но слова она подбирает очень долго. Все равно старалась, очень упорная. Я не ожидал, что она начнет чесать по-нашему, вначале растерялся, а она объяснила, что начала учить язык недавно и ей это очень нравится. Она приехала, чтобы найти родственников, сама сказала. Я так и не понял, как она будет это делать. Их имен не называла. Ни фамилий, ни географических данных, ничего. Корни, говорит, у меня русские. Я предложил ей свою помощь, у меня знакомых много, есть и те, которые сопровождают иностранцев на протяжении всего времени, которое они проводят в Москве. Оказывают им поддержку разного плана. Телохранитель, личный секретарь и экскурсовод в одном лице. Конечно, платно, далеко не все могут себе позволить такого помощника, но я был готов скинуть цену. Деньги у нее были, но она отказалась от помощи. Не говорила, куда собирается поехать и что делать. Вела себя тихо, соседи не жаловались. После себя оставила в квартире порядок и шоколадку на столе. Ну и чаевые, конечно. Я таких клиентов запоминаю и стараюсь их не терять. Вежливая, красивая, честная. Перед отбытием сказала, что вернется и снова воспользуется моими услугами. Вот жду теперь ее обратно в гости.

– Она не сказала, когда собирается вернуться? – спросил Гуров. – Число, месяц не назвала?

– Почему не назвала? Прилетает завтра вечером. Я человечка за ней во Внуково отправляю.

Гуров положил телефон на стол и долго смотрел в одну точку. Он очень не любил, когда события летят на него толпой, обгоняя друг друга, и не дают перевести дух. Он не приветствовал спешку, которая всегда шла в комплекте с ошибками. Но сейчас все сложилось очень даже правильно. Завтра он навестит Александру Миттельхойфе и будет следить за каждым ее словом.

– Если она причастна к исчезновению матери, то зачем вернулась, да еще через такой короткий отрезок времени? – вслух произнес Гуров.

Ответа у Льва Ивановича не было. А гадать на картах он не умел.

Гуров попросил Чехова не передавать Александре их разговор и ни о чем не расспрашивать. Сам Чехов должен был встретить ее в квартире, чтобы передать ключи. Сразу после этого он обещал позвонить и доложить, что Александра на месте. Получив от него сообщение, Гуров сразу же выехал по адресу.

Попасть в дом оказалось не так уж и просто. На него обратила внимание консьержка, уютно расположившаяся в своих стеклянных застенках. Завидев незнакомого посетителя, она вопросительно улыбнулась. Гуров представился, назвав номер квартиры, в которой проживала Александра, и сказал, что там его ждут.

– А меня не предупредили, – заявила консьержка.

– Данила сказал, что проблем не будет.

Упоминание имени Чехова заставило женщину заметно расслабиться.

– Ну, если Данила разрешил… Но он обычно меня предупреждает.

– Сегодня, наверное, слишком занят, – предположил Гуров, пряча удостоверение в сумку. – У него ведь заселение.

– Да! – согласилась женщина. – Саша приехала. Второй раз уже.

– Саша? – усмехнулся Гуров. – Вы с ней знакомы?

– Постольку-поскольку. Как и со всеми жильцами. Но она же другая.

– Ну что, пропустите меня?

Женщина посмотрела на сумку Льва Ивановича.

– Просто вы из полиции… – молвила она.

– Верно подмечено, – улыбнулся Лев Иванович.

– Мне уже нужно начинать волноваться?

Гурову очень хотелось дать короткий и ясный ответ, после которого у консьержки отпали бы все вопросы. Но она была ему нужна. На ее столе лежала школьная тетрадка. Значит, вносит туда отметки. Пишет напротив номера квартиры примерно следующее: «23.01 доставка, дать ключи» или «полить цветы, покормить рыбок». Женщина могла рассказать про Александру что-то интересное, с ней было необходимо сохранить хорошие отношения.

– В прошлый раз она потеряла кое-какие документы, – не моргнув, солгал Гуров. – Иду возвращать. А вы о чем подумали?

– А-а-а… – протянула женщина. – Ладно. Этаж-то знаете?

– Спасибо, знаю.

Гуров ожидал всего, чего угодно. Реакция Александры на его появление на пороге квартиры могла быть какой угодно – от недовольства и заносчивости до угроз вызвать полицию. Последнее его бы вполне устроило. Но все вышло иначе. Александра не проявила никаких признаков удивления и спокойно позволила ему зайти внутрь. Казалось, она была готова к его визиту.

– Слушаю вас, – произнесла женщина.

Гуров протянул ей свое удостоверение. Александра лишь скользнула по нему взглядом.

– Полиция? – удивилась она. – Чего вы хотите?

– В двух словах и не объяснишь, – признался Гуров. – Где бы мы могли поговорить?

Александра обернулась.

– Туда, – показала она на приоткрытую дверь.

– Очень хорошо.

– Приглашаю вас.

Как и предупреждал Чехов, Александра не очень хорошо говорила на русском языке. Она употребляла простые слова, иногда путала окончания, но смысл сказанного при этом не терялся. «Надеюсь, она поймет меня, – подумал Гуров. – Черт, надо было скачать онлайн-переводчик».

– Я вас не ждала, – сказала Александра, заходя в комнату. – Поэтому будет немного беспорядка.

Как и все, кто добился в изучении иностранного языка первых успехов, Александра часто использовала шаблонные фразы и четко проговаривала слова. Говорила она медленно, но Гуров заранее приготовил себя к тому, что в процессе общения могут возникнуть трудности. «А вообще это удобно, – мелькнула у него мысль. – Всегда можно сослаться на то, что плохо говоришь по-русски или не можешь что-то правильно перевести. Тогда правды уж точно не добиться».

На Москву опускались сумерки. Обычно в это время в квартирах начинали включать свет, но в комнате Александры до сих пор было темно. Она щелкнула выключателем, и каждый угол комнаты засиял нежно-сиреневым, осветив застеленную двуспальную кровать и открытый чемодан на ней. Свет шел из углов потолочного выступа, в которые были вмонтированы невидимые светильники. Они-то и освещали комнату, создавая иллюзию того, что свет шел прямо из потолка. С таким дизайнерским решением Гуров ранее никогда не сталкивался и понял, что Данила Чехов хорошо изучил модные тенденции и, в принципе, отлично знает, как привлечь клиентов.

Александра шагнула к кровати и закрыла крышку чемодана, после чего осталась стоять на месте, в ожидании глядя на Гурова.

– Я сейчас прилетела, не успела еще привыкнуть, – объяснила она.

Гуров осмотрелся и не обнаружил ни одного стула. Его привели в спальню? Ну и дела.

– Я приглашаю вас на прогулку, Александра, – сказал он. – Поговорим на свежем воздухе.

Александра пожала плечами и вышла из комнаты. Приняв это за согласие, Гуров последовал за ней. Ее поведение удивляло все больше и больше. Определенно она ждала, что к ней придут и захотят поговорить. Или это такая черта характера – из вежливости не отказывать принимающей стороне? Да нет, тут дело в другом. «Будет нелегко, – понял Гуров. – Интересно, как она относится к алкоголю?»

Они спустились на первый этаж, где их «сфотографировала» консьержка, вышли из подъезда, обогнули детскую площадку, на которой почему-то не горели фонари, и оказались перед небольшим парком, где было много людей и света. Народ отдыхал за столиками кафе, выпивал, смеялся. То здесь, то там вспыхивали экраны мобильных гаджетов. Навстречу, к выходу, двигалось некоторое количество растрепанных молодых родителей, уставших от своих гиперактивных детей, которые ничего не видели перед собой. Маленький мальчик, умело управлявшийся с трехколесным велосипедом, даже не сдвинулся с маршрута, когда увидел перед собой Гурова. Лев Иванович успел отойти в последний момент, а мама ребенка-лихача никак на это не отреагировала. Гуров взглянул на Александру – она все видела и улыбнулась. Она старалась держаться к нему поближе, и Гуров понял, что здесь она еще не была.

Чем дальше от входа уводила их главная аллея, тем тише и темнее становилось. Здесь была уже другая публика, в основном состоявшая из немолодых людей. Они сидели на лавочках, наслаждаясь прохладным свежим воздухом, тихо разговаривали и никуда не торопились. Тишину предпочитали и собачники. К Александре подбежала такса, и хозяйка подождала, пока она обнюхает кроссовки своей новой знакомой.

Впереди показалось полукруглое приземистое здание, фасад которого украшали фиолетовые неоновые буквы, сливающиеся в слово «Трио». Александра остановилась и посмотрела на вход.

– Вы уже ужинали? – спросила она.

– С радостью составлю вам компанию, – ответил Гуров.

Несмотря на то что свободных столиков внутри здания ресторана было полно, Александра выбрала самый неудобный по расположению, в центре зала. Официант принес меню, в котором было всего три раздела. Закуски, горячее, напитки. В каждом разделе присутствовало по три позиции. Ресторан «Трио» четко следовал своей концепции.

Александра заказала салат и чашку кофе, Гуров, недолго думая, выбрал то же самое. Когда официант уже собрался уходить, Александра неожиданно решила дополнить заказ.

– У вас есть вино? – спросила она. – Можно посмотреть винную карту?

Она выбрала красное полусухое. Гурову было все равно что пить. Он мог отказаться, но не стал этого делать, отпустив ситуацию. Когда вино было разлито по бокалам, Александра решила посетить дамскую комнату. Гуров подождал. Александра будто бы оттягивала момент, выдумывая что-то еще, что займет ее внимание.

В конце концов она сделала все, что хотела. Подняла бокал и улыбнулась Льву Ивановичу.

– За вас, – произнесла она и залпом выпила вино.

Гуров только пригубил. Гнать не было никакого смысла.

– Здесь нельзя курить? – спросила она. – Кажется, это запрещено.

– Увы, с этим ничего не сделаешь, – сказал Гуров.

– Вы хотели поговорить, – напомнила она. – Я никогда не выпивала с полицейским.

– Я хотел узнать о цели вашего визита в Россию, – сказал Гуров.

– Об этом меня уже спрашивали в аэропорту, – ответила Александра. – Я здесь как турист.

– И поэтому вы не удивились, когда увидели меня?

Александра по-детски шмыгнула носом.

– Я просто ищу свою маму, – тихо сказала она. – Уже нашла.

Она не спешила прикасаться ко второму бокалу. К еде тоже не притронулась. Гуров подумал, что со стороны они выглядят как любовники, уставшие скрываться. Сидят, молчат и не смотрят друг на друга. Кажется, Гуров не ошибся, потому что официант, который обслуживал столик, бросил в их сторону не один пытливый взгляд.

Кроме них, в ресторане не было ни одного посетителя. Уставший плевать в потолок бармен практически лежал на стойке, закопавшись в телефоне.

– Вы знаете, где сейчас ваша мать?

– Не знаю. Это мой второй визит в Россию. Первый был совсем недавно. Я нашла ее и даже позвонила. Она сильно плакала, просила прощения. Мы договорились встретиться у меня в квартире, но она не пришла. На звонки тоже не отвечала. Если бы я знала, где она живет, то поехала бы к ней сама, но она не назвала свой адрес.

– И что же вы сделали?

– Вернулась домой.

– Какого числа вы должны были встретиться?

– Третьего сентября. Второго я весь день готовилась к этой встрече. Купила ей в подарок красивую чашку. Я не знала, как все пройдет, захочет ли она остаться или ей будет больно смотреть на меня. Чашка осталась бы у нее на память обо мне. Пришлось увезти ее домой, но сегодня я привезла ее обратно.

Я рано узнала, что меня удочерили. От меня это не скрывали ни мама, ни папа. Они разрешили называть их по именам, но я не смогла. Они же мои родители, других я не знала. А про родную мать мне рассказали после выпускного вечера. Тогда я ушла из дома и всю ночь просидела во дворе, за клумбой. Утром пришел папа и позвал меня домой. Оказывается, родители не спали всю ночь и следили за мной из окна. А я-то думала, что хорошо спряталась.

Свою настоящую мать я не искала, но иногда вспоминала о ней. Мне объяснили, что она была вынуждена отказаться от ребенка. Просто так бывает. С этим сложно смириться, но у меня получилось. В этом мне очень помогли приемные родители. Самые добрые люди на свете.

Поиски я начала намного позже, всего несколько лет назад, по совету мужа. Он сказал, что я должна решить этот вопрос, если не хочу постоянно думать о своем прошлом. Сейчас мы разводимся, потому что он оказался плохим человеком. Но у меня есть сын, ему двадцать лет. Он большой и добрый.

Сначала я узнала про сайт, где люди ищут друг друга. Мне его показал сын. Этот сайт содержит огромные списки имен людей, которые потерялись. Всегда можно зайти и поискать. Я написала там, что ищу Алевтину Голикову, родившуюся в СССР. Это все, о чем знали мои приемные родители. Имя матери, год ее рождения и страну, откуда она родом. Но это не помогло мне ее найти. Слишком мало информации. Никто не откликнулся.

«Откуда ее родители знали, как зовут Голикову и где она родилась? – удивился Гуров. – От директора приюта? А откуда он об этом узнал? Сама Голикова ему рассказала? Что за бред? Но даже если он был в курсе, то разве не обязан был сохранить данные Голиковой в тайне?»

Иногда Александра умолкала в середине фразы, и Гуров видел, как сильно она волнуется. Но ее глаза при этом оставались сухими.

– Тогда я решила поехать в Россию и искать здесь. Хотела остановиться в отеле и увидела, что можно снять квартиру в Москве. Так я познакомилась с Данилой, который подобрал мне дом. И в этот раз он тоже мне помог. Я никогда не была в вашей стране и сначала растерялась. Ходила по улицам, по магазинам, смотрела на людей и привыкала к вашей речи. Вы все так по-разному говорите. У одного слова может быть три значения, и одно из них непременно окажется ругательством! Я так боялась, когда в первый раз заговорила на русском в магазине. Ну а потом поняла, что ничего страшного, если меня не поймут – под рукой всегда был разговорник, который я взяла из интернета. Русский язык учу уже шесть месяцев, он очень сложный, но я стараюсь. Просто я хотела нормально поговорить с матерью, когда ее найду. Хотела понять ее.

У вас сложно искать людей. Полиция и общественность, конечно, помогают, но я не хотела огласки. Мне помог Данила. Я не знаю, как он это сделал, но теперь я знала ее номер телефона. Очень боялась звонить. А вдруг это не она? Вдруг скажет, что у нее не было дочери? Она ответила на звонок, и я неожиданно заговорила на немецком языке. И она ответила на моем родном языке. Потом были слезы, много слез. Она сказала, что мы обязательно должны встретиться. Боже, это был очень сложный день.

Теперь вы знаете, что она не пришла. Я прождала ее целый день. Вечером вышла на улицу и стала ждать там. Попала под дождь. Женщина, которая дежурит в подъезде, вынесла зонт.

Теперь вино пришлось очень кстати. Отпив из бокала, Александра попыталась изобразить на своем лице улыбку, но ее глаза подозрительно сверкали. Она не дала себе расплакаться – в бокале еще оставалось достаточно вина.

– Оставшиеся дни я провела в квартире. Позвонила мужу, все ему рассказала. Он посоветовал вернуться домой и все обдумать. «В конце концов, ты же все равно должна возвращаться, – сказал он. – Вот и приезжай. Дома голова прояснится, и ты найдешь выход». О каком выходе он мне тогда говорил? Я не могла понять. Вернулась в Берлин, стала думать. Что случилось в Москве? Почему мама не пришла? Передумала, испугалась? Любой ответ казался верным, но объяснения я так и не нашла. А тут еще и муж внезапно попросил развода. Выбрал другую женщину. Тогда я поняла, что если проблем так много, то я начну с решения самой сложной.

– И вы решили вернуться.

– Да. Как только смогла. Я пыталась ей звонить еще из Берлина, но слышала одно и то же: «Абонент недоступен». Я могла бы попросить Данилу узнать ее адрес, но что-то меня держало на месте. Приехать к ней, когда не ждет? Это было бы слишком для меня. Теперь я просто хотела убедиться, что с ней все в порядке. Стала искать ее в интернете и сразу же нашла объявление о розыске.

– Случайно на такое объявление не наткнешься, – заметил Гуров.

– А я подумала о самом худшем и нашла то, что искала. Теперь ваша очередь. Мою мать ищет полиция, и никто не знает, что с ней случилось. Вы тоже из полиции, но я до сих пор не понимаю, зачем вы пришли. Что вы скрываете? Что вам нужно?

В ресторан зашла компания молодых людей и сразу же направилась к барной стойке. Александра недовольно посмотрела в их сторону. Парни и правда вели себя развязно. Двое были навеселе.

– Scheiße, – с досадой прошептала Александра и отвернулась.

– Вы правы, я действительно занимаюсь поисками вашей мамы, – произнес Гуров. – Вам нужно было выговориться, и я не перебивал. В конце концов, вы ответили на вопросы, которые я хотел вам задать. Полное имя вашей матери Алевтина Михайловна Голикова. Она проживала недалеко от Москвы вместе с семейной парой, которым сдавала комнату. Она не была замужем, не имела детей. Вы ее единственная дочь. Зарабатывала на жизнь частными уроками и ездила на личном автомобиле. С одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года до девяносто второго была переводчицей в посольстве СССР в Германской Демократической Республике. Благодаря отличному знанию немецкого языка неоднократно выезжала за рубеж в качестве переводчика в составе советских делегаций. У нее была яркая жизнь, Саша. Можно вас так называть?

Все это время Александра не сводила с Гурова глаз. Его вопрос она не услышала.

– Найдите ее, – произнесла она.

– Мы делаем все возможное, – уверил ее Гуров и поймал себя на мысли, что уже и сам говорит шаблонными фразами. Будь он на месте этой измученной женщины, получившей такой жестокий отклик на свои откровения, он бы, наверное, встал и ушел. – Поверьте, мы не сидим сложа руки. Скажите, Александра, вам знакомо имя Вилле Шеффер?

– Он был моим дядей. Но при чем здесь он?

– Расскажите о нем, – попросил Гуров. – Это важно.

– Он родной брат моей мамы. Мы жили в Ютборге, до его дома от нашего я могла дойти за пятнадцать минут. Очень часто заскакивал в гости, и каждый раз не с пустыми руками. Он мог завалиться в дом с сумками, полными деликатесов, или прислать целый ящик вина для отца. Ему не нужна была причина, он делал это просто так. Иногда маме это не очень нравилось, ведь каждое появление дяди Вилле заканчивалось тем, что они с папой, уже нетрезвые, начинали орать песни. У папы был красивый голос, а дядя Вилле жутко фальшивил, и я каждый раз просто падала от смеха.

Однажды я случайно подслушала разговор мамы и дяди Вилле. Они не слышали, что я спускаюсь по лестнице со второго этажа, а мне стало интересно. Начало разговора я не услышала, но они обсуждали что-то важное. Мама от чего-то отказывалась, а дядя Вилле приказывал ей успокоиться. Потом мы вместе обедали, я наблюдала за ними, но они вели себя как обычно.

– Каждый из нас хранит тайны, – заметил Гуров.

– Это так, – согласилась Александра. – Но доброта дяди Вилле не знала границ. Он меня очень любил. Всегда хвалил и никогда не учил жизни. Он часто мне что-то дарил без всякой причины. Игрушки, сладости. Иногда, втайне от мамы, давал деньги. Что касается его работы, то я не особенно об этом задумывалась. Он был известным человеком, но я из-за возраста на это не обращала внимания. Не знала, чем он занимается. Потом, когда стала старше, поняла, что его интересует все, что связано с искусством. Он устраивал выставки и концерты, курировал музеи, был знаком со многими артистами и даже с кем-то из политиков. Дядя Вилле очень следил за собой, дорого одевался, ездил на хорошей машине, но при этом был совершенно простым в общении человеком. Точно не помню, но кажется, мама как-то упомянула о том, что в их роду не было богачей. Все работали руками. Сеяли пшеницу, обжигали горшки, пекли хлеб. Вот и мои родители держали пекарню, а позже при ней открыли магазин. Это было делом всей их жизни. Часто они просили меня помочь, и я после уроков стояла за прилавком. Смерть дяди Вилле не прошла даром для мамы – она загремела в больницу, там было что-то нервное. Без нее мы с папой почти не разговаривали. Потом, конечно, все наладилось, но этот черный период я помню до сих пор. Дядя Вилле умер в одна тысяча девятьсот девяностом. Мне было тринадцать лет. Слишком жестоко для неустоявшейся детской психики. И умер он очень странно. В его доме случился пожар, и он погиб. Никто ему не помог. У него не было семьи, и я не знаю почему.

«Вот и я не знаю почему», – мысленно согласился с ней Гуров.

– Мы не получили никакого наследства. Завещание, если оно и было, сгорело вместе с домом. Оставшееся имущество отошло государству. Ни один из знакомых дяди Вилле не позвонил нам, не предложил помощь. Все куда-то делись после его смерти.

А про моего настоящего отца я ничего не знаю. Родителей уже нет в живых, наш старый дом я продала. Теперь на этом месте здание детского сада. Пекарня и магазин давным-давно закрылись. Я живу в Берлине с двадцати лет и нарочно стараюсь не вспоминать свое детство. Или мне кажется, что я стараюсь, а на самом деле только о нем и думаю… – заключила Александра.

Гуров подозвал официанта и попросил разрешения закурить.

– Я тут ничего не решаю, но правилами запрещено, – отказал официант.

– Извините, но только на улице, – поддержал его бармен, услышавший разговор.

– Давайте уйдем? – предложила Александра. – Хочется на воздух.

– Конечно.

– Тогда я оплачу счет. Не люблю быть в долгу.

На улице совсем стемнело. Людей стало заметно меньше. Парк был проходным и на ночь не закрывался, поэтому на дорожках можно было встретить не только отдыхающих, но и возвращающихся с работы людей, которые решили сократить путь.

Александра попросила зажигалку.

– Теперь я точно знаю, что наполовину русская, – сказала она. – Странное ощущение. Такое непонятное, что я должна все это хорошо обдумать. Но сначала я хочу найти свою родную мать.

Она отошла к краю дорожки, пропуская велосипедиста. На всякий случай Гуров решил придержать ее под локоть.

– Вы в порядке? – спросил Гуров.

– Нет, – глухо ответила Александра. – Пять минут назад на меня обрушилась жизнь человека, благодаря которому я появилась на свет. Для меня в этой жизни почему-то не нашлось места. Я думала, что, когда обо всем узнаю, мне станет легче, но вопросов появилось еще больше. Я так и не узнала, почему она отказалась от меня.

– Я не знаю, Александра. Мне бы тоже хотелось знать.

Она сделала неловкий шаг назад и споткнулась о бордюр. Гуров успел схватить ее за руку, предотвратив падение.

– Осторожнее, – предупредил он. – Смотреть под ноги очень даже желательно.

– Я смотрю.

Александра резко отстранилась.

– Я не пьяна, – заявила она.

– Ну, выпили-то мы нормально так, – возразил Гуров. – Но почему-то это совсем не ощущается.

– Где есть выход?

– Вон в той стороне. Я провожу.

– Я не пьяна, – повторила Александра.

– Хорошо, хорошо. Никто не пьян.

– Только нервы, – бросила она и пошла вперед.

Ее русский начинал заметно барахлить. На последних фразах это было особенно заметно.

Гуров прислушался к себе. Ощущение легкого опьянения все же присутствовало, хоть и чувствовалось очень слабо. То ли ресторанное вино было разбавлено каким-то хитрым способом, то ли сегодня был тот самый день, когда не в коня корм, – Гуров не хотел ломать над этим голову. Он добрался до дочери Голиковой и удостоверился в том, что совсем не зря обратил свое внимание в сторону немецкого прошлого Алевтины Михайловны. Тот пожар, в котором погиб Шеффер, мог быть кем-то устроен. А что, если Голикова как-то причастна к смерти Шеффера? Захотела выкупить у него картину, а он отказался. Кто знает, что случилось за толстыми стенами особняка, в котором наверняка пряталось много ценных вещей? Кто-то должен знать правду, если, конечно, он еще жив.

Александра остановилась, чтобы подождать отставшего Льва Ивановича. Чем ближе они были к выходу, тем светлее становилась ночь. И снова вокруг замелькали люди и огни.

– Проводите меня, пожалуйста, – попросила Александра. – Я помню дорогу, но не люблю темноту.

– Думаете, я поступил бы иначе? – улыбнулся Гуров и подставил руку.

Вино было все-таки разбавлено. Иначе как можно было объяснить то, что Гуров не ощущал ни усталости, ни сонливости и не мечтал поскорее упасть в койку и уснуть? «Вот ведь твари, – разозлился он, вспомнив цену за бутылку красного полусухого. – Надо натравить на них наших ребят. Пусть проверят это гиблое место».

Дом встретил его гулкой тишиной и полным отсутствием освещения. На кухонном столе лежала записка от Маши, где она сообщала, что ее вызвали на ночные съемки.

Лев Иванович очень любил бывать дома один. Жену он любил еще больше, но иногда ему требовалась абсолютная тишина. Даже если Маша сидела тихо, в другой комнате, он ощущал ее присутствие. Это нервировало и мешало сосредоточиться.

Не включая света и не раздеваясь, он рухнул на диван и уставился в потолок. Вспомнилось, с какой теплотой Александра отзывалась о дорогом дяде Вилле. Родственник, который постоянно был рядом, всегда готовый поддержать и помочь. Уважаемый человек, обладавший большими связями. Для таких не существует закрытых дверей.

Но как же интересно все складывается. Голикова оставляет в приюте дочь, но ее тут же забирает родная сестра Шеффера – Оливия. Вроде бы ничего особенного, если отбросить тот момент, что история с удочерением выглядит как заранее подготовленный план.

О том, что отцом Александры мог быть Вилле Шеффер, Гуров догадался еще в ресторане. Голикова была красивой женщиной, и Вилле не смог бы обойти ее вниманием. Ребенок лишил бы ее всего, чего она смогла добиться. В конце концов, ей светило возвращение в Москву и отказ от иноземных благ. Каким-то образом скрыв беременность, она рожает девочку – и, конечно же, роды были тайными. Но Шеффер не хочет отказываться от дочери. Он желает ей достойной жизни. Он договаривается с директором приюта Швайгерном, который должен принять Александру и оформить первый в ее жизни документ – свидетельство о рождении. Только родители там не будут указаны. Но пройдет ровно два дня, и в пустых графах появятся имена Оливии и Йозаса Миттельхойфе, а Шеффер получит возможность быть рядом с дочерью каждый день и следить за тем, как она взрослеет, называя мамой его родную сестру.

Сколько же людей знало о семейной тайне Шеффера? Уже находясь в полусне, Гуров попытался припомнить всех, кто помог ему в этом деле, и наверняка это был неполный список. Мать ребенка Алевтина Голикова, сам Шеффер, его сестра Оливия и ее муж Йозас Миттельхойфе, директор приюта Отто Швайгерн. Прибавим сюда персонал приюта и врача, который принимал роды. А также бойцов невидимого фронта, которые условно могли знать о происходящем. Это нотариусы, сиделка по уходу, личный шофер, охранник, секретарь и бог знает кто еще. Всем этим людям Вилле должен был исправно платить за молчание, а сестре и ее супругу даже назначить пожизненное пособие в качестве безмерной благодарности за бессонные ночи и утрату нервных клеток. «Итит твою контору! – Гуров аж проснулся, осознав масштабность операции. – Да чтоб я так жил!»

На этом Гуров поставил точку. Он и без того закопался достаточно глубоко, чтобы убедиться в том, что Александра не желала матери ничего плохого. Но и хорошего, наверное, тоже.

Ну что ж, на это она имеет полное право.

Глава 8

– Значит, немецкую дочь оставляем в покое? – спросил генерал-майор Орлов.

– Третьего сентября она весь день провела дома в ожидании приезда Голиковой. Только вечером ненадолго вышла на улицу. Консьержка все подтвердила, – ответил Гуров.

– Может, она киллера наняла, – предположил Крячко. – Сам же сказал, что она была здесь недавно. Во время первого визита все организовала, а сейчас приехала, чтобы убедиться, что все идет по плану.

– Ты уверен, что было убийство?

– Да перестаньте, – поморщился Стас. – В живых ее точно нет. Неужели кто-то еще надеется на то, что она просто сбежала или потеряла память?

– Свое пальто она точно потеряла, – сказал Гуров. – А что с ее квартирантами?

– Проверил я их. Там все в порядке.

– Ты к ним заходил с участковым?

– Да, перепроверили их показания еще раз. Еще раз рассказали, как потеряли жилье. Переживают, что теперь их попрут из квартиры.

– Голикова их не прописала? – удивился Гуров. – За семь-то лет?

– Неудивительно. С таким-то злобным характером.

– Но Семенцовы рассказывали другое. Про жизнь душа в душу, про помощь по хозяйству. – Гуров повернулся к Орлову: – Послушай, Петр Николаевич, а не навестить ли нам со Стасом этих замечательных людей еще раз? Если Германия нас прокатила, то, может, поселок Шаткое чем-то порадует?

– Езжайте, – разрешил Орлов. – И тортик не забудьте купить.

– Само собой, – улыбнулся Гуров. – Когда это полиция приходила в гости с пустыми руками?

– Не было такого, – подхватил Стас. – Вот, например, браслеты я всегда с собой беру. И размер подгонять не надо, и ключик прилагается. Удобная штука. И полезная в хозяйстве вещь. Поехали, Гуров. Меня в поселке уже как родного принимают. Вчера зашел в магазин за водичкой, а мне охранник честь отдает. Страшное дело.

Участкового Денисевича в отделе не было. Не видел его и майор из дежурной части.

– Он обычно с утра заходит, но сегодня не появлялся, – сказал он. – Наверное, по поселку ходит, у него тут клиентов много. Вчера жена мужу мешком картошки по башке наварила, того на «Скорой» увезли. Там поищите, я адрес дам.

– Да не надо, – отказался Стас. – Как появится, попросите мне позвонить.

– Будет сделано.

Возле крыльца курили две девушки. Увидев Стаса, заулыбались.

– Ничего себе ты тут развел, – не выдержал Гуров. – Твоя Наталья в курсе?

– Это дознаватели, – объяснил Стас. – Между прочим, очень даже ответственные. Но Наталье знать об этом необязательно.

На улице было сухо и прохладно. К дому, где проживала Голикова, решили пройтись пешком. Гуров впервые рассмотрел поселок подробно. Внешне он ничем не отличался от маленьких научных городков времен прошлого столетия, которые можно было обойти пешком за час. Разве что со временем поселок пару раз попытались реконструировать, но остановились на замене убитого асфальта на новый и покраске облезлых фасадов жилых домов. Людей по пути встречалось немного, как это обычно бывает в любой рабочий полдень. Детские площадки тоже пустовали. На половине пути Гуров остановился и обернулся – прямо за его спиной виднелся съезд с трассы, и чуть поближе располагался поворот, куда должен был свернуть Маркин, когда шел домой, обливаясь кровью.

Стас сразу угадал мысли Гурова.

– Мы этот следственный эксперимент проводили несколько раз, пока искали свидетелей, – он указал рукой в направлении трассы. – Не забывай, что время было позднее. Слава богу, что тот мужик, который его заметил, в этот день решил переночевать у мамы. А то бы так и повисло дело.

У дома, багажником к подъезду, стоял бежевый «Ситроен». Гуров подошел ближе и с интересом заглянул через стекло в салон.

– Это же Семенцовых машина, – вспомнил Стас. – Куда-то собрались?

– Я бы тоже хотел это знать, – ответил Гуров. – Повезут что-то тяжелое, иначе бы машину поставили по-другому.

Семенцовы оказались дома. Заметив Льва Ивановича, Ольга Матвеевна натянуто улыбнулась.

– Станислав Васильевич! – улыбнулась она. – И, простите…

– Лев Иванович, – напомнил Гуров. – Мы не помешаем?

– Нет-нет, – быстро ответила Ольга Матвеевна. – Мы совершенно свободны. Ой, обманула. Муж в комнате, там кое-что надо починить, а я-то не занята. Проходите, проходите…

На этот раз их пригласили на кухню, которая оказалась небольшой и напоминала процедурный кабинет из-за обилия белого цвета. Именно так Гуров мог бы описать пространство, где не нашлось места ни одному темному предмету. Кухня с белыми дверцами, белый холодильник, белоснежная столешница, белые занавески – кто-то в доме очень уважал этот цвет и заполнял им каждый сантиметр. Даже сиденья двух барных стульев, которые заняли сыщики, отливали белизной.

Ольга Матвеевна остановилась в дверях, заложив руки за спину. Гуров обратил внимание на ее одежду – Ольга Матвеевна надела спортивный костюм белого цвета, а на ее ногах алели новенькие кроссовки. Создавалось впечатление, что она куда-то собиралась. Однако сама Ольга Матвеевна утверждает, что у нее нет никаких планов.

– И все-таки вы сейчас заняты, – улыбнулся Гуров.

– Почему вы так подумали? – вежливо поинтересовалась Ольга Матвеевна.

«Потому что это видно невооруженным взглядом», – подумал Гуров, но ответил по-другому:

– На улице стоит «Ситроен». Кажется, ваш муж упоминал, что у него машина той же марки.

– Да, это наш, – радостно подтвердила Ольга Матвеевна.

– А я решил, что, может, в отпуск собираетесь? – буднично поинтересовался Гуров. – Мне вот нескоро…

– Не на что нам ехать в отпуск. А машину решили продать, – ответила Ольга Матвеевна. – Георгий выкатил ее из гаража, проехался туда-сюда по поселку. Нам нужны деньги. Без Алевтины Михайловны мы здесь никто. Пока что нас не трогают, но ведь это временно. Скоро нужно будет освобождать жилплощадь.

– Вы заключали с ней договор аренды?

– В том-то и дело, что нет! – с сожалением произнесла Ольга Матвеевна. – Все было неофициально. Понимаете, наш переезд сюда произошел спонтанно. После потери жилья мы потеряли и московскую прописку. Представьте, что к вам домой заявляется незнакомый вам мужчина, который говорит, что ваша квартира принадлежит ему, а вы здесь никто! Меня чуть удар не хватил, когда я это услышала. Георгий аж побелел весь. Но покупатель, узнав о том, что нас обманули, дал время, чтобы мы нашли новое жилье.

– Вы вроде бы жили на чьей-то даче, – вспомнил Гуров.

– Да, целый год.

– Так как же вы познакомились с Алевтиной Михайловной?

Ольга Матвеевна закрыла глаза и покачала головой.

– Это был подарок судьбы, – сказала она. – На чужой даче совершенно нечем было заняться. Георгий спасался тем, что принялся потихоньку чинить дом. Ну, знаете, где-то дощечку прибить, что-то подкрутить… Водопровод починил. А я искала работу. Понимала, что меня никто не возьмет из-за возраста. Не спасло бы даже наличие высшего образования и опыт. Недалеко от дачи пролегала дорога, и там была автозаправочная станция, где мой старенький телефон иногда ловил интернет. Я быстро просматривала объявления о работе, но ничего не находила. Один из заправщиков меня заметил. Мы стали здороваться, потом он подошел и завязал разговор. Узнал о нашей беде и вспомнил, что в одной остановке езды на автобусе есть рынок, где требуются продавцы. Знаете, вот, положа руку на сердце, честно скажу, что я сочла это знамением. Мы с Георгием покупали там творог. Ходили, а не ездили. О чем это говорит? О том, что я знаю, как туда добраться пешком, и это недалеко. На рынке я нашла это объявление, позвонила по номеру, который там был указан, и ко мне сразу же подошла Алёна, которой была нужна помощница. Она торговала мясом. Меня она поставила отдельно, в другой ряд, где я торговала фаршем. Алевтина Михайловна была одной из покупательниц. Но то, что я зарабатывала, мало изменило нашу жизнь. Однажды я расплакалась, стоя за прилавком. А перед этим меня обругала какая-то хамка. Я неправильно посчитала сдачу, потом у меня пакет порвался, ну и понеслось. Позвали Алёну, она тоже добавила масла в огонь. Когда все угомонились, а я осталась одна, слезы так и покатились. И тут Алевтина. Завалила вопросами, я ей все и выложила. Она и предложила к ней переехать. Не за бесплатно, конечно. Я до сих пор работаю на рынке, а Георгий не может по состоянию здоровья.

– Значит, никаких особенных договоренностей касательно вашего проживания у Алевтины Михайловны не было, – заключил Гуров. – А как вы ей платили?

– Каждый месяц переводила деньги ей на карту. Второго числа тоже перевела, а третьего все и случилось.

Из комнаты послышался грохот.

– Георгий? – позвала Ольга Матвеевна.

Никто ей не ответил.

– Он там диван чинит, – натянуто улыбнулась она. – Георгий!

– Всё в порядке! – раздался приглушенный голос Семенцова.

– Знаю я твой порядок! – гаркнула в ответ Ольга Матвеевна и вышла в коридор. – Я на минуточку, можно?

– Конечно, конечно.

Едва она скрылась, Гуров повернулся к Стасу.

– Всю квартиру осмотрели? – тихо спросил он.

– Осмотр не обыск, Лёва. То, что увидели, ни на что не намекнуло. Ты в ее рассказе ничего странного не заметил?

– Пока нет.

– И я не заметил. Не тянут они на мошенников.

– Никто не тянет, пока не попадется…

Раздался звонок в дверь. В коридоре показалась Ольга Матвеевна.

Из кухни Гуров мог спокойно наблюдать за тем, что происходит в коридоре. Ольга Матвеевна открыла, и из-за ее головы показалось лицо участкового.

– О, Юрий Павлович! Приветствую! – привстал Стас, услышав голос Денисевича.

Денисевич пошел на кухню. Позади маячила встревоженная Ольга Матвеевна. Зайти она не смогла – небольшое помещение, с трудом вместившее в себя трех немаленьких мужиков, и без нее уже трещало по швам. Поэтому женщина осталась стоять в коридоре.

– Надо идти, – сказал он, блестя глазами.

«Нашли», – понял Гуров, слез с барного стула и посмотрел на Ольгу Матвеевну. За минуту она успела так сильно побледнеть, что теперь отлично вписывалась в белоснежную обстановку кухни.

На тело Алевтины Михайловны Голиковой наткнулись волонтеры. Это был их последний день миссии. Если бы один из них не поскользнулся на мокрой полиэтиленовой пленке, подозрительно спружинившей под ногами, то место захоронения так никто бы и не нашел. Убийца сумел дотащить тело до самого края свалки, за которым раскинулись опасные топи. За многие годы оставленный в этом месте мусор видоизменился настолько, что превратился в гниющую биомассу, из которой торчали обрывки пластиковых пакетов и кольца от пивных банок. Если бы поселок накрыл еще один проливной дождь, то тело съехало бы в болото и осталось там навсегда.

– Видимых повреждений нет, – резюмировал эксперт и отступил от трупа на несколько шагов. – Только вскрытие.

– Понял.

Гуров и Стас стояли рядом. Денисевич смело приблизился к трупу, присел на корточки и внимательно всмотрелся в лицо убитой.

– Да, это она.

Подумал несколько секунд и тихо добавил:

– Мрази.

Для Денисевича подобная суета была непривычным делом. Он никогда не участвовал в опознании и не приближался к жертвам убийц настолько близко. Но все же он держался молодцом.

– Рукоятников вот-вот будет, – сообщил участковый. – Не удалось ему спокойно отчалить на пенсию. Неужели изнасилование?

– Не факт, – проронил Гуров.

– На ней нет одежды.

– Это ни о чем не говорит, – добавил Гуров.

Денисевич устал держаться. Воздух здесь был достаточно влажным, и иногда даже Гуров ощущал проблемы с дыханием.

– Никогда такого не видел, – признался Денисевич.

Метрах в десяти от них, ближе к зарослям, стояли и переговаривались уже знакомые Гурову волонтеры. Он пошел к ним, оставив Стаса и Денисевича в распоряжении эксперта.

– Павел и Семен, если не путаю? – Гуров пожал руки обоим.

– Все верно, – ответил Паша и посмотрел на Семёна, который был пониже ростом и гораздо худее, чем он. Парень заметно нервничал, переступал с ноги на ногу и то и дело бросал подозрительные взгляды в сторону страшной находки.

– Это вы нашли труп? – спросил Гуров у Семёна.

– Я, – качнул головой тот.

– Место показать сможете?

Семён нервно улыбнулся:

– Я туда больше не пойду. Ни за какие деньги.

– Ладно, – легко согласился Гуров. – Тогда опишите это место. Что еще вы там видели? Смотрели ведь под ноги, замечали что-то.

– Ну, я… – Семён запнулся. – Я не знаю, как это описать. Представьте помойную кучу, кое-где покрытую мхом. Или плесенью. Встречается стекло, очень много целлофана и контейнеров из-под доширака. То, что сверху, кое-как сохранилось, а то, что выглядывает снизу, все скользкое. Я не ботаник, не химик, не биолог. Просто чем дальше отсюда, тем сильнее эта куча оседает вниз и сползает к болотам. Где-то можно запросто провалиться и обрезаться или уколоться обо что-то. Я шел и проверял свой путь на прочность лыжной палкой.

– А где она?

– Там и осталась. Выронил, когда чуть не упал и увидел, на чём стою.

– И на чём же?

– На человеческом лице.

– Ага, – сказал Гуров, будто бы речь шла о покупке пиццы. – И там, наверное, ужасный запах.

– Как раз нет, – возразил Паша. – В тех местах, о которых он говорит, разложением уже не так сильно пахнет. Ну, как бы это объяснить-то?

– Там лес. Природа. Там уже все протухло и запахи выветрились, – пояснил Семен. – Или мы уже просто не замечаем. От болота тоже не розами несет.

Гуров взглянул на его обувь. Это были высокие рыбацкие сапоги. Самое то для покорения мусорной кучи, скрывающей всевозможные сюрпризы.

– Не пойду, – твердо заявил Семен. – Но могу указать направление. Если будете слушать и примете к сведению, то доберетесь без проблем. Но идти нужно осторожно, медленно, проверяя прочность покрытия под ногами. Пусть отправится кто-то такой же легкий, как я, иначе есть риск упасть и травмироваться. Там попадаются шаткие участки, когда под ногами все разъезжается, но я научу, как их обходить. Если ничего не случится, то дойдете до болот через полчаса, а если не дойдете, то я не виноват. Не пойду, – повторил он, отвернулся и сплюнул. – И не просите даже.

Семен остался на «берегу». Два оперативника отправились в путь, чтобы осмотреть место обнаружения трупа. На словах все звучало привычно-правильно, но на деле выяснилось, что свалка кишит змеями, о которых Семен почему-то забыл предупредить.

Но результаты все-таки были. Неподалеку от места, где нашли труп Голиковой, обнаружился сверток с ее одеждой и личными вещами. На этот раз он сам прыгнул в руки, скатившись со склона, куда его, очевидно, забросил сам убийца.

– Что мы о нем знаем? – начал генерал-майор, собрав сыщиков в своем кабинете на ночь глядя.

– Да ничего мы о нем не знаем, – усталым голосом произнес Стас. – Кроме того, что он не младше среднего возраста и весит, как таракан.

– Насчет веса он прав, – поддержал друга Гуров. – А вот насчет возраста я сомневаюсь. Все дело в опыте. Но волонтеров отметаем сразу. Третьего числа оба этих товарища отмечали день рождения друга, который проживает в Москве, и едва ли могли пройти ровным шагом от стола до туалета.

– Ты уверен, что это не они? – спросил Орлов.

– Я фотографии видел. Там дата и время. И хорошо узнаваемые нетрезвые лица. Этого достаточно.

– Следы от шин, которые мы нашли рядом со свалкой, – вспомнил Крячко. – Кто туда приезжал? Кровь на камне принадлежит Маркину. Обе улики появились возле свалки в одно и то же время. Маркин не водил машину и не мог быть за рулем. Кто его отделал и за что? Есть мысли?

– Это могла быть случайная встреча, – рассудил Гуров. – Маркин копается в мусоре, где находит пальто Голиковой. В этот момент туда приезжают дачники, чтобы что-то выбросить, и натыкаются на Гену. По какой-то причине могла произойти стычка, и Гену бьют тем, что попадается под руку. В нашем случае это булыжник. Маркин падает, теряет сознание, а недобрые люди, решив, что он мертв, мигом сваливают из леса в неустановленном направлении. Отлежавшись, Маркин возвращается домой, не забыв прихватить с собой подарок для Марьяны. В нашем случае это пальто убитой Голиковой. Вот вам одна из версий. Но я бы сейчас сделал небольшой перерыв и повернул в другую сторону. Муж и жена Семенцовы. Занятная парочка с мутным прошлым. Стас, давай. Ты что-то там сегодня на них раскопал.

– Ты же должен был проверить их раньше, – с подозрением произнес генерал Орлов.

– Он и проверил, – вступился Гуров. – Все как всегда. Судимости, приводы и так далее. Их нет нигде. Добропорядочные граждане. Но они утверждали, что выступали в качестве потерпевших в деле о мошенничестве. И вот на это я, кстати, тоже сначала не обратил внимания. Стас сделал запрос и уже получил ответ. Спасибо, кстати, нашей Верочке, у которой даже посреди пустыни наверняка найдутся знакомые. Так вот, никогда ни с кем они не судились.

Орлов был зол. Его поясницу с утра терзала ноющая боль, природу возникновения которой он так и не смог разгадать. Петр Николаевич предпочитал не вмешиваться в те области, в которых ничего не смыслил. В данный момент его мучила проблема медицинского характера, которая не только отвлекала на себя все внимание, но и раздражала тем, что не имела никакого объяснения. Боль не утихала, обезболивающие он оставил в машине, впереди ждала бессонная ночь, но Петр Николаевич все еще держался. То, что он услышал от Гурова, сработало как отвлекающий маневр – с болевых ощущений его внимание переключилось на что-то более важное.

Гуров обернулся к Стасу:

– Ну, что там у тебя? Просвети нас уже.

– А у нас все очень интересно, – загадочным голосом произнес Крячко. – Фамилия и имена у них настоящие. Ольга Матвеевна и Георгий Петрович действительно проживали в Строгино до две тысячи шестнадцатого года. Вот только квартира все еще записана на них.

– А они утверждали, что ее отжал мошенник, – добавил Гуров.

– Ну-ка, ну-ка, – поторопил Стаса генерал-майор.

– А что «ну-ка»? Это пока все. Завтра собираюсь поехать по адресу, поболтать с людьми. Гурова вот с собой хочу взять, а то труп-то нашли, а ему теперь и заняться нечем. Вон какой зеленый сидит.

Орлов охнул и схватился за край стола руками.

– Петр Николаевич, что… что? – растерялся Гуров.

– Спина, – выдал свою тайну Орлов. – Есть у кого-нибудь таблетка, черти?

– В «Скорой» точно найдется, – уверенно заявил Гуров и подвинул к себе телефон. – Они разберутся.

Таблетка обезболивающего нашлась у Стаса в кармане.

От «Скорой» генерал-майор отказался.

Пересекая Строгинский мост на машине Гурова, Стас чуть не свернул себе шею, пока рассматривал величественный жилой комплекс, возведенный на берегу Москвы-реки, но шикарный вид быстро исчез из поля зрения.

– Красивый район, – заметил он.

– Почти на месте, – не расслышал его Гуров.

Дом, в котором жили Семенцовы, оказался невзрачной блочной «коробкой» с одинаковыми балконами и зеленым козырьком над подъездной дверью. Справа и слева дом огибали две пешеходные дорожки, обрамленные с внешней стороны ровно подстриженными кустами высотой в человеческий рост. Рядом не было видно ни сквера, ни парка. Детская площадка также отсутствовала. Неподалеку, под тенью старых тополей, подпирающих бетонную стену, прятались три облезлых гаража, которых в Москве осталось очень мало. Когда-то Гуров ставил в такой свою первую машину. Он стоял на соседней улице напротив винного магазина, и возле него, в траве, часто отсыпался кто-то нетрезвый. А если в какой-то день шел дождь, то приходилось чапать туда по лужам, но Гуров не обращал внимания на подобные мелочи.

– Ужасное место, – сказал Крячко. – Напоминает резервацию. С другой стороны, недалеко река, кораблики.

– Здесь живут потому, что рядом удобная транспортная развязка, – предположил Гуров. – А еще те, у кого нет детей. Ну что, поднимемся и проверим?

Квартира Семенцовых располагалась на шестом этаже. Дверной замок работал, но сама дверь так и не открылась. В квартире никого не было. Сыщики пошли по соседям и получили тот же ответ, то есть его отсутствие.

Они спустились на первый этаж и вышли на улицу. Постояли, осмотрелись. Гуров решил пройтись в сторону гаражей. На каждом висел серьезный советский замок.

– Ни души, – вздохнул Стас. – Пойдем в полицию, поищем участкового. Или в МФЦ.

– И тебе вот так запросто выложат все про Семенцовых?

– Можно попробовать договориться.

На одной из дорожек появился человек. Невысокий, худой, с черными волосами и в клетчатой рубашке с длинными рукавами. В руках его был пакет с арбузом. Человек заметил в кустах Гурова и Крячко, остановился около подъезда и поставил арбуз на землю.

– Хоть кто-то живой, – обрадовался Крячко.

– Вам кого надо? – громко спросил мужчина. – Пошли вон отсюда.

– Уже идем, – ухмыльнулся Стас, на ходу роясь в карманах. – Удостоверение дома забыл.

Мужчина подождал, пока они подойдут. На его смуглом лице отчетливо проявилось брезгливое выражение. При приближении двух неизвестных он не стушевался, не ушел, а остался стоять на месте, готовый к бою. Даже про арбуз свой забыл.

– Туалета дома нет? – грозно спросил он.

Ему было, наверное, шестьдесят лет, если не больше. Но издалека он смотрелся очень молодо.

– Здравствуйте. Мы из полиции. – Гуров протянул удостоверение.

Мужчина прищурился и сделал вид, что поверил.

– В этом доме живете?

– Да, в этом, – ответил мужчина.

– А как звать-то вас?

– Михаил. Паспорт надо? Он дома, на втором этаже.

Он с готовностью поднял с земли сумку с арбузом.

– Не надо, – остановил его Гуров. – А по отчеству?

– Михайлович.

Арбуз вернулся на прежнее место.

– Тут жили когда-нибудь Семенцовы? Ольга Матвеевна и Георгий Петрович? – спросил Гуров и посмотрел на верхние балконы.

– Почему «жили»? – удивился Михаил Михайлович. – Они и сейчас живут. В том смысле, что появляются здесь, но нечасто.

– Вы точно это знаете?

– Я в этом доме сорок лет живу. Конечно, всех знаю. И меня тоже знают.

– Вы дворник, – догадался Гуров.

– Он самый, – с гордостью ответил Михаил Михайлович. – А вы вот у гаражей стояли. Зачем?

Гуров с удовольствием вспомнил бы молодость, но мешала сильная занятость. Но обидеть человека он тоже не мог.

– Захотелось прикоснуться к реликвии.

– Прикоснулись? – широко улыбнулся дворник.

– Замки там серьезные.

– Это мои. Георгий попросил, а у меня в подсобке каких только нет.

– Вы хотите сказать, что один из этих гаражей принадлежит Семенцовым?

Дворник молча указал на тот, что был в центре.

– Недавно видел, что двери были открыты. Решил выйти, поздороваться, разузнать про дела. Все-таки давно не виделись. А дело было уже по темноте, где-то в двадцать три часа или даже позже. Пока оделся, пока спустился, а их уже и след простыл. Я замок подергал – закрыто. Иногда проверяю замки на всех трех гаражах. Сюда уже никто машины не ставит, но если дверь на запоре, то, наверное, это не просто так.

– Какого числа это было, не помните? – спросил Стас.

– Недели две назад. Где-то так.

– У вас есть контакты Семенцовых?

– Нет. А зачем? Когда я их вижу, то здороваемся, делимся новостями, но это по-соседски, а не по-дружески. Улавливаете разницу?

– Уловили, да…

Стас направился к гаражам.

– Осмотрюсь там быстренько, – бросил он через плечо.

Гуров задумчиво посмотрел ему вслед.

– А что такое? – спросил дворник.

– Открыть сможете? – спросил Гуров.

Дворник заметно заволновался. Тем временем Стас достиг цели и решил обойти гаражи со всех сторон.

– Так как, Михаил Михайлович?

– Ключи у меня есть, поскольку похожий замок висит на двери в подсобку. Ключ-то я подберу.

– А участковый ваш далеко сидит?

– Принимает на соседней улице, на первом этаже. Рядом с цветочным магазином дверь. Так что мне сделать-то? За ним идти или за ключами?

– За ключами, – принял решение Гуров. – А с участковым я сам потом пообщаюсь.

В этот момент из-за крайнего левого гаража показался Стас, держа в руке мобильный телефон.

– Подойди, Лев Иванович, – издалека позвал он.

Гуров направился к нему. Подошел и взглянул на экран телефона.

– Номерной знак машины Голиковой, – проговорил Стас. – Это ее «Лада Калина», Гуров. Это не просто везение – на задней стенке гаража Семенцовых огромная дыра. Для того чтобы рассмотреть то, что внутри, вполне достаточно, а сфотографировать это сам бог велел.

– У дворника есть ключи от замка. – Гуров обернулся. Возле подъезда уже никого не было.

– Пока мы тут возимся, они сделают ноги.

Из дома вышел дворник.

– Нашел! – объявил он.

– Спасибо, Михаил Михайлович, – поблагодарил его Гуров. – Уже не нужно. Придержите их у себя на всякий случай.

Дворник подождал, пока сыщики сядут в машину, и стоял до тех пор, пока «Форд» не выехал на дорогу. Потом он пошел к гаражам, где проверил все замки, и некоторое время неподвижно стоял, глядя на черный экран своего старенького смартфона. Решившись, он набрал номер.

– Георгий Петрович, это Михаил, – произнес он в трубку. – Только что была полиция. Проверяли гаражи. Мне кажется, они что-то нашли. Они попросили найти ключи от замка, я принес похожие, но они передумали. Нет, уже уехали. Да откуда мне знать? Хотя один спрашивал про участкового, я ему адрес назвал. Не надо так, Георгий Петрович. Я в ваших делах не участвую. Вы просили присматривать за гаражом и доложить, если им заинтересуются? Ну, я это и сделал, какие проблемы? Их было двое. Тот, который показал свое удостоверение, вроде бы за главного. Что говоришь?.. Имя запомнил, конечно. Лев Иванович.

Он оторвал телефон от уха и недоуменно уставился в экран. Связи не было. Перезванивать Михаил Михайлович не стал.

Возле отдела полиции было многолюдно из-за сотрудников. Человек десять толкались неподалеку от главного входа. Кто-то курил, кто-то слушал. Обсуждали событие из ряда вон – погоню за преступниками и их эпичное задержание возле автобусной остановки с названием «Поселок Шаткое». От центральной площади до остановки можно было дойти за пятнадцать минут. Завидев Гурова и Крячко, народ умолк. Те сотрудники, с которыми сыщики уже встречались, здоровались и жали руки.

Участковый Денисевич встретил московских коллег возле дежурной части.

– Куда поместили задержанных?

– Семенцову отпустили, предъявить ей пока нечего. Пойду сейчас к ней, попробую поговорить. Ее мужа допрашивают в следственном отделе. Специального помещения для допросов у нас нет, поэтому всё вот так.

Пока поднимались по лестнице, Денисевич в двух словах описал случившееся:

– После вашего звонка я сразу же пошел к Семенцовым. Столкнулись у подъезда, когда они сгружали в багажник сумки. Понял, что хотят сбежать. Попросил задержаться и получил внятный ответ от Семенцова. Он сказал, что у них дела, вечером вернутся и сами явятся в полицию. Сел за руль, жена рядом. Я понял, что сейчас уйдут и надо остановить любой ценой. Тем временем их машина рванула с места с такой скоростью, что я обалдел. У нас тут не очень много людей по улицам ходит, но кого-то сбить они точно могли. Уже не знал, что и делать, хоть беги за ними и зови на помощь. Я и побежал. По пути успел сообщить в дежурную часть, попросил перекрыть выезд из поселка. А возле соседнего дома увидел мотоцикл и рядом с ним Антона Звонарева. Наш местный байкер, один на весь колхоз. До него было метров десять, тем временем «Ситроен» уже далеко ушел. Я к Антону, значит. Изъял у него транспортное средство и погнал следом. Настиг уже на дороге. Пока они скорость набирали, обогнал и перегородил трассу. Объехать меня они не смогли из-за плотного потока транспорта по встречке. А с другой стороны им мешала автобусная остановка, она на бетонной плите стоит, объехать очень сложно. Там еще люди стояли. Тут одна дорога – в кювет. Тогда они дали задний вход, но уперлись в машину ДПС, которая «закрыла» их сзади. Сдам рапорт, там все четко будет расписано. Всё, пришли.

– Момент, – попросил Лев Иванович, вынимая из кармана мобильный. – Это Орлов. Ох, как не вовремя. Слушаю, Петр Николаевич.

Кроме Семенцова в кабинете присутствовали два следователя, с которыми Гуров был уже знаком. На появление сыщиков он отреагировал спокойно, равнодушно скользнув по ним взглядом смертельно уставшего от жизни человека. Но физически Семенцов чувствовал себя не очень хорошо, и это было заметно. Он прикрывал глаза и с трудом держал голову прямо. Казалось, если позволить ему прилечь, то он мгновенно уснет мертвецким сном. «Перенервничал и теперь засыпает на ходу, – догадался Гуров. – Ничего, пройдет».

Гуров занял свободное место за столом, рядом со следователем. Крячко по привычке направился к окну и поставил свой стул там.

– Не помешаю? – спросил Гуров у следователя.

– Ждали вас, – ответил тот. – А пока Георгий Петрович изложил нам свою версию случившегося. Говорит, спокойно поехал с супругой по делам, а потом его вдруг задержали.

– А вы ему почему-то не поверили, – полуутвердительно произнес Гуров.

– Ничего не могу с собой поделать, – пожал плечами следователь. – Может быть, у вас получится?

– Начнем, Георгий Петрович? – спросил Гуров у Семенцова.

Семенцов вздохнул и закрыл глаза. Теперь он мало походил на нервозного подкаблучника. Скорее напоминал интеллигента, которому случайно досталось в уличной драке. Рубашка была расстегнута, на безволосой груди виднелись свежие ссадины, а на одной из штанин в области колена зияла свежая рваная дыра. «Высокий, худой и необычайно энергичный для своих лет, – подумал Гуров. – И все время на виду. Он постоянно был рядом».

– Не будем терять время, – предложил Гуров. – Куда вы с супругой так торопились?

– Тормоза отказали, – на ходу выдумал Георгий Петрович.

– С тормозной системой вашего автомобиля все в порядке, – уверил его Гуров. – Иначе вы бы не сумели развернуться на дороге и отправились прямиком в лес. Мы, конечно, еще раз все проверим, но это, опять же, займет некоторое время. Да и не надо это вам. Что еще придумаете?

Одним из признаков того, что полиция задержала нужного ей человека, являлась его реакция на само задержание. Тот, кто послушно позволял надеть на себя наручники и не возмущался, зачастую и оказывался преступником. Гуров не мог утверждать, что подобное происходило каждый раз – нередко бушевали и преступники, и те, кто подвергся аресту по ошибке. Семенцов не возмущался и сидел смирно. Не демонстрировал нетерпения, не пытался кого-то переубеждать. Гуров догадывался: Георгий Петрович знал, что этот момент настанет, поэтому был к нему готов. Но в случае Семенцовых все указывало на их причастность к убийству если не Маркина, то Голиковой точно.

– Вас дворник предупредил, да? – живо поинтересовался Стас и повернулся к следователю: – Телефон уже проверили?

– Дойдем и до телефона, – пообещал ему Гуров. – Вы знаете, за что вас задержали?

Семенцов разлепил глаза и кивнул.

– За что же?

– За превышение скорости и нарушение правил дорожного движения во время управления транспортным средством, – заученно произнес Семенцов.

– Все верно, – согласился Гуров. – Вас задержали только за это. Пользуясь случаем, хочу задать вам несколько вопросов. Вы в состоянии отвечать?

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Денисевича.

– Лев Иванович… на минутку, – попросил он.

– Извините.

Гуров вышел из кабинета. Семенцов безучастно посмотрел ему вслед.

– Что там еще? – нетерпеливо спросил Гуров. – Мы никак начать не можем. Что-то срочное?

– Думаю, вам будет это интересно. – Денисевич протянул лист бумаги, исписанный аккуратным женским почерком. – Семенцова сделала чистосердечное признание. Голикову убил ее муж, а Ольга Матвеевна помогла замести следы. Тут она наскоро все изложила и потребовала арестовать ее на месте, потому что знает, что с мужем будет то же самое. Без него, говорит, не смогу. Пусть, говорит, все будет на двоих. Сума и тюрьма.

– Прям так и сказала?

– Почти дословно. И ни одной слезинки. Вросла в стул и не уходит.

Гуров читал, и все, о чем он догадывался, подтверждалось. От Голиковой избавились люди, которым она когда-то очень помогла.

– Явка с повинной, – добавил Денисевич. – Моя работа закончена. Отведу Семенцову в дежурную часть, они ее оформят.

– Да, давайте, – откликнулся Гуров и наконец оторвался от чтения. – Спасибо, Юрий Павлович.

– Да за что… – отмахнулся Денисевич и ушел.

Гуров протянул признание Семенцовой Стасу и сел на прежнее место.

Семенцов в последний раз клюнул носом, несколько раз зажмурился и широко открыл глаза. Он постепенно начинал приходить в себя.

– Вы проживали вместе с Алевтиной Михайловной в одной квартире с две тысячи шестнадцатого года. Так?

– Так, – ответил Семенцов.

– Ваша супруга Ольга Матвеевна также проживала с вами.

– Проживала.

– Какого числа вы видели Алевтину Михайловну Голикову в последний раз?

– Третьего сентября.

– Какого числа вы обратились в полицию с заявлением о ее пропаже?

– Четвертого сентября.

Семенцов отвечал четко, без запинки. Гуров задавал ему простые вопросы, ответы на которые не требовали прилагать серьезные умственные усилия. Через несколько минут Лев Иванович решил усложнить задачу:

– В день исчезновения Голиковой вы расстались с ней возле станции метро «Молодежная». Куда вы отправились? Можете описать свои действия в тот день?

– Заскочил к другу, съездил на рынок.

– Именно в такой последовательности?

– Да, кажется.

Вот и первая заминка. Гуров прекрасно помнил, как Семенцов ранее описывал тот день. Сначала шло посещение строительного рынка, а уже потом посиделки у знакомого. Гуров сделал вид, что не заметил нестыковку, и продолжил задавать вопросы.

– По какому адресу проживает ваш друг?

– Метро «Печатники».

– Сколько времени от «Молодежной» до «Печатников»?

Георгий Петрович нахмурился.

– Где-то час? – предположил он.

– Добирались на метро?

– На метро.

– Допустим, – согласился Гуров. – Адрес назвать сможете?

– Не смогу. Мне это не нужно. У меня хорошая зрительная память.

– Если дам ручку и лист бумаги, маршрут нарисовать сможете?

– Могу попробовать, но не уверен.

– А если бы добирались туда на машине, то как бы поехали?

– Да чего вы от меня хотите? – взорвался Семенцов. – Я и был-то у него всего три раза.

– У кого вы были, Георгий Петрович? У вас нет друга в Печатниках. И на строительный рынок вы в тот день не ездили. Третьего сентября вас вообще не было в Москве. Кого вы попросили сыграть роль дочери вашего друга, чтобы она подтвердила, что третьего сентября вы выпивали с ее отцом?

Семенцов глубоко вдохнул и задержал дыхание. Затем перевел взгляд на лист бумаги, которую Стас держал в руках.

– Ваша жена только что призналась в том, что помогала вам избавиться от тела, – произнес Гуров. – В вашем случае явка с повинной уже невозможна, но если вы станете сотрудничать со следствием, то лишним это не будет.

– А может, еще и зачтется, – вставил Крячко.

– Ерунда, – Семенцов скривил тонкие губы. – Ольга не могла такое написать. Это бред, ложь.

– Станислав Васильевич, продемонстрируйте задержанному написанное его женой, – попросил Гуров.

Стас поднес бумагу к лицу Семенцова:

– Нормально видно?

Семенцов не ответил. Его глазные яблоки двигались из стороны в сторону. Он узнал почерк жены и еще не понял, как ему реагировать на ее признание. Поэтому он просто читал, всматриваясь в каждое слово, и с трудом угадывал смысл написанного. Крячко вернул бумагу Гурову, тот передал следователю, но Семенцов так и смотрел в одну точку, не мигая и не шевелясь.

Глава 9

– Семенцовы уже несколько раз проворачивали подобные схемы. Им просто невероятно везло остаться вне подозрений. Шесть доказанных эпизодов с их участием. Шесть, Петр Николаевич! Еще два похожих случая сейчас проверяют. Мотались по всей стране, бедные пенсионеры. Каждый раз им негде было жить. Каждый раз находился кто-то, кто давал им крышу над головой. Сын одной из жертв даже знал их лично. Говорит, что они казались чуткими, искренними, душевными людьми. Долго не хотел верить, что его отец скончался не от рака простаты, а умер от передозировки препарата, который был прописан ему врачом.

Они сидели в больничном сквере, на удобной лавочке, под теплыми осенними лучами солнца. Вот уже две недели стояла самая настоящая осенняя погода, разноцветные листья стремительно срывались с веток и устилали землю, капоты машин и застревали в волосах, а по ночам Москву исправно поливали короткие холодные дожди. Люди переоделись в куртки и все чаще вспоминали о зонтах.

– Завтра выписывают, – сказал Орлов. – Доконал я их.

– Давно пора, – согласился с ним Гуров.

– Ты давай-ка обрисуй мне картину целиком, – потребовал Орлов. – А то ведь с тех пор, как я сюда попал, от вас с Крячко только обрывочные воспоминания доходят.

– Да ты и так уже все знаешь, Петр Николаевич. Семенцовы с две тысячи пятого года мотались по стране и искали немощных стариков с жилплощадью. Сначала наблюдали за ними, потом знакомились, втирались в доверие и оказывались у них дома. Легенда у них не менялась: коренные москвичи, потеря жилплощади, помочь некому, нищета, безнадега. Им и верили только потому, что они, во-первых, даже в две тысячи пятом выглядели солидно, а во-вторых, в принципе, вызывали доверие. Она ухоженная, слегка властная, а муж тюфяк, но с добрым сердцем. Привлекательное сочетание. Кого-то из жертв им удалось уговорить на завещание, а других они убеждали переписать на них квартиры в обмен на пожизненный уход. Разумеется, в скором времени после этого человек умирал по естественным причинам. Если у жертвы были родственники, то Семенцовы по-тихому сваливали, прихватив с собой немного ценных вещей. А если родных не было, то доводили дело до конца. На них записано семь квартир и три дачи. Все получено законным путем, никаких поддельных документов – люди сами оставляли им свое имущество, не зная, что подписывают себе смертный приговор.

С Голиковой все должно было пойти по плану, только убрать ее они хотели иначе, не как других. Она оказалась бойкой и весьма жизнеспособной. Пожив у нее месяц-другой, Семенцовы решили отдохнуть от дел и ни о чем не думать. Залегли, так сказать, на дно. А бабка, решили они, все равно не вечная. Поживем – увидим. Но они не учли того, что у Голиковой был отвратительный характер. Ольга Матвеевна убеждала нас со Стасом, что они жили дружно, но на самом деле все было не так. Они часто и сильно ссорились. Несколько раз Голикова угрожала выставить их на улицу, но каждый раз Ольга Матвеевна делала все для того, чтобы она смягчилась. Они сделали ремонт в ее квартире, а Георгий действительно иногда исполнял роль личного водителя – все это правда. Помогали, терпели, выжидали. Они не хотели возвращаться в свою квартиру в Строгино и терпели выходки Голиковой из последних сил. Боялись, что их может искать полиция, которая придет за ними туда, где они были прописаны уже давно.

Теперь о Голиковой. Третьего сентября она занимает пассажирское сиденье в своей «Ладе Калине». За рулем машины Георгий Петрович, который напросился в попутчики. Как мы уже знаем, в этот день Голикова собиралась навестить дочь, о существовании которой Семенцовы даже не знали. Георгий долго не раздумывает – с бабкой надо кончать.

Он выезжает на трассу и ведет машину в сторону Москвы. А потом неожиданно разворачивается и едет обратно. Голикова ничего не понимает, но Георгий упорно отказывается отвечать на ее вопросы. В какой-то момент «Лада Калина» оказывается на дороге одна, другого транспорта не видно. Семенцов резко сворачивает в лес и гонит тачку к свалке. Между тем напуганная Алевтина начинает распускать руки. Было больно. Георгий терпит из последних сил.

Что им двигало в тот момент? Он и сам внятно не смог объяснить. Просто понял, что просто так с Голиковой не справиться. Они с женой теряют время, ожидая неизвестно чего. Бабка оказалась не только бессмертной, но и жутко злобной. Сначала дочь, потом боль – он тормозит возле свалки, бросает руль, выбирается из салона, обходит машину и выволакивает Голикову наружу и ломает ей шею.

Он прячет труп на болоте. Ему снова везет, когда через всю свалку удается добраться до болот и оставить там труп и сверток с одеждой Голиковой. Никто в лесу в этот день не появился, никто не заметил машину возле свалки. Вот что это такое? Ему во всем везет.

Когда стемнело, он решился позвонить жене и все ей рассказать. Он не может вернуться домой на машине Голиковой, потому что это заметят соседи. Пожилую женщину за рулем автомобиля можно встретить не так уж и часто, согласись? А Голикова была звездой в поселке. Мало того что она одевалась, как фотомодель, так она еще всех в округе облаяла. Громкая, дерзкая, яркая. Ее машину знала в поселке каждая собака.

Ольга Матвеевна мчится на помощь мужу. План они разрабатывают вместе. Она отгоняет «Ладу Калину» в Строгино, где в гараже стоит их старый «Ситроен». Ставит машину Голиковой в гараж и возвращается в поселок на «Ситроене». По пути подхватывает Георгия, и уже вместе они возвращаются домой. Если кто-то и заинтересуется, то они легко смогут доказать, что это их машина, документы-то в порядке. А вот где Голикова и ее «Лада Калина», они не знают. Но Алевтину может кто-то искать. Например, ее же дочь, о которой она упоминала. Поэтому они выжидают ночь, а утром следующего дня приходят в полицию и заявляют о пропаже человека. В поселке их уже знают как квартирантов Голиковой. Живут они с ней уже много лет, были бы плохими людьми, то она бы уже нажаловалась. А раз этого не было, то и вопросов к Семенцовым нет.

Рогов или Громов, помнишь? Вот и они вспомнили об этом, когда обсуждали направление, которое укажут следователю. Вряд ли они тогда верили в то, что одна неточная фамилия чем-то поможет – это ничто в расследовании. Я вышел на Моргунова и внезапно узнал о том, что он виделся с Голиковой незадолго до ее смерти. Соседка Голиковой, которую мы со Стасом подбросили до метро, вспомнила про ее бывшего мужа-писателя Дворского, который рассказал о том, что у нее была дочь. Мой друг Бобровский нашел дочь в Германии. У Моргунова, Дворского и Александры Миттельхойфе подтвердилось алиби.

Гуров перевел дух и осмотрелся.

– Закурить хочешь? – спросил Орлов. – Не советую.

Гуров не поверил и закурил.

– Семенцовы умело использовали свое гипнотическое обаяние и могли задурить мозги всем, кто с ними общался. Стас проверял их в самом начале расследования, помнишь? Убедился в том, что у них не было проблем с законом, и на этом успокоился. Я тебе так скажу, Петр Николаевич: на его месте я бы тоже не сразу обратил внимание на Семенцовых. Уж слишком они правильные, не вызывают никаких подозрений. И участковый Денисевич тоже попался. И Рукоятников, и следователи из Шаткого.

А Маркину просто не повезло столкнуться возле свалки с Георгием. Гена по привычке ковырялся в мусоре, а Семенцова вдруг стала мучить совесть.

– Это он сам тебе сказал? – с сарказмом спросил Орлов. – Совесть его замучила… На свалке хотел другую подобрать?

– Может, дело было в том, что раньше они с женой избавлялись от стариков иными способами? Те ведь были совсем плохими, жить им оставалось недолго. А Голикова жила и здравствовала. На одном из допросов Семенцов вспоминал свои ощущения после убийства. Говорит, Голикова успела оцарапать ему лицо, пока они ехали через лес, и он в какой-то момент озверел. Не разбирал, что делает. А когда очнулся, то было поздно.

– Маркина он тоже ударил, находясь в бессознательном состоянии?

– Маркин нашел пальто Голиковой, которое Георгий стащил с нее, чтобы труп было легче нести к болотам. А потом про него забыл. Пальто завалили мусором, но Маркин его откопал. Семенцов понимал, что если пальто «уйдет», то кто-то его сможет опознать. Гена не захотел расставаться с ним по-доброму и получил камнем по голове. Гена падает, Семенцов думает, что совершил еще одно убийство. Он уносит ноги, но оставляет пальто на свалке. Гена же, пролежав на земле несколько часов, приходит в себя, подбирает пальтишко и возвращается домой. Вряд ли тогда он вообще помнил, как оказался в лесу.

Когда Стас выяснил, что Семенцовы не то что не судились с кем-то, но и не продавали никому свою квартиру в Строгино, я сразу понял, что концы надо искать именно там. Так оно и вышло – в гараже Семенцова Стас обнаружил «Ладу Калину».

Если бы не чистосердечное признание Ольги Матвеевны, то нам бы нечего было предъявить ее мужу. Она посадила его и себя своими же руками. Я понятия не имел, как соединить в единое целое все улики. «Лада Калина» в их гараже в Москве, убийство Гены Маркина, пальто пропавшей Голиковой, которое побывало в мусорной куче, но почему-то нашлось на балконе в квартире Марьяны, – все это, конечно, было важно, но каждый эпизод существовал сам по себе. Связь между ними была, но мы ее не видели, и пазл не складывался. Я бы не смог предъявить Семенцовым обвинение, основываясь только на этих уликах. А оно, вишь, как вышло… Жена захотела быть с мужем до конца. М-да.

– Капает, что ли? – Петр Николаевич задрал голову и посмотрел на небо. – Не пойму.

– Не капает.

Гуров бросил окурок в урну.

– Читал в новостях, что эту грандиозную помойку наконец-то накрыли, – сказал Орлов. – Все, кто проворонил ситуацию, будут наказаны. Саму свалку обещают ликвидировать весной, сейчас уже не успеют до заморозков.

– Рад за них.

– Запах там стоял, конечно, ужасный, – покачал головой Орлов. – Идешь по улице и насквозь пропитываешься.

– Если устал, то пойдем, – предложил Гуров. – Тихий час почти закончился. Тебя искать-то не будут?

– Да лучше бы не нашли, – прокряхтел Орлов, поднимаясь с лавочки. – Ты на работу сейчас?

– Нет. Есть другие дела.

– Я ждал вас.

Моргунов пропустил Льва Ивановича в прихожую и закрыл дверь. Гуров заметил, что в коридоре стало намного просторнее. Количество вещей, выставленных у стен, заметно сократилось.

– Проходите, – Моргунов слегка подтолкнул Гурова в плечо. – Могу предложить вам чай. Я как раз пообедал, но чай еще не пил.

– Спасибо, не хочется.

В комнате ничего не изменилось. Гурова встретила все та же теснота. Даже книжные пирамиды стояли там, где и прежде.

– Я присяду, если вы не против. – Моргунов обогнул угол стола и осторожно присел на кровать. – Вы не просто так здесь появились. Вы пришли, чтобы рассказать об Алевтине. Хоть я и догадываюсь… Вижу по вашему лицу. Говорите, Лев Иванович. Лучше сразу, а не кругом да около.

Гуров так и сделал. Изложил все кратко, без подробностей. Не нужны они были старику.

Моргунов принял новость сдержанно. Только пальцы рук загуляли по трости.

– Я бы опустился перед ней на колени, – прошептал Моргунов, старательно отворачивая лицо в сторону окна. – Но она бы не поняла.

Лев Иванович дал ему время погоревать. Медленно обошел комнату, всматриваясь во все, что стояло, лежало, висело, было целым или сломанным, картонным, металлическим, фарфоровым или стеклянным. Моргунов устроил у себя дома самый настоящий музей. Возвел алтарь прошлому и тщательно следил, чтобы оно никуда не исчезло. Чинил его, отмывал, бережно смахивал с него пыль. Искал ему новых владельцев, вкладывал в него деньги. Наверное, каждый раз, когда он находил на помойке что-то, по его мнению, сто́ящее, он придумывал историю, объясняющую, как именно это старье оказалось среди мусора, где оно раньше находилось и в чьих руках. Понимая, что огромная часть этого богатства вряд ли станет кому-то нужна, он все равно тащил вещи домой, отмывал, чинил, подбирал недостающие винтики и склеивал то, что еще можно было склеить.

Гуров посмотрел на часы. Он «отсутствовал» целых десять минут. Моргунов все еще смотрел в окно, но глаза его были сухими. О Гурове он словно забыл.

– Алексей Егорович, вы обещали мне чай, – вспомнил он.

Моргунов зашевелился.

– Вы отказались, – сказал он. – Но если хотите, то я сделаю для вас.

– А сами не будете?

– Наверное, нет.

– Можно с вами поговорить? – спросил Гуров. – Если вы не заняты, конечно.

– Можно, – вздохнул Моргунов. – Я все равно не смогу сегодня работать.

Гуров сел на стул, забросил ногу на ногу.

– Эта история с пожаром в доме Шеффера не дает мне покоя, – начал он. – Мне кажется, что там не все чисто.

– Зачем вам это? Давняя история, уже никому не интересная.

– Не выходит из головы. И автопортрет Рафаэля до сих пор не нашли.

– Его никто не ищет. Неизвестно, был ли это и в самом деле автопортрет великого Санти. Скорее всего, подделка либо что-то отдаленно ее напоминающее. Неудачная попытка скопировать его стиль, если можно так сказать. Я видел его очень близко. Не думаю, что оно имело какую-нибудь ценность. Полотно наверняка погибло в огне, – заключил он.

– Или его украли перед пожаром, – возразил Гуров.

Моргунов недовольно посмотрел на Гурова:

– Не придумывайте.

– Я просто предполагаю. Я же следователь, Алексей Егорович. Профессия наложила отпечаток и на характер, и на привычки. Оценивать и раскладывать пасьянсы я не умею, но если есть живые факты, то мимо мне пройти уже трудновато.

– Чего вы прицепились к этому Рафаэлю?! – не выдержал Моргунов. – Он небось сто раз уже в гробу перевернулся. Уходите. Я занят. Хватит на сегодня.

Его голова мелко дрожала. Гуров пошел на кухню, набрал в чашку воды из-под крана и вернулся в комнату. Моргунов все еще был зол, но чашку взял.

– Извините меня, Алексей Егорович. Я не хотел вас расстраивать, – примирительно произнес Гуров. – Пойду, пожалуй. Не провожайте, я помню, что дверь можно просто захлопнуть.

– Сядьте, – приказал Моргунов.

Гуров сел.

– Смерть Шеффера изменила жизни многих людей, – мрачно произнес переводчик. – И мою в том числе. И жизнь Алевтины. Их что-то связывало, но я не мог понять, что именно. Алевтина прибыла в ГДР раньше меня на несколько лет, Шеффер часто посещал посольство, и они наверняка успели поработать вместе. Но там была не только работа. Алевтина сопровождала его на званых ужинах, где не требовалось что-то переводить, – все присутствующие уверенно владели немецким. Сейчас все понимается иначе, чем тогда. Тогда я еще во что-то верил. В чистоту мыслей, например. Я дам вам совет, Лев Иванович. Не расслабляйтесь. Когда-нибудь вы скажете мне спасибо за эти слова. Если, конечно, вспомните, кто вам их сказал. Вас заинтересовала та давняя история? Ну что ж, мне кое-что известно. А выводы потом сделаете сами.

ГДР. Штраусберг.

13 октября 1987 года.

Алевтина медленно шла вдоль самодельных прилавков, изредка останавливаясь и наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть то, что ее заинтересовало. Алексей бродил где-нибудь рядом и без особой цели, но далеко старался не отходить. На его плече болталась маленькая зеленая сумочка из натуральной кожи, которую Алевтина торжественно вручила ему, выйдя из такси.

– Там деньги, – предупредила она. – Будь осторожнее.

– Ладно.

– Я серьезно, Алеша. Здесь полно карманных воров.

Поэтому он шел, накрыв сумочку рукой. Она была настолько маленькой, что легко помещалась в его широкую ладонь.

– Алеша! Сюда! – услышал он ее голос.

Алексей подошел. Алевтина улыбнулась ему своей отлично поставленной светской улыбкой. Перед ней стояла старушка в дутой куртке цвета морской волны, держа в руках фотографию в дешевой застекленной рамке.

– Посмотри.

То, что он сначала принял за фото, на самом деле оказалось картиной небольшого размера. Когда-то это был чей-то портрет, но время потрепало не только холст, но и краски, которыми он был написан. Они распались на мелкие крупинки и собрались у нижнего края рамки, прижатые стеклом.

– Сколько вы за нее хотите?

– Сколько дадите, столько и возьму, – пообещала старушка.

– Нет, я так не могу, – растерялась Алевтина. – Может быть, ты, Алеша?

Услышав русскую речь, старуха нахмурилась. Алексей сразу понял, что сейчас она заломит непомерную цену.

– Я дам вам пятьдесят марок, – пообещал он и вынул из кармана портмоне. – Вот, держите.

Старушка сунула деньги в карман и пошла прочь, оставив в руках Алевтины рамку с портретом.

– Постойте! – окликнула ее Алевтина. – Это…

Ее не услышали. Или только сделали вид. Алевтина посмотрела вслед старухе и сунула рамку Алексею в руки.

– Сволочь, – прошептала она. – Все настроение испортила. Ведьма.

– Пойдем отсюда, – предложил Алексей. – Выпьем и поедем домой.

Они купили пиво с копчеными свиными колбасками и целый кулек воздушных булочек. По дороге домой она уснула в такси.

ГДР. Восточный Берлин.

15 октября 1987 года.

Это была четвертая сигарета, которую он выкурил за последний час. Кончик языка уже саднило от табака, но он вытягивал из пачки очередную сигарету и подносил к ее кончику зажигалку.

Алексей не был пьян. То количество спиртного, которое он успел принять, совершенно никак не ощущалось.

Он ждал почти час. На дворе стояла ночь, и на строгие и геометрически правильные улицы Ютербога опустилась тишина. Время близилось к полуночи, и, кроме Алексея, вокруг не было ни души. Его разобрал нервный смех: скажи ему кто-нибудь раньше, что в эту ночь он будет дежурить в немецкой глуши, поджидая человека, который с ним даже не знаком, то он бы рассмеялся гортанным немецким смехом.

Справа что-то вспыхнуло, и Алексей быстрым движением воткнул тлеющую сигарету в шершавую поверхность камня. Здесь их было предостаточно – он стоял в темноте, облокачиваясь об останки древней стены с современными кирпичными вкраплениями, а впереди виднелась уходящая вверх заасфальтированная дорога. Это был единственный путь к особняку, куда хотел попасть Алексей.

Звук мотора нарастал. Фары полыхнули белым заревом, и на подъездную дорожку вырулил черный, как сажа, Buick Regal GNX, который, если верить слухам, Шефферу подарил король какого-то африканского государства. Передняя часть этого автомобиля напоминала Алексею морду акулы, ненавидящей любого, кто смел перейти ей дорогу. Машина покатилась медленнее и скоро остановилась, подмигнув Алексею габаритными огнями. Он быстрым шагом пошел наверх, торопясь и волнуясь. С каждым шагом особняк казался все больше и больше и в конце концов превратился в громаду, нависающую над городом.

Хлопнула дверь машины, и Алексей сошел с дорожки в мокрую траву. В этот момент его заметил Шеффер, только что вышедший из салона. Охранника нигде не было видно, и Алексей поблагодарил за это бога, потому что те, кто следил за безопасностью Шеффера в повседневной жизни, славились своей быстрой реакцией и отличались особой жестокостью по отношению к наглым поклонникам.

Шеффер включил фонарик и посветил в сторону Алексея.

– Я вас знаю, – наконец сказал он. – Какого черта вы здесь делаете?

– Уберите свет, – попросил Алексей. – Я всего лишь хочу поговорить.

Свет потух. Алексей с облегчением убрал с лица руку.

– Не сегодня, – заявил Шеффер. – Поговорите с моим секретарем, она назначит дату и время.

Он развернулся и пошел к дому. До крыльца оставалось всего несколько шагов.

– Мне очень нужно с вами поговорить, – сказал Алексей, не двигаясь с места. – Я не стану записываться к вам на прием. Зачем это делать, если я уже тут?

Шеффер остановился.

– Давно вы меня ждете?

– Я здесь уже час, – ответил Алексей и поежился.

– Что вам нужно? Что-то срочное?

– Да.

Алексей уже знал, что разговор между ним и Вилле Шеффером состоится здесь и сейчас. Чувствовал, что все будет так, как он захочет. Поэтому он просто стоял и ждал.

– Если бы я не заметил вас сегодня в посольстве, то вы бы уже торчали в полицейском участке, – заметил Шеффер. – Вам крупно повезло. Как вас звать?

– Алексей Моргунов. Переводчик.

– Алекс, – поправил Шеффер. – Здесь холодно. Заходите в дом.

Алексею казалось, что он попал в жилище викингов. Каменные полы, настенные деревянные панели, распятые под потолком медвежьи шкуры и старинные копья в напольных бронзовых подставках прямо-таки вопили о том, что хозяин дома знает толк в интерьерных делах. Бесконечные стены уносились ввысь метров на пять и упирались в беленый потолок, поддерживаемый прямоугольными балками. Из мебели в комнате был только дубовый стол на десяток человек и несколько стульев с высокими спинками из того же дерева. На каминной полке выстроился ряд оплывших свечей. Их Шеффер зажег сразу же, как они оказались в комнате. Свечные огоньки танцевали со сквозняком, превращая стены и потолок во что-то шизофреническое – настолько огромными казались тени, исполняя беспорядочный танец.

Закончив со свечами, Шеффер оставил Алексея одного и куда-то ушел. Понимая, что вряд ли он будет долго отсутствовать, Алексей не стал снимать пальто и остался стоять на пороге. Главное, что он уже здесь, а остальное не важно.

Он не ошибся насчет Вилле, вернувшегося буквально через три минуты. В одной руке у него была пузатая бутылка, в другой два стакана для виски. Он подошел к столу, разлил напиток по стаканам и поманил Алексея:

– Разденьтесь. Здесь ненамного теплее, чем на улице, но хотя бы нет ветра.

Алексей послушался. Снял пальто, бросил его на один из стульев и подошел к столу.

– Попробуйте, – протянул ему стакан Шеффер. – Такое не купить ни в одном магазине. Вино делает моя сестра. Я советовал ей наладить производство, но она предпочитает с утра до ночи печь хлеб. Ну как?

Алексей смочил губы, провел по ним языком. Потом сделал небольшой глоток.

– Чабрец? Больше ничего не могу угадать.

– И земляника, – подсказал Шеффер. – Слушаю вас, Алекс.

Это было неожиданно. И хоть Алексей пришел сюда с одной целью и даже заранее приготовил себя к разговору, слова Шеффера застали его врасплох.

– Подождите, – властно приказал Шеффер. – Я вспомнил. Вы подошли к автопортрету без очереди. Какой смелый молодой человек! Какая великолепная наглость.

Он налил себе еще.

– Этот автопортрет я купил для своей… – Алексей запнулся. – Как он к вам попал?

Только сейчас Алексей заметил, что Шеффер пьян. Настойка, которую он называл вином, действительно оказалась крепкой.

– Я знаю, кто вы, – медленно проговорил Шеффер. – Получается, у нас одна общая знакомая.

– Получается так.

– Ну, надо же, – улыбнулся Шеффер. – Она о вас рассказывала. Не переживайте, всегда в положительном ключе.

– Я приобрел это полотно вчера в Штраусберге, – продолжил Алексей. – Она захотела его, и я купил. Заплатил за него сущие копейки. Теперь же оно неожиданно превратилось в бесценную реликвию. И оно у вас. Как вы его заполучили?

– Успокойтесь, Алекс, – попросил Шеффер. – Я никого не грабил. Она сама мне его отдала. А знаете почему? Потому что сразу рассмотрела его как следует и поняла, что оно ей не по карману. Одна экспертиза будет стоить кучу денег. А реставрация? А охрана? Это бешеные деньги. Это был ее выбор, и я его поддержал. Но я обалдел, когда она рассказала, что прошла бы мимо, если бы случайно не зацепилась взглядом за зеленую куртку той старухи. Я в курсе, что полотно купили вы. Но не вы остановили на нем свой выбор, Алекс. Вы же знаете, что она как радар – чувствует прекрасное, даже если оно тщательно спрятано. Даже если оно измазано дерьмом, полито кровью и прошито пулями. Только благодаря ей я имею возможность жить в прекрасном доме, пить дорогое вино и спать на шелковом белье. Она находит, а я приобретаю.

– Вы хотя бы платите ей за это? – Алексей еле сдерживался.

– Плачу, но не деньгами. Я сделал для нее намного больше, чем вам кажется. Вы всего и не знаете.

– Прекратите, – брезгливо произнес Алексей. – Я и знать не хочу. Мне нужна моя вещь.

– И что же вы можете предложить взамен? – весело изумился Шеффер. – Свой велосипед? Свои знания? Или женщину, с которой вы просыпаетесь по утрам?

Он запрокинул голову и допил остатки вина из своего стакана.

Они стояли по обе стороны стола. Как только Шеффер замолчал, Алексей в один прыжок оказался на столе. Следующее быстрое движение было направлено в голову Шеффера, в ту часть лица, где висок встречается с бровью. Алексей нанес удар кулаком именно в эту точку и, когда Шеффер рухнул на пол, спрыгнул со стола, присел на одно колено и ударил Шеффера еще раз. Потом встал и вернулся к столу.

В бутылке еще оставалось вино.

Алексей пил мелкими глотками, делая короткие перерывы, чтобы отдышаться. Внутри его разрывало на части, страшно хотелось то плакать, то кричать, и с каждой минутой он цепенел от страха все больше и больше.

Он не пьянел, как Шеффер. Все было бесполезно.

Бежать. Бежать как можно быстрее. Поймать машину на дороге, притвориться пьяным. Может, кто и поверит, что он нализался в деревне и потерял счет времени. Или отсидеться здесь, а на рассвете уйти.

Выбрав все-таки первый вариант, где было такси, Алексей схватил пальто и бросился к входной двери. Он уже взялся за ручку, когда вспомнил, что в доме, кроме него и Вилле, больше никого нет. Значит, он сможет обыскать комнаты и найти полотно. Дверь, за которой исчезал ранее Шеффер, оказалась заперта. Очевидно, это был хитрый автоматический замок, с которым мог справиться только Шеффер.

Путь в дом был отрезан. И тогда Алексей вспомнил про Buick Regal GNX, на котором Шеффер вернулся домой.

Он надел пальто, вышел в ночь, дошел до машины. Потянул за ручку двери, и дверь поддалась. Алексей вынул из кармана зажигалку и осветил салон. На заднем сиденье лежал плоский фанерный ящик.

Над Ютербогом стояла глубокая ночь. Здесь, на возвышенности, Алексею открывался отличный обзор на город со всеми его шпилями, старинным монастырем и черепичными крышами. Все спали глубоким сном.

Он поискал в багажнике и нашел там новенькую канистру с бензином. Потом вернулся в дом, подошел к камину и недолго смотрел на свечи.

Позже, уже сидя на заднем сиденье попутной машины, Алексей вспомнил, что даже не проверил ящик. Он мог быть пуст. Не дай бог.

Но в ящике было то, за чем он сюда приехал. Автопортрет Рафаэля Санти в ужасно плачевном состоянии.

Алексей пока не думал, куда он его денет. Шеффер «засветил» автопортрет в посольстве, его видели, его запомнили. Кажется, и пресса была. Продать уже не получится. Алевтине он возвращать его не хотел.

Придется оставить у себя, а потом будет видно.

Моргунов замолчал. И вид у него был не то что спокойный, а даже умиротворенный.

– Утром следующего дня Алевтина узнала о пожаре. Куда-то уехала до вечера, ничего не объяснив. Совсем скоро мы с ней вернулись домой. Только вот я остался, а она нет. Я вам об этом уже рассказывал. Послушайте, Лев Иванович. Я осознаю тяжесть своего поступка. Но если вы меня арестуете, то я не доживу до суда.

– Вы зря беспокоитесь, Алексей Егорович.

Гуров подошел к двери и обернулся, чтобы посмотреть на старика. В своем халате, лохматый, с тростью, зажатой между коленями, он выглядел очень жалко.

– Вы знали, что в Германии Алевтина Михайловна родила дочь?

– Да вы что! – прошептал Моргунов. – Подождите.

Он сделал попытку встать на ноги, но не смог.

– А кто же отец?

– Какой-то немец, – пожал плечами Гуров. – Ее зовут Александра. Саша, если по-нашему.

Моргунов смотрел на Гурова, не мигая.

– Я просто хотел, чтобы вы знали, – добавил Гуров. – Сейчас я поеду к ней, чтобы сообщить, что мать, которую она искала, жестоко убили. Пожелайте мне удачи.

– Сил вам, – едва слышно пробормотал Моргунов. – Передайте Саше привет от… друга ее мамы. Вдруг она захочет встретиться и поговорить? Я буду рад ее увидеть.

«Не захочет, – подумал Гуров. – Хватит с нее потрясений. И мне тоже достаточно».

– Алексей Егорович, а где же тот самый автопортрет? – неожиданно вспомнил Гуров. – Продали?

– Снимите вон ту репродукцию со стены, – попросил Моргунов.

– Вот эту?

Гуров привстал на цыпочки и аккуратно снял с гвоздя тяжеленькую рамку.

– Полотно спрятано за задней стенкой. Я поместил его туда сразу, как вернулся в Москву. Мне даже страшно представить, в каком оно состоянии. Если хотите, то забирайте. Мне оно не принесло счастья. Нужно было оставить его в доме на холме. Но тогда я мало что соображал. Решайте, Лев Иванович. Я готов ответить за свой поступок.

Гуров подержал картину в руках, после чего подошел к стене и вернул рамку на место. Моргунов, не понимая, следил за его движениями.

– Мне пора, Алексей Егорович, – произнес он. – Спасибо за чай.

– Вы отказались, – снова напомнил Моргунов.

– Да? А я и забыл, – улыбнулся Гуров. – У вас замечательные соседи. Они готовы помочь. Там маленький ребенок, между прочим. Посидели бы с коляской в сквере, на свежем воздухе. Дедушек много не бывает. Вы наверняка давно были на улице.

– Я подумаю, – ответил Моргунов. – Разрешите вас не провожать?

– Конечно. С замком я как-нибудь справлюсь.

Бобровский поставил на стол эмалированный таз с кусками мяса.

– Маринад кефирный любительский, – предупредил он. – Учитесь, дети мои.

Стас Крячко оторвался от экрана телефона.

– Слышишь, Гуров? Помнишь переводчика, у которого ты ошивался?

– Умер? – догадался Гуров.

– Умер. На руках у соседки. Царствие ему небесное. Оказывается, был заслуженным переводчиком. Тут пишут, что у него дома хранилась целая куча редких экспонатов. Некоторые вообще теперь редко можно встретить. Статуэтки из бронзы, кресло екатерининских времен, английский фарфор, коллекция марок, библиотека. Здесь целый список.

Гуров принес из кухни пиво, стаканы и чеснок, про который забыл Бобровский.

– Ну, не знаю, – протянул Анатолий, намыливая очередной кусок мяса кефиром. – Видел я эти редкости. Ни черта они не редкие.

– Он определенно так не думал, – проговорил Гуров и попробовал пиво.

– Он, оказывается, завещал им квартиру, – добавил Стас.

– Соседям?

– Ну да. Ухаживали за ним на протяжении последних месяцев перед его смертью, даже опеку оформлять стали.

– Хватит уже о смерти, – оборвал его Бобровский. – Кстати, Гуров, ты случайно связь с той немкой не поддерживаешь?

– Не поддерживаю. А что такое?

– Да просто так. Решил вспомнить свой немецкий.

– Она сейчас в Москве, – вспомнил Гуров. – Вступает в наследство, хочет продать квартиру матери. Развелась с мужем.

– А говоришь, что связь не поддерживаешь.

– Один раз позвонила из Берлина на Новый год. Разве это связь?

– Холодно-то как, – возмутился Стас.

– Зима, крестьянин и так далее. Быстро сделаем – и в тепло. Сколько времени осталось до боя курантов?

– Успеваем.

– Наталья оливье передала, – сказал Стас.

– А Машка со съемочной группой сейчас в Испании, там у них дожди…

Гуров натянул шапку по самые брови. Чувствовал он себя очень хорошо. Бобровский был главным «шашлычником» в их компании и никого не подпускал к мангалу. К ночи ожидался сильный снегопад, но так как никто из них не собирался куда-то ехать в ближайшие три дня, то это никого и не волновало. Они забили холодильник едой, выпивкой и попросили родных забыть об их существовании. Они взяли с них клятву, что те никогда не будут припоминать им коллективный побег из большого города только ради того, чтобы почувствовать в себе дух авантюризма. Близкие пообещали, но веры им не было уже давно.

Несчастные люди, ей-богу.