Лакана предлагает действительно дзенский, подчеркнуто парадоксальный подход: смириться с тем, что единственной истиной является отсутствие истины, единственной цельностью – расщепленность, единственным присутствием – значимое отсутствие. Если вообще возможно говорить об удачном анализе, то вот он: существование в противоречии, что то же самое – обычная жизнь говорящего существа, parletre…
Можно условно датировать это биологическое начало венского модернизма выходом труда Чарльза Дарвина «Происхождение видов» в 1859 году. Сформулировать суть этого биологического начала можно так: отныне понята и научно зафиксирована преобладающая роль инстинкта в человеческой (то есть животной) жизни; ключевую роль в поведении человека, понятого как животный вид, должна играть репродукция, сексуальность
К тому же, заводя разговор о теории, в которой все выводы обусловлены личной историей ее объектов-пациентов, нельзя не признать, что именно личная история ее, этой теории, создателя является если и не ключом, то во всяком уж случае верной дорогой к корректному усвоению непосредственно теоретических положений
Постмодерн возвращается к модерну с тем, чтобы обнаружить в сердце модерна фундаментальную пустоту, запускающую модернистский нарратив о самообосновании – нарратив, который оказывается вынужденной и непреодолимой ложью модерна о собственной идентичности.
Именно о Реальное и ломаются все идеологические копья. Напротив, субъект, спасенный из фантазматических пут идеологии, в конце анализа принимает «Реальное в его абсолютно бессмысленном идиотизме» и «оставляет открытым разрыв между Реальным и его символизацией»[161] – то есть в каком-то смысле научается наслаждаться принципиальной частичностью, расщепленностью своего желания, желания Другого. Пожалуй, он даже становится счастлив – ведь что такое счастье, если не принятие Реального во всем его бессмысленном идиотизме
Идеология – это незнание, непризнание истины, открывающейся в симптоме, – той истины, что идентичность субъекта вообще невозможна, что, выражаясь предельно просто, субъект – это не про идентичность и целостность, это про отчужденность
Из сказанного ясно, что единственным шансом избежать идеологического (само)уничтожения Другого (именно самоуничтожении, потому что субъекта нет и не может быть без Другого) оказывается принятие изначального расщепления субъективности, принятие полной невозможности достичь какой бы то ни было идентичности.
Единственно верным, приемлемым мотивом в использовании научного дискурса для аналитика может быть только мотив, обратный мотиву любого ученого: продемонстрировать принципиальную разорванность речи, которая с позиции здравого смысла считается целостной; обнаружить тем самым в любом здравом смысле сокрытую болезнь всякого смысла; увидеть, наконец, в научном дискурсе то, что там безусловно присутствует, – симптом.
Говорящего субъекта мы принуждены принимать в качестве субъекта. Почему? По очень простой причине: он может наврать. То есть он отличен от того, что говорит. Вот это измерение говорящего субъекта, говорящего субъекта как обманщика, и открыл нам Фрейд в бессознательном.
