Глава 2

Илья часто и подолгу слонялся один по городу, похожему на поросший бурьяном огород. Дурацкие прогулки для дурацкого психического здоровья. Сперва наматывал километры на велосипеде, а когда тот развалился, стал ходить пешком. Иногда гулял по берегу реки вдоль путей и смотрел, как проносятся поезда: гудок и стук колес сливались с воплями голодных чаек. Речной воздух был холодный, тяжелый. В Москве лето жарче – это минус. Зато когда в их городе начинает сходить снег, москвичи уже вовсю постят фото зеленой травы и цветущих яблонь.

Кроме себя самого у Ильи никого больше не было. Слишком много времени он провел наедине с собой. Но теперь снова появился Никита. Их ночной разговор вызвал у Ильи чувства, похожие на те, что он испытал, когда вдруг нашел в старом рюкзаке любимые солнцезащитные очки Ray-Ban модели Wayfarer: он был уверен, что забыл их на скамейке в парке много лет назад.

Гимназия, в которую ходили Илья и Никита, была элитной по меркам их города – с высоким средним баллом ЕГЭ. Она находилась в старинном купеческом здании в самом центре, а вокруг раскинулась небольшая дубовая роща. Дети подбирали желуди и пуляли их друг в друга: если такой прилетит в лоб, будет больно. Один желудь Илья сунул в карман и всегда таскал в куртке «на удачу». Не то чтобы это был какой-то выдающийся желудь. Илье просто вдруг захотелось подобрать его, он провел по нему пальцем – желудь был приятный на ощупь и идеально гладкий, словно выструганный из дерева. Илья решил, что именно этот случайный желудь будет волшебным и поможет ему сдать все экзамены, а еще защитит от врагов.

Когда Никита перешел в одиннадцатый класс, они стали общаться реже: он почти все время бегал по репетиторам. Но Илья каждый день ловил его после школы, чтобы пройтись вместе по шуршащей листьями роще и выкрасть хотя бы двадцать минут непринужденной болтовни, после которой на сердце становилось удивительно легко.

– Ты видишь что-нибудь такое, чего другие не видят? – спросил как-то Никита по пути из школы.

– А что, например? Видел один раз, как у географички помада размазалась, весь день так проходила. Наверняка она этого не видела. Улыбается так – ы-ы-ы-ы! – а зубы все в помаде. Фу.

– Да ну нет! Я про что-то необычное. Вот мне с детства казалось, что я вижу то, чего другие не видят. Думаю о чем-то – и это сбывается. Буквально сегодня думал, что получу пятерку, – и получил. А иногда это трансформируется и выходит наоборот. Если я хочу получить пятерку, надо подумать о том, что я получу четверку, и в итоге получу все равно пятерку.

– Так себе суперспособность. Ты в любом случае получишь пятерку. Ты ботан и олимпиадник. Кроме пятерок никаких оценок не получаешь в принципе. Что тут необычного?

– Ну да, плохой пример! А давай по-другому покажу. Вот ты думаешь, светофор каким светом гореть сейчас будет?

– Красным, наверное. Он же красным горит больше времени.

– Я сейчас буду думать о зеленом свете, и, когда мы подойдем, он загорится.

– Угораешь?

Они миновали аллею и подошли к светофору. Зеленый только что погас и загорелся красный.

– Да-а-а, Никитос, вот это браво. Отличный фокус. Дэвид Блейн отдыхает, в рот мне ноги.

– Нет, я просто неправильную стратегию выбрал. Это как раз тот случай, когда надо было, наоборот, думать про красный, и тогда бы загорелся зеленый. Стопроцентной гарантии, конечно, нет.

– Может, тебя на «Битву экстрасенсов» отправить? У меня мать смотрит этот шлак. Даже эсэмэской голосовала за какого-то колдуна.

– Ты смеешься, но мне кажется, что-то такое реально есть.

Никита открыл в себе дар предвидения еще в одиннадцать лет, когда ему приснилось, кто какое место займет в «Фабрике звезд – 4». На следующий день все сбылось именно так. Больше всех его бесила Ирина Дубцова – и именно она заняла первое место.

Никита обожал числа и знаки. Например, мог зацепиться за случайное число в учебнике алгебры и понять, что это намек на номер книжной страницы. Книгу надо было выбрать с полки наугад, какую подскажет интуиция. Никита открывал эту страницу – и читал важное послание. Иногда он и Илье гадал на книгах.

Раз уж Никита считал, что обладает исключительными способностями, Илья предложил ему испытать интуицию в лотерее. Никита выиграл целых две тысячи рублей, но в тот же день у него из кармана выпали ключи и его родителям пришлось менять замки. Тогда Никита сказал, что игры с судьбой могут быть опасны и поэтому часто испытывать интуицию нельзя.

Когда Никита уезжал в Москву, Илья подарил ему «счастливый» желудь и сказал, что, покуда он верит во всякую чушь, этот желудь точно поможет ему добиться успеха в Москве. Интересно, Никита и сейчас считает себя ясновидящим?

Илья встал с дивана, натянул мешковатые джинсы, выудил из шкафа олимпийку и проскользнул в прихожую. Обулся и бесшумно вышел из дома. Включил в наушниках Joy Division, бодрую песню Transmission, и шел, пританцовывая. Улицы окутал густой туман. В олимпийке было зябко, но холод бодрил и отрезвлял. Так Илья впервые решился что-то изменить в своей жизни.

На самом деле он часто думал об этом дне, который еще не настал. Хотя ему трудно было поверить, что однажды он преодолеет назойливую тревогу, соберет вещи и уедет. Так же просто выйдет из дома, как и сейчас, как и в любой другой день, будто за хлебом. В наушниках точно так же будет играть постпанк. Он пойдет по знакомой улице, сядет на своей остановке в маршрутку и застрянет в пробках – а может, их и не будет. Илья бы хотел, чтобы это было раннее утро, как сейчас. Он смотрел бы на молчащий город и даже проникся бы сентиментальным сожалением. Что-то хорошее ведь в этом городе тоже есть.

Самым романтическим местом здесь Илья нетривиально считал транспортное кольцо на центральной улице – по пути в пригородный микрорайон Молодежный. Кольцо манило Илью клочком зеленой травы. Днем туда невозможно было пройти, кругом носились машины – зато там никто не ходил и не было вездесущих собачьих фекалий, а по краям кольца росли красиво подстриженные деревья. Однажды Илья гулял ночью, и его мечта попасть на кольцо совершенно спонтанно осуществилась. Он лежал на траве и смотрел в небо, как последний мечтатель. Разглядел всего две звезды, да еще мигал спутник, но он был не в счет. Классно оказаться в таком тихом месте, окруженном бурной жизнью. Как будто остров.

Все равно, вокзал или аэропорт, главное, уехать. И музыку включить погромче, словно он снимается в клипе. Музыка – синоним к счастью, которое пока недостижимо. Илье было больно смотреть на поезда и самолеты: ему казалось, что они, как и все женщины в его жизни, смеются над ним. Если он уедет, его ждут небывалые испытания и унижение. А он считал, что не готов, и поэтому оставался здесь, хотя его совершенно ничего не держало и от него давно никто ничего не ждал.

Теперь все изменится, думал Илья. Теперь точно. Уезжать надо из этой дыры. Вытянуть себя за редкие волосы из болота, как барон Мюнхгаузен. Сесть на пушечное ядро и рвануть на нем в Москву ко всем чертям.

Тем более что в Москве живет не только Никита.

Как он забыл? А он и ни на миг не забывал. У Ильи есть его Лена. Его, как пел Летов, секретная калитка в пустоте. Вселенская большая любовь.

Конечно, она есть не у него. Она просто есть где-то в Москве. Уехала из их города после первого курса, перевелась в Плешку и сейчас замужем за каким-то додиком. Но это не мешает Илье ее любить. Он однолюб. Он болен любовью к одной-единственной. Болеть этой болезнью Илья выбрал сам и ни разу не пытался ее побороть. И не будет пытаться.

В остальном в его жизни нет выбора. Когда ты лысый низкорослый уродец с внешностью ноль из десяти, никто не может выбрать тебя и ты не имеешь права никого выбрать. Но какой-то выбор все же должен быть. Илья выбирает любить Лену. Он любит ее в моменты отчаяния, когда кажется, что она даже не помнит, как его зовут; что он никогда ее больше не увидит. Он любит ее в моменты, когда чувствует себя проклятым, обреченным на одиночество и девственность до конца своих дней. Илье хочется, чтобы в огромном неприветливом мире у Лены оставался, по крайней мере, один человек, который будет бескорыстно любить ее и всегда ждать. Даже если она об этом не знает. Он хочет, чтобы она чувствовала это. Чтобы его любовь ее оберегала.

Лена была одногруппницей Ильи в университете. Он не жаловал уровень образования в родном городе и называл альма-матер не иначе как Институт слизистого гноя. В первый день занятий она пришла с книгой. Илья помнит, что это был Маркес, «Сто лет одиночества». Вместо того чтобы знакомиться с группой, она села на лавочку и увлеченно читала. Илья тоже отмалчивался: учебный год только-только начался, а он уже чувствовал себя обессиленным. Его истощила последняя пара лет в одиночестве, без Никиты. После случая на катке его никто не дразнил, и сам Илья перестал добиваться дружбы с теми, кто его недостоин. Никита задал Илье высокую планку дружбы, и никто больше не мог достичь ее. Поэтому Илья просто решил ни с кем не общаться: все были хуже, глупее, поверхностнее Никиты. Такие люди встречаются раз в четыреста лет. «Одиночество – моя судьба и мое проклятие, – думал Илья. – Я мрачный титан одиночества».

На первом этаже была большая ниша с огромными, во весь потолок, окнами: студенты называли это место «аквариум». Илья смотрел, как золотой осенний свет из этих окон окружает лицо Лены сиянием, как падают тени от ее длиннющих ресниц, и мечтал набраться смелости, чтобы подсесть к ней и заглянуть в ее книгу.

Одногруппники быстро перезнакомились и травили хохмы, обсуждая ожидания от учебы. Илья по-прежнему молчал и хотел свинтить, но побоялся: еще подумают, что он их презирает, и объявят ему войну. Но для Лены внутренний покой оказался важнее, а мир полковника Аурелиано Буэндиа интереснее новой компании. Она была похожа на девушку с книгой из будущего известного мема, в котором сила чтения перевоплощает вульгарную блондинку на здоровенных каблуках в скромную умницу. Илье было трудно оценить ее по десятибалльной шкале – тогда он еще не знал про шкалу, – но, думается, Лена выглядела примерно на «восьмерку». Балл сверху он накинул за свою пристрастность.

К сожалению, Лена почти сразу стала несвободна. У этого мудака были ослепительно-белые зубы, будто он красил их канцелярским штрихом, – как потом узнал Илья, отбеливал у дантиста какими-то технологиями. Он улыбался своими мерзкими зубами и говорил «окейси». Старые прошивки айфона, который тогда считался признаком роскоши, исправляли «ок» на претенциозное «О’Кейси», похожее на имя какого-то сердцееда из дамских романов в мягкой обложке. Так альфач подчеркивал, что у него пятый айфон. Ему было важно доминировать каждую секунду. Являясь на вписку, он с порога распространял смесь крепкого пота после тренировки и приторного одеколона Versace. Флюиды Настоящего Самца. Илье даже казалось, что он не моется специально, чтобы по запаху было понятно: самец только что вышел из качалки.

Самца звали Кирилл. Неслучайно рифмуется с «дебил». Илья не сразу понял, что Кирилла-дебила и Лену что-то связывает. «ВКонтакте» у них не было совместных фоток: Илья каждый день мониторил ее страницу. Там были картинки с космосом; с оленями, вписанными в треугольник (на лбу – перевернутый крест); с британским флагом; размытые снимки цветов, домов и улиц. Он заходил в ее профиль в надежде, что она добавит новое фото со своим лицом. Те редкие фотки Илья сохранял на комп в отдельную секретную папку, перелистывал и… в общем, любовался и мечтал.

Время от времени Илья проверял фото, на которых она была отмечена. Там он увидел, как чудесная Лена лежит, запрокинув голову, у Кирилла-дебила на коленях – в превосходном бутылочном пальто, в сапожках на каблучках – и смеется, а он, довольный, держит бутылку «Карлсберга», сидя на скамейке. Рядом бухающие одногруппники – кто-то из них и выложил фотографию. Илья сперва даже не понял, что обиднее: что Лена с этим Кириллом или что его не позвали выпить после пар в сквере возле универа. Ему в очередной раз показалось, что жизнь проходит мимо.

Вскоре Лена стала виснуть на Кирилле постоянно, липнуть к нему, как голодная кошка. В аудиториях они садились рядышком, и она клала голову ему на плечо. Илья садился позади них, чтобы наблюдать и бессильно злиться. Было что-то мазохистское в этой злобе. Сосед по парте Олег даже сочувственно спросил, что у Ильи с лицом.

– А что с ним? – спросил Илья.

– На тебе его нет.

– Да не выспался че-то.

– Я тоже всю ночь в «Доту» играл, – сказал Олег понимающе.

Илья прищурился и посмотрел на такие знакомые затылки. Лена обвила шею Кирилла и что-то сладостно шептала ему на ушко.

– Смотреть противно, – сказал Илья мрачно.

– Хе-хе, да, голубки милуются. Но это ненадолго.

– В смысле? Они же уже давно встречаются.

– Разве? По-моему, месяц всего. У них там все сложно, – сказал Олег, довольный поводом посплетничать. – Кирилл трахает все, что движется. А Лена пытается его перевоспитать. Рыдает каждый день, убивается. Если честно, дура. Ты или нормального парня найди и не страдай, или встречайся с таким, как Кирилл, соглашаясь на его условия. Не делай ему и себе мозг.

– А какие у него условия?

– Он типа за свободу. Без обязательств. А Лена хочет серьезных отношений. Хорошая, домашняя девочка, можно понять. Только губа-то не дура, захотела себе качка. Вот и страдает теперь. А она тебе нравится, да?

– Нет. А что, заметно?

– Да за километр. У тебя фейс перекошен от ненависти, когда ты на них с Кириллом смотришь. Вот прямо как сейчас. Это все уже давно заметили.

– И она тоже? Что-нибудь про меня говорила?

– Не знаю, не слышал. Но пока ты будешь просто злобно пялиться, у тебя ничего не выйдет. Надо действовать, братан. Напиши ей! Пригласи в кино. Подари что-нибудь. «Винду» там ей переустанови. Хотя это она уж и сама, наверное, умеет: пусть и дура, но не круглая. – Олежек пакостно загоготал.

Лена не замечала Илью. Он с ней тоже демонстративно не здоровался, когда она была с Кириллом, – то есть всегда. Лена бдела над Кириллом, перехватывая его взгляд, блуждающий по женским частям тела. Не отпускала от себя. На занятиях ее изящная рука всегда покрывала его огромную волосатую лапу.

Илья знал: Лена и Кирилл – не пара. Тот вытирает об нее ноги, а она унижается и терпит. Если у девушки есть достоинство, она так долго не выдержит, – а Илья видел в Лене зачатки гордости и независимости. Просто она попала под влияние альфа-самца. Всех женщин привлекают сильные и статусные самцы, потому что они подсознательно хотят от них лучшее потомство. Это чистая биология.

И он оказался прав: однажды Лена молча прошла на каблучках вверх по ступеням амфитеатра – игнорируя всех, с бледным лицом – и села одна в последнем ряду. Кирилл был внизу, ближе к доске, в окружении девушек и парней: смеялся, болтал, говорил «окейси» и не смотрел в сторону Лены. Илья тут же все понял. Он то и дело оборачивался на нее – и она, поймав его взгляд, улеглась на стол, уткнувшись лицом в локоть и делая вид, что спит на скучной лекции. А может, и плакала.

Потом она вообще перестала ходить в универ, и пары окончательно потеряли для Ильи смысл. Он учился хорошо, не прикладывая никаких усилий: в вузе было скучно, учеба казалась ему чистейшей профанацией. Лену он увидел снова только на летней сессии. Одногруппники с зачетками толпились у двери аудитории, где проводился экзамен. Все с головой погрузились в конспекты: пытались надышаться перед смертью. Лена стояла в сторонке, прислонившись спиной к текстурной стене коридора. Белое платье до пола и ажурная вязаная накидка, плетеные босоножки. Ногти на ногах, покрытые лаком, походили на жемчужины. Скрестив руки и прижимая зачетку к груди, она отрешенно смотрела в стену напротив.

Илья осторожно подошел и встал рядом, но не слишком близко, соблюдая почтительную дистанцию, свойственную едва знакомым – хотя знал о Лене все. Или почти все.

– Привет, давно тебя не видел.

Это был первый раз, когда они разговаривали. За весь год.

– Привет. – Она окинула его насмешливым взглядом. Говорила сквозь зубы, лицо напряженное, злое.

– А чего не ходила весь семестр? Болела или работаешь?

– Делать здесь нечего. Отстойный совковый вузик. Видеть его не могу. Я в Москву буду поступать.

– Ого, а куда?

– Да куда возьмут. В несколько вузов подамся.

– А тебя на второй курс на бюджет переведут?

– Думаю, нет, ну и что? Пойду снова на первый. Лучше один год там потерять, чем здесь четыре прожечь. А не поступлю – пойду работать, потом снова попробую. Но сюда не вернусь.

Лена говорила со злостью, от которой Илье становилось жутко.

– А он пусть тут сидит в говне. Пусть сгниет тут.

– Кто? – вырвался у Ильи совершенно тупой вопрос.

– Тут можно только гнить. Вот ты почему не уезжаешь?

– Я? – Второй совершенно тупой вопрос. Илья ненавидел себя за то, что вылетало из его рта. Болван, тряпка, мямля.

– У тебя был самый высокий проходной балл при поступлении. Мог бы в приличном месте учиться. А так что? Молодец среди овец.

Илье вроде было и приятно, что Лена похвалила его умственные способности, и неприятно, что он молодец среди овец. И что он будет гнить.

– Не все могут уехать после школы. Я не мог.

– Все могут, просто не все хотят. В общаге можно жить. Подрабатывать репетитором. Продавцом на крайняк. Питаться дошиками в первое время. Тебе мамины котлетки дороже карьерных возможностей? Ну что ты собираешься делать после диплома?

– Не знаю, далеко еще до диплома. В аспирантуру собираюсь. Хочу степень, преподавать.

– Как скучно. Так и знала, что ты скучный. Ладно, я пошла.

Лена явно не готовилась к экзамену, поэтому ответила на тройку. Даже ее экс-Кирилл-дебил умудрился сдать на четверку. Что касается Ильи, едва он начал говорить – строгая преподша бросила сухо: «Давайте зачетку» и нарисовала «отл.». Эта пятерка не принесла ему радости. Илья думал о другом. Он спускался по ступенькам с зачеткой в руке, а сердце стучало в такт шагам.

Я скучный. Я это знаю. А еще я некрасивый. Но, Лена, зато я добрый! Я надежный. Я не брошу тебя, как этот урод Кирилл. Я не буду тебе изменять направо и налево, даже флиртовать с другими девушками не буду! Устроюсь на работу в следующем году и накоплю тебе на айфон. Только не уезжай, пожалуйста!

Так он и хотел ей написать. Но, конечно, не написал, и Лена уехала.

Илья минует здание Института слизистого гноя – там они впервые встретились: хоть какая-то польза от этого учебного заведения. Илья слышит, как по улице чинно едет старый автобус. Фырчит, хлопает трубой, выпускает черные газы. Автобусы в городе все старые, летом душные, а зимой промерзают. Илья их ненавидит. Есть еще маршрутки: пролезаешь, согнувшись в три погибели, на заднее сиденье, а когда выходишь, так и норовишь всем оттоптать ноги.

Он идет пешком по центру – за сорок минут все можно обойти. Идет мимо ларька с пивом и сигаретами, мимо облупившихся лавок и урн, заваленных мусором. Мимо очереди из бабок с тележками, ждущих автобус. Мимо помпезных, ширококостных сталинских домов – это то немногое красивое, что тут есть, – но даже они увешаны уродливыми пестрыми вывесками и баннерами, а первые этажи с заведениями и офисами облицованы кафельной плиткой, как из общественного сортира. Нейминг в их городе – просто песня. Особый полет фантазии наблюдается у владельцев многочисленных пивных (ну да, что еще тут делать, только спиваться). «Бухенхаус», Pintagon, «Бар Окабама», Beer’loga – как будто в английском есть слово loga.

Илья сворачивает на тихую тенистую улицу и оказывается в дубовой роще – той самой, что раскинулась вокруг его гимназии. Здание Илье всегда нравилось: он гордился, что учился не в серой типовой школе, а в историческом особняке. Барельеф с головами львов, потрескавшийся фасад, римские дорические колонны. Он узнал про ордеры колонн, когда немного общался в сети с девчонкой из Челябинска, которая собиралась поступать в архитектурный. Ржали над словом «курватура» и обсуждали сериал «Отбросы». Его первая какая-никакая влюбленность, но, во-первых, ей уже кто-то нравился и она рассматривала Илью лишь как интернет-приятеля, а во-вторых, она носила некрасивые очки и одевалась как колхозница.

Он снова выходит на центральный проспект и огибает недавно построенный, грандиозный по меркам провинции молл с приличными магазинами и уличным фонтанчиком – место тусовки всей молодежи. Над моллом взошло солнце, вот уже и в олимпийке жарковато. Людей и машин становится все больше. Илья смотрит на проснувшийся город, который готовится к новому дню – такому же, как и все другие дни в году, – и осознает со всей ясностью: он здесь больше не останется. Он уезжает в Москву! Бывайте, лошары!

Илья садится в маршрутку и возвращается домой. Мать ушла, и хорошо. Он не любит, когда они дома вдвоем (то есть почти все время). Надо ей как-то сказать о переезде. Матери наверняка это не понравится, поэтому нужно придумать что-то в свое оправдание. Ладно, плевать. Он садится за компьютер и открывает профиль Лены «ВКонтакте». В другой день он бы два часа просидел над открытым пустым чатом, так и не решившись ничего написать. Но сегодня особенный день. Поэтому он пишет:

Илья 09:27

Лена, привет! Давно не общались, но я тебя не забыл и даже помню, когда твой ДР. Может, это кринжово, но с прошедшим тебя, хоть он и был давно! Желаю, чтобы все мечты сбывались, а начинания удавались! Оставайся такой же особенной, и рядом пусть будут только любящие и любимые!

Захлопывает ноутбук и с легким сердцем ложится спать.

Глава 3

Еще со времен вуза не меньше часа в день Илья уделял просмотру Лениных соцсетей. Он даже нашел ее старый блог на богом забытой платформе Tumblr. Картинки стали эстетичнее и концептуальнее по сравнению с теми, которые Лена постила «ВКонтакте» в студенчестве. Фиолетовый космос в бутылке. Горсть таблеток в виде сердечек на узкой белой ладони с длинными пальцами. Бушующее море, вышитое гладью и вырывающееся за пределы пяльцев. Илья знал слово «пяльцы», так как бабушка занималась рукоделием. А вот мама – нет, да и Лена, скорее всего, тоже. Дальше – фотографии очень-очень худых девушек в джинсовых шортах, надетых поверх черных колготок. Аудиозаписи Radiohead. Текстов было мало, все туманные и абстрактные, со множеством многоточий, посвященные кому-то неизвестному. Не ему, конечно. Хотелось бы, но нет. Последняя запись была сделана в 2017 году.

«Твиттер» тоже был заброшен, еще раньше, чем Tumblr. Там нашлось порядка двадцати твитов – с тех времен еще, когда был лимит до 140 символов. Ее твиты – скучная бытовуха. Первый: «Ну вот и я здесь. Еще одна бесполезная соцсеть. Что сюда писать-то?» Смешные диалоги с работы, заметки о ресторанах в Москве (была там-то, пробовала то-то), нытье о стрелке на чулке. Илья на этом моменте мог бы пофантазировать о Лене в чулках, но от слова «чулок» он всегда вздрагивал. Только Никита не называл его этой мерзкой кличкой. У Ильи неприятные ассоциации со своей фамилией: грабитель банка с чулком на голове или извращенец, надевающий женское белье.

«ВКонтакте» Лена изредка обновляла. Там она выкладывала фото с концертов и корпоративов, писала о работе, иногда советовала книгу или фильм, и эти посты Илья всегда лайкал, даже если это была тупая отечественная комедия или мусорный селф-хелп. Лена увлекалась танцевальными ТВ-шоу и часто постила на стене фрагменты выступлений. На это у Ильи палец не поднимался поставить лайк. Илья ненавидел танцы, он называл их «развратным верчением жопой для привлечения самца». Вообще, как ни прискорбно, после эстетичной Tumblr-эпохи вкус Лены снова сильно испортился, особенно по сравнению со студенческими временами. Он опопсел, стал более потребительским и неприхотливым, судя по тому, что вместо КасНокеас! она теперь выкладывает записи быковатых рэперов с ужасной, нечленораздельной дикцией. Илья знал: Лена сложнее, чем ее интересы, и они ничего о ней не говорят. Несмотря на простецкие вкусы, она, несомненно, умна и глубока. С ней всегда было о чем поговорить, а интересы – ну мало ли кому что нравится, чистая вкусовщина.

Активнее всего Лена была в «Инстаграме»[2]: постила новые фото каждые два-три дня, а сторис записывала ежедневно. Вот она на фоне ЦУМа с оранжевым пакетом, а следующее фото – новенькие бежевые туфли на высокой шпильке. Илья гуглит название бренда и узнает цену: пятьдесят тысяч. Вот она съездила в Тай и поплескалась в неестественно голубой, словно подкрашенной воде. Вот обновила цвет волос – теперь он красный. И помада у нее всегда такого же цвета.

Из скромной девочки Лена превратилась в уверенную в себе львицу. И когда Илья видит ее свежие фотки и мечтает о встрече, ему кажется, что кишки сжимает и наматывает на кулак чья-то железная рука. Лена такая недоступная, черт возьми, и раньше-то была, но сейчас это просто что-то запредельное, уровня «космос» или, как выразилась бы бабушка, «на драной козе не подъедешь».

Илья все разузнал о компании, в которой работала Лена. У него есть план: переехать и устроиться туда же. Она вот устроилась неплохо. Первая работа – и сразу маркетплейс «Зорро», на котором он и сам зависал. Лена занимала должность аналитика уже три года, устроилась еще во время учебы в Плеханова, куда перевелась из их убогого вуза. Не надо быть маньяком или шпионом, чтобы выяснить все это – она разместила информацию о карьере в LinkedIn. Страница в этой соцсети имелась и у Ильи, и у Никиты, и вообще у многих, кто работает в П. Только Никита был у него в друзьях, а Лену Илья стремался добавлять: еще и вправду подумает, что он за ней шпионит. Чтобы не палиться и просматривать страницу Лены в режиме «невидимки», Илья завел платный аккаунт.

Все это время он каждый день думал о ней. А когда слишком увлекался делами, останавливался и специально выделял время, чтобы подумать о Лене. Есть такой немецкий актер Мориц Бляйбтрой – он снялся в роли гангстера в фильме «Беги, Лола, беги», который Илья очень любил. Илья изучал немецкий в школе и знал, что фамилия Бляйбтрой дословно переводится как «оставайся верным». И Илья решил, что будет оставаться верным ей. Он это понял после случая в сауне в гостиничном комплексе «Изумруд».

Приземистое остекленное здание, перед ним – парковка, по соседству – гипермаркет стройматериалов. Проржавевшие буквы – «Сауна» – над входом в подвальчик, где она располагалась. Пыльные ступеньки, ведущие вниз, хрустальная люстра над ресепшен. Отец подмигивает немолодой администраторше с золотым зубом – видимо, бывает здесь часто. Им выдают белые вафельные халаты и одноразовые тапочки. Вода в бассейне на первый взгляд такая, какой она и должна быть, – голубоватая, но это впечатление обманчиво. Взгляд Ильи улавливает явный желтоватый подтон, а также толстый слой серого жира на кафельной стенке. Маленький басик. Это тебе не гигантский пятидесятиметровый бассейн в здании стадиона «Энтузиаст», куда Илья с Никитой пару раз ходили плавать (но потом бросили, и абонемент сгорел зря). Мерзкие потные жлобы окунаются в этот затхлый лягушатник сразу после парилки, минуя этап душа. Илья оглядывает душевую: на шланге – белый налет и пятна ржавчины. Страшновато заходить в эту кабину босиком – можно и грибок стопы подхватить. Парилка рядом – тоже маленькая и тесная. Вероятно, во влажной среде хорошо размножаются всякие хламидии. А этот протертый, продавленный диван? Наверняка, если какая-нибудь непорочная дева сядет на него, тут же забеременеет. Кругом торжество человеческих секреций. Атмосфера должна была настраивать на интимный лад, но у нее не особо получалось.

В коридоре злосчастного гостиничного комплекса послышался цокот каблуков и приглушенные женские голоса. Отец пошел к гостьям, Илья выглянул вслед за ним и уставился на пеструю ковровую дорожку.

– А вот и девочки! Илюха, знакомься, – сказал отец. Он уже разделся и обмотал бедра большим банным полотенцем. На его круглом животе расплывалась синяя татуировка – видавший виды тигр с оскаленной мордой.

Илья с трудом поднял глаза. «Девочек» оказалось две. Одна – высокая пышная блондинка с отросшими темными корнями. Вторая – маленькая жгучая брюнетка с конским хвостом. Обе были одеты в короткие джинсовые шорты. Лицо блондинки показалось Илье миловиднее и мягче. Но она была полной. Из-под шорт виднелся целлюлит, из-под футболки – дряблые руки и объемные бока. Лицо брюнетки было маленькое, как у хорька, и злое, с грубоватыми чертами: оштукатуренный горбатый нос, наскоро подведенные раскосые глаза. Руки и ноги были покрыты татуировками, но не художественно-замысловатыми, как у красивых тату-моделей с цветными волосами и аккаунтами на сотни тысяч подписчиков, они скорее напоминали о местах лишения свободы.

Илья хотел выбрать блондинку, но вдруг подумал, что лишиться девственности с толстой девушкой – не статусно. Это была наносная мысль, ему не принадлежавшая. Он представил, будто он в магазине одежды и перед ним две вещи: брендовая и ноунейм. Ноунейм ему нравится больше, но он покупает брендовую, чтобы его уважали. Странная аналогия, чел, сказал Илья себе. Брюнетка тоже далеко не тянула на статусную вещь. Но фигура у нее была подтянутая, поэтому он встал напротив брюнетки и смущенно на нее покосился.

– Кристина. – Девушка по-мужски подала ему руку.

Илья протянул ладонь в ответ для рукопожатия, но Кристина цепко схватила ее и потянула его в парилку. Отец ухмыльнулся и помахал сыну напоследок, а затем в сопровождении блондинки отправился дальше по коридору.

Недобрая на лицо Кристина обращалась с ним очень ласково. Илья стоял перед ней, не зная, куда деть глаза. Как в страшном сне, в котором он совершенно голый стоит у школьной доски на глазах у всего класса. Но она и не думала насмехаться. Уже за это он был ей благодарен.

– Котик, а он у тебя вообще работает?

Илье казалось, что он увяз в минутах. Он не знал, сколько их прошло: часов на стене не было, а стоило бы повесить – как, по-вашему, людям проверять, сколько забронированного времени осталось? Илья буркнул, что да, обычно все работает. Кристина предложила просто сделать ему массаж. Он брезгливо, но покорно улегся животом на облезлый диван. Кристина стала разминать ему шею и плечи. У нее были сильные руки. Илья подумал, что проститутки – это вообще очень сильные женщины.

– Расслабься, котик. Не переживай, такое бывает, – мягко прозвучало над ухом.

Ему захотелось сказать что-то в свое оправдание. Что Кристина нравится ему, что она душевная и теплая, но он не может изменить Лене. Что Лена всегда у него перед глазами, и в момент, когда Кристина ласкала его, Илья словно раздваивался: стыдливое его тело было здесь, на ободранном диванчике в сауне, а гордая душа носилась где-то далеко в космосе, в невесомости, в вакууме. Душа протестовала: как ты посмел, ты не можешь предать свою вечную любовь, я просто не дам этому свершиться. И мистическое «ЭТО» из молодежных журналов, обозначающее простой человеческий обмен жидкостями и радостями, короче говоря – «половой акт», не свершилось.

Душа была довольна: Илья настоящий рыцарь. Болван, отвечало душе тело. Препод на уроках истории рассказывал, что верность, которую рыцарь хранил прекрасной даме, была исключительно духовной, она никак не мешала ему сношаться с девицами из простонародья. Ты тоже так мог. А я не такой, отвечала душа Ильи. Я выстоял перед искушением. Чтобы что, придурок? Чтобы остаться позорным девственником на всю жизнь? Отвали. Я лучше буду думать о Лене. Лена, Лена, моя прекрасная Лена.

Кажется, ночная бабочка (хотя почему ночная? было пятнадцать ноль-ноль) заметила его мощный диссоциативный приступ, потому что нежно потеребила за ушко и сказала:

– Котик, ты чего? Все хорошо? Время у нас, зайчик. Одевайся.

Она бросила это «одевайся» как педиатр в поликлинике, подумал Илья. Стетоскопа на шее не хватает. Совершенно не сексуальная интонация. А ведь кого-то заводят ролевые игры в доктора и пациента. Мерзость.

Натягивая штаны, он осмыслял произошедшее и вспоминал песню «Путана, путана, путана» Газманова. Слово «путана» Кристине не шло. Путану Илья представлял как роковую диву с ледяным взглядом, в алой помаде и чулках с поясом. Кристина же поражала своей простотой и настоящестью. Теперь, по крайней мере, он знает, что проститутки ничем не отличаются от обычных людей. Значит, все это было не зря. Илья почувствовал, что вот-вот прослезится. Он казался себе полным лошарой.

Илья был еще в легкой прострации, когда они вышли из парилки и встретились в коридоре с отцом. Тот со всей дури заорал:

– Ну что, поздравляю? Орел!

Кристина тактично улыбнулась. Илья смотрел на ковровую дорожку. Она была немаркого болотного цвета с узорами, которые в народе называются «турецкие огурцы». Огурцы зарябили, задвигались перед глазами, и Илье показалось, что сейчас ковер превратится в болото, в которое хорошо бы нырнуть и уйти с головой. Прочь отсюда. Отец обнялся на прощание с толстой блондинкой, Илья сдержанно кивнул Кристине.

Они вышли из подвала. Солнце било в глаза. В его лучах позор Ильи словно обнаружил себя, стал видимым для всех. Илья ужаснулся своему позору. Но отец, судя по его самодовольной лыбе, ни о чем не догадывался. Это была, конечно, его идея. Это он спросил Илью, была ли у него уже «баба», и, когда тот ответил, что вообще-то нет, ухмыльнулся и сказал: «Ну так организуем».

Отец снова двинул Илью по плечу, бесцеремонно обогнул его и властно махнул, мол, давай за мной, долго ждать не буду. Его невысокая пузатая фигура на коротких волосатых ногах, торчащих из шорт, направилась в сторону стоянки. Отец ездил на «Рено Логан» – жутком корыте. При этом он лихачил: мать, когда они еще были в браке, вечно верещала, а отец громко ржал. Илья тоже нервничал, ерзая на жестком заднем сиденье, и про себя молился. Жопа у него всего одна, и ей было неудобно и страшно. Но в этот раз отец вел спокойно, словно торжественно. Илья подумал о людях, которые клеят на машину всякие надписи в духе «спасибо за сына» и «можем повторить». Если бы на маркетплейсах продавалась наклейка «мой сын больше не девственник», батя бы точно украсил ею машину и триумфально прокатился по центральной улице.

В машине лежали тонкие сигареты и женские солнцезащитные очки.

– Подкину тебя до остановки, сам дойдешь? Мне Киру еще из художки забирать.

Да не вопрос. Примерный семьянин, после проституток – к своим любимым «девчонкам». В глазах бывшей жены отец был простолюдином, она называла его «жлоб поганый». Он был моложе ее на семь лет, и Илье всегда казалось, что мать злилась на отца уже только за это. Он никогда не разделял ее возвышенных интересов: чтения любовных романов и эзотерических брошюр, гаданий на Таро, а она – его: рыбалки, бани, бильярда. Не разделял их и Илья, и отец подтрунивал над ним с горечью в голосе – не такого «наследника» он себе хотел. Щуплый ботаник, спортом не занимается, от армии откосил, шмоточник, как баба, работать руками не умеет. Сам отец был великолепно рукаст. Мать не ценила его труд: тот факт, что он сам чинил розетки и сантехнику и практически в одиночку построил дачу, она воспринимала как нечто само собой разумеющееся, видимо считая, что это встроенные способности любого мужика. Она пилила его, пока он не выдержал и не ушел к молодой красивой секретарше с маленькой дочерью от первого брака.

У Ильи никто не спросил, с кем бы он хотел остаться после развода. А он хотел с батей. Не потому, что был сильно к нему привязан – скорее потому, что жизнь с уравновешенным, хозяйственным шутником казалась комфортнее, чем с вечно недовольной матерью. Но у бати появилась другая семья, в которой Илье места не нашлось. Отец не принимал участия в воспитании сына, просто откупался от него и бывшей жены щедрыми алиментами, что она тоже воспринимала как должное. Только на двадцатилетие Ильи батя спохватился и решил сделать своеобразный подарок.

Наверное, в их отношениях для отца было важно лишь то, «настоящий» ли мужик его сын. Наверное, будь Илья более сильным и уверенным, они с отцом общались бы ближе и тот гордился бы им по-настоящему. Сейчас он им точно гордился. Илья не смог сказать ему, что гордиться на самом деле нечем, да и не хотел обламывать отцовскую радость. Пусть радуется, мне не жалко, зло подумал Илья. Сам женился на разведенке с прицепом, воспитывает чужого подкидыша, те тянут из него соки и деньги. Так, по-твоему, поступает настоящий мужик, бать? Ходишь всю жизнь под каблуком: сначала под старым и ехидным, затем под молодым и хитрым, а все для чего? Чтобы украдкой перепихнуться с проституткой в бичевской сауне?

Злость Ильи походила на огонь старой газовой плиты. В этом пламени шипела и полыхала, брызгая маслом, раскаленная сковородка ненависти к себе. Илья нашпиговывал себя растущим недовольством, будто фаршировал яблоками утку. От злости он строил неочевидные и абсурдные связи. Когда отец резко затормозил перед лежачим полицейским и машину слегка тряхнуло, Илья вдруг понял: это Лена не дала ему лишиться девственности. Это она виновата в том, что он любит ее и думает только о ней. Она контролирует его на расстоянии, владеет его мыслями и телом. Сама о нем даже не вспоминает, а он о ней – каждый день! И теперь ни туда ни сюда. С ней он быть не может, но и ни с кем другим быть не может. А что, если она на него ворожила и втыкала иголки ему в дверь? Хотя он бы заметил, да и вряд ли она знала, где он живет.

Илья попрощался с отцом, вернулся домой, бросил рюкзак в прихожей, не здороваясь с матерью, и закрылся в своей комнате. Плотно задернул шторы и погрузил комнату в спасительный полумрак: лишь экран ноута мерцал маяком. Илье казалось, что солнечный свет смеется над ним. Что солнечный свет и вообще весь свет в значении «мир» его отвергает. «Мне больно видеть белый свет, мне лучше в полной темноте», как у «КиШ». Он – одинокий, неприкаянный призрак. Чудовище, готовое мстить.

Хотелось пойти на кухню и налить себе чай. Но там с кривым от отвращения к жизни лицом гремела кастрюлями мать. Илья боялся попасться ей на глаза, будто она могла просканировать его. И хотя он поставил на дверь своей комнаты замок, прибирал там сам и мать уже много лет туда не заходила, ему казалось, что она может прочитать его мысли. И что, когда мать умрет от старости, на том свете ангелы Божии откроют ей всю грязную правду о ее бесталанном сыне. Ну или не ангелы. Короче, каким-то образом она непременно узнает, что первый раз Ильи с проституткой не удался. И она будет хохотать, тыча в него своим узловатым артритным пальцем с кровавым рубиновым кольцом.

Однажды прямо перед парадом на 9 Мая, когда Илье было восемь, в городе выпало море снега: мать сокрушалась, как же бравые ребята будут маршировать по таким сугробам. А Илья и соседский мальчик Вася выбежали во двор лепить снеговиков.

Илья плюхнулся в сугроб и возился там, повизгивая, как поросенок в луже, пока полностью не вымок. Лежа на спине, барахтая руками, он подставлял разинутый рот снежинкам, сбивавшимся в мягкие прохладные хлопья. Вася, который умело прикидывался паинькой при взрослых, а сам был горазд придумывать пакости, суетился у снежной кучи, формируя из нее силуэт. Снег был крепким и податливым, работа ладилась.

– Повыше сделай! – командовал Илья из положения лежа. – Вот это снеговик выходит! Снеговичище!

– Это не он, это она! Это баба! Снежная! Я ей сейчас сиськи вылеплю, – крикнул раскрасневшийся скульптор, заталкивая мокрую челку под шапку.

Оба заржали, довольные идеей. Сказано – сделано. Илья вскочил, отряхнул коленки и присоединился к ваянию.

– Ей нужна прическа, – заключил он. – Чтобы было понятно, что это женщина.

– А по сиськам, что ли, непонятно?

Оба снова заржали. Но для прически подходящего материала не нашлось. Палочки были редкими и походили больше на мужскую стрижку-ежик. Под снегом нашлась сухая трава, однако выдрать ее было невозможно. Вася предложил сбегать домой за маминым платком, но пацаны тут же поняли, что за платок им бы влетело. Было решено слепить снежной бабе небольшой бантик. Другим вторичным женским половым признаком стали ресницы из палочек, обрамляющие камушки глаз. Рот, тоже из камушка, но покрупнее, получился круглым, капризно-требовательным. Сама дама вышла высокая, выше мелкого Ильи, дородная, со снежными руками-колбасками, недовольно скрещенными под внушительным бюстом.

– Как назовем? – спросил Илья.

– Тетя Мотя! – сказал Вася первое, что пришло в голову.

Мальчики замерли, любуясь на свое сисястое произведение, и каждый из них в тот момент что-то почувствовал.

Илья вернулся домой одухотворенным и набесившимся. Закинув шапку, варежки и комбинезон сушиться на дверь своей комнаты, он достал альбом для рисования и карандаш, улегся на ковролин с изображением извилистой трассы и разноцветных машин и принялся сочинять.

Сказка про Конфитюр и Конфету

Жила-была Конфета. Она была сладкая и шоколадная. У нее был муж Конфитюр. Он был высокий и красивый, и на боку у него висела сабля, которой он отпугивал ворон от своей Конфеты. Они любили друг друга. Но настала зима, и Конфитюр увидел снежную бабу Тетю Мотю. Она была красивая, белая, пышная и зимняя. У нее были большие (зачеркнуто). Конфитюр влюбился в Тетю Мотю и решил бросить Конфету. Но Тетя Мотя сказала ему: мы не можем быть вместе, потому что я из снега, а ты из сахара. Конфитюр сказал: но ведь сахар тоже белый. Но уже настала весна, и снежная баба растаяла. Конфитюр вернулся к Конфете, и стали они жить-поживать, и все было у них хорошо.

Конец

– Скажи на милость, что у Тети Моти было большое?

Жизненный урок в восемь лет: если зачеркиваешь слово, оно не перестает существовать, не исчезает из текста. Зачеркивание только выпячивает твою невысказанную мысль, делая ее высказанной яснее некуда.

Илья молчал.

– Это неприлично! Это грязно! Мне стыдно, что у меня такой сын!

– Мама, это Васька все придумал! Это он и снежную бабу слепил, и сказку написал!

– Не смей, слышишь, никогда не смей наговаривать на людей! Особенно на Васю. Вася хороший, отзывчивый мальчик. И учится хорошо, и рисует красиво, и голова у него не забита всякими гнусностями. А ты ему в подметки не годишься!

Злополучный Вася со своими родителями через пару лет переехал в Питер. Не без удовольствия Илья узнал, что в Питере Васю выгнали из академии Штиглица, с кафедры монументально-декоративной скульптуры, и он снаркоманился где-то в Ленобласти. Но тогда Илья впервые испытал чувство, которое отныне было с ним всегда.

В поисках утешения после проституточной Илья открыл ноутбук, свой портал в пространство, где потенциально кто-то мог разделить его боль. По запросу «люблю и ненавижу» нашелся стих древнеримского поэта Катулла:

И ненавижу ее и люблю. Почему же? – ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь.

(перевод Ф. Петровского)

Илья подумал, что даже в такие стародавние времена мужчины страдали от похожих проблем. Это поддержало его, но не то чтобы сильно помогло. Поэтому он пошел по другим ссылкам. Дальше встретились сухие психологические статьи про амбивалентность чувств и созависимые отношения: вывод везде был такой, что если человек попал в эту ловушку, то ему нужно срочно к психологу. Илья не верил в психологов. Ему казалось, что все они шарлатаны, вытягивающие из людей деньги. Может быть, где-нибудь в Москве и есть хорошие психологи, но они дерут миллион рублей в час, а в этом захолустье люди идут на психфак сугубо затем, чтобы «разобраться в себе», и помощь таких «специалистов» сомнительна. К тому же речь идет не о реальных отношениях. Он любит ее, он думает о ней, а она в Москве, успела выйти замуж и живет припеваючи. Стерва. Его снова накрыла ярость.

Илья открыл первый попавшийся форум. Ветка называлась «Люблю и ненавижу девушку одновременно, что делать?»:

VolTer: Так не бывает

prEdAtoR3567: Определись в своих чувствах: чего больше? Если больше любви, то забей на все и будь с ней. Если больше ненависти, то порви с ней, не общайся, заблокируй везде. Удачи!

DarkDen: Есть одно средство. Возьми клубок ниток, подумай о девушке и отмотай нитку такой длины, какой ты представляешь связь между ней и тобой. Перережь и сожги. Скажи вслух трижды: «Отпускаю тебя с любовью. Аминь».

666zombie666: Вам поможет волшебная ночь любви вместе, чувак))))

user_noT_found: feel ya, дружище… это, наверное, идиотизм, но я не знаю, ради чего мне жить… она как зависимость, как наркотик… мне 26, а я уже будто старик… она спит со всеми, типа за free love, но она не шлюха, она моя любимая… и я ненавижу свою любимую… она разрушила мой мир.

fylll:

>user_noT_found

>не шлюха

а кто она еще, раз спит со всеми? xD

user_noT_found: она красивая девушка… у красивой девушки всегда есть секс… ей есть из кого выбирать, за ней мужчины бегают табунами и на каждом углу предлагают член… а я урод и нищеброд, и меня она не выбирает.

fylll: сочувствую… жирдяй что ли? качалка мб?

user_noT_found: не, качалка не поможет. я карлан, рост 170. девушки таких как я не любят. у меня еще глаза цвета говна и нос-бульба.

fatal_impact: а я лысый, выгляжу на 15 лет старше, мне тоже нидают: (((((

Илья тут же ощупал свой нос. Правильный мужской нос, крупный, с горбинкой. Глаза зеленые, с коричневыми крапинками – тоже ничего ужасного. Но рост и залысины. Собрал комбо уродств.

Дальше шло двадцатистраничное обсуждение генетики и биологии, а юзер_ноТ_фаунд все плакался, что он некрасивый и тупой, что таким, как он, быть просто неприлично и что его никто-никто на свете не любит. К обсуждению присоединились другие мужчины, и все они писали о том же, что и юзер_ноТ_фаунд. Дальше можно было уже не читать. Все было и так ясно.

В универе от физкультуры можно было отмазаться, написав реферат и отдраив в конце весны спортзал. Но в школе физра оказалась неотвратимой – сплошное унижение. На построении его всегда ставили в конец ряда. Обзывали гномом, недомерком, малышом-коротышом, даже физрук ласково нарек Илью мальчиком с пальчик. Меньше всего шансов у него было в баскетболе. Когда класс делился на команды, Илья всегда оставался последним: никто не хотел брать, его и самого можно было легко закинуть в кольцо вместо мяча.

– Куда родители смотрели, – возмутилась врачиха на школьном медосмотре при всех, замеряя его рост железной рулеткой. – У парня низкорослость!

И выписала направление к детскому эндокринологу.

– А в кого ему, я извиняюсь, быть высоким? – сказала та на приеме. – Вы говорите, у него и папа невысокий. Ну и вот, рост родителя плюс-минус десять сантиметров. В вашем случае – минус. Тем более он у вас недоношенным родился и часто болел.

Судя по разочарованному лицу матери, жирный такой вышел минус. Ну, прости, мам, что даже здесь подкачал.

– Может, выстрелит еще? – спросила мать без всякой надежды.

– Мальчики растут до восемнадцати-двадцати лет, не отчаивайтесь. А вообще, у мужчин рост от ста шестидесяти пяти сантиметров считается нормальным. Твое развитие в пределах нормы. Так что ты, Илья, совершенно нормальный. Девочки любят не за рост. Развивай лучше чувство юмора и хороший вкус в одежде, и тогда у тебя от них отбоя не будет.

С этим напутствием эндокринолог отпустила Илью и его маму с миром.

Дома, лежа в кровати и с выключенным светом, Илья подслушивал, как за дверью ссорятся родители.

– Она так и сказала: «Не в кого ему быть высоким»! Сам карлик, и сын у тебя карлик. Испортил будущее пацану своими генами, кому он нужен будет такой мелкий?

– Значит, танкистом будет! – крикнул отец. – Отстань ты от ребенка! Ты на меня посмотрела – вот и на него кто-нибудь позарится!

– Да лучше бы не посмотрела никогда! Глаза бы мои тебя не видели!

И пошло-поехало.

Облысение Илье тоже досталось от отца. В юности и у того и у другого были симпатичные кудри, как у молодого Ульянова на октябрятском значке. Но у Ильи от них ничего не осталось. Бриться под ноль он не желал – считал, что у него уродливый приплюснутый череп. Спереди сохранялся довольно жизнерадостный чубчик, но то, что осталось от волос по бокам, – было так печально и так куце, что без слез не взглянешь. Впрочем, он как-то научился смотреть на себя без слез, хоть иногда и накрывало так, что хотелось поменяться телами с каким-нибудь Тимоти Шаламе. Ну или хотя бы прическами.

Чтобы окончательно добить себя в приступе любви и ненависти, Илья открывает такой родной профиль «ВКонтакте» и находит фотоальбом «Наша свадьба». Банкетный зал оформлен в фиолетовых тонах, украшен розовыми и сиреневыми воздушными шарами. Илья ненавидит это сочетание цветов, выглядит как понос единорога. У подружек невесты тоже сиреневые платья, но присутствующие мужчины, конечно, начхали на дресс-код и оделись кто во что горазд. Видно, что организатор свадьбы замахивался на стиль американских романтических комедий – когда все роскошно, минималистично и в одной цветовой гамме. Однако для реализации эстетичной свадьбы молодоженам явно не хватило бюджета, и получилось очень по-русски, но с претензией, думает Илья, и эта претензия оскорбляет его чувство прекрасного. Хотя кто он такой, чтобы осуждать? У него-то самого никогда не будет свадьбы. Даже такой.

Тонкая талия Лены перетянута широкой сиреневой лентой. Такой же лентой перевязан ее компактный свадебный букет из сиреневых и розовых цветов, названия которых Илья не знает, но точно не розы. По плечам Лены рассыпались завитые локоны, на тот момент еще родного цвета – пепельно-русого, она почти блондинка. Илья считает, что так ей лучше, чем с красными волосами, но, как говорится, хозяин-барин. У Лены нежный свадебный макияж в тон волосам и платью, она улыбается своей немного хищной улыбкой. Хищности ей придает, наверное, слишком острый кончик носа, но Илья никогда не считал, что он ее портит.

Илья переводит ненавидящий взгляд на того, кто стоит по правую руку от Лены. Ее жених, теперь уже муж. Лена взяла его невыразительную и простецкую фамилию – что-то вроде Рукосуевой или Табуреткиной, которую Илье неприятно произносить даже мысленно. Про себя он по-прежнему обращается к ее романтической девичьей фамилии – Чайкина. Мужа Лены зовут Петр. Человек с именем Петр одновременно может быть и царственной особой, и поросенком на тракторе из мемных детских книжек Петрушевской, и пионером-двоечником из советского фильма. Но муж Лены не тянет ни на одну из этих ролей. Петр высокий – хоть и до Петра I, конечно, далеко – и удивительно нормальный, лишенный выразительных черт. Определенно хорош собой, но его красота кажется среднестатистической, как у человека со стоковой фотографии: Илья оценил бы его внешность на шесть из десяти. Такие люди, как муж Лены, всегда хорошо устраиваются в жизни, берут от нее лучшее и живут без особых потрясений.

Илья смотрит на свадебное фото Лены и Петра до тех пор, пока изображение не начинает расплываться из-за подступающих слез. Он делает это, чтобы стало еще больнее. I hurt myself today, – пел Трент Резнор в песне о героиновой зависимости[3]. Илья тоже безнадежно зависим, он обречен.

Илья выходит в коридор, приближается к зеркальному трюмо в прихожей. Ненависть к себе достигает предельной концентрации. Он хочет разбить зеркало кулаком и даже замахивается, но боится, что осколки порежут руку и он умрет от кровопотери. Поэтому исторгает сдавленный стонущий звук, означающий, что игра проиграна на первом же уровне.

– Ты что там воешь? – спрашивает мать из кухни. – Молоко кончилось. Сходи купи, пропердись, а то плесенью уже скоро покроешься, как старая колбаса.

Судя по всему, она даже и не заметила, что он уходил.

Глава 4

Прочитано. Она онлайн.

Елена 15:35

Привет, дорогой! Ух как неожиданно))) Спасибо!!! Я увидела в профиле, что у тебя тоже не так давно был ДР. Так что и тебя с прошедшим) Представляешь, а ты мне приснился на днях!

Я щас сдохну, подумал Илья. Но выждал несколько минут, чтобы показать, что переписка «ВКонтакте» – не самая важная часть его жизни. Пусть думает, что у него есть дела.

Илья 15:41

Спасибо! Я не справляю др, правда) А что я делал во сне?

Елена 15:42

Да не помню уже))) Что-то эпизодическое, но милое. Как будто ты в Москве был, и мы гуляли, и вокруг цветочки и птички всякие

Ему захотелось обнять и расцеловать Лену через расстояние, перетечь к ней через отверстие камеры над экраном. Но по-прежнему нельзя отвечать сразу. Если он ответит сразу, он потеряет привлекательность, как использованный носовой платок. Нужно, чтобы она уяснила: он не волочится за ней, у него есть какое-никакое достоинство! Поэтому он ждет еще ровно три минуты.

Илья 15:45

Не поверишь, но я как раз собирался)

Он немного подумал и добавил:

Илья 15:46

Меня тут позвали просто

Елена 15:46

Рили? А насовсем или просто погулять?

Кто позвал?;)

Илья 15:48

Надеюсь, что насовсем. Хочу недвижку купить

Елена 15:49

Оооо) Здоровья погибшим)

С этим тут прям не оч

Все дико дорого

Мы снимаем на севере недалеко от работы моей. Метро Аэропорт. А если покупать, то нам только в Новой Москве светит, не хочу за МКАДом жить

Сообщения Лены сыпались на него, как монетки в мобильной игре-таймкиллере. Московских аэропортов Илья знал только три: Шереметьево, Домодедово и Внуково. А что, возле них есть метро? Спросить он постеснялся. Надо погуглить. Ну и придурок. Собрался совершать масштабный переезд, который полностью изменит его жизнь, а не знает о месте, куда собрался, ровным счетом ничего. Кроме того, что там живет Лена. И Никита, конечно.

Уловка, кстати, сработала. Потому что она спросила:

Елена 15:53

Илья, а ты в Москву к девушке переезжать собрался?)

Ну, можно сказать и так.

Илья 15:54

Неее, меня друг позвал))

И добавил:

Девушки нет пока что)

Он представил, как она сейчас спросит: «А что, у такого, как ты, может быть девушка?»

Елена 15:55

Ясно)

И что-то долго печатает. Три маленькие точки переливаются на экране, и Илье кажется, будто он, накрепко пристегнутый в тесной вагонетке, поднимается на пиковую точку неправдоподобно высоких американских горок. Он набирает в грудь воздух за секунду до разрыва сердца, до неминуемой смерти. Три точки мигают, а потом исчезают. А потом опять мигают.

Проходит пятнадцать минут. Как правило, в таких случаях человек пишет что-то сложное и противоречивое. Что-то, что заставляет быть осторожным в формулировках, писать и тут же стирать. С одинаковым успехом она могла вот-вот признаться ему в любви или предъявить нечто неприятное.

Илья хотел было присосаться к ашкудишке, но вспомнил, что бросил. Тогда он вернулся к еще более архаичной привычке – содрал заусенец на большом пальце. Заусенец закровил, Илья сунул палец в рот и немного перевел дух.

Полчаса он смотрел на открытое окно чата. Вышел из-за компьютера и лег на диван. Он пролежал, пялясь в потолок, где-то минут сорок, а потом вскочил и кинулся к компу – в переписке так и стояло последнее сообщение от Лены: «Ясно)». Она не в сети. Он сделал что-то не так. Он явно испортил о себе впечатление, и Лена больше не хочет с ним говорить. Но чем он провинился: неужели тем, что у него нет девушки? Она, наверное, поняла, что он неудачник и девственник. Это невозможно скрыть, это читается даже на расстоянии.

Илья снова прилег и, обессиленный от тревоги, заснул. Когда он проснулся, было уже темно. В окно светил фонарь, лезли наполовину облетевшие ветви.

Елена 20:45

Знаешь, когда ты мне приснился, я подумала, как давно мы виделись и как мы с тех пор выросли. Даже мама мне постоянно говорит, как я изменилась) Я всегда считала, что тебе не место в нашей гнилой шараге, и поэтому очень рада, что ты наконец созрел. Мне кажется, ты яркий человек и тебя здесь ждет интересный жизненный путь. Когда ты к нам в итоге? Я, короче, удалила своего бывшего отовсюду безвозвратно))) Главный мудак моей жизни, ахах. Ты помнишь его по-любому. Свою чудесную подругу-блядину, которая с ним трахалась, я тоже удалила))) С Петей мы женаты уже давно, он друг моего однокурсника по Плешке, тоже разраб.

В Москве у меня не получилось перевестись, и я поступила снова на первый курс. Пробовала в Вышку, в МГУ на мехмат, в МФТИ, недобрала. Но даже Плешка и наша шарага – это небо и земля. Пока училась, успешно прошла стажировку аналитиком, и мне предложили работу, до сих пор тут. Все круто, стабильно, нравится. Спасибо, что написал, думала, я по нашему захолустью и по шараге никогда в жизни скучать не буду, а оказалось, я все же немножко скучала! Расскажи мне, как там, какие новые кафешки появились, открылся ли у нас «Юникло». «Белая ворона» еще работает? А про Круглова и Балябину знаешь че-нить? Расскажииии, мне все интересно пипец, хочу покрысить)))

А вообще, пиши мне лучше в тг, я там быстрее отвечаю: helen_chaika

Ему захотелось взлететь и стать точкой в небе. Стать самолетом и приземлиться у метро «Аэропорт».

Дайте мне белые крылья, – я утопаю в омуте,

Через тернии, провода, – в небо, только б не мучаться.

Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком

Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!

Песню группы «Порнофильмы»[4] разорвали на каверы уличные и ютуб-музыканты. Эта песня свела с ума «Тик-Ток», звучала из каждого утюга, каждый безнадежный романтик цитировал ее в твитах. Но, несмотря на затасканность, Илья ее любил, как любят простое и вкусное блюдо вроде пасты карбонара. Илья ненавидел быть как все, но не мог не признать, что у хорошего продукта всегда множество поклонников. Авторы песни попали в сердца тысяч парней, таких же, как он, – живущих «в диапазоне между отчаянием и надеждой», как назывался альбом, где вышел этот трек. И теперь надежда в этом диапазоне достигла экстремума.

Какое длинное и обстоятельное письмо. Илья ценил это. Он так долго ждал момента, когда сможет снова с ней говорить. И вот сейчас они говорят. Он чувствует ее интерес, легкий флирт, но в то же время искренность и тепло через экран. А скоро он окажется по ту сторону экрана. Скоро он увидит ее снова.

Илья в очередной раз почувствовал, как душа и тело разделились. Душа Ильи завидовала телу, которое скоро переедет в Москву. Илья завидовал сам себе. И сказал сам себе: чувак, если увидишь ее, передай, что я ее люблю. Он не мог больше ждать. С одной стороны, это был странный поворот судьбы, а с другой – он сам же ею и управлял. Это было чудесно и асинхронно, словно он на вечеринке в клубе посреди танцпола – и музыка закончилась, но ритм продолжает звучать в оглушенных ушах. Он вышел из-за компа и встал посреди комнаты совершенно растерянный.

Готовясь к переезду, Илья строчил заметки в телефоне, ставил галочки напротив выполненных дел, но списки становились только длиннее. Он мог проснуться среди ночи, вспомнив, что нужно продлить рецепт на антидепрессанты, которые ему назначили от тревожности, и, возможно, попросить увеличить дозировку: на новом месте точно придется много нервничать. Он просыпался, вспомнив, что напоследок хотел сходить в свой любимый крафтовый бар и поесть там бургер с вишней и сыром дорблю; вернуть однокурснику Сереге книгу «Дом листьев» Данилевского, которую Серега давал почитать еще до ковида (если честно, он ее открыл, одолел три страницы и поставил на полку). Переезд оказался не таким быстрым, как Илье хотелось, но зато четко спланированным, жестко организованным – как эвакуация из торгового центра, где объявили пожарную тревогу.

По ночам душа Ильи покидала его пожароопасное же от любви тело и летала над низенькими крышами родного города, прощаясь с ним. «Как больно, когда города нас хотят разорвать». Им это почти удалось, но города разные, а небо, небо-то одно, и оно объединяет все города одним морозным осенним дыханием. Илья стоит перед распахнутым окном, видит, как изо рта вырывается облачко, и представляет, что это его душа, которая прежде него летит в Москву, к Лене. Он так долго мечтал у окна, что его продуло и он простыл прямо перед самолетом в середине ноября.

Вопреки представлениям о дне, когда он покинет родной город навсегда, Илья не осознавал свои действия, не любовался собой со стороны, будто снимается в клипе. Он даже музыку не мог слушать от тревоги и в такси до аэропорта, который представлял собой одноэтажный барак, ехал в полной тишине. С городом он давно попрощался мысленно, и в окно смотреть не хотелось. Все, что Илья мог подумать напоследок о своем городе – что он потонул в липкой, грязной снежной каше и стал невыносимо мерзким. Хотелось поскорее его покинуть в надежде, что в Москве будет посуше.

Только маску не забудь, предупредил Никита: штрафуют жестко. «И я знаю, что ты не хочешь, но необходимо „ширнуться шмурдяком“, как ты это называешь, и везде показывать фИ-код, иначе тебя никуда тут не пустят». Они договорились, что Никита встретит его в Шереметьеве. Жить Илья в первое время будет у него, в Кузьминках, платить надо только за интернет и коммуналку. Потом он немного изучит город и будет подыскивать доступный вариант ипотеки. У Ильи были кое-какие сбережения для первоначального взноса: как ни пеняла на него мать, что он все транжирит на шмотки, оказалось, не все. На новость о его скором переезде она среагировала со скепсисом, но хотя бы без скандала. Впрочем, она в принципе уже давно не устраивала скандалов, и лишь по старой, детской памяти Илья все еще ждал, что она будет вопить нечеловечьим голосом и колошматить посуду.

«Кому ты там всрался в этой Москве? Прямо-таки Никита позвал? У Никиты живи аккуратно, он парень чистоплотный, не будет терпеть, если станешь борзеть и засираться, как дома. Ипотеку не бери, это ярмо на двадцать лет. А если ты раком заболеешь, как ее будешь выплачивать? Не накопил на квартиру в Москве – сиди на родине, работа есть, жилье есть, все есть, чего тебе еще надо. Ну, дело твое, конечно, мать никогда не была для тебя авторитетом».

Что правда, то правда.

Оказавшись в Москве, Илья первым делом выяснил, что возле метро «Аэропорт» никакого аэропорта нет. Никита рассказал, что район, в котором живет Лена, называется в честь советского Центрального аэродрома имени Фрунзе, на месте которого сейчас построили огромный ТЦ «Авиапарк». А возле действующих аэропортов – их насчиталось не три, как думал Илья, а пять, включая бизнес-аэропорт Остафьево, – метро не было. Никита сказал, что к 2023 году построят станцию метро «Аэропорт Внуково», и это будет первая и единственная возможность добраться до аэропорта на метро.

– Я все на твою куртку засматриваюсь, – сказал Илья. – Классная, где купил? Теплая?

– Ага! Нравится, да? Знал, что ты заценишь. В ЦУМе, прикинь.

– А-хе-реть. Там же цены просто трындец. Даже спрашивать не буду сколько. Я двадцатку максимум готов отдать за куртку. Лучше буду на доставку каждый день тратиться, чем такие дорогие шмотки покупать. Хорошие вещи за недорого и в секонде нарыть можно, если знать, где рыть. А ты птица, конечно. Успешный успех, все дела.

Никита хмыкнул. Было видно, что одобрение Ильи ему приятно. Хотя, наверное, Никита уже давно не нуждается в чьем-либо одобрении. Илье же оно жизненно необходимо. Он хотел компенсировать внешнюю непривлекательность вещами, заморачивался насчет шмоток, знал адреса винтажных секонд-хендов, где покупал куртки Carhartt и Dickies, джинсы Levis и футболки с мерчем любимых групп: всегда брал размер побольше, чтобы казаться внушительнее.

– Тоже выглядишь круто. Мне всегда нравилось, как ты одеваешься.

– Да ну, просто базовый чел. Я еще в дорогу напялил черт-те что, лишь бы удобно было.

– Вот именно, вроде простые шмотки, но тебе все идет. Как-то умеешь выбирать.

– А то. Если бы я еще и одевался стремно, я бы вообще был уродским уродом. Хотя меня даже шмотки не спасут.

– Ты не урод, достал. – Никита сделал вид, что зевает от скуки.

Он приехал в аэропорт на своей машине: ездил на белой «Киа К5».

– Че ты себе БМВ не купишь? – спросил Илья, пристегиваясь на переднем сиденье. – Средства же позволяют.

– А кореец тебе чем не нравится? Отличная машина со своим стилем. Я очень доволен.

– Ну, бэха статуснее. Ты же тимлид.

Никита усмехнулся:

– Тимлид в провинции, может, и покупает БМВ. А тимлиду в Москве не нужны эти распиаренные понты. Вот ты переехал в Москву – и скоро сам все поймешь.

– Типа я мыслю как провинциал? Ну пардон, какой есть.

– Чего ты сразу ощетинился? Я на тебя не нападаю. Я не говорил, что быть провинциалом – плохо. Но образ мышления в мегаполисе меняется. Когда я приехал, у меня были совсем другие ценности. Я из кожи вон лез, чтобы казаться лучше и успешнее, чем я есть. Но через пару лет начал присматриваться к людям, понял, чем они живут. Стал осознаннее. Мне Москва помогла привести мысли в порядок и стать самим собой.

– Норм. То, что мне нужно сейчас.

– А сам-то ты что-то начал делать для этого?

– Ну, в первую очередь я переехал.

– Логично!

Друзья довольно неловко заржали, но Илье вдруг стало свободно и легко. Усталость задолбала, надоела: усталость от перелета и тяжелого чемодана, усталость от тревоги. Усталость от одиночества, стыда и безответной любви. Сколько в его жизни тяжести. Ницше писал, что дух тяжести – это демон, благодаря которому все вещи падают на землю. А кто хочет быть легким – тот должен любить себя самого. Как бы ему хотелось хотя бы на денек почувствовать любовь к себе. Просто почувствовать, что это. Но такого себя, какой он есть, любить невозможно. Нужно меняться. Поможет ли в этом Москва?

– Теперь все нужно менять. Начать с работы. Короче, надоело прозябать. Я решил собеседоваться в «Зомбарь».

Так программисты между собой называли «Зорро». «Зомбарь» – потому что в «Зорро» была своеобразная корпоративная культура: говаривали, там работают настоящие зомби, готовые сожрать твой мозг за любой плохой отзыв об их любимой шарашке.

– Амбициозная соковыжималка. Одобряю. Но на тебя совсем не похоже. Почему именно туда?

– Ну… Короче, помнишь Лену?

– Это та твоя девушка на первом курсе?

– Да не моя она девушка! – разозлился Илья. – Но типа хочу, чтобы была моя. Типа вот.

Когда он терялся от волнения, то начинал сыпать словами-паразитами и ненавидеть себя за это. Косноязычный болван.

– Странная стратегия. Ладно. Есть конкретные планы?

– Пока нет. Точнее, есть, просто не хочу делиться. Но, когда мы поженимся, ты будешь свидетелем.

– Сочту за честь. – Никита хихикнул. – Что еще?

– Решил, что беру ипотеку. Кое-что подобрал, но нужен риелтор. Ты не думай, что я у тебя пропишусь навечно. Как только будет куда – съеду.

– А, да не парься. – Он махнул рукой. – Живи, сколько влезет.

Навигатор показывал час двадцать пять, но спустя двадцать минут по-прежнему показывал час двадцать пять. Никита водил виртуозно и ловко лавировал в пробках, что вызывало у Ильи восхищение. Сам он из-за тревожности никогда не сел бы за руль.

За окном стройка сменяла промзону, промзону сменяли спальники. Новостройки, панельки, хрущевки, воткнутые между ними супермаркеты и киоски с шаурмой. Серое небо. Снегодождь лупил в лобовое. Илья бежал от снегодождя и приехал в снегодождь. А все потому, что он сам похож на снегодождь со своим мерзким характером. Такой же промозглый (и безмозглый) нытик.

– Выехали на Волгоградку. Скоро уже, потерпи, задолбался, наверное, – сказал Никита подбадривающим тоном. – Сейчас увидишь мои Кузьминочки.

Илья пытался запомнить дорогу. Они проехали станцию метро. Возле – аптека, точка с кофе навынос, несколько устаревших торговых центров, как из нулевых. Опять же – будто и не уезжал из провинции. «Киа» повернула направо и проехала вдоль тихого бульвара. Наверное, когда станет зелено, будет приятно по нему ходить, – сейчас же все выглядело обледеневшим.

Никита сказал: подъезжаем. Они попали на длинную улицу, тянущуюся вдоль парковой ограды.

– Улица Юных Ленинцев. Я говорю: «юных ленивцев». Вот наш парк! Он просто огромный. Живу прямо напротив входа. Я его обожаю. Жаль, ты в такое время приехал, что сейчас не погуляешь особо.

– Ага. – Илья зевнул.

Машина проехала «Пятерочку» и вереницу хрущевок по обе стороны дороги – очень много хрущевок. Илья бы удивился, живи успешный Никита в одной из них.

– Жил бы я в хруще, попал бы под реновацию. Дали бы мне квартиру в новостройке в этом же районе или где-нибудь неподалеку. Но реновации не все рады. Вот, приехали. Первый подъезд.

Он остановил машину рядом с панельной многоэтажкой.

– Тут хотя бы плита не газовая. Я не хотел с газовой. Я их боюсь, они типа взрываются все время.

Илья засмеялся и подумал, что раз Никита тоже говорит «типа», то и ему можно.

В доме были магазин рыболовных снастей и два подъезда. Они поднялись на тринадцатый этаж.

– Живу на несчастливом этаже, – прокомментировал Никита, отпирая дверь. – Но крупных неудач за все время не случалось, тьфу-тьфу. Вот. Проходи, будь как дома, путник.

На порог со звонким лаем выскочил рыжий корги.

– Геша! Привет, мой хороший! Привет, малыш! Тише, тише! Свои! Это Илья. Илья тоже хороший. Илья будет жить с нами. Да, Илья? Да, Геша? Ну иди сюда!

Илья встал в прихожей истуканом, зажмурив глаза. Но пес уже совершенно спокойно его обнюхивал и дружелюбно вилял хвостом. Илья видел Гешу на фотках, но совсем про него забыл. Полное имя пса было Гегель. Никита, смеясь, сказал, что ему уже стыдно за эту кличку, которую он решил дать щенку во время увлечения философией на втором курсе. Со временем Гегель сократился до Геши, и пес на это имя радостно и молниеносно отзывался. По своей натуре он совсем не был философом. Придурковатая веселая псина.

В квартире было две комнаты. Никита жил и работал в большой, а маленькая пустовала. В большой над разобранным гигантским диваном висела гирлянда – желтые огоньки, прикрепленные к ней полароидные снимки – и большой флаг с символом «Ом». Этот интерьер Илья тоже сразу узнал по социальным сетям друга. Почти во всю стену тянулся огромный книжный стеллаж. Илья подошел к нему и прошелся глазами по корешкам: ничего интересного, в основном книги по буддизму, индуизму и психологии бизнеса. На большом письменном столе в скандинавском стиле стоял макбук в окружении канцелярии и разноцветных керамических вазочек, явно сделанных вручную. Над столом висела пробковая доска с розовыми, оранжевыми и лимонными стикерами, на которых было что-то нацарапано второпях. Рядом с компом стояла расписная фарфоровая статуэтка Ганеши.

– Прикольный, – сказал Илья.

– Бог мудрости и благополучия, – объяснил Никита. – Слоны в Индии считаются самыми умными животными. Мне нравится этот чувак. Он очень добрый.

– А почему у него всего один бивень?

– Ой, я так рад, что ты спросил. – Никита оживился. – На этот счет есть несколько легенд. Например, в одной Ганеша сражался с великаном, отломил свой бивень и бросил во врага, а бивень оказался волшебным и обратил великана в крысу. Она стала ездовым животным Ганеши.

– Чего? Как слон может ездить на крысе?

– Ну, на картинках это такая гигантская крыса. Еще есть версия, что бивень Ганеше отсекли топором за то, что он не пустил брахмана в покои своего отца Шивы. Но мне больше всего нравится легенда, в которой Ганеша писал под диктовку «Махабхарату» и случайно сломал перо – и вот, чтобы не упустить ни слова, отколол бивень и стал писать им. Такое самопожертвование ради знаний. Очень вдохновляющая история.

– Маха… понятно.

– Смотри, что у меня еще есть! Помнишь?

Никита потянулся и достал с полочки красивую бронзовую пепельницу с крышкой. Протянул Илье. В пепельнице, как в египетском саркофаге, лежал желудь.

– Как мило. Я думал, ты его выбросил давным-давно.

– Как я мог! Ты говорил, что именно он поможет мне добиться успеха в Москве. И вот я здесь. Я уверен, что твоя дружба мне помогла. Я этот желудь очень берег, он мой талисман.

– У-у-у, сейчас расплачусь. – Илья осклабился.

Комната, которая досталась Илье, оказалась ничем не примечательной. Было видно, что Никита туда практически не заходил. В центре комнаты – узкая полутораспальная кровать. Как позже объяснил Никита, для хорошего сна кровать должна стоять изголовьем на восток – и так, чтобы к ней можно было подойти с трех сторон. Он еще процитировал какого-то даосского мудреца: «Жизнь – это сон, а сон – это явь». Илья ответил, сославшись на своего любимого Шопенгауэра: «Мир – это кошмарный сон».

На кровати лежали три аккуратно сложенных голубых полотенца.

– Сделал бы тебе из них лебедей, как в египетском отеле, да не умею! – улыбнулся Никита.

Спальня действительно походила на гостиничный номер. Илье было не привыкать к аскетичным интерьерам, но этот выглядел гораздо свежее, чем обстановка в его комнате дома. Над кроватью – спокойные акварели, изображающие поле лотосов и луну над горой: рисовала какая-то знакомая Никиты, видимо, та же, что изготовила вазочки. Столик и деревянное кресло в углу, накрытое ворсистым пледом, лаконичный ночник на прикроватной тумбе, рядом – умная колонка «Алиса». Телевизора в квартире Никиты не было. Зато из-под кровати вырулил робот-пылесос.

– Его зовут Авалокитешвара, – сказал Никита. Илья прыснул. Он подумал, что через пару лет Никите станет так же стыдно за это имя для пылесоса, как и за имя Гегель для собаки.

Месяц ушел у Ильи на адаптацию и освоение Кузьминок. Было холодно и скользко: к удивлению Ильи, в Москве плохо чистили дорожки ото льда. Ноги в мартинсах буквально разъезжались в шпагате, а сердце ухало. Никита написал жалобу в «Жилищник», приехала машина с рабочими, и лед у подъезда худо-бедно отдолбили.

Илья много работал и много спал. Ему казалось, что Москва отнимает у него силы, хотя он толком еще и не видел Москвы. Несколько раз друзья выбирались в вечерний центр – ездили на метро, потому что Никита не хотел заморачиваться с парковкой. В первый раз Илью больно прихлопнул турникет, потому что он затупил, прикладывая карту «Тройка». В подземке из-за толпы народа у него случилась паническая атака, а затем еще одна – уже снаружи, прямо посреди ресторанной улицы Пятницкой. Никита выручил: подсказал дыхательные практики из йоги. Илья относился к такому скептически, но тогда ему было так хреново, что он согласился бы на что угодно, лишь бы полегчало. Вернувшись домой, замерзший Илья набрал горячую ванну с пеной и решил, что к освоению центра Москвы он пока не готов и не будет браться за все сразу.

Новый год друзья встретили дома из-за ковидных ограничений: все рестораны в новогоднюю ночь работали только до двадцати трех ноль-ноль, к тому же Илья спохватился слишком поздно, все уже было забронировано. Праздник омрачался и тем, что Никита не пил алкоголь. Совсем никакой. Илья же каждый Новый год по традиции выжирал бутылку виски в одиночку, смотрел старые ужастики и строчил злые обиженные посты в «Твиттер», которые никто не лайкал. В последний месяц ему было не до соцсетей, и он совсем забросил свой блог, коротко отписавшись о переезде. Илья изголодался по живому общению, и весь первый месяц они с Никитой болтали так долго, что в глотках начинало першить. В конце концов, оба уставали говорить и разбредались по комнатам каждый со своим ноутбуком. В новогоднюю ночь Илья решил тоже не пить из солидарности: он панически боялся испортить отношения с Никитой и в его доме играл по его правилам.

Мысли о Лене тоже перешли в спящий режим. Илья собирал себя заново после переезда и был еще не готов ей написать. Он готовился к этому событию, как к выступлению перед многотысячной толпой на стадионе. И вот наконец: Новый год – хороший повод, чтобы заявить о себе. В прошлый раз он написал ей на день рождения, и это сработало. А тот факт, что он трезв, отчасти играл ему на руку – не сболтнет лишнего, не смутит ее напрасным овершерингом. Он расписал длинное искреннее пожелание, в котором высказал, как рад, что они снова общаются. Лена ответила в ту же минуту, просто: «С Новым годом, ура!»

Илья 01:37

Я в Москве уже, кстати)

Не прочитано.

Он написал: «Увидимся?» А потом стер.

На следующий день сообщение все еще не было прочитано. Ну, первое января – имеет право не отвечать. Спустя сутки сообщение по-прежнему висело с одной галочкой. Вторая галочка появилась пятого, но Лена так ему и не ответила, а сегодня уже семнадцатое. Илья раздосадованно кладет телефон на столик.

– Мне флэт уайт, – сказал Никита.

– Что? – переспросила молодая официантка глухим голосом. Илье показалось, что она выглядела как победительница сельского конкурса красоты. Пустые темные глаза, наращенные ресницы-опахала с эффектом 30. Хотя тут все 50. Разблокировано воспоминание. Да-а-а, 50 – это любопытный артефакт прошлой эпохи.

В детстве он один раз побывал в кинотеатре 50, когда такие только появились и были в диковинку. У Ильи был день рождения. Первый год без бабушки. Ради него родители созвонились, и голос матери, пока она говорила с отцом по телефону, был хоть и привычно холодным, но относительно спокойным. В честь праздничного дня они втроем влезли в хорошее настроение, как влезают во вчерашнюю футболку, потому что чистых не осталось, и пошли в этот самый 50. Выбор там был невелик: снежная гора, подводный мир и дом страха. Решать доверили имениннику, и Илья выбрал склоны: дом страха – страшно, а подводный мир – скучно. Сеанс длился пять минут. На экране показывали спуск с пиксельной горы плохого качества, в лицо летели брызги воды и немного двигались кресла. Отец возмущался: и что, это все? Хотел было поскандалить и вернуть деньги, но мать сделала злобное лицо и сказала, что он всегда все портит. Илья примирительно вклинился между родителями: знаете, когда мы съезжали с горы, я что-то почувствовал, немножко даже в груди ухнуло, так что это было не зря. Отец проворчал: ну хорошо тогда. Затем все пошли есть в «Макдоналдс». Отец заглотил пару квелых картофелин фри, обмакнув их в кетчуп (бабушка сказала бы «кепчук»), сказал, что не голоден, и заторопился к своей новой жене.

Родители уже давно не жили вместе. Четыре года отец с секретаршей Юлией и маленькой Кирой ютились по съемным жилищам, а потом заняли освободившуюся бабушкину квартиру. Бабушка в последний год жизни много плакала и говорила, что Юлия – «колдовка» и ворожила на отца, «втыкала иголки в дверь», разрушила чужую семью. Говорила, что примет и впустит в свой дом Юлию с ее «прицепом» только через свой труп – ну, так, собственно, и вышло.

Юлия была высокой худой женщиной с короткой, словно ощипанной, стрижкой, бровями-ниточками и прокуренным контральто, которое странно будоражило Илью. Она всегда зазывала его в гости, но он был у них всего раз. Квартира тотально преобразилась после бабушкиной смерти. В просторной двушке – некогда с пестрыми коврами на стенах и уютным креслом, изрядно подранным котом, – торжествовали дурновкусие и евроремонт. По всему периметру потолка Юлия вмонтировала лампочки – не сама, конечно, а с помощью пьющей бригады. В спальне она построила подиум, на котором возвышалась новая кровать с хромированными ножками. Бабушкину люстру с абажуром безжалостно выкорчевали из потолка, и теперь там зияла глянцевая навесная гладь. На светлой кухне, всегда жаркой от солнца и включенной плиты, где бабушка лепила для Ильи фирменные вареники с мясом, «фартук» сделали ярко-красным и блестящим, как пожарная машина.

У них в гостях Илья давился невкусными магазинными пирожными, которые умудрялись быть одновременно слишком жирными и сухими (не то что отменные сладкие пирожки бабушки). Чаепитие проходило под вопли Киры из детской, где отец на полной громкости смотрел плазму. Единственное, что осталось от прежней квартиры, – бабушкин кот Фунтик, которого мама не захотела взять, и он перешел в наследство отцу. Обычно кот грелся на подоконнике и не обращал на Илью никакого внимания, делая вид, что они незнакомы. Илья вежливо поблагодарил Юлию, и она обняла его, обдав запахом тонких сигарет и духов «Жадор» – духов, которые теперь всегда ассоциируются у него с запахом чужой красивой женщины.

Илья очнулся от воспоминаний и принялся дальше рассматривать официантку. Две расстегнутые пуговицы на белой рубашке, в смуглом декольте – безвкусная золотая цацка. Иссиня-черные волосы убраны в небрежный пучок, вытатуированные брови – такого же цвета. Отдающие коричневым щеки двигаются в такт неторопливому жеванию жвачки. Не иначе как устроилась в кафе мужиков клеить. Но Илья бы, как говорится, не вдул.

– Флэт уайт, пожалуйста, – повторил Никита.

– Хорошо, – сказала девица так, словно делает ему великое одолжение.

– А мне бамбл, – подал голос Илья.

– Бамбла нет.

– Тогда капучино. Капучино есть?

– Молодой человек, извините, флэт уайта тоже нет. – Официантка обратилась к Никите, проигнорировав Илью.

– А капучино есть? – спросил Никита.

– Капучино есть.

– Тогда мне капучино.

– Мне тоже капучино, можно? И вителло тоннато. Есть? – Илья аж подпрыгнул на стуле.

– Пиццу «Вителло тоннато», поняла.

– Да почему пиццу-то?! Просто вителло тоннато. Холодные закуски.

Чертова дура.

– А. Его тоже нет.

Никита едва сдерживал ржач. Илья был похож на закипающий чайник.

– Тогда я ничего не буду.

– А капучино?

– Да, будьте так добры!

Официантка медленно, как ленивец, уползла в сторону кухни. Это было первое сравнение, что пришло Илье на ум. Почему он мыслит штампами? Хотя они же на улице Юных Ленивцев – скорее всего, поэтому. Но по факту ленивец – это его мозг, который отказывается думать. Избалованный, раскормленный, как фастфудом, мемами и короткими вирусными видео. Еще в 2013 году Илья сохранил «ВКонтакте» черно-белую картинку: счастливые, стройные парень с девушкой в купальных костюмах резвятся в море. Они говорят друг другу: «Ненавижу думать!» – «Я тоже!» Илья любил этот мем, потому что тоже ненавидел думать. На картинке были изображены типичные альфа-самец и альфа-самка, а им все прощается. Им можно быть тупыми, а Илье нельзя. Будь Илья тупым, он бы просто не выжил.

Никита, несмотря на имидж в соцсетях, вовсе не тупой обитатель качалки и достигатор «успешного успеха». Он, в отличие от героя того старого мема, очень любит думать. Никита тот еще философ, сдвинутый на духовности. Он считает, что она открывает какие-то сверхвозможности. Никита мастер, что называется, «прогнать телеги». Его «телеги» наполнены эзотерическим смыслом: что-то там про силу духа, энергию, аффирмации, про огонь в глазах. Он всегда на скотском позитиве, даже хочется его порой треснуть. У него стакан вечно наполовину полон. Да какой там наполовину, в его стакане с излишком, течет через край. Никита пьет только флэт уайт и минералку «Сан Пеллегрино» из «Азбуки вкуса», в кафешках, так уж и быть, берет «Жемчужину Байкала» и капучино, когда флэт уайта нет в меню. Он говорит, что вся минералка разная на вкус и что «Сосновый лес» – самая ужасная вода. Илья разницы, хоть убей, не чувствовал. Вода как вода, это же просто вода. Илья бы и из унитаза мог попить, если бы умирал от жажды.

Стакан Ильи пуст, пожалуй, даже больше чем наполовину. Он – потухший костер, севшая батарейка, треснутая яичная скорлупа, из которой понемногу вытекает жизнь. Хотя он, наверное, умный. Периодически Илью клинит, и он начинает тревожиться: вдруг отупел? – тогда он начинает проходить тесты на ай-кью. На эту тему Илья готов говорить долго, будь это хоть кому-то, кроме него, интересно. В среднем у мужчин и женщин одинаковое ай-кью, но у женщин гораздо лучше с вербальным интеллектом, а у мужчин – с невербальным. Поэтому мужчины чаще выбирают инженерию, а женщины – гуманитарные науки. Женщинам в айти, как правило, делать нечего, хотя некоторые выстреливают: Илья был некатегоричен и допускал исключения.

Программистов Илья не уважал, хоть и сам был программистом. Он не особо гордился тем, кем стал. Илья считал, что инженеры умнее программистов, поскольку инженерия сложнее: программистам, например, не надо крутить 3В-детали в голове. На Западе у серьезного инженера среднее ай-кью – сто двадцать. У программиста – сто десять. Не так уж и много, примерно как у отличника из обычной провинциальной школы. Илья и сам был отличником – пусть не из совсем обычной школы, а из приличной гимназии, но все же провинциальной. Однако его ай-кью повыше. Тесты показывали около ста тридцати, но была одна проблема. Ай-кью-тест делится на блоки: память, скорость обработки информации, невербальный интеллект и так далее. Все тесты Илья проходил на английском языке. Тест на вербальный интеллект, где задания связаны со словами, для достоверности стоило проходить на родном. Хорошего теста на русском языке Илья так и не нашел, поэтому не смог измерить свое ай-кью по всем параметрам и получить суммированный результат. Илью это нервирует, поэтому он проходит все тесты на ай-кью, которые только находит, и подсчитывает средний показатель.

Допустим, тесты говорят, что Илья умный. Ну, ему хочется так думать. Но ум и креативность, а также то, что называют простой деревенской смекалкой, – разные вещи. Никита говорит, что Илья может все. Я-то, может, и могу, но мне так лень, думал Илья. Пусть за меня напрягается кто-то другой. Пусть кто-то другой придумывает более поэтичные описания для нерасторопной официантки. К тому же есть кое-что похуже штампов: отсылки к Гарри Поттеру по любому поводу. Едва он подумал об этом, как сразу начал злиться на перезрелых фанов очкастого детины с волшебной палочкой, напоминающей секс-игрушку. Илья злится просто так, особо не рефлексируя. В нем вообще много злости. Он не знает, куда ее девать, и злится на все подряд. Как в фильме детства «Дневной дозор» – будто бы все время пьет сок «Злой». Вот это удачное сравнение, неизбитое.

– Может, нажалуемся на нее? – говорит наконец Илья. – Я вчера сюда один приходил, она была на смене. Та же песня. Я буду это. Этого нет. Тогда это. Этого тоже нет. Вынос мозга. Новый год уже все справили, пора возвращаться в рабочее русло. И почему это капучино есть, а флэт уайта нет? Флэт делается просто с помощью дополнительного шота эспрессо. У бариста случился инсульт и он это забыл?

– Давай, скажи ей все, что думаешь. Ты же ненавидишь женщин. – Никита усмехается, скаля идеально ровные зубы.

– При чем здесь это? Она не справляется с работой.

– А ты задумайся. Тебя действительно задевает то, что она плохо работает? Может, стажерка, работает день второй. Все еще хочешь обрушить на нее гнев или проявишь милосердие?

– Да не буду я на нее стучать. Обойдется, много чести. Что с нее взять: смазливая студентка, может работать из рук вон плохо – и ей будут это прощать. Она даже не старается.

– Может, самое бесячее для тебя в этой ситуации – это ты сам? Сам хочешь лениться, но чтобы тебе это прощали. Терпишь работу, а потом взрываешься.

– А вы точно психолог? – Илья скорчил рожу.

– Недоволен качеством обслуживания? Можешь, конечно, высказаться. Или отзыв оставить, если не хочешь ругаться. Но представь, что девушка из-за этого вылетит с работы. Подумай, что ты почувствуешь? Сначала минутное удовлетворение, а что потом? Разве тебе не будет стыдно?

Илье показалось, что Никита говорит слишком громко: официантка сделала презрительное лицо, ее движения стали более резкими. Он заерзал на стуле, склонился к своему визави пониже и отрывисто зашептал:

– Никита, мозг не выноси. Меня другое бесит. Цены не соответствуют качеству услуг. На хера вообще нужны эти сраные кофейни? Для кого они? Я считаю, что должно существовать только два вида общепита. Или роскошные рестораны с ценником семь тысяч за ужин, зато язык проглотишь, или чебуречные со столом на улице, где жрешь на сто рублей. Все были бы довольны и каждый получал то, за что платит.

– Зачем тогда сюда ходить? – сказал Никита на обычной громкости и вполне дружелюбно.

– А куда еще ходить здесь? Ничего нет, паршивый спальник.

– Эй, не обижай мои любимые Кузьминочки. Ты у меня живешь, забыл? Не нравятся Кузьминки – снимай на Патриках. Там-то уж есть где тусоваться.

– Сорян, умолк. Не хотел обидеть.

Вечно он как что-нибудь ляпнет. Надо следить за языком. Илья реально живет у Никиты почти бесплатно. Он собирается купить квартиру в ипотеку в Новой Москве, но дом достроят только к этому лету – полгода ждать еще. Собственных сбережений ему хватало на половину стоимости квартиры. Когда он позвонил матери и сообщил о запланированной сделке, она, как всегда, обрушила на него ледяной душ критики. Почему так далеко, почему в такой жопе, почему не в пределах МКАДа, почему всего лишь студия, почему ипотека всего на десять лет, надо было взять получше и подороже, но на двадцать (хотя раньше говорила про ярмо). А вот у Никиты квартира в Кузьминках, там рядом огромный парк и усадьба. У вас есть рядом парк? И ничего, что Никите квартиру купили родители, это во-первых, а во-вторых, тогда были совсем другие цены. Но и на это у матери был ответ: если бы он, гаденыш Илья, поехал в Москву сразу после школы, как Никита, он бы устроился лучше и заработал на нормальную квартиру, а не на это зажопье у трассы.

– В Кузьминках парк, конечно, классный, – сказал Илья Никите примирительным тоном.

– Парк у нас чудесный. – Тот тут же его простил и оживился. – Можно ходить с палками – скандинавская ходьба. Можно йогой заниматься на берегу пруда. Один раз я делал практику в парке: когда лежал в шавасане, люди подумали, что мне стало плохо, и собрались вокруг.

– Я и йога? Не смеши. Сам в позе лотоса корячься.

– Падмасана она называется. Между прочим, идеальная поза для медитации.

– Ты думаешь, я запомню эти все твои индийские слова?

– Какой-то ты сегодня напряженный.

– Это ты какой-то угашенный об дерево. Сейчас зима. Все обледенело. В парке делать нечего.

– Но настанет лето.

– Откуда ты знаешь? Может, будет ядерная катастрофа? Или на нас сейчас с крыши обрушится кусок льда – и все, мы трупы?

– Действительно, нет оснований считать, что лето настанет. Даже тот факт, что лето настает каждый год, не дает гарантии, что оно наступит и в этом году. Но у меня есть вера. Этого достаточно.

– Любишь же ты вот это все.

Никита прервался на телефонный звонок. Чтоб Илья рабочие вопросы решал по воскресеньям?! Никита сжимает айфон так сильно, что белеют костяшки пальцев. Илья подумал, что у Никиты туннельный синдром, и перевел взгляд на собственную правую руку. Размял ее, хрустнул пальцами.

– Извини, отвлекли. Мне вернуться домой надо будет. Кофе выпьем и пойдем, окей?

Никита трудоголик и с тех пор, как стал тимлидом, пашет по ночам и выходным. Илья, пожалуй, тоже не лодырь, но привык работать в комфортном темпе. Илья себя жалел и никогда не перерабатывал. Зачем жопу рвать, думал он, меня и так мир не щадит, хотя бы сам себя пощажу. Заботу о себе он мыслил как сидение на мужских форумах; просматривание телеграм-каналов с интеллектуальными и не очень мемами; прогулки под постпанк в наушниках. А еще – шопинг в секондах и на маркетплейсах.

Подошла официантка, небрежно поставила на стол два капучино. Кофе из чашки Ильи расплескался, пролился на блюдце. Он взял салфетку и вытер донышко чашки, затем отпил из нее.

– Кофе – кал. Это не капучино, это говночино.

Никита попробовал свой.

– А у меня нормальный. Хочешь, поменяемся?

– Не, я просто сахару насыплю побольше.

– Белая смерть. – Никита предостерегающе сдвинул брови.

– Смерть везде, – скривился Илья. – Слушай, Никита. У меня важный вопрос. Я тут недавно прочитал статью, что в Германии шестьдесят пять процентов мужчин писают сидя. Там, говорят, в туалетах даже таблички есть, обязывающие мужчин писать сидя. А если поднимешь крышку, устройство, приделанное к унитазу, скомандует голосом Ангелы Меркель, чтобы ты срочно сел! Ты ж ездил в Германию. Это правда?

– Ха-ха-ха, вот это ты загнул! Про Ангелу Меркель – сильно. Ни разу не встречал. Но да, в некоторых туалетах действительно есть такие таблички.

– Вот! Большинство – шестьдесят пять процентов! – подавлено воинствующими феминистками. Писать стоя – это область, где мужчина всегда превосходил женщину.

– Почему это писать стоя лучше?

– Тебе серьезно нужно объяснить? Ну, во-первых, в женский туалет всегда очередь. Женщинам нужно куда больше времени, чтобы пописать. Во-вторых, мужчина, который писает сидя, если у него только не отказали почки, – униженный, подчиненный, забитый. Это не мужчина вообще.

– Если тебя это так волнует, то я писал стоя всегда. Но аккуратно, – хохотнул Никита.

– А че там еще есть, в Германии-то?

Илье действительно все это интересно, он, как в старой песенке группы «Комбинация», «простая русская девчонка, за границей сроду не была». Илья боялся, что ему не дадут визу: скажут, что рожей не вышел, или обзовут карликом. Хотя он неплохо знал английский, ему было стыдно за ужасный акцент. Он боялся, наконец, заблудиться в чужом городе. Он и в Москве-то мог заблудиться и всюду таскался за Никитой. Илья тайно радовался, что из-за ковида люди стали меньше путешествовать, и весь карантин чувствовал себя счастливым, даже несмотря на «рабский намордник»: он как бы стал не таким ущербным.

– Мне в Кельне понравилось больше всего. Кельнский собор – мощь. Он огромный, но не давящий, как собор Святого Вита в Праге. Место силы. Я в этом соборе прямо кожей ощущал величие человека, его попытки дотянуться до Бога. Если бы все храмы были такими, как Кельнский собор, то и все люди мира были бы верующими.

– У тебя Бог прям везде.

– Ну да, Он типа и так везде. А вовсе не смерть. Смерти нет.

Илья пропустил очередную «проповедь» мимо ушей.

– А еще где был?

– В Берлине, Мюнхене и так, в пригородах. Берлин не мое, слишком тусовочный, индустриальный, не та стихия. А Мюнхен просто очень консервативный. Скучно и дорого. Жизнь медленная, зато пробок вообще нет. По воскресеньям ничего не работает, но это во всех городах. И в кафе там, кстати, обслуживают куда хуже, чем здесь, так что радуйся и оставь даме чаевые за то, что хотя бы не хамит.

– Оставь сам, ты же богатый. Ну что, пошли? А СЧЕТ НАМ МОЖНО?! – заорал Илья противным голосом, вложив в него всю свою неприязнь к официантке и женскому роду. Девушка подползла к их столику с терминалом и демонстративно протянула его Никите – намекая на то, что он выглядит платежеспособнее Ильи. Илья сделал максимально сварливое и надменное лицо. Никита весь мерзко расплылся и сказал, что кофе был очень хорошим, но девица никак не отреагировала, даже не кивнула.

Друзья вышли из местного ТЦ. На улице Зеленодольской строили огромный молл. Илья не мог дождаться, когда его достроят, а пока приходилось гонять за кофе сюда. Вечные толпы школоты у входа, ужасные магазины на первом этаже с китайским и турецким тряпьем. Место стремное, но ничего приличнее нет. Вообще, выбор жрачки в Кузьминках был ограничен базовым сетевым фастфудом и радовала лишь круглосуточная доставка роллов. На днях Илья нагуглил какую-то несетевую кофейню со сносным рейтингом ближе к Текстильщикам – надо будет сходить.

На остановке ютились людишки в промокших черных пуховиках. Илья тоже был в черном пуховике. Он, как назло, не взял шапку Levis: когда вспомнил про нее, уже стоял за порогом, а ключ торчал в замке. Решил: да хрен с ней, с шапкой. Сейчас же Илья жалел о шапке как о просранной любви всей жизни. Ледяные капли падали на залысины. На тротуаре тут же возникала наледь, и Илья двигался, как в танце, стараясь не упасть в скользящих мартинсах. Давно пора менять резину, чертыхнулся он про себя. Зимние мартинсы у него были не оригинал, но и не откровенный фейк: просто ноу-нейм-ботинки с «Зорро», копирующие самую популярную модель 1460, зато в три раза дешевле. Он их не очень любил и поэтому до последнего ходил в осенних, но оригинальных. А ношеную обувь Илья покупать не любил и вовсе: она служила меньше, да и выглядела не фонтан.

С громким матюком Илья увернулся от брызг огромной лужи, по которой нагло пронесся грузовик. Успел, на куртку попала лишь пара капель, но она и так была мокрая. Они с Никитой остановились возле пешеходного перехода. Сделали же везде эти дурацкие кнопки светофора. Если забыть нажать, можно полдня простоять. На обледеневшей коробочке с кнопкой – надпись «ждите» и под ней черным маркером выведено: «Чуда». Илья не раз уже обращал внимание на проделки шутников-вандалов. Обосраться как мило. «Ждите чуда». «Ждите любви». «Ждите Иисуса». Один раз попалось даже «ждите снижения цен». Ага, как же.

Почему никто не пишет: «Ждите подвоха»? Ждите поноса. Ждите рака. Фантазия в оптимистичном русле у Ильи была строго ограничена, зато всего плохого, что можно ожидать от жизни, он мог бы насочинять на целый авторский календарь «Проклятый год: 365 несчастий». Илья потрогал бугристую ледяную корку пальцем и нажал на кнопку. Загорелся зеленый. Илья сощурил глаза на столб на той стороне дороги. Он разглядел абсолютно то же самое творчество, но над «ждите чуда» кто-то нацарапал крупное категоричное «НЕ». Так-то лучше, подумал он. Какое уж тут чудо, когда ты урод.

– Слушай! – громко обратился к нему Никита, перекрикивая шум удаляющегося грузовика. – Мне неловко было спрашивать в кафе. Вообще, дело как бы не мое. Что там у тебя с оффером?

– Финальное собеседование прошел. Жду вот.

– А она знает?

– Это тебе, смотрю, все знать надо.

Никита сковырнул немного затвердевшего снега с верхушки сугроба и швырнул в Илью.

– Не ехидничай. Можешь не говорить.

– Не знает пока. Как я ей сообщу? «Лена, привет, хочу устроиться в твою компанию, чтобы подобраться к тебе поближе»? Кринж. Так-то это так, но об этом не говорят.

Илье и вправду не хотелось обсуждать с Никитой Лену. Слишком интимно. Слишком трепетно. Лена была далеким призрачным божеством, вершиной в тумане, миражом, обещающим райские кущи. Непонятно, получится все с Леной или нет. К тому же она так и не отреагировала на новость, что Илья переехал в Москву, а писать после этого первым Илья не хотел. Напишет, когда снова появится веский повод – если его возьмут в «Зорро», к примеру.

Телефон мигнул уведомлением. Илья остановился посреди дороги, несмотря на мерзнущие красные уши и холодные порывы в лицо.

– Оффер скинули!

– Ого, в вечер воскресенья?

– Не ты один пашешь по выходным. Погоди, отвечу!

– Соглашаешься?

Конечно, Илья соглашается. Что тут думать? Будь это даже круглосуточная каторга с зарплатой в виде банок с тушенкой, он бы согласился. Потому что там Лена. Деньги предлагают большие, но ему плевать! Он будет работать с Леной!

Все-таки он дождался чуда. Новый год – это действительно новая жизнь!

Глава 5

Новый босс на новой работе Ильи оказался младше его на год. Чувак с андеркатом и в безразмерной черной майке с изображением руки зомби, торчащей из могилы. Кислотно-зеленая рука будто тянулась через монитор, готовая схватить Илью за горло. Босс, наверное, думал, что у него офигенное чувство юмора, раз носил ироничные вещи для пятиклассников. Детская футболка никак не вязалась с очочками офисного клерка в тонкой металлической оправе, а чувства юмора у начальника и вовсе не было никакого – зануда и перфекционист.

В первый рабочий день они созвонились лично, и босс елейным голоском, с придыханием сказал Илье: «У нас в „Зорро“ ценится, чтобы ты сам предложил задачу и сам ее сделал». У Ильи пронеслось в голове: норм ваще. Я сам придумаю, как вам все тут улучшить, а вы заберете мой результат и получите за него премию. На самом деле Илье, который привык получать много денег за ничегонеделание и делегировать задачи коллегам, совсем не хотелось вдруг начать подрываться и проявлять инициативу. Сама мысль о том, чтобы выслуживаться перед начальством, была ему противна. Кроме того, Илье было доподлинно известно, что босс пришел всего на полгода раньше его – а уже слился с этой зомбирующей корпоративной культурой. Ишь ты, «у нас здесь такие порядки». В общем, новый начальник не понравился Илье сразу же, и, судя по всему, это было взаимно.

Вайб конторы под названием «Зорро» можно было описать так: мальчики-озорники с немного протестным духом – и в коротких шортах на подтяжках. Молодой коллектив молодился до полного инфантилизма: в чате-флудилке обсуждали комиксы «Марвел» и настольные игры, бесконечно спамили фотками котов. Босс Ильи слыл меж всеми интеллектуалом. Он репостил в соцсетях книжные блоги: цитаты из Эдуарда Лимонова и рецензии на его романы, и Илья с легкой руки прозвал его Босс Лимонов.

Теперь предстоит подумать о более приятном. Лена. Если бы не долбаный ковид, Илья работал бы с Леной в одном офисе. Могли бы задевать друг друга локтями в коридорах по утрам, когда каждый несет чашку кофе. Он мог бы подглядывать, как под конец рабочего дня солнце играет в ее волосах, когда она, склонив от усталости голову, полудремлет за монитором. Эта пошлость была отвлекающим маневром, не дающим другим пошлостям лезть ему в голову при мысли делить одно пространство с возлюбленной. Но из-за пандемии все перестроились на удаленку, и теперь офис стал бестолковым бонусом, которым бог знает когда можно будет воспользоваться. Так что придется довольствоваться символической связью – через принадлежность к одной корпорации. Однако компания была столь крупной, что двух людей, работающих в «Зорро», с таким же успехом могло связывать то, что они оба живут в Москве и дышат ее выхлопными газами.

Илья неделями мечтал подобраться к Лене поближе, но здесь его ждала и другая неудача. Лена работала аналитиком, а для аналитиков в «Зорро» была отдельная команда. Илью, конечно, как разработчика определили в другую. На новость, что теперь они типа коллеги, Лена отреагировала сдержанно – как и на поздравление с Новым годом. Просто сухо поздравила, хоть и поставила улыбочку-скобку. Зато теперь слово вновь было за ним. Илья открыл вордовский файл и написал:

Плюсы того, что мы в разных командах:

+ если она меня отошьет, будет трудно обсуждать рабочие задачи

+ если мы будем in love, будет трудно обсуждать рабочие задачи

+ трудно обсуждать рабочие задачи с человеком, мысли о котором концентрируются не в голове

+ будем видеться на тимбилдингах и корпоративах

Последнее удалил. Ковид же, какие корпоративы. Фак.

Минусы того, что мы в разных командах:

– мы не будем общаться

Минус был один, но все перевешивал.

С другой стороны, лазейки никто не отменял. Лена, как старожил «Зорро», могла рассказать ему о компании, о неуловимых психологических тонкостях и подковерных играх. Если он сможет заручиться ее поддержкой, между ними возникнет и начнет крепнуть новая связь. И связей у них с Леной день ото дня будет все больше, они начнут обрастать паутиной связей, которая однажды соединит и намертво склеит липкой нитью их сердца.

На предложение встретиться и обсудить дела в новой модной лапшичной на Покровке Лена отреагировала так же сухо. Илья проглотил и эту горькую пилюлю, но решил не сдаваться. Он решил поразить ее выбором заведения, показать, что он шарит в московской жизни и в новых местах. Илья называл это «исследованием гастрономической карты столицы», хотя на самом деле просто открыл первое заведение в первой же подборке «Афиши». Лена написала: «Я была там. Ничего особенного. Очень много народу, музыка орет, столики вплотную, невозможно общаться. Ненавижу, когда кто-то рядом уши греет». Илья засуетился и принялся искать по запросу «лучшие рестораны для первого свидания». Ему открылся перечень дико пафосных, вылизанных ресторанов с накрахмаленными скатертями и панорамными видами на сталинские шпили. Слишком торжественно для первой встречи, которую назвать свиданием можно было лишь с натяжкой.

Никита не был знатоком ресторанов, потому что готовил сам.

– В ресторане можно разочароваться. А я сам себя никогда не разочарую, – говорил он. – Что может быть вкуснее, чем то, что приготовил своими руками, с душой, с любовью? Моя еда наполнена положительной энергетикой, потому что я всегда готовлю с благими помыслами. А там я не знаю, кто готовил и с какими помыслами. В лучшем случае – бездушный конвейерный поток. И если, например, повар устал и ненавидит свою работу, то и заболеть можно после такого блюда.

Готовил Никита вкусно, хоть для Ильи и непривычно. Никита любил необычные продукты и всюду щедро сыпал восточные приправы. Сахара Никита избегал, как и белого хлеба, он говорил, что это пищевой мусор. Однажды, увидев, как Илья на кухне с аппетитом поедает любимое блюдо детства – батон с маслом, посыпанный сахаром, – Никита ужаснулся и тут же предложил «здоровую альтернативу» – кусок цельнозернового хлеба с кокосовым маслом и семенами чиа. Ну и гадость же это была!

Никита обожал мясо и стыдился этого.

– Во-первых, мясо утяжеляет тело и мешает практикам. Если бы я не ел мясо, асаны получались бы лучше. В «Бхагавадгите» считается, что молоко, фрукты и овощи – это высшая категория продуктов. Они даруют здоровье и долголетие, а мясо и алкоголь – наоборот. От алкоголя давно отказался, а от мяса никак не могу. И это очень плохо. На всякое действие по закону кармы есть противодействие, и вот сейчас я ем мясо, а потом мясо сожрет меня.

Илья закатывал глаза: медведя в парке в Кузьминках встретишь – вот он-то тебя и сожрет.

– Ну правда, какие-то двойные стандарты, мне самому стремно. Мясо в прошлой жизни могло быть человеком. Да и просто как подумаю, что несчастное животное умирало в муках, а я зажарил и ем его труп… Ужасно. – Никита вздохнул. – Надо, надо переходить на вегетарианство. Как-нибудь начну, приду к этому. – И он отправлял в рот кусочек сочного стейка, закусывая его хрустящим огурчиком, присыпанным гималайской вулканической солью.

– Грустно, но вкусно, – хихикал Илья. – Ешь и не парься. Мне по кайфу, что ты пока что не вегетарианец и тем более не веган, а то я бы тут с тобой ноги протянул. Отлично прожарилось, кстати.

Никита готовил сам не только из своих эзотерических соображений, но и из экономии. Несмотря на космическую зарплату, он был бережлив и никогда, в отличие от Ильи, не транжирил деньги. В магазинах и кафе он всегда смотрел на ценник. Каждую покупку, особенно крупную, Никита планировал, да и в целом жил не на широкую ногу, хотя точно мог себе это позволить. Илья, чьи сбережения целиком ушли на взнос по ипотеке, теперь существовал от зарплаты до зарплаты, но по-прежнему не хотел ужимать свой бюджет и много тратил на рестораны и доставку еды. Никита же в кафе брал максимум напитки. В общем, он был не лучшей компанией для похода в общепит и уж точно не лучшим советчиком в выборе заведения для свидания. Но посоветоваться было больше не с кем.

– Спроси, что она сама любит и куда бы сама хотела сходить. Такое чувство, будто ты пытаешься прочитать ее мысли. Но люди, к счастью, не умеют читать мысли друг друга. Если бы умели, это был бы очень опасный мир.

Совет от эзотерического гуру в этот раз прозвучал здраво.

Елена 13:31

Ой, не знаю, лень думать

Я бы просто пива выпила, если честно

Илья 13:32

Я за!!!

Его прекрасная возвышенная любовь из рыцарских романов любит пиво, как земная девушка. Отлично. Илья пиво тоже любил. В этой ситуации пиво – его союзник, развяжет язык при неловком молчании. Главное, не перебрать, но у него все под контролем.

Они договорились на вечер пятницы в пивбаре с незамысловатым названием – где-то на Маяковской. Это было удобно Лене – на одной ветке с ее домом, ехать всего восемь минут. Илье было ехать подольше, но тоже не супердалеко, к тому же ради Лены он был готов примчаться в любую точку Москвы.

Перед свиданием Илья долго медитировал на вешалки с одеждой. Шкаф, который Никита выделил для его шмота, был тесноват – намного меньше, чем тот, что стоял у Ильи дома: одежда висела слишком плотно. Тяжело было достать вещь так, чтобы с соседних плечиков ничего не свалилось, – и Илья то и дело тревожился, что переполненный шкаф на него упадет. Трудно было и сориентироваться в этой коллекции, поскольку из-за нехватки места вещи висели на плечиках по несколько штук: на футболке – рубашка, а поверх рубашки – пиджак или куртка. Перед Леной ему хотелось выглядеть настолько неотразимо, насколько это вообще возможно с его внешностью.

Когда Илье хотелось чувствовать себя уверенно, он выбирал самые дорогие вещи из гардероба. Покопавшись в недрах шкафа, он выудил белый лонгслив Stone Island с заветной нашивкой, похожей на флаг НАТО. То был его самый «топ шмот», который он урвал на сайте питерской винтажки, едва вещь появилась в продаже, – по счастливой случайности успев забронировать ее раньше других. Этот лонгслив заставил его изрядно помучиться. Илья неделями не спал от мысли, не купил ли он случайно паль, поскольку подделывали «стоники» нещадно. Вдруг все узнают, что он купил и надел паль? Он сверял бирки и буквы на логотипе, увеличив их с телефона экранной лупой, но никак не мог понять, оригинал это или нет. И, только когда в аккаунте того секонда выложили пост о том, что все вещи в магазине проходят аутентификацию и стопроцентно оригинальны, Илья успокоился.

Носить паль значило для Ильи несмываемый позор. Когда Илья был маленьким, мать одевала его на рынке, ориентируясь на свой вкус и советы навязчивой продавщицы. Вкус у матери был ужасный. Она покупала ему кричащие китайские подделки с гигантскими фейковыми логотипами «Дольче и Габбана» и «Гуччи». Илья еще в детстве понимал, что это стыдобища, и по возможности старался не носить эти вещи, но одежды было в принципе не так много. «Ты же не девчонка, зачем тебе наряжаться, – отвечала мать на просьбу купить новые модные джинсы. – Есть одни штаны, вот их и носи. Вырастешь – купим новые. Хотя ты-то вряд ли вырастешь». Илья думал, что хуже эти штаны стать уже не могут, но он жестоко ошибся. Как-то раз он решил обхитрить мать и аккуратно продрал в штанах с нашивкой «Д и Г» дырку столовым ножом. Но новые штаны ему не купили. На дырку мать наложила заплатку в виде другого логотипа – «Армани». Теперь, глядя на эти штаны, нельзя было понять, каким брендом они притворяются: «Д и Г» или все-таки «Армани». Ходить в них Илье пришлось до самой следующей осени. Когда он рассказал эту историю Никите, тот прокомментировал: «Симулякр симулякра».

Когда Илья все же вырос – не столько ввысь, сколько в плане платежеспособности, – он наконец дорвался до нормальной одежды, брендовой и качественной. В первое время он скупал все, на что упадет взгляд, и часто не угадывал с размером, посадкой и фасоном, покупал слишком яркие и вычурные шмотки, которые потом не мог вписать в гардероб или просто стеснялся носить. Оригинальность бренда долгое время была для него важнее, чем то, как вещь выглядит на нем. Траты выходили слишком большие, зарплаты не хватало, и он открыл для себя ресейл, винтаж и «Авито», где, разок наткнувшись на мошенников, довольно быстро научился их вычислять по тексту объявления. Через несколько лет шопоголическая мания поутихла: у Ильи сформировался вкус и насмотренность, он наконец определился со своим стилем, и все вещи, которые он покупал, были удачными и ему шли. А еще он изменил свое отношение к брендам и стал чаще присматриваться к качественному массмаркету, который раньше слегка презирал.

Он явился за двадцать минут до назначенной встречи и решил сразу начать накидываться для смелости. Бар, сперва совершенно пустой и прохладный, через двадцать минут как по команде стал наполняться большими компаниями – видимо, все забронировали столики на одно время. Илья вглядывался в лица, но Лены не было. Он написал: «Я на месте». Она была не в сети и не прочитала.

В баре играло ретро нулевых. 3 Doors Down – Here Without You. Проклятая сопливая рок-баллада, от которой защипало глаза. Как же он постарел с тех пор, когда они стояли в облупленном коридоре Института слизистого гноя и говорили в первый и последний раз. Но каждый день, что он воскрешал эту встречу у себя в голове, километры между ними исчезали. Все это время она была с ним в его мечтах, его воображаемая герлфренд из мира снов и предчувствий. И вот сейчас она явится к нему в реальный мир и он наконец-то обнимет ее.

Рядом разместилась компания из шести человек. Ее заводилой был здоровенный широкоплечий бородач с пузом. Он ржал так громогласно, что Илья вздрагивал. Ржачу вторил визгливый смех тощих девиц, похожих на драных уличных кошек: они быстро захмелели и вели себя все развязнее. Одна из них время от времени бросала молниеносные взгляды на Илью. У нее было короткое каре и клетчатая рубашка, из-под закатанного рукава выглядывала татуировка в виде красной розы. Какая пошлятина, подумал Илья, испортила себя наколкой – так еще набила такой безвкусный рисунок. Татуировки казались Илье грязью на теле. Он считал, что благополучная и психически здоровая девушка никогда не изуродует себя и татуировка – это крик отчаяния.

– Приветики, – проговорила девушка, подсаживаясь за столик к Илье. – Отлично выглядишь, респект за «стоник». Можно я подсяду? Меня Аня зовут.

Илья буркнул что-то типа «привет, я Илья».

– Скучаешь, Илья? Я подумала, что скучаешь. Не хочешь с нами выпить? Мы день рождения друга отмечаем, он тебя приглашает.

Бородач дружелюбно подмигнул и помахал Илье. Илья кивнул.

– Спасибо, но не могу. Я девушку жду, – сказал Илья.

– Да не придет она! – затрубил бородач. – Ты уже сорок минут тут сидишь! Го с нами, мы сейчас еще по пиву бахнем и двинем гулять!

Илья побледнел и бросился в бега. На ходу накидывая куртку, выскочил на улицу и, отбежав от бара на приличное расстояние, схватил телефон. Никаких новых сообщений. «Была недавно» в «Телеграме», сообщение так и не прочитано.

Голос Лены звучал рассеянно и сонно.

– Алло? Чего звонишь, что стряслось?

– Лена, ты придешь?

– Куда? Ой, блин!

– Ну вот…

Илья сел на пустой остановке, готовый по-детски разрыдаться в трубку. Железная скамейка леденила задницу.

– Прости, дорогой, совсем забыла. Забегалась тут, у меня был такой сложный день! А потом как прилегла подремать, так до сих пор сплю.

– Эх. И что делать? Мне тебя ждать?

– Ой нет, я уже сегодня не могу. Давай в другой разик, ладно? Только не обижайся, ну пожалуйста. Обиделся?

– Ну.

– Ну не обижайся! Прости-прости-прости!

– Ладно, пока.

Ее голос еще звучал, говоря какие-то неискренние, пустые оправдания, но он положил трубку.

Повсюду на улице Тверской носились машины и горели огни. Только внутри Ильи движение остановилось и погасили свет.

Уворачиваясь от электросамоката, Илья юркнул в подземку. На эскалаторе, движущемся вверх, стояла парочка молодых и самозабвенно целовалась. Илья пялился на них, закипая. Ветер подземки романтически развевал волосы девушки – как в кино. Буквально вчера новостной канал Москвы, на который Илья был подписан, прислал опрос «Как вы считаете, нормально ли целоваться на людях?». Илья явно принадлежал к тридцати пяти процентам москвичей, которые считали, что это неприлично. Наверное, эта треть москвичей – девственники и бабки. Девственником он и так был, а теперь вдобавок почувствовал себя брюзжащей бабкой. Схватить бы сейчас клюку и пройтись по этим спинам. Потрахайтесь еще здесь.

В метро он открыл заметки на телефоне и написал:

Я тебя ненавижу.

Ненавижу

Ненавижу

Сука, стерва, шлюха

Гори в аду

Какого хера ты меня динамишь? Я заслужил такое скотское отношение? Почему я должен целый час сидеть в баре, как дурак, а тебя нет на связи???

Я ненавижу себя за то, что тебе поверил.

Связался на свою голову с бабой. Все бабы – шлюхи. А я идиот

Ты не пришла, потому что изменяла своему мужу с каким-нибудь потным самцом по типу твоего бывшего Кирилла Круглова.

Я тебя не знаю что ли? Что скажешь?

Трахалась, поди? Да???

Ненавижу тебя.

Он выделил текст и нажал «копировать». Затем открыл мессенджер и стал думать, вставлять ли туда текст, как вдруг прилетело:

Елена 20:20

Только сейчас увидела твое сообщение.

Илья, извини меня, пожалуйста ((

Давай в воскресенье встретимся в пять.

Только на Соколе у метро, сходим в бар на районе. Не хочу куда-то тащиться, очень устаю.

И ярость тут же улетучивается, и раны тут же затягиваются, будто их сбрызнули живой водой.

Илья 20:22

Да ничего)) Давай, конечно!

В воскресенье в пять на Соколе, договорились!

– А я бы не стал тратить время на человека, который меня не уважает, – сказал Никита.

– У нее был тяжелый день.

– Звучит как банальнейшая отмазка. Она тебя сливает.

– Она извинилась. Мы договорились на воскресенье. Проблемы не вижу.

– Я бы сейчас закатил глаза, но так обычно делаешь ты, – сказал Никита. – Ты не просил моего совета, но мне кажется, ты куда-то не туда идешь. Не видишь пути. Тебе нужно что-то вроде путеводной звезды или хотя бы фонаря.

– Я под глазом тебе сделаю что-то вроде фонаря, если ты от меня не отвалишь со своей лабудой.

Никита сделал жест – мол, я сдаюсь – и ушел на кухню ставить чайник.

Воскресенье выдалось пасмурным и холодным. Илья прибыл к метро «Сокол» к пяти, как договаривались, и маякнул Лене. Она в этот раз ответила сразу: «Волосы сушу, иди сразу в бар, жди меня там». Бар, в который Лена пригласила Илью, был в ирландском стиле, просторный и безлюдный. Лишь в углу мрачно бухал немолодой потрепанный мужик. Илья прошел в глубь зала от него подальше. Из колонки орал ска-панк: «Я беру тебя за попу» и «Ты мне больше не нужна, я лучше дома подрочу». По телевизору беззвучно крутили футбол, но Илья не понял, что за страны играют, потому что флаги обеих казались незнакомыми: у него всегда было плохо с географией. Илья сел за столик и поставил свой черный рюкзак на соседний стул. Рассудил, что, раз он в ирландском пабе, нужно взять стаут, и выбрал «Гиннесс», который стоил здесь в три раза дороже, чем в алкомаркете возле дома.

Лены все не было. Голодный Илья заказал куриные крылья барбекю. Принесли быстро, но мясо оказалось пересушено и пересолено. Вдобавок к нему шли невероятно жухлые овощи. Отправляя в рот сморщенную палочку сельдерея в жирном майонезном соусе, Илья подумал, что так, скорее всего, будет выглядеть его член в старости.

Капля жирного соуса упала на футболку. В этот раз Илья принципиально не стал наряжаться перед Леной. Много чести. Он надел базовую черную футболку из «Зары» и сверху накинул винтажную выбеленную джинсовую рубашку. Заляпать недорогую футболку было не жалко. Лена решит, что я свинья, подумал Илья, ну и пусть, мне пофиг. Пятно от соуса на его футболке будто было воплощением неуважения к Лене и к трепетной атмосфере свидания – его маленькой местью и протестом. Он злился и хотел ее наказать.

Дверь открылась, звякнул колокольчик. Вошла Лена. Илья махнул ей, но она, не заметив его, направилась сразу к барной стойке. Лена выбирала долго. Илья подумал, что она флиртует с барменом – смазливым татуированным зумером. Он ему сразу не понравился. Сам с модной стрижечкой и стильными забитыми «рукавами», а работает в месте для старых пивных пузанов. Общается со всеми на «ты». Как ему еще никто в морду тут не дал? Может, сын владельца? Малахольный.

Лена сняла бежевый тренч и держала его в руке. Она была в сером оверсайз худи, обтягивающих черных джинсах и красных конверсах. Не слишком-то она нарядилась для него. При этом неизменно накрасилась алой помадой.

Лена наконец отошла от стойки и направилась прямиком к Илье, неся в руке бокал с рубиновой жидкостью. Естественно, она взяла крик. Все девушки пьют крик. Не пиво, а сладкий вишневый компотик. Илья помнил скандал вокруг какого-то бара, где у барной стойки висела картинка: женщина просит «вишневый крик», и за это мужчина бьет ее по лицу. Скандал всегда казался ему раздутым, потому что мем очевиден: крик – и так вишневый, этот плеоназм – следствие низкой грамотности в пивной культуре, которая раздражает ценителей. Конечно, это была просто шутка, и он сам никогда не стал бы бить человека за то, что он не разбирается в пиве, а женщин и подавно бить нельзя. Илья за всю жизнь никого даже пальцем не тронул, за исключением драки подушками с соседским мальчиком в детстве. Конфликты надо решать дипломатично, все ж мы люди, в конце концов.

Илья напряженно улыбался, пытаясь угадать настроение Лены по выражению ее лица. Она была какая-то хмурая, почти как в тот день экзамена в конце первого курса.

– Привет! Не выспалась, что ли? – Илья приветственно поднял свой бокал со стаутом.

– Ага. Щас, минутку. – Она плюхнулась на стул напротив Ильи и уткнулась в телефон.

Илья рассматривал ее длинные темно-красные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Они были чуть влажными – видимо, Лена не успела досушить голову.

– У тебя волосы мокрые, ты не простынешь? Сегодня такой дубак.

– У меня шапка есть. Да уж, погодные аномалии. Не помню за все годы такой холодной весны. Лето скоро уже, и тут на тебе – резкое похолодание. А в марте так вообще минус двадцать было.

– Да, я прямо офигел. А летом тут жарко?

– Летом сдохнуть можно. Особенно если в метро вагон без кондиционера попадется. Не хочу лето, ненавижу лето.

– Я тоже. Лето – это пытка.

Реально? Они встретились, чтобы говорить о погоде? Илья снова ненавидел себя. В этот раз – за то, что не мог придумать нормальную тему. Почему, когда он с Леной, он вечно ненавидит себя?

Лена опять уставилась в телефон.

– Я тебя не отвлекаю ни от чего важного? – осторожно спросил Илья.

– А, да не. С мужем с утра посрались. Выбесил. Задолбалась отношения выяснять весь день.

– А…

– Я щас хоть выпью, развеюсь. Давай выпьем, сто лет тебя не видела.

Илья просиял. Они чокнулись.

– За то, чтобы чокаться только бокалами, а не кукухой! – выдал Илья экспромтом.

– Ого, да ты остроумный, оказывается, – сказала Лена без тени улыбки. – Сколько ж талантов в тебе скрыто.

– Да ну, нет у меня никаких талантов. Я тупо ремесленник. Чему научили, то и умею, звезд с неба никогда не хватал.

– Расскажи, как там город, как шарага.

– Да ниче нового. Обветшала совсем. Шарага есть шарага. Я еще всегда ее про себя называл Институт слизистого гноя.

– Ха-ха, в кассу! Замечательно. А ты смешной. Я же тебе еще давно нравилась? Я помню, как ты на меня пялился. Но почему мы тогда не общались?

– Думал, что я тебе не ровня, ты же, Лена, особенная. А еще у тебя этот Кирилл был. Я думал, он мне морду набьет, если я к тебе ближе чем на метр сунусь.

– Я? Особенная? Ты шутишь?

– Да. Не такая, как все.

Его начинал пробирать хмель, и говорить о чувствах становилось все легче. Боже, храни алкоголь. Реально магия: из забитого чмошника с засунутым в жопу языком бокал пива делает нормального человека. Это как в компьютерной игре: выпить зелье, чтобы получить кратковременный бонус перед прохождением сложного квеста. Илья не особо задротил в игры в юности – было некогда, нужно было учиться. Точнее, это он так оправдывался. На самом деле он просто кошмарно нервничал, когда его убивали: вздрагивал и вопил в голос, а потом ложился на кровать и полчаса отходил от пережитого стресса. Играть же с чит-кодами в мужских кругах считалось чем-то стыдным.

Илья опьянел, и ему было хорошо. Хотелось пьянеть дальше.

– Я пойду еще бокал закажу.

– Я тоже.

Лена взяла еще один крик. Илья решил, что жизнь у него горькая и полная лишений, и поэтому взял горький пильзнер.

– За что выпьем?

– За работу, чтобы все задачи решались. Мы ж теперь коллеги. Чин-чин.

– Да, ты ж меня звал, чтобы про работу порасспрашивать. Ну и что тебе рассказать?

– Что сама думаешь.

– Ой, слушай, я тебе так скажу. На хера ты вообще пошел в этот гадюшник. Тебе так много денег тут предложили, что ли? Ты просто не представляешь, куда попал, наивный чукотский мальчик. Здесь по пять лет людей не повышают. Хочешь повышения – надо боссу жопу лизать. Все выгорают страшно, в прошлом году девочку-аналитика выжили, она ушла к конкурентам. Все друг друга подсиживают.

– А ты уже, выходит, три года работаешь? Тебя же как-то не выжили?

– А меня босс трахнуть хочет. – Лена захохотала.

– Главный босс? Бобров, что ли?

– Не, не Бобров. Бобров примерный семьянин и многодетный отец. Он на Пасху селфи из церкви постит. Наш босс, Олег Пермяков. Он меня перед Бобровым нахваливает. Рассчитывает на что-то, наверное.

Лена снова рассмеялась, увидев что-то в изменившемся лице Ильи, и ткнула в него пальцем с ярко-красным маникюром.

– Ха-ха! Ну, может, и не хочет он меня трахнуть. Это у нас с ним просто, что называется, мэтч. Человеческий фактор влияет, как ни крути.

Илья молча отпил большой глоток пива. Лена тоже присосалась к своему бокалу. На стекле остался кровавый полукруг от ее губ.

– Да не набил бы Кирилл Круглов тебе морду никогда, он ссыкло. Я после этого сраного Кирилла на мужчин вообще смотреть не могла, никого к себе не подпускала. Подруг тоже не заводила – из-за этой Балябиной, которая с ним трахалась. Короче, в Москве я была волчица-одиночка.

– Сигма-самка…

– Что? Не перебивай. Во время учебы познакомилась с Петей, мы просто были кореша, пили пиво вместе, поддерживали друг друга. А потом как-то я оттаяла и решила: если не он, то кто? Вот поженились, скоро будет годовщина. Если честно, там все не супергладко, он меня дико выбешивает порой, как сегодня вот. И постоянно сомневаюсь, правильно ли я поступила и честна ли я с ним до конца. Ой, короче, не буду грузить. Иногда думаю: любовника, что ли, завести? Ебля мозгов есть, а собственно ебли нет.

– Даже не знаю, что сказать. Ну, заведи. Женщина всегда найдет секс. Красивая – тем более.

– Да кто этот ваш секс-то, он с нами в одной комнате? – В смехе Лены послышались истерические нотки. – Ой, ладно. О работе, будем считать, поговорили. Еще по одной?

– Не знаю, Лен. Я че-то уже так надрался.

– С двух пив? Как-то не по-мужски.

– Ладно, пошли.

– Вот молодчина! Пошли!

Третьим бокалом Илья взял томатное гозе.

– А третий тост – всегда за любовь, – сказала Лена. – Пьем, не чокаясь.

Выпить за любовь – идея сама по себе отличная, по заветам усатого певца большой российской эстрады. Только вот томатное гозе оказалось на вкус как разбавленная ссанина. Но даже будь пойло хорошим, оно уже совершенно бы не полезло в Илью. Лена цедила третий бокал крика. Как у нее скулы не сводит от такой сладости, мутно подумал Илья и пошел в туалет.

– Что так долго? – спросила недовольно Лена, когда он вернулся. – Какал, что ли? Я уже думала, ты меня бросил и свалил втихую, а мне теперь счет весь самой оплачивать!

– Лена, я…

Илья уронил голову на руки и истерически заржал.

– Лена, я не какал, туалет всего один, и там мужик этот засел. Лена, блин. Я заплачу, конечно, ты чего.

– Нет уж. Пополам. Пока есть кому за меня платить, а ты не муж мне.

– Не муж, – тупо констатировал Илья.

– Ой, и слава богу. Ты не мой типаж.

– А кто твой типаж?

– Ну… «Евровидение» вчера смотрел? Вот Дамиано – это абсолютный краш.

– Смотрел. Может, мне тоже типа колготки надеть? – Илья пьяно загыгыкал и одернул себя.

– Ха-ха-ха! Тебе не пойдет. Такой стиль только ему идет. А ты не парься, ты и так прикольно одеваешься. Просто, ну как бы тебе сказать. В остальном.

– Ну понятно.

– Что тебе понятно, бедненький? Ну не расстраивайся! Мне просто парни повыше нравятся. Не люблю, когда мужчина меня ниже. Ну, рост не исправить, не будешь же ты себе кости ломать ради пары сантиметров. А вот пересадку волосиков тебе бы сделать. А то на голове как-то совсем грустненько.

Она протянула руку и ободряюще провела рукой по его макушке. Это было первое прикосновение к нему Лены. В другой момент Илья бы использовал все возможности своих нервных окончаний, чтобы навсегда запомнить это прикосновение и возвращаться к нему в мыслях, но сейчас ему казалось, что с ним происходит что-то ужасное. Самое ужасное, что в принципе могло произойти. Хорошо, что он пьяный в говно. Хоть какая-то анестезия. Алкоголь притуплял его ярость, превращая ее в бесконечное смирение.

Возле подъезда Лена слегка обняла его и чмокнула в щеку.

– Не грусти!

По пути в Кузьминки Илье ужасно захотелось в туалет – пришлось выйти на случайной незнакомой станции в надежде, что там окажется какой-нибудь общепит или ТЦ. Ничего подобного там не оказалось, зато стояла будка бесплатного общественного сортира. Делать нечего – пришлось справить нужду там. Весь пол был густо проссан, на ободке – капли мочи и грязные следы от обуви, унитаз почти доверху набили серой скомканной бумагой. А чистой бумаги, кстати, не было – на стене висела одна втулка. Воняло нереально. Этот бесплатный толчок – как моя жизнь, подумал Илья, застегивая ширинку. Как я сам. Он вышел на холодный воздух, протирая санитайзером руки, и рассмеялся. В этот момент он снова отделился от своего тела и наблюдал за собой: как стоит напротив зловонного общественного сортира – и громко, пьяно и саркастически ржет над собой, а в небо взмывает стая жирных городских ворон.

Глава 6

Все было кончено. Это фиаско, братан. It’s over.

Зато самый страшный кошмар Ильи остался позади. Он выжил после непоправимой катастрофы, после краха всех надежд. И даже остался собой. У него по-прежнему две руки, две ноги, зеленые глаза и маленькая родинка на мочке уха. По-прежнему низкий рост и проплешины. Илья вбил в «Гугл»: «пересадка волос отзывы». Перешел по ссылке на «Ютуб» и посмотрел, как врач прокалывает мужику лысину тысячей мелких механических движений. Тык-тык-тык. Из ранок сочится кровь. Стало холодно и колко в теле, голова зачесалась, и Илья поспешно перемотал видео. Далее мужчине сняли бинты, и под ними оказалась мерзкая бордовая корочка коросты. Я не хочу через это проходить, подумал Илья и закрыл видео. Не хочу и не буду.

Илья на репите крутил песню Placebo feat. David Bowie – Without You I’m Nothing. Дэвида Боуи и Брайана Молко Илья считал самыми красивыми и стильными мужчинами всех времен. Оба превосходно выглядели и в молодости, и в зрелые годы – и оба были практически андрогинны. В мечтах Илья видел себя ярким рок-музыкантом в безупречном черном костюме, с черными ногтями и татуировками на фалангах пальцев. Он бы проорал пронзительным фальцетом всю свою боль в микрофон, и толпа поклонниц погрузилась бы в его страдания.

Страдать хотелось красиво. Илья понимал, каким жалким и некрасивым он выглядит в своих страданиях: скорчившийся на кровати в домашних трениках, не ходивший в душ четыре дня. Слушая песню, он воображал себя длинноволосым хрупким брюнетом с сигаретой в тонких пальцах, закрытым и загадочным, глубоко трагической фигурой. Но напротив него садился воображаемый отец в промасленной гаражной куртке и начинал ругать: «И так ни на что не годишься, так еще и сопли на кулак мотаешь. Во что ты себя превратил? Стыд, позор, не мужик, а барышня кисейная. Я думал, у меня сын будет горы сворачивать, а он нюни распускает как тряпка. Ты – самое большое разочарование в моей жизни».

Илья встал со смятой постели и подошел к компу. Placebo по кругу ему поднадоели, и он решил поставить другую песню для страдания. В поисковике он набрал fall, и в плейлисте нашлась песня Way to Fall группы Starsailor. От того, что автор песни обращался к лирическому герою son с первых нот, у Ильи задрожали губы. Как будто невидимый отец, которому не все равно, который им гордится, говорит с ним через эту песню.

Oh, I’ve got something in my throat

I need to be alone

While I suffer

Oh, there’s a hole inside my boat

I need to stay afloat

For the summer long

Илья сделал звук погромче, упал лицом в подушку, затем вытащил ее из-под головы и положил сверху. «Будь мужиком, блеать», – говорил ему мужчина в клетчатой рубашке из древнего мема, потрясая кулаком. «Тебе все можно», – говорил воображаемый отец, которому было не плевать, который заботился и любил. «Мужчины не плачут – это устаревший токсичный конструкт, наше поколение совершило ошибку. Но, сынок, всем людям свойственно ошибаться, главное – это признавать ошибки. Ты можешь дать волю эмоциям».

Однако, даже несмотря на внутреннее разрешение, Илья не смог заплакать.

Устав от страданий, Илья решил утешить себя вкусной едой. Обычно это срабатывало. Никита, увидев, что Илья выползает в душ впервые за четыре дня, сразу подхватил идею, что депрессию друга надо выгулять, и тоже засобирался. Они пошли в крупный сетевой ресторан, в котором бизнесмены проводят деловые обеды, а эскортницы цепляют спонсоров. Дорогие и сытные блюда, спасительно вкусный кофе за шестьсот рублей, жирный и сладкий. Интересные люди вокруг ведут интересные разговоры. Но в этот раз Илье было неинтересно подслушивать. Вообще ничего не было интересно. После острых страданий его настигло опустошение. Он чувствовал себя выпотрошенной перьевой подушкой, которую использовали в качестве боксерской груши.

Принесли ризотто с гребешком и шафраном. Илья съел две ложки, больше не смог. Сладкий жирный кофе тоже вызывал тошноту. Официантка, патрулирующая зал, посматривала на его отодвинутую полную тарелку. Неловко, но сил злиться не было – ни на девушку, ни на себя.

Илья взял телефон и посмотрел на заблокированный экран. Там висело несколько уведомлений из рабочих чатов. На работу он сегодня положил болт.

– Что-то срочное? – спросил Никита. – Надо домой?

– Нет, не надо. Просто смотрю, не написала ли она.

– Хорошо, что она не в твоей команде, – сказал Никита. – Тебе бы пришлось тяжеловато с ней после такого. Вот я не имею общих дел с друзьями и с коллегами не дружу. Так проще соблюдать work-life balance.

Илья молчал.

– Ну, выше нос. Она тебя недостойна. Она на совершенно низких вибрациях.

Илья, пропустив слова поддержки мимо ушей, разблокировал телефон и зашел в «Гугл». Там так и висели отзывы на пересадку волос. Илья немного изменил запрос: «пересадка волос цена».

– В общем, у меня столько нет. Все ушло на взнос по ипотеке. Кредит, может?

Можно, в принципе. Ежемесячный платеж составит сумму примерно одной добротной шмотки сегмента middle. Шмоток у него много, есть что носить. Год без новых покупок вполне можно продержаться. Он мечтал о скейтерских кедах Vans в коллаборации с Гошей Рубчинским, но хрен с ними, кеды – это уже давно роскошь, а не средство передвижения. Мать издевательски шутила над Ильей: «Если автобуса долго не будет, поедешь в школу на одиннадцатом номере, и только попробуй опоздать». Илья долго не понимал, что под одиннадцатым номером подразумевались ноги. Ну, типа одна нога как единица и вторая нога как единица. Когда в девять лет он наконец сказал: «Да ведь одиннадцатый здесь не останавливается?», она закатила глаза и сказала: «Дурачок ты совсем». Если ноги – это личный транспорт, то кроссовки – шикарный тюнинг?

Илья все детство проходил в страшных говнодавах с рынка – длинноносых, лакированных. На физру мать купила Илье китайские кроссовки, которые воняли сперва клеем, потом ногами. Один раз мать взяла ему такие же кроссовки, как у первого красавца класса Корсакова, и все подумали, что Илья его копирует. И говнодавы и кроссовки покупались ему на вырост, и во время игры в футбол, будь то школьный коридор или спортзал, они нередко слетали с ног. На носках говнодавов бонусом оставались глубокие уродливые заломы. У Ильи был тридцать девятый размер ноги – женский размер. С его ростом – немудрено, у высоких мужчин часто ноги как лыжи, ну а у него, соответственно, наоборот. Радовало только то, что уродливые вонючие башмаки к концу учебного года неизбежно разваливались, как и воспоминания Ильи о немногих счастливых днях детства.

Зато годами позже в их с матерью тесной прихожей, куда не проливалось ни капли солнечного света, новая обувь была навалена горой. Ньюбэлансы, найки, вансы. Илья сам оттирал их белую резиновую подошву стиральным порошком. У матери же все было аскетично: одни шлепки на лето, одни каблуки на работу, одни осенние сапоги, одни зимние – обе пары тоже на каблуках. Мать – еще из того поколения женщин, которые в любой ситуации и в любую погоду носят каблуки, потому что это «женственно» и «красота требует жертв», а потом мажут вздувшиеся вены на голенях гомеопатической мазью.

За эти залежи обуви мать Илью осуждала. Спотыкалась о разбросанные кеды, демонстративно распихивала их ногой. «Шмоточник вырос, как баба. Я тебя так не воспитывала. Зачем тебе десять пар кроссовок, когда достаточно одних? Сколько ты на них потратил?» Илья уже давно не оправдывался. Лишь огрызался: не считай мои деньги. Купил высокую полку для обуви, сам собрал (не с первого раза), расставил все свои пары, как на витрине. Вид прихожей сразу стал аккуратным, даже начал отдаленно напоминать страницу из каталога «Икеи». Мать вякнула, что полка слишком высокая и занимает слишком много места. Когда гора обуви – плохо, когда полка стоит – тоже плохо. Ничего нового, так всю жизнь.

– Не бери кредит, – сказал Никита. – Ни в коем случае. Самая плохая идея. Ну как мне тебя отвлечь? У тебя такое грустное лицо, что мне самому грустно. Давай займемся лучше тем, что ты любишь? Пойдем духи нюхать?

Духи были его страстью. В квартире, где вырос Илья, рядом с новой полкой для обуви стояло старое советское трюмо. В выдвижном ящике мать хранила спички и липкий валик для одежды, а за кривой дверцей лежали скомканные, пропахшие нафталином шарфики и шейные платочки. Илья ненавидел этот хлам, как и остальные вещи в квартире. Мать, хоть убей, не соглашалась на ремонт и новую мебель. Ее все устраивает, и она не видит смысла тратить столько денег.

– Мам, я сделаю. За свой счет.

– А жить во время ремонта где? Гостиницу ты мне тоже оплатишь? Или предлагаешь жить несколько месяцев среди коробок, в строительной пыли и с ободранными стенами?

– Давай оплачу гостиницу.

– Тебе лишь бы деньги потратить. Не могу смотреть на твое транжирство, мне просто неприятно. И нечего тут ухмыляться, бессовестный, выйди и дверь за собой закрой.

Ладно. Он подходит к трюмо и пропевает мысленно частушку из юмористического журнала «Красная бурда», который его отец выписывал по почте в девяностые: «Посмотрела я в трюмо на себя – какое чмо! А в трельяже (вид трюма) – сразу три таких же чма!» И карикатурно раскланивается перед своими тремя копиями в зеркале.

На столешнице – стеклянные флакончики с тяжелыми крышечками. Небольшая, но гордая коллекция. Илья окидывает ее вдумчивым взглядом, прежде чем выбрать, чем будет пахнуть сегодня. Он берет флакон и, не отводя глаз от своего отражения, создает в воздухе плотное ароматное облако. Затем отрешенно, словно отдавшись воле случая, шагает в это облако – и чувствует, как капли парфюма оседают на коже, одежде и редких русых волосах. Чувствует, как становится более собой, а затем – удовлетворение. В первый раз он понял, что презирает женщин, именно тогда, когда купил свой первый парфюм.

Больше всего на свете Илья боялся вонять. Некоторые парни в его вузе не заморачивались: ходили в нестираной одежде, с сальными волосами, с траурной каймой под ногтями, с дурным запахом изо рта. Таких парней окружающие считали неудачниками, девушки даже не разговаривали с ними. Страх принадлежать к маргинальной группе изгоев-нерях был невыносимым. Илья каждый день надевал свежую футболку, предварительно побрив подмышки и мощно залив их дезодорантом «Акс». Он, как и тысячи российских пацанов, верил яркой, креативной рекламе, обещавшей, что за ним будут табунами бегать девушки. На кликбейтном сайте, популярном в те годы, вышла статья на тему: «Как привлечь внимание женского пола», там писали, что девушек привлекают запахи дорогого одеколона и что мужчина должен пахнуть статусно. Илья оставил под статьей комментарий: «Пользуюсь Axe бабам вроде нравится». Ему ответил аноним: «Ахе – вонючая дешевка для нищебродов. Купи себе нормальный парфюм, чмо, иначе тебе никто не даст». Тогда Илья с первой зарплаты побежал в магазин, в который, как ему казалось раньше, ходят только женщины. Увидев девушку-консультантку с изящной шеей, обернутой газовым шарфиком, и умопомрачительным макияжем, он обомлел и пробормотал что-то типа «посоветуйте одеколон, я не разбираюсь». Девушка, снисходительно улыбнувшись аккуратно накрашенными губами, отвела его к стойке сразу у входа.

– Вот этот у нас хорошо берут.

Илья сконфузился, покраснел и уставился в пол.

– А-а-а, не хотите как все! – догадалась девушка. – Тогда давайте я вам покажу селективы.

Илья понятия не имел, что такое «селективы», но покорно поплелся вслед за консультанткой, которая, как бьюти-акула, уверенно лавировала между стендами с косметикой.

– Аромат – это альтер эго человека, которое говорит о нем без слов, поэтому к выбору парфюма нужно подойти ответственно. Вы такой молодец, что не хотите пахнуть как все! – защебетала фея красоты. – Сейчас мы вам подберем что-нибудь необычное. Хотите послушать аромат с нотками бензина и креозота?

– А что, так можно?

Девушка взяла бумажную полоску и попшикала на нее из красивого, под старину, флакончика. Если честно, духи пахли странно. На первый нюх показалось даже, что это резкая вонь, но хотелось принюхиваться дальше и открыть в этом запахе новые грани. Илья приложил блоттер к носу, втянул ноздрями и закрыл глаза. Включилась фантазия. Илья представил раскаленные на жаре железнодорожные рельсы и старый релейный завод. Он вспомнил свое детство, прогулки вдоль путей и понял: ему нужен аромат, подчеркивающий его уникальность. Сладкий попсовый запах, конечно, привлечет девушек, но быть собой куда важнее! Внезапно он обозлился на весь женский пол. Они все глупые. Они все падкие на «Диор саваж». Они не поймут аромата с креозотом, он покажется им неприятным и отталкивающим, как и сам Илья. Они не поймут его, Ильи, индивидуальность. Ну и пошли в жопу тогда! Женщины не нужны!

С тех пор Илья погрузился в изучение нишевого сегмента парфюмерии. Он читал про пирамиду аромата, про каждый компонент и, выписав себе список духов, которые потенциально могли ему понравиться, отправлялся в магазин. Тот, что был в родном городе, со временем перестал удовлетворять запросы Ильи: все из ассортимента он уже перенюхал, или, если выражаться на языке консультанток, «переслушал». Поэтому, оказавшись в столице, Илья сразу попросил Никиту сходить с ним в магазин нишевой парфюмерии. Все свои флаконы он, конечно, перевез в Москву, бережно обмотав каждый пузырчатой пленкой.

Вот и сейчас при мысли о духах Илья немного оживился.

– А пошли. Давно хочу, короче, заценить самый скандальный аромат в ольфакторном мире – духи с запахом немытых писек!

– В прямом смысле? – удивился Никита.

– Вот ты чем пользуешься?

– Не помню, «Диор», по-моему. Мне бывшая дарила на Двадцать третье февраля.

– «Диор саваж», поди.

– Он.

– Банальщина. Он же пахнет дорогой пеной для бритья. Ты хоть знаешь, какая там пирамида?

– В душе не ведаю, – улыбнулся друг. – Пахнет и пахнет, ничего, приятный.

– Эх ты. Это аромат абьюзеров. Он тебе не подходит.

– А какой мне подходит?

– Откуда я знаю? Надо идти и искать тот самый. Парфюмы какие только не бывают. Вот, например, существует аромат с запахом пота, крови и спермы.

– Будь я христианином, я бы сейчас перекрестился. Зачем такое выпускать? Кто это купит?

– Поверь, есть ценители. Я читал отзывы. Одни пишут, что это тот самый аромат немытых писек. Другие – что это запах разлагающегося трупа в цветах. А третьим – мое любимое – мерещится секс во время месячных. Вот у тебя был хоть раз секс во время месячных девушки?

– Какая гадость. Ты реально хочешь пахнуть так? Зачем тебе тогда вообще духи? Просто мыться перестань – тоже своего рода парфюм.

– Ты не понимаешь, это другое!

– Илья, я не хочу нюхать немытые письки!

– Ну давай просто заценим, это же прикол!

– Вот, и глаза загорелись. – Никита радуется. – Валим!

Они решили пройтись – тут пешком недалеко. Гламурный магаз нишевой парфюмерии, большая витрина с искусственными цветами – тут не встретишь тяжелый люксик: ни тебе «Том Фордов», ни «Диоров», ни всех задолбавшей «Императрицы», носить которую, считал искушенный парфманьяк Илья Чулочников, – признак дурного вкуса. Только нетривиальные сочетания мшистых пачули и ладана. Если твой запрос – «хочу такой парфюм, будто только вылез из могилы», то тебе точно сюда. Но, конечно, надо быть при деньгах.

Парней встретили две красивые девушки с гладко зализанными волосами и в строгих черных костюмах. Разумеется, они принялись окучивать Никиту, не обратив на Илью никакого внимания. Ой, а вы ранее у нас были, а что вам нравится, а что-то конкретное вам посоветовать? Тот просто стоит и озирается как дурак. Демонстративно пройдя мимо них, Илья приближается к нужной витрине, пшикает духи на бумажную полоску и протягивает консервативному любителю люкса Никите. Тот морщится, будто его вот-вот стошнит.

– И это твоя нишевая парфюмерия? Если ты будешь этим душиться, у тебя до старости девушки не будет!

– Это лютая мерзость! Но на письки не похоже.

– Точно нет! Помнишь, у нас в городе был магазин «Смешные ужасы»? Ты еще покупал там спрей с запахом какашек, чтобы распылить его в школе. Вот, пахнет один в один! Не человеческими выделениями, просто какая-то зловонная химия. А посоветуй мне что-нибудь нормальное? Не письки. Раз ты говоришь, что «Диор» – это неинтересно.

Девушки-консультантки оттеснены в угол. Они тактично помалкивают – Илья показал им, что он шарит в парфюмерии не хуже. Он тут главный, обойдется без советов, он сам знает, что нужно его другу. Илья чрезвычайно доволен собой.

Нанюхавшись духов до полуобморочного состояния, друзья выходят из магазина с красивыми картонными пакетами, торжественно перевязанными белыми лентами. Аромат Ильи – ладан и пачули, да, прямо кладбищенский венок. У Никиты – кожа и ветивер, амбра в базе. Ему очень идет, придает брутальности, но не такой пошлой, как эти одеколоны из люкса, которые «пахнут настоящим мужиком». Илья подобрал Никите аромат успешного айтишника, но с богатым духовным миром. Ник восторженно говорит: «Я и не знал, что есть такие крутые ароматы». В этот момент он кажется Илье наивным, незащищенным, по-ребячески открытым миру. Илья рад, что хоть в чем-то его экспертность выше, чем у друга. На минутку ему показалось, что он, Илья, опытнее, взрослее и увереннее. Это было, несомненно, очень приятно, и он – слегка снисходительно и покровительственно – похлопал Никиту по плечу. К тому же покупка нового парфюма для собственной коллекции немного подняла настроение.

После магазина парфюмерии товарищи зарулили в небольшую, но светлую кофейню. В зале никого больше нет. Приветливая девушка с пирсингом в носу готовит для них два больших капучино. Илья скользит взглядом по ее пирсингу и думает, что издалека он выглядит как торчащая из носа сопля. Симпатичная девушка, но зачем так себя уродовать?

– Никит, а что у тебя за бывшая, которая тебе «Диор саваж» подарила?

– Жанна ее звали.

– Звали? Умерла, что ли?

– Ты придурок? Нет, конечно. Просто ее как бы в моей жизни больше нет. Но была, и звали ее Жанна.

– Не стюардесса, надеюсь?

– Теряешь позиции, бро. Очень плохая шутка. – Лицо Никиты помрачнело.

– Ладно, сорян. Я что-то не в ресурсе быть сейчас эмпатичным. Ты мне про Жанну не рассказывал.

– Ну, это давно было. Мы в 2018-м расстались. Во время чемпионата по футболу. Сидели в кафе на Никольской, вокруг иностранцы, все радуются, бухают, песни поют. И она мне говорит: «Никита, знаешь что, я тебя бросаю». А я такой: «Ну, ок». Пять лет отношений.

– Я тебя мониторил. Не видел, что ты с кем-то в те годы встречался. Точнее, ты все время с разными девушками был.

– Это просто подруги, с которыми мы компанией путешествовали. Жанну ты видел по-любому, она засветилась на каких-то фото. Она меня постоянно заставляла фоткаться вместе для соцсетей, хотела показать, что мы идеальная пара. Меня это бесило. Требовала, чтобы я ее в статус ВК поставил, а я не люблю, когда на меня давят. Я тут понял, что мне вообще отношения не нужны. Жанна была такой материалисткой. В плохом, мещанском смысле. Ее развитие вообще не интересовало. Одни шмотки на уме. И замужество. Она мне жуткие истерики закатывала: мол, наши отношения – не такие, как у всех ее подружек.

– А ты не хочешь жениться?

– Нет. Женитьба предполагает оседлость. А я кочевник. В духовном смысле. Мне хочется исследовать мир и свои возможности, чувствовать радость познания. Я в Жанне изначально увидел такую красоту, такую глубину. Как будто ее душа – это почва, на которой растут прекрасные цветы. А она берет их и срывает на фиг. Все до одного, с корнем. Знаешь, вот до чего не люблю Ницше, совершенно дикий был чел. Женщин ненавидел, прямо как ты. Но…

– Ну прямо сразу как я.

– Ой, он там такие телеги писал. Что женщины делятся на кошек и птиц. И есть еще коровы.

– Лол.

– В общем, в 2021-м звучит как полная дичь. Но у него такая мысль была, что женщина – это сирена, которая своим пением сбивает философа с пути поиска истины. И вот это высказывание реально про нас с Жанной.

– То есть она бросила тебя из-за твоих идей?

– Официально – да. Она мне так и сказала: странный ты и идеи твои мутные, я с тобой трачу время. На самом деле нам с ней просто не по пути. И ни с кем из женщин мне не по пути. Я слишком стар для новых эмоциональных связей. Мне не нужны новые друзья. Не нужны новые девушки. Один раз влюбился до бабочек в животе, не понравилось.

– А в кого?

– Не важно. Я о том, что не хочу никому давать надежду, нафиг мне это надо? Зачем мне отнимать чужое время? А свое зачем тратить? Если новую девушку завести, это же, прикинь, опять все по второму кругу. Проверка на совместимость в шутках, в мемах, в фильмах и в музыке. Долгая мучительная притирка друг к другу, недопонимания, ссоры. Опять рассказывать все свои коронные истории с самого детства. Опять знакомиться с родителями и притворяться хорошим мальчиком.

– Странно, мне ты всегда казался хорошим мальчиком.

– Пф-ф, нет. Я никому ничего не должен и хочу быть один.

– Ты прямо как тот чел из видео «Идущий к реке». Тебе этот мир абсолютно понятен.

– Абсолютно. – Никита улыбнулся.

– Никита, вот я никак не пойму. Можно я прямо спрошу, ага? У тебя все есть, прямо вот все. Женщины на тебя вешаться должны и драться за тебя. Но ты отказываешься от них осознанно? Выбираешь духовность и карьеру?

– Ну.

– А у меня даже такого выбора нет. Я уродец. Моя жизнь кончена. Лена сказала, что я ничтожество. Меня вообще все женщины презирают. Хорошо тебе: можешь выбрать между женщинами и одиночеством. А мне оно навязано свыше. Если бы у тебя не было выбора, а было только одиночество, как у меня, ты бы смог быть счастливым?

– Чушь собачья, по-моему. Конечно же, у тебя есть выбор. И твое одиночество – это тоже результат твоего выбора.

– Ты просто начитался своих книжек о просветлении. Решил учить всех жить? Нигде не жмет?

– Я не понял, мы ссоримся? Не нападай на меня, я тебе не враг.

– Мы не ссоримся, Никита, нет, ты что. Я просто хочу, чтобы ты понял. Иногда мне кажется, что сытый голодному не товарищ. Ты всегда был сытым. Я всегда был голодным.

– Я тебя понял. Только ты не представляешь, какой я голодный. И в прямом смысле, кстати, тоже снова успел проголодаться.

Илья видел, что друга расстраивает и напрягает разговор. Сама поза Никиты – вытянутая шея, наклоненный вперед корпус, беспомощно протянутые руки – говорила о том, что он не хочет ссориться и готов согласиться с чем угодно. Илье хотелось лишь, чтобы Никита осознал привилегированность своего положения в сравнении с ним. Но понял, что даже если Никита признает это, ему, Илье, это все равно ничего не даст, не облегчит его боль. Поэтому сказал примирительно:

– Пошли отсюда? Тут из еды одни круассаны. У меня аппетит проснулся, тоже хочу поесть нормально. Мяса там. Хинкали вмонтировать. Я бы даже пива выпил.

– Послушай только меня. Ты хороший. Мне жаль, что ты считаешь себя уродом, я тебя вижу вообще иначе. У тебя все обязательно получится. Не с Леной, так с другой.

– Ой, пошли уже, а.

Никита вышел из-за столика, достал из кармана смятый блоттер, понюхал и воскликнул:

– Фу! Это письки! У меня все штаны провоняли, люди будут думать, что это от меня! – И швырнул бумажку на стол.

– Да уж. Великолепные секреции.

Илья с грустью вспомнил сауну в гостиничном комплексе «Изумруд» и пропитанный «великолепными секрециями» диван, на котором они возлежали с проституткой Кристиной. Если б не эта проклятая Лена, у него бы тогда все получилось. Лучше всего хранят воспоминания ароматы и музыка. После прогулки с Никитой Илья включил плейлист своего первого курса и заново принялся страдать.

Ночью Илье приснилось, что он общается с умершей бабушкой при помощи маленьких записочек и она ему мистическим образом отвечает, оставляя обрывки бумаги по углам его старой комнаты. Потом – что он идет по улице ночью и неведомая сила пытается вырвать у него из рук телефон; он падает, над ним смеются прохожие, слышится издевательски-насмешливый голос Лены: «Разлегся тут как подстреленный». Голос Лены превращается в голос мамы: «Он у нас реально корова на льду», и Илья видит на своих ногах тяжелые, пудовые коньки. Пытается встать, но тут же падает, снова и снова, под адский смех мамы, Лены и одноклассников. Он говорит себе: Илья, проснись, проснись. И просыпается.

Новый день в уродливом теле. Адский смех из сна продолжает преследовать его – потому что он в аду. Лена уничтожила его жизнь, будто бросила в мощный блендер, взбила до сопливой плачущей массы и вылила в унитаз. Чтобы сделать себе больнее, Илья пересмотрел старое вирусное видео про внутренний ад – кусочек проповеди харизматичного православного священника. Его, кстати, когда-то скинул ему Никита – в назидание, мол, посмотри, это про тебя. Не придерживаясь всерьез ни одной из существующих конфессий, Никита называл себя «другом всех религий». К неавраамическим религиям он, правда, тяготел больше, чем к авраамическим. Никита пел мантры низким густым голосом и верил в колесо перерождений, принимал прасад из рук веселых кришнаитов на улице, медитировал, перебирая четки, которые хранил в красивом бархатном мешочке. Но и христианских храмов он не избегал, чувствовал себя в них комфортно. Он говорил про церковь: здесь намолено, я это чувствую. А вот здесь как-то не особо. Илья ехидничал: чем измеряется уровень намоленности храма?

В картине мира Никиты Бог был един – не важно, Кришна, Джа или Христос. Никита широко махал рукой и говорил, что у Бога множество имен, но все религии мира сводятся в конце концов к одному: к тому, что Бог есть любовь. В юности Никита интересовался разными религиями, читал многих философов, искал себя. Но потом он внезапно понял, что все эти философские идеи – просто слова, а религии – набор догматов и ритуалов. Это только идеи об истине, но не сама истина. Он решил, что хочет знать не о жизни, а саму жизнь. Духовные искания Никиты отражались в его взгляде – умном, сосредоточенном, отрешенном.

Никита был одержим идеей Бога и ее трансцендентальностью. Люди умеют любить, потому что в каждом из нас заложена божественная искра, говорил Никита. И это означает, что даже в самом отъявленном негодяе, даже в маньяке, была изначально когда-то способность любить. А еще это означает, что каждого человека уже по умолчанию любит его Творец, и поэтому никто не одинок.

«Никакого ада нет! Ну как же нет, когда ты живешь в аду! – громко провозглашает седобородый батюшка из видео. – Ну подойди к зеркалу, посмотри на свою мрачную рожу. Разве может венец творения, высшее создание Божие, иметь такую мрачную харю? Почему тебе все так плохо, если ты такой умный, такой прям весь свободный и сам все знаешь? Что ж у тебя такая рожа-то несчастная? Потому что ты в аду, сынок. В аду».

Чтобы спастись от этого ада, батюшка предлагал поверить в Бога. Но Илья, как ни хотел в Него поверить, не мог. Потому что если бы Бог был, то это был бы очень жестокий Бог. Который создал жестокий мир и вбросил туда Илью, чтобы посмеяться над ним и посмотреть, как он будет в нем выживать. Илья не верил тому, что говорил ему Никита. Если Бог и любит всех людей, то всех, кроме Ильи. Потому что Он заведомо создал его некрасивым, слабым, непригодным к отношениям, недостойным сочувствия и внимания. Он не дал ему ничего, а другим дал все. Признать, что Бог существует, означало для Ильи признать, что он чем-то Его прогневал, за что-то Им наказан, проклят Им с самого начала. Поэтому пусть вместо Бога лучше будет пустота. Плотная, густая пустота, которую можно потрогать. Пусть будет ад. К аду, наверное, можно привыкнуть.

Глава 7

Последний разговор с Никитой стал для Ильи переломным. Вроде и ничего особенного: банальная беседа за чашкой кофе двух слегка задолбавшихся от жизни мужиков на пороге тридцатилетия. Но при этом Илья озвучил то важное, назревшее, как гнойник, на теле их дружбы: Никита никогда не поймет его в силу своих привилегий, которых он, Илья, начисто лишен. А возможна ли дружба, если нет взаимопонимания? В переходе московского метро висела реклама, призывающая работать в Мосгортрансе – с улыбающимся машинистом и слоганом: «Нам с тобой по пути». Проходя мимо этого плаката, Илья каждый раз думал, что им с Никитой по пути, что они так много прошли вместе: ему повезло иметь рядом такого друга. Теперь же, увидев этот плакат, он ощутил тоску, какую ощущаешь, найдя в бабушкином комоде групповой снимок с чьим-то вырезанным лицом.

Но код сам себя не напишет. У «Зорро» был определенный плюс: компания помогла Илье выровнять его разболтанный режим. На новом месте не получалось работать по ночам, приходилось сидеть с десяти до восемнадцати и быть на связи с мерзкими, вечно бодренькими и фальшиво-позитивными коллегами. Хорошо хоть не было ежедневных созвонов, как на старом месте: вместо них – один большой созвон раз в неделю, на котором начальники отчитывались перед Большим Начальником Бобровым, а Илья просто номинально присутствовал с выключенной камерой.

Сейчас Илья сидел за ноутом и громко матерился. Причина его крайнего раздражения заключалась, конечно, в Боссе Лимонове – снова. Ранее Илья показал код на ревью – а когда только начинаешь работать в компании, каждая задрипанная лошадь докапывается до твоего кода. Все пишут бесчисленные комментарии, придираются к формулировкам, короче, придираются ради придирок. По факту – все сделано, все работает. Но Боссу Лимонову этого недостаточно. Ему, долбаному эстету, нужен красивый код. К маленькой задаче босс оставил двадцать три комментария – ничего про логику злосчастного кода, ничего по существу. Илья все проглотил и сделал, как его просили.

– Чего там у тебя? – поинтересовался Никита, заглядывая сквозь приоткрытую дверь. – Не матерись в моем доме, дорогой друг! Мат – это низкие вибрации и просто плохое воспитание!

Никита был опытным программистом, с чьим мнением Илья считался. Никита часто выступал на конференциях: по его словам, так он формировал «личный бренд». Илья всегда считал, что конференции – это максимально уныло. Докладчики рассказывают все или поверхностно, или со скучными ненужными подробностями – понять эти детали можно, только если трахался с ними сам. Илья не понимал, зачем слушать двухчасовой доклад, когда можно прочитать доходчивую техническую книжку. Курсы Илья тоже ненавидел. За свою жизнь он приобрел парочку курсов, но ни один не дослушал до конца, так как с первых минут лекций начинал отвлекаться на «Твиттер». Никита же был приглашенным спикером в одной из IT-школ и даже планировал вскоре запустить свою.

– Да вот, посмотри сам. По-твоему, это нормально?

Никита взглянул на экран.

– А что не так? Ну, комментарии, обычный рабочий момент.

– Их двадцать три. Это раз. Они все тупые. Это два.

– Нормальные комментарии. Точно не тупые.

– Ой, иди в жопу. Ты посмотри, каковы его претензии. Я ему тут не художник красивый код писать. Главное, чтоб работало.

– Никто не заставляет тебя быть художником. Хотя, несомненно, это творчество. И если ты будешь относиться к коду как к творчеству, тебе сразу станет легче. И, как пел великий Валерий Меладзе, время потечет рекой[5]. Ой, люблю эту песню. В этом мире ничего не вечно, бесконечна лишь моя жажда жить!

– Мощно же ты соскальзываешь с темы.

– А зачем продолжать разговор? Ты создаешь проблему на ровном месте.

– Нет. Я нормальный код написал. А босс – гнида, которому лишь бы дое… докопаться.

– Да где нормальный-то? Все через одно место. Ты хорошо продвинулся в карьере, но тебе еще расти и расти. Я пошел, у меня созвон. Удачи. – Никита удалился, мерзко усмехаясь себе под нос.

– Предатель! – Илья бросил Никите вслед грязный носок, но, конечно, не попал.

Илья чувствовал, что стал лишним в доме в Кузьминках. Будто он начал тяготить Никиту своим присутствием. После того разговора в кофейне тон Никиты с расслабленного и дружелюбного сменился внезапно на тот, который Илья не выносил: пассивно-агрессивный, а то и командный. Никита из просветленного чудака стал мутировать в сварливого мещанина. Он начал придираться к Илье по мелочам, речь шла о какой-то чудовищно банальной бытовухе. Эти претензии Илье казались глупыми, несущественными, высосанными из пальца – он бы точно никогда не стал ссориться из-за такого.

– Не мог бы ты сразу мыть свою кружку после кофе? Налет потом въедается, а мне эти кружки дороги, их делала моя подруга в керамической мастерской. Пожалуйста-спасибо! – язвительным тоном просил он – с деланой улыбкой, больше похожей на оскал.

Или вот еще, в другой день:

– Сколько можно тебе говорить, чтобы ты поправлял пакет, когда пихаешь туда мусор? Я вытаскиваю пакет из ведра, и все оказывается на полу! Почему я должен его собирать с пола руками? Ты что, не видишь, что пакет протек? Зачем ты выбросил туда остатки соевого соуса?

У Никиты был жесткий распорядок дня, состоящий из множества мелких ритуалов, которые соблюдать было просто необходимо, иначе – катастрофа. При этом для Никиты было важно оставаться «в потоке». Он говорил, что каждый человек – это уникальная энергия в космической симфонии и нельзя обрезать ветки дереву: оно мудро и само знает, куда расти. У Ильи от этих явных противоречий взрывался мозг.

Они договорились, что Никита выгуливает Гегеля по утрам, а Илья – по вечерам. Как-то раз, засидевшись в своей комнате, Илья не услышал поскуливания, а когда вспомнил, что пса нужно вывести в парк, тот уже сделал лужу под дверью.

– Бедный Геша! Это просто издевательство над животным! Что стоишь, вытирай теперь! И проси у собаки прощения, покажи ему, что ты перед ним виноват!

– Ник, извини, конечно, что забыл про пса, но становиться на колени перед ним я не буду. Не кажется ли тебе, что ты перегибаешь?

Никита шумно вдохнул и выдохнул:

– Ох, наверное, перегибаю. Извини, Илья. Ты ни при чем. На работе все сломалось. Эти дебилы мне ВСЕ сломали. Я их своими руками передушу!

Еще никогда Илья не видел Никиту таким взвинченным. Хотя Никита извинился, напряжение осталось – как туго натянутая нитка, которую хотелось разрезать ножницами.

Илья и сам тяготился присутствием Никиты. Он просыпался в шесть утра от настырных бормотаний: тот пел мантры. После пробуждения Илье хотелось пойти в туалет или на кухню за кофе или чаем, но Никита в большой комнате час делал йогу и не закрывал дверь. Илье казалось: если он увидит, как Никита корячится на коврике, стоя на руках, он как бы застанет друга за интимным занятием вроде натягивания штанов. Илью стал бесить Никитин щебет о духовности, карме, энергетическом потоке; вольное цитирование великих. Никитины «телеги» и раньше его раздражали, но если тогда можно было счесть их за милую чудаковатость, то сейчас это уже тянуло на навязчивый неадекват – ни хрена не мило. Никита постоянно говорил, что все зло от эго. Эго нужно непременно убивать. Сам он давно его усмирил и с доброй усмешкой смотрел на тех, у кого эго, особенно на Илью. При этом Илья видел, что Никита каждый день возвышал себя надо всеми.

В общем, случилось то, чего Илья опасался с первого дня: они надоели друг другу. В то же время каждый из них стал для другого единственным близким человеком. У них никого во всем мире больше не было.

Илье срочно требовался кто-то новый. Но где его, а лучше – ее взять?

Илья больше не мог посоветоваться с Никитой, поэтому ходил кругами по своей маленькой комнате и разговаривал сам с собой.

Будешь сидеть на жопе ровно, знакомства не появятся. Ты никуда не ходишь, кроме ресторанов, нигде не бываешь, не путешествуешь по миру, ни с кем не общаешься. Ты боишься знакомиться сам, потому что ты неуверенное в себе чмо. Но и с тобой никто не знакомится, потому что ты уродец. Тебя никто не выберет, никто не разглядит твою харизму, твое чувство юмора. Женщины чувствуют твою тревогу и плюют тебе в душу. Никому не нужен тревожный лох, все хотят самоуверенного альфача. Как стать таким? И как искать девушку?

Мужчина ищет женщину, которая выберет его, потому что право выбора всегда за женщиной, думал Илья. Но женщины руководствуются немыслимыми критериями «мужчины мечты» со страниц глянцевых журналов нулевых, эпохи гламура, – когда педалировалась идея быть «стервой» и замахиваться на олигарха с частным самолетом. Наверное, Лена выросла на этих журналах – иначе почему она такая стерва? У женщин настолько высокие требования, что на сайтах знакомств образовался перекос: существует пул анкет, которые навсегда останутся без отклика.

Понятно, что альфачом – таким, как Кирилл Круглов, – ему не стать. Для этого надо просто им родиться. С сильным подбородком, красивыми венами на руках, атлетическим телосложением, высоким ростом, густыми пышными волосами и равномерно растущей бородой.

Большим счастьем было бы родиться просто нормальным человеком. Обычным, без выкрутасов. В их параллели училась первая красавица гимназии, ее звали Вика Михалицына. В школе она практически не появлялась, так как ездила по заграницам в качестве модели на показах. У нее были нереальные фотки. В жизни Илья не поставил бы ей оценку выше шести: ну, просто высокая девочка с длинными волосами, лопоухая и с такой щелью между зубами, что можно вставить спичку. Одевалась обычно: клетчатая рубашка, джинсы, кроссовки. Никакого шарма, никакого лоска. Но на фотографиях она выглядела на все девять из десяти, казалась инопланетным существом из галактики, в которой живут полубоги. Ее одевали в какие-то сложносочиненные платья со множеством деталей: вышивок, бархатных лент, нижних полупрозрачных юбок. Только когда она вставала на высокие каблуки, было видно, какая у нее идеальная, аристократическая худоба. Взгляд был отрешенным, как у уставшей от популярности голливудской актрисы. Она смотрела куда-то далеко-далеко, мимо всех. И в профиле «ВКонтакте» у Вики в разделе о себе стояла единственная фраза: «Самый обычный человек». Илья читал эту фразу и бесился. Вика врет. Вика лицемерит. Она прекрасно знает, что она – не обычный человек. Женщинам вообще, считал Илья, свойственно жуткое лицемерие, но они выдают его за кокетство, – ведь женщины, которые кокетничают, вызывают интерес.

Илья мечтал стать усредненной по всем параметрам человеческой моделью. Средне-высокого роста, средне-спортивного телосложения, со средне-русыми и средне-густыми волосами, с в меру мужественными чертами лица. Таким человеком, которого можно было бы, допустим, нарисовать для учебника по биологии за девятый класс. С простой подписью «человек». Он бы смог жить свою тихую жизнь, полную маленьких радостей и маленьких побед. Не выделяться. Не конкурировать с другими мужчинами каждую секунду. Илья чувствовал, что вынужден участвовать в борьбе без перерывов. Илья постоянно был уставшим, опустошенным, разбитым. Выгоревшим, хотя на работе практически бездельничал.

В плохие дни Илья оценивал себя на два из десяти, в обычные – на три. Это если объективно, согласно избранной им щадящей классификации. На самом же деле Илья оценивал себя на минус десять из десяти. На минус бесконечность из десяти. Бесконечная безнадега. Женщинам нравятся плохие парни, но есть нюанс: Илья был плохим, как второй сезон «Твин Пикс» или как любая книга Пауло Коэльо. Есть глупая поговорка: «Попытка не пытка», попытка – это еще какая пытка. Еще немного попыток, и он все же сдастся.

Чтобы на тебя обратили внимание, наверное, надо быть дружелюбным. Что ж, придется попробовать. Буду гасить в себе боль и улыбаться. Как Джокер в исполнении Хоакина Феникса. Я притворюсь нормальным человеком, и, может быть, мне поверят.

Страшный шаг – создать анкету в дейтинговом приложении. Главное там – это фотка. Илья не умеет делать селфи. Он считал себя таким некрасивым, что отказывался фотографироваться и намеренно не покупал телефон с хорошей камерой, пользуясь бюджетной китайской моделью. Камера была такая слабая, что отбила бы весь соблазн делать селфи, даже настигни он его. На аватарке Ильи в «Телеграме» стояло стремное расплывчатое селфи, сделанное затылком к свету. Его единственное фото. Зато на этом фото у него было больше волос, чем сейчас.

Илья подошел к сидящему за компом Никите. Ему было неуютно и страшно что-то у него просить. Прямая спина Никиты уже сама по себе выглядела раздраженно.

– Не отвлекаю?

– Что хотел?

– Ты бы не мог меня сфоткать, плиз?

– Давай мобилу.

– Нет. Не здесь. Нормально сфоткать. Где-нибудь на красивом фоне.

– Тебе для «Тиндера», что ли?

Илья боялся, что Никита будет смеяться. Вообще не хотелось его в это посвящать, слушать комментарии.

Но Никита просто сказал:

– Ок, как пойдем куда-нибудь – сфоткаю.

В следующие разы, когда они ходили в кафе, Никита говорил:

– Давай сфоткаю, ты ж просил.

Илья смотрел, что получилось.

– Ну это треш. Я тут урод.

Никита равнодушно говорил:

– Ну давай перефоткаю. Сядь так. Не, не так. Вот так норм. Смотри.

– Все равно урод.

Никита разозлился:

– Какой есть!

Видимо спохватившись, что перегнул, он добавил:

– Ты не можешь принять себя, и я тут ничего сделать не могу. Фото нормальные, я тебя уверяю.

– Хватит фоток в кафе. Ты меня снимаешь все время в кафе. Девушки подумают, что я только и делаю, что жру.

– Ну пошли в музей, сфотографирую тебя на фоне картин. Они подумают, что ты любишь искусство, а значит, типа интересный и глубокий.

Илья не любил искусство и не отличал Мане от Моне. Если девушка захочет с ним поговорить про это, он ничего не сможет сказать. Компромисс был найден – фото на диванчике в уютном независимом книжном. Илья задумался, какую книгу взять в руки для фото, и взял Пелевина, «Чапаева и пустоту».

– Норм, – сказал Никита. – Современная литература – это прогрессивно. – И быстро щелкнул его на свой айфон последней модели.

Портфолио для «Тиндера» постепенно было собрано. Фото, где Илья задумчиво сидит на цветущей летней веранде – в широкой белой футболке, с красивым бокалом белого вина («Если хочешь фото с алкоголем, то благороднее всего вино», – сказал Никита). Фото в жаркий день, где он в смешной гавайской рубашке стоит вполоборота на смотровой площадке на Воробьевых горах. Для главного фото он выбрал портрет в полумраке на фоне желтой гирлянды – но так, чтобы флаг с символом «Ом» не вошел в кадр: все-таки это не его история. Огоньки красиво подчеркивали зеленые глаза Ильи, что Никита усилил цветокоррекцией в мобильном фоторедакторе. Илья сдержанно поблагодарил друга за вовлеченность.

Нужно было представить реалистичный портрет, но все же казаться чуть лучше, чем в жизни. Часть фоток Илья забраковал из-за того, что на них у него будто было вообще три волосинки. Может, немного зафотошопить? Не стоит. Все равно девушка встретится с ним вживую и будет разочарована. Поэтому пусть знает сразу.

Теперь встала задача заполнить профиль. Илья задумался о тех, с кем бы он связываться не хотел. О толстухах, эскортницах, женщинах с детьми.

Против толстух он ничего на самом деле не имел – не считал десяток лишних кило большим недостатком. Но встречаться с девушкой с лишним весом – это не статусно. Все будут думать, что на такого, как он, смогла позариться только жирная. Все будут его жалеть и говорить: «Любовь зла». С толстой девушкой стыдно показаться на людях, у толстой девушки куча комплексов и наверняка ужасный характер. Мимо.

Эскортницы – ну, тут все ясно. Он – программист в крупной компании с зарплатой выше среднего. Женщины падки на деньги, за деньги многие согласны спать даже с некрасивым. Но нужно ли ему, чтобы им пользовались, хочет ли он быть денежным мешком? Перебьются. Ему нужно, чтобы его ЛЮБИЛИ. Он ответит взаимностью той, кто увидит в нем человека.

Женщины с детьми. Самая одиозная категория. Охотницы в поисках того, кто будет содержать их нагулянного отпрыска. Илья подумал об отце, который женился на разведенной секретарше Юлии с маленькой дочкой. Неплохо устроилась. Отняла у Ильи отца и деньги отца. Илья ее ненавидит, всегда ненавидел: он понял это только сейчас. Стройная, хитрая, хищная мразь, пахнущая духами и тонкими сигаретами. Абсолютное зло на земле. Он не должен повторить судьбу отца и вляпаться в тот же сценарий. Нет большего унижения для мужчины, чем содержать чужих детей!

Надо их как-то потенциально отогнать. Еще надо сразу заявить о своих недостатках, чтобы потом не предъявляли претензии. Например, указать рост.

«170/66.

Лишний вес, эскорт, дети – мимо. Западаешь на высоких альфачей – мимо. Любишь за внешность, нам не по пути.

О себе: программист, люблю книжки, шмотки, крафтовое пиво. Адекватный. Познакомлюсь с доброй, душевной, ухоженной девушкой, с которой снова поверю в чудо».

Нет, подумал Илья. Нет, нет, нет. Тебе точно никто не напишет.

Да почему? По-моему, все норм расписал, по фактам.

Ты дебил? Ты сделал анкету абьюзера, который ненавидит женщин и свою жизнь. Просто король абьюзеров и мудаков.

Да иди ты.

Ну серьезно, придурок, ты правда такую анкету выставить собрался? Да тебе в первую же очередь напишут полные, разведенки с детьми и эскортницы, какой ты мудак и козлина. Сколько негатива, чувак. От тебя воняет негативом. Нет, так не пойдет. Первую часть вообще убрать. Это придирки и нытье, такое никто не любит. О себе – вроде нормально, только убрать «адекватный». Адекватный чему? Адекватный для кого? С доброй-душевной девушкой – вот это хорошо, искренне. Ухоженную убрать. Звучит так, будто уже пошли претензии, женщины этого боятся. Снова поверю в чудо – опять звучит как нытье. Про неудачный прошлый опыт писать вообще нельзя, это не имеет отношения к настоящему. Хотел типа показать, что ты романтичный, но вышло просто избито.

170/66. Вес он недавно замерял на умных весах Никиты. Они показали, что у Ильи маловато мышц, и оценили его тело на семь из десяти – даже весы оценивают людей по десятибалльной шкале. А точно ли стоит указывать, что ты карлан? Вдруг девушка подумает, что у него комплекс, раз он пишет о росте в первой строке анкеты? А если его будут отсеивать по росту и вообще никто не лайкнет?

Убрал.

Программист, люблю книжки, шмотки, крафтовое пиво. Ищу добрую и душевную девушку…

Для чего? Для лишения девственности? Для затыкания дыры в душе? Для того, чтобы забыть Лену?

…для близкого общения и, возможно, долгих отношений.

В анкете чего-то не хватает. Скучная, плоская, не отражает индивидуальность. Ничего о нем не сообщает. Он недолго думал и исправил:

«Ищу добрую и душевную девушку, чтобы вместе смеяться над шутками про говно и „Зеленого слоника“. А если ты еще при этом слушаешь постпанк – женюсь».

Весьма довольный собой, Илья запостил анкету. Теперь он пустился в открытое плавание. Дейтинг – это самый красный океан. Океан крови некрасивых мужчин, которые не могут найти себе пару. Крови женщин там нет – потому что, как известно, любая женщина может найти себе пару, а если вдруг не получается, у нее неадекватно завышены требования и их необходимо снизить. Таков был ход мысли Ильи.

Но большинство из них были красивы неестественной кукольной красотой. Так похожи друг на друга: длинные уложенные волосы, надутые пухлые губы, острые скулы, плоские животы в кроп-топах и оттопыренная пятая точка на фотках из спортзала. Они выглядели так, будто передавали друг другу на ушко контакт одного на всех пластического хирурга, но казались непригодными для простых человеческих отношений. Таких Илья свайпал влево. Вправо он свайпнул около десяти или пятнадцати человек, но никто не ответил взаимностью. Потом он сдался и стал свайпать всех без разбора, чтобы повысить вероятность мэтча.

Первый мэтч. Она написала:

Регина

Привет

Илья

Привет

Регина

Познакомимся?

Илья

Можно. Я Илья

Регина

Я Регина

Это было очень тупо: имена обоих указаны в профиле крупным шрифтом. Илья не придумал, что ответить.

Он перешел в профиль Регины. Не особо красивая: жидковатые волосы, длинный нос, невыразительный взгляд. Окончила престижный московский вуз и работает ивент-менеджером. Вот фото из клуба: она в лучах неонового света – в красном коротком платье, держит коктейль и поправляет волосы. На лицо не очень, но грудь, отметил Илья, весьма зачетная, может, и не своя. И все же Регина будто не стоила тяжелых усилий для поддержания взаимного интереса. Илья не знал, о чем завязать разговор с девушкой, которая профессионально тусуется в клубах, куда он не ходил из принципа: там одни девицы легкого поведения, девушку для нормальных отношений, он был убежден, в клубе не встретить. Сорян, Регина, но ты останешься без ответа. Она тоже больше ничего не писала.

А дальше все было так же. Ему написали еще две девушки. На вид скучные и блеклые – пять из десяти – и до того похожие друг на друга, что Илья их даже не различал. Обе написали «Привет, как дела». Он ответил: «Хорошо, сижу ем бутерброд с ветчиной». Одна ответила: «Ясно», будто давая понять, что ей стало скучно от его ответа. Вторая: «А я сегодня иду на ДР к подруге», но тут стало скучно уже Илье. Дальше этого не заходило, а писать первый он боялся. Даже напиши он первым, пришлось бы снова перебрасываться односложными ответами. Лучше и не начинать.

Поздно вечером, когда Илья решил, что его затея познакомиться провалилась, пришло сообщение от какой-то Жени. Он уже и забыл, что они образовали пару. Сообщение было внезапным, без приветствия:

Женя

Ну че, когда в загс?

Илья

Эээ что?

Женя

Говорил, что женишься. Так я готова.

Был на The Cure на Пикнике Афиши?

Илья

Это в 2019-м было? Нет, я только недавно в мск.

Женя

Ууу понятно, а ты откуда будешь?

Илья назвал свой родной город.

Женя

Серьезно??? У меня подруга там есть.

Говорит, дыра жесткая ахах.

Илья

Это да.

Илья рассматривает ее профиль. Жене двадцать лет. Розовые волосы с отросшими русыми корнями, сережка-бирюлька в носу. Нос немного картошкой, а лицо сердечком, с широкими скулами, – но щек нет. Худая, с острыми торчащими ключицами, в которые можно без проблем положить монетку, как делали азиатские блогерши для тренда в «ТикТоке». Подбородок маленький, с ямочкой. Илье захотелось потрогать его, как милую игрушку.

Описание: «Roses are red, violets are blue, I’m emotionally unstable, please love me. Мальчик, пиши, если по жизни на приколычах».

Илья

Ты классная вроде.

Женя

5 сек

Он идет на кухню ставить чайник. Вкусный сэндвич с пармской ветчиной из доставки он доел, поэтому отпиливает тупым ножом плотный кругляшок докторской колбасы и кладет на кусок тостового хлеба «Харрис». Заливает кипятком сразу два пакетика чая – он любит покрепче. Настаивает их долго, минут десять. Поглядывает на телефон. Не пишет.

Прошел час. Не пишет. Наверное, забила. Что же, бывает.

Женя

Я мылась

Илья вспомнил про скотский подкат из мемов «В душ и без меня?» и хотел постиронично процитировать, но спохватился, что девушка может и не выкупить.

Женя

У меня менстряки как из брандспойта

Илья

Как ты сразу в лоб. Некоторые вот говорят: красный день календаря, день Красной армии…

Женя

Ты коммунист, что ли? Мне нравится «киса мордочку разбила». Или можно еще сказать – гости из Краснодара приехали!

Я, кстати, и сама оттуда откуда-то буду.

Илья

Оу. Фонтанируешь, так сказать, идеями?

Женя

Да если б идеями. Задрал этот ежемесячный потоп. Ненавижу быть женщиной.

Я лежу мороженку жру вот, а ты?

Илья

А я бутер. Кстати, ненавижу быть мужчиной. Давай телами поменяемся?

Женя

Ахахах. Ты уверен? Тебе рожать еще, представь!

Илья

Я не хочу об этом думать. И я не коммунист.

Женя

Наш человек.

Сорри, что долго отвечала.

Илья

Ну ты ж мылась.

Женя

Помылась я быстро. Просто ты у меня не один в очереди был.

Илья

Как и везде, всю жизнь. Еще б где-то я один в очереди был.

Женя

Меня мужло боится.

Илья

Кусаешься?

Женя

И не только;) Ахах. Если серьезно, подумай хорошенько, прежде чем связываться со мной.

Илья

Что-то слишком серьезно.

А говоришь, что по жизни на приколычах.

Женя

Да мне какой-то мусор пишет.

А какой у тебя рост и вес

А скинь нюдсы

А что ты любишь в сексе (блюющий эмодзи)

Ты-то мне не будешь свой стручок слать, я надеюсь?

Илья

Ты что. Я стесняюсь даже фото такое делать.

Женя

Ты такой милый стесняшка. Фотки дурацкие, правда.

Илья

Ну вот. А я так старался. Друга заколебал, чтобы он меня везде пофотал.

Женя

Слишком видно, что старался! Зажатый ты чуток.

Илья

Ну извините, какой есть.

Женя

Я рада, что ты допрос с пристрастием не устраиваешь.

Как все эти типы до тебя. Ладно бы только нюдсы просили.

А расскажи о себе. А чем ты занимаешься.

А что ты любишь. А кем ты хотела стать, когда была маленькой

Илья

А, кстати, кем? Мне реально интересно.

Женя

Ветеринаром))

Илья

У коров роды принимать, что ли?

Женя

Фу, нет! Я хотела быть птичьим доктором.

Я в детстве подбирала птенчиков, выпавших из гнезда, и пыталась отпоить их молоком из шприца. Но они почему-то все равно подыхали. А когда мне сказали, что в ветеринарной академии учат коров и лошадей лечить, я разочаровалась в этой профессии. Вот еще, торчать целыми днями на ферме, по колено в говнище. Я и так всю жизнь по колено в говнище.

Илья

Эх, и я тоже.

Девушка, реальная девушка, пусть и только замаячившая на горизонте его жизни, – это Событие. Если не новая любовь, то в любом случае новый опыт. Илья решил подготовиться к переменам в жизни обстоятельно.

Женя

Го вк?

Она кидает ссылку на свою страничку. Евангелина Рахманина, хмыкнул Илья. Прям Евангелина. В видеозаписях – фильмы Луи Маля и странный японский балет с голыми женщинами, чьи лобки были чересчур волосаты. На стене – репост интервью с Курехиным. Отрывки из Мамлеева в сопровождении криповых картинок.

Помимо постпанка в аудиозаписях еще много музыки, встречаются знакомые названия, хоть он и не знаком с их творчеством: Current 93, Coil, Swans. Но в основном какие-то андеграундные российские исполнители. Кажется, она общается с ними лично: уж слишком по-свойски пишет о них у себя на странице, называет уменьшительно-ласкательно, цитирует и шутит. Шутит, впрочем, тоже странно: самосмейки с аллюзиями на каких-то философов, которых он, естественно, не читал. А вот репост некролога: один из этих ее знакомых музыкантов передознулся. Ее комментарий: «Мир стал еще более проклятым местом с тех пор, как в нем не стало Тебя». Илья включает первый из прикрепленных к некрологу треков. Голимый шум, ничего кроме шума. Долбежка по кастрюлям на фоне заунывных синтов. Как вообще можно это слушать.

Личных фотографий немного, три или четыре. Все они, в отличие от ее фото в «Тиндере», загадочно размыты, пропущены через множество фильтров. Остальные аватарки – в основном аниме-картинки. Среди них есть изображение богини Кали: на шее – гирлянда из черепов, а в одной из четырех рук – отрубленная мужская голова. «Тяжелый случай», – подумал Илья и удалил «Тиндер».

Женя была на твердую «шестерочку». Невысокая, но главное, чтобы все же не оказалась выше его. Есть талия, и выражены бедра, кило сорок – сорок пять на вид – идеальный женский вес. При этом большая задорная грудь торчком, как в аниме. Но на лицо простовата. Есть что-то, несомненно, крестьянское в ее носе картофелинкой. Наверняка из-за него комплексует. Он бы на ее месте комплексовал – носик у девочки должен быть кукольным. А губы у Жени тонковаты. Илья против пластической хирургии, но такие губы, как у нее, накачать было бы нелишним. Вообще лицо какое-то негармоничное – глаза посажены слишком далеко, но не так инопланетно, как у прекрасной Ани Тейлор-Джой, а как-то… Еще и карие – это сразу минус балл. Карие глаза у первой встречной-поперечной, в женской внешности это не ценится. Жене не хватает благородства, аристократизма. Может, ухоженности. У нее кричащий макияж, немножко есть прыщи. Или это блестки на ее лице похожи на прыщи? Волосы до плеч – торчащие, сухие, измученные многократными окрашиваниями. Дешево. Зато делает маникюр – это плюс. У Ильи была фантазия о том, как девушка расцарапывает ему спину длинными крепкими ногтями во время секса. Одевается Женя в короткие клетчатые юбки, блузки с кружевными воротничками, гольфы и колготки в сетку, на шее чокер с крестом – дико сексуально. И все же она не совсем в его вкусе. Не такая уж внешность, чтобы мнить себя царицей, – но именно это ему и нужно. Она простая, с ней легко.

Илья завалился на кровать с телефоном в руках. Перекатился на бок, крепко сжимая телефон. Уютно, приятно, волнительно. Женя скинула ему песенку The Cure – Before Three с комментарием: «Нра вайб тут. Мечтаю о таком же с кем-нибудь, эх».

The happiest day I ever knew

In a sea of gold down next to you

So blurred and tired under summer sun

You whispered dreams of a world to come…

We were so in love

Илья представил, как они с Женей валяются летом на пляже, как ее розовые волосы разметались по песку, а на бледной коже выступили веснушки. Он развязывает ей узел на купальнике и мажет спину СПФ, держа в другой руке ледяной мохито. В шутку прикладывает холодный стакан к ее коже: она визжит и дергается, изворачивается и щиплет его за нос. А потом они идут купаться и брызгают друг в друга прозрачной водой, как та пара из старого мема: «Ненавижу думать! – Я тоже!» И прямо сейчас ему и вправду не хочется думать, ему хочется забыть обо всем. И помнить лишь о том, что отношения могут быть счастливыми. Они не ограничиваются болью и неопределенностью. Илья в сердцах подумал о Лене. Оказывается, можно прожить и без нее.

Илья пишет: «Крутая песня» – и кидает в ответ свой любимый трек: Joy Division – New Dawn Fades с комментарием: «Хочу под нее лежать с кем-нибудь в умиральной яме». Женя в ответ пишет: «ООО ОБОЖАЮ ЕЕ!!!!» Они еще долго обмениваются треками и с каждым еще немного сближаются. Наконец Женя перестает отвечать. Она офлайн, а значит, заснула. Илья пишет: «Спокойной ночи» – и откладывает телефон.

Ему хочется поделиться с кем-нибудь переполняющей его эйфорией. Илья выходит из комнаты. У Никиты темно, но горит слабый голубой свет монитора. Никита не спит, он агрессивно клацает по клавиатуре. Илья проходит к нему.

– Приветик. Занят? Блин, а че ты так засрался-то?!

Все пространство стола вокруг компьютера было уставлено кружками с остатками прокисшего кофе. Полы скрывались под обертками от шоколадок, бумажными пакетами из доставки, стаканчиками из-под йогурта. На подлокотнике дивана в ряд стояли пустые банки от энергетиков. В углу – пирамидка коробок из-под пиццы. Под рукой у Никиты лежал большой пакет чипсов. Раньше Никита если и ел чипсы, то только трухлявые протеиновые, со вкусом свернувшегося яичного белка, которые вызывали у Ильи рвотные позывы. Но тут он налег на самые обычные картофельные – с кучей калорий и холестерина. Илья был в шоке.

– Никита, а ты че, чипсы ешь? И пиццу?

Никита оторвался от монитора и в бешенстве посмотрел на него.

– Да, ем! И что?

– Да ниче, ниче, – забормотал Илья. – Остынь.

– А ты думал, я святой и питаюсь солнечной энергией? Я обычный человек! НОРМАЛЬНЫЙ! Да, я ем говно!

– Ну и ладно, ешь себе! Я просто думал, что…

– Илья, ты вообще меня знаешь?

– Я знаю тебя очень давно. И вижу: что-то не так. Тебе помощь нужна, может? Тебе не кажется, что мы отдалились?

– Ты пришел мне тут мозги повыносить?

– Дай хоть мусор повыношу! Я к тебе давно не заходил, а у тебя тут помойка натуральная!

– Не трогай ничего в моей комнате! Я занят! Я сам потом сделаю все, как мне надо!

Перекошенное лицо Никиты зловеще горело в жестком свете экрана. Он всегда активно жестикулировал, когда разговаривал, а тут вообще размахался на него руками, как коршун. Испуганный Геша забился под стол, поджав хвост.

– Что тебе вообще надо? Пришел опять поныть, как тебе женщины не дают? А я что тут сделаю? Могу опять проститутку организовать, но тебе же в прошлый раз не понравилось. Вообще, Илья, все тебе и тебе, тебя и выслушай, и сопли тебе утри, и по головке погладь. А я-то от нашей дружбы что получаю взамен, скажи мне?

Илья стоял совершенно офонаревший и обескураженный, переводя взгляд то на сжатые кулаки Никиты, то на его гневное надменное лицо. Носочно-чулочный комбинат объявил о банкротстве. Их дружба миновала точку невозврата. Никита только что, вот прям щас, отрубил ей голову и теперь с маниакальным рвением забивал гвозди в крышку ее гроба.

– Никита, какого хрена ты так общаешься? Если я тебя заебал, я просто свалю завтра же от тебя! Я не буду это терпеть!

– Дело твое, – сказал Никита внезапно очень тихо, разжал кулаки и закрыл лицо руками. – Я очень-очень занят, не мешай мне, пожалуйста. Я так устал, я так чудовищно устал. Я одну строчку читаю уже десять раз. У меня голова сейчас лопнет.

– Отдыхай, – бросил Илья, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Глава 8

Утром Илья проснулся от того, что солнце било по глазам. Он продрал их и понял, что этот день не задался с самого начала. Илья даже еще не спустил ног с кровати, но знал: с какой бы ноги он ни встал, это окажется не та. Потому что сегодня вообще все не то.

За окном, насмехаясь, тявкнула ворона. Если ворон – стильный гот в мире птиц, элегантный интеллектуал, как Рик Оуэнс, то ворона – это злой и наглый гопник в серой застиранной олимпийке.

Илья понял, что больше не хочет наряжаться и продумывать свой лук. Зачем тратить деньги на шмотки, когда он почти не выходит из дома, ни с кем не общается и некому оценить его прикид? Зачем быть стильным мальчиком, когда на тебя все равно никто не смотрит? Он порылся в шкафу и достал черные джоггеры и серую меланжевую футболку, купленную со скуки в массмаркете во время сезонной распродажи. Тряпочка тряпочкой, Илья еще ни разу ее не надевал. Зря он ее схватил не глядя – от жадности, лишь бы не уходить из молла с пустыми руками. Он оправдывал себя тем, что ему понравилась текстура, хотя потом понял, что вещь выглядит убого. Вот и настало твое время, подумал он. Время быть убогим.

Он больше не может жить с Никитой. Он больше не может гулять с его тупой псиной и терпеть его загоны. Он и работать в «Зорро» больше не может, не переносит даже рекламу маркетплейса в сети и многочисленные вывески пунктов выдачи. Мотивация тает, как мыльная пена, если долго валяться в ванне. Он успешно прошел испытательный срок, но так и не «зомбировался», не стал частью компании, не говорил «мы», «у нас». Это определенно плохой знак.

Обязанность Ильи в «Зорро» заключалась в разработке личного кабинета логиста – маркетплейс сотрудничал с бесчисленным множеством складов. Но разочарование в продукте, который делал «Зорро», пришло очень быстро. Илья понял, что «Зорро» – это одна сплошная потемкинская деревня. В среде программистов «Зомбарь» был своего рода тайным клубом, окутанным восторженными сплетнями: многие туда хотят, но попадают только избранные. Илье поначалу даже льстило, что все шло гладко, он сам не мог поверить в свой успех. Но на деле в «Зорро» все держалось на соплях. Все было сделано плохо, наспех, и каждый, кто был к этому причастен, мнил себя гением, как это делал Босс Лимонов. Постоянно что-то падало, отказывало, ломалось.

Одновременно с Ильей в «Зомбарь» пришел восемнадцатилетний стажер – борзый вундеркинд, избалованный вниманием школьных учителей, хором певших о его гениальности. Его звали Саша Денисов, но Илья про себя использовал очевидную кличку Вундеркинд. Босс Лимонов решил этого Вундеркинда продвигать. И тот, чувствуя покровительство начальника, начал наглеть и всем хамить. Последней каплей для Ильи стало следующее: когда Босс Лимонов проводил ревью, то подключил Вундеркинда – писать комментарии. Вундеркинд, естественно, начал умничать и заставил Илью переделать функцию, «чтобы было быстрее». Читая комментарии, Илья давился ненавистью. Мало того что им командует пацан, так еще и предлагает нецелесообразные правки. Код Ильи работает минуту, Вундеркинд хочет улучшить его на две наносекунды. Политика компании «Зорро» такова, что ни один комментарий не должен остаться неотвеченным. Илья больше всего хочет написать: «Пошел на хуй, пиздюк, поучи меня еще тут». Но на стороне пиздюка Босс Лимонов, который сталкивает его с Ильей и наслаждается этим зрелищем.

Илья видел код, написанный собственноручно Боссом Лимоновым, – ничего особенного, не такой уж он сильный программист. Уж однозначно слабее того же Никиты. Тот факт, что Никита был лучше Ильи во всем, Илья давно принял как аксиому. Но когда над ним властвовал кто-то, кто был объективно тупее, Илья бесился. Босс Лимонов лишь строил из себя важную шишку, а на деле просто упивался властью и интрижками-многоходовочками. Даже пожаловаться некому.

Только переписка с Женей его радовала. Он, забив на работу, часами болтал с ней. У Жени был удивительно подвешен язык, ее речь была как острые крекеры с перцем, которые Никита привозил из Индии. Илья в голос ржал над ее шутками. Мемы, которые сохраняла себе Женя, были настоящим достижением человеческого интеллекта, и он, присылая ей очередные вариации на тему «Вы продаете рыбов», чувствовал себя тупым валенком из деревни. Они спорили, кто изобрел вибратор: мужчина или женщина. Женя считала, что женщина, потому что кому, как не женщинам, знать, чего они хотят. Илья, конечно, голосовал за мужчину и оказался прав, а Женя за это обозвала его «охальником» и «редисом». Для ее возраста у нее был большой словарный запас, Илья это ценил. Как-то раз она сказала, что все мужики мерзкие. «А я мерзкий?» – спросил Илья. «О да. Такой мерзкий, что в этом даже что-то есть». Он нравился ей. Чувство, что ты кому-то нравишься, было ни на что не похоже.

Этим утром, сразу по пробуждении, Илья долго пытался дозвониться в офис застройщика, у которого взял ипотеку. Меньше чем через месяц должно было начаться заселение, но заветной эсэмэски Илья еще не получил.

Проходя в ванную, он увидел, что Никита закрыл дверь в свою комнату, чего обычно не делал. Вместо мантр он бормотал ругательства и продолжал долбить по клавишам ноутбука. Кажется, Никита не ложился. Илья хотел заглянуть к нему и спросить, как он, но не рискнул. Все эти просветленные интернет-сектанты – на самом деле истеричные фанатики. Какое лицемерие.

Никита не раз говорил, что лучший способ похоронить дружбу – это совместная работа, поэтому никогда не сближался с коллегами. Но пожить с другом в одной квартире, видимо, тоже хороший способ разругаться раз и навсегда. Илья констатировал, что их дружба не прошла проверку совместным бытом. Сколько Никита орал на него из-за немытых кружек – а в итоге собрал у себя в комнате абсолютно все кружки, Илье теперь даже некуда налить себе чай.

За дверью Никиты стало тихо: кажется, наконец выдохся и лег спать – в то время, когда он обычно делает свои йогические упражнения. Грустно поскуливая, заскребся Геша – Никита запер его в своей комнате. Илья приоткрыл дверь, выпустил пса и заглянул в комнату – Никита спал на диване прямо в джинсах. Рядом валялся открытый пакет с жареным арахисом, орешки рассыпались по постели. Илья покачал головой и отправился выгуливать несчастную собаку, раз хозяину было не до того.

Квартиру Илья приобрел в Новой Москве. Бойкая риелторша обещала ему подобрать лучший вариант. Но выбор у Ильи был ограничен: во-первых, он не хотел брать ипотеку надолго из-за своей вечной тревожности. Ему казалось, что если он возьмет ипотеку на двадцать или тридцать лет, то столько не протянет – и его мать, которая точно переживет всех, будет вынуждена выплачивать долг, а он не хотел никого обременять. Он рассматривал вариант максимум на десять лет и хотел погасить ипотеку досрочно, как можно быстрее: в голове крепко засела установка матери, что это ярмо, которое высосет из тебя все соки. Никита тоже негативно относился к ипотеке, но в своей эзотерической манере. Он говорил, что ипотека – это попытка получить авансом то, чего мы еще не заслужили, и такие попытки обмануть карму всегда заканчиваются плохо. Нужно жить по средствам, философствовал он. Хорошо ему-то, получившему квартиру от родителей, философствовать. В Илье просто клокотала ярость, когда он вспоминал эти слова. Наверняка Никита был уверен, что заслужил свою хорошую жизнь, свою квартиру, свою успешную карьеру в айти и свою красивую внешность. Тем, что он такой замечательный и исключительный. Или тем, что его предки были замечательными и исключительными, или во что он там верит: Илья не хотел даже в это вникать. Но согласно Никитиной философии выходило, что он, Илья, ничего не заслужил. Что у него, видимо, плохая карма. Может, в прошлой жизни он был собакой или червем. Может, много грешил, и Вселенная его решила наказать. И теперь ему приходится брать студию в ипотеку в тридцати километрах от МКАДа, потому что это его единственная возможность обзавестись своим жильем, а такие, как Никита, корчат снисходительные мины и говорят, что это неправильно. Иди-ка ты в жопу.

Это был перспективный ЖК класса комфорт. С экстатическим придыханием риелторша сообщила Илье, что к 2024 году здесь построят метро, – поэтому надо срочно брать, пока цены не взлетели. Рядом лес и речка-вонючка, на берегу которой можно жарить шашлыки и загорать. Кроме леса и трассы, вокруг ничего и не было – и пока что не предвиделось. Ничего-ничего, пела риелторша, скоро здесь всего в десяти километрах построят огромный ТЦ, а на территории ЖК откроется «Пятерочка», пункт «Зорро» и фитнес-клуб – что еще нужно для жизни? Проект ЖК был и впрямь симпатичным. Система «умный дом», красивые безопасные дворы без машин, альпийские горки, качели для детей и уличные тренажеры, чтобы заниматься на свежем воздухе.

Вторая причина, почему Илье особо не из чего было выбирать, – тот факт, что все новостройки сдавались без ремонта, с черновой отделкой, а ему меньше всего хотелось организовывать и контролировать ремонтные работы. В этом ЖК квартиры были с ремонтом, сантехникой и даже с кухонным гарнитуром.

Илья очень ждал, когда подпишет акт приема-передачи и получит ключи. «Я целую каждый кирпич – теперь я москвич»[6], – вспоминал он песню из старого выпуска «Камеди клаб». Он станет москвичом. Какое-никакое достижение к тридцати годам: точно жил не зря.

Илья провисел на трубке полчаса, но так и не дозвонился до офиса застройщика. Поэтому решил съездить на объект, чтобы самому посмотреть, на каком этапе работы.

И тут прилетело сообщение:

Евангелина 11:45

Хочу пригласить тебя на свидание.

Я поняла, что ты стесняш, от тебя фиг дождешься инициативы.

Илья 11:45

Вау. Ну, рассмотрю ваше предложение, уважаемая.

Евангелина 11:46

Только это должно быть необычное свидание. Помнишь, был старый паблик «Трахни нормальность»? Я мелкая совсем была, когда там все зависали. Так вот, хочу трахнуть нормальность!

Илья 11:47

И что ты собралась делать?

Евангелина 11:48

Я предлагаю пойти на кладбище и заказать пиццу прямо туда!

Илья 11:48

Ночью?

Евангелина 11:48

Почему ночью, глупенький?

Илья 11:50

Ну, я подумал, для остроты ощущений…

Евангелина 11:50

Для остроты ощущений закажем пиццу с халапеньо!

Илья 11:53

Знаешь, я боюсь кладбищ. Мне там дико не по себе. Я даже на похороны родного человека не пошел из-за этого.

Евангелина 11:53

Бу. Надо живых людей бояться, а не мертвых. Предлагай свои варианты тогда.

Илья 11:54

Есть у меня один. Как насчет того, чтобы съездить со мной на стройку?

Евангелина 11:54

А куда? А что там делать?

Илья 11:55

В Лохово. У меня там квартира.

Хочу съездить, посмотреть, че как. Район исследовать заодно.

Мне там скоро жить.

Евангелина 12:00

ПОЕХАЛИ! Обожаю шататься по пригородам! Они такие постапокалиптические.

Через два часа она ждала его на Киевском вокзале, рядом с «парижским» входом в метро. Илья никогда не бывал в Париже и вряд ли побывает, но благодаря подарку французских архитекторов Москве он теперь в курсе, как выглядит их входной павильон в метро. Изящная темно-зеленая арка с фонарями в виде экзотических растений и с желтой табличкой Métropolitain. Женя стояла под ней столь же изящная – ей Париж был к лицу. Невысокая, острые коленки, короткий топ в горошек с пышными рукавами и шнуровкой на спине, мешковатые серые шорты, сережка в пупке. На ногах стоптанные белые кеды, татуировка в виде дракона обвивает бедро и голень. Волосы Женя перекрасила в ярко-оранжевый цвет. Как «Фанта», подумал Илья. Я бы выпил.

– Приве-ет! – закричала Женя, увидев его, и подпрыгнула на месте. – Классная футболка, похожа на тряпку, которой мыли пол! Мне неиронично нравится.

– Привет! Да-да, я сегодня бомж. Слушай, вот когда татуировка во всю руку, это называется «рукав». А когда татуировка во всю ногу, это как называется? «Ногав»?

Женя заливисто рассмеялась и хлопнула себя по татуированной ляжке.

– Это вообще называется «чулок». Но я буду называть «ногав», мне понравилось слово!

– Лучше ногав, чем чулок. Дергаюсь при слове «чулок». У меня такая кличка в школе была.

– А у меня – Швабра, потому что я была очень тощая и волосы торчали. Это я сейчас уход нормальный подобрала.

– Только давай не про косметику. Я вообще голову мою шампунем из супермаркета. Но зато я люблю парфюмерию. Ладаном от «Гарсона» хотел сегодня напшикаться, но в жару он неносибелен совершенно. Набрызгался цитрусами.

– А можно понюхать? – Женя приблизилась к нему и уткнулась в плечо. Илья вздрогнул. – Мне кажется или немного соленым пахнет?

– Тут да, есть морские ноты. Если это, конечно, не я сам вспотел как скотина. Но вроде не должен.

– Приятно пахнет. А у меня духи одни уже много лет, «Карма» от Lush. Мне бабушка на день рождения еще давно подарила, и я их с тех пор покупаю. Мне нравится название. Типа карма тебя настигнет.

– Знаю его, бальзам «Звездочка» в хорошем смысле. Тебе подходит. Прошибающий, громкий аромат для ярких и творческих, а ты именно такая.

– Хи-хи, спасибки.

– Обычно мне не нравятся татуировки на девушках. Но твоя тебе идет. Стильно.

– Вот уж оказал честь. Ладно, пошли? – Женя потянула его за руку: прохладная ладошка, острые ногти. Женя не выпускала его руку из своей, и Илье стало еще жарче. Короткий вокзальный разговор также подогрел его ожидания, день казался многообещающим.

Электричка им досталась старая, без кондиционера, с дерматиновыми сиденьями, к которым мерзко липнет задница. Женя предложила сыграть в «виселицу» в ее блокноте, чтобы отвлечься от духоты, и загадала слово «амбидекстр».

– Я сдаюсь! Ну что это за слово? Амбассадор? Амбивалентность? Амбар?

– Какой амбар! Амбидекстр, дубина!

– Да ну на фиг! Так, а ты уверена, что правильно написала?

– Ам-би-дек-стер!

– Вот я тебя и подловил! Там нет Е! Амбидекстр: четыре согласных на конце!

Женя захлопала глазами:

– Да, а я думала, как название сериала «Декстер»! Вот это я потерпела фиесту!

– Какую еще фиесту? Фиаско ты потерпела, дурында.

– Душнила. Думаешь, я совсем тупая? Я так говорю: потерпеть фиесту. Так смешнее. Мне нравится слова коверкать!

Они вышли на станции Лохово, и Женя захотела сделать селфи на фоне таблички.

– Я с тобой поехала сюда на самом деле только из-за названия. У меня давняя мечта – путешествовать по местам с дебильными топонимами и фоткаться с ними. Знаешь, что в Адлере есть река Херота?

– Прикалываешься?

– Чистая правда! Правильно говорить «Херота». В прошлом году даже поменяли на «Хорота», чтобы всяких там ассоциаций не было.

– Река Херота! Умираю! – Илья рассмеялся, и Женя засмеялась ему в ответ громко, по-ребячески. – Кстати, я ездил в Адлер с родаками, когда мне шесть лет было. Мы заболели там ротавирусом и всю неделю не вылезали из номера. Родаки друг друга чуть не поубивали.

– Это обязательная программа для туристов. Морские боги наказывают людишек дристоблевом!

Оказалось, Илья запамятовал, как идти от станции к своему ЖК. Летом здесь все выглядело иначе. Навигатор проложил путь через огромный песчаный пустырь, обнесенный с обеих сторон забором, – видимо, здесь тоже планировали стройку. Идти по густому тяжелому песку было трудно, к тому же палило яркое солнце. Ну и свидание, подумал Илья. Нормальные парочки сидят в ресторанах с вином, а они прутся в жару по песчаному карьеру на стройку.

– У тебя прикольный музыкальный вкус. А слушаешь Летова? – спросил Илья.

– Конечно. «ГрОб» – наше все!

– Короче, рассказываю прикол. В песне «Долгая счастливая жизнь» он поет: «По сугробам, по грязи, по земле». А мне слышалось: «По сугробам, по песи, по земле». Ну, типа песь – это место, где много песка. И вот мы сейчас забрели в ПЕСЬ. Это буквально она.

– Точно! А мне в этой песне слышалось: «Долгая счастливая жизнь… А ты не долгая, счастливая жизнь!»

Оба снова расхохотались. Женя достала из рюкзака бутылку воды, и в этот момент Илья действительно был готов на ней жениться – даже несмотря на то, что она отпила первой и оставила на горлышке жирный отпечаток блеска для губ.

– А ты кто по жизни? – спросил Илья, отпив большой глоток.

– Вот это вопросик. Как будто ты у меня сейчас мобилу отожмешь посреди этого пустыря. Но у меня есть ответ: я женщина! – сказала Женя гордо.

– Это понятно. Я имел в виду: учишься, работаешь?

– Не учусь и не работаю. А что? – В голосе Жени зазвучали нотки осторожности.

– Ну а чем занимаешься?

– Да что ты пристал! Я свободная художница. Занимаюсь вокалом, пишу книгу, немного в графическом редакторе балуюсь, учу японский в «Дуолинго», хожу в философский клуб. Я приехала с юга в театральный поступать, но не поступила. Буду в этом году снова пробовать. Знаешь ли, такое дело, что не всем с первого раза везет, и это нормально.

– Мой лучший друг мне точно так же говорил, когда я на коньках учился кататься. В школе еще.

– Вы до сих пор дружите?

– Да. Наверное… Я у него остановился, пока вот этот ЖК не достроят. Только в последнее время мы часто сремся. Он какой-то странный. Практически не спит, дом весь засрал, работает круглые сутки. Орет на меня все время, стал жутко психованным. Тяжело там с ним. Я поэтому сюда и поехал – узнаю хоть, когда заселение. Хочу уже съехать от него, сил нет. Больной ублюдок.

Илья делился с Женей осторожно, нерешительно, – так распускается почка на дереве весной. Он хотел ей доверять.

Женя задумчиво остановилась, выпустила руку Ильи и намотала оранжевую прядь на палец.

– А вдруг он правда болен и ему нужен психиатр?

– Да я сказал «больной» в переносном смысле. Не думаю, что он реально больной. Я сам пью ады из-за тревожки. А Никита всегда был самым расслабленным и уравновешенным челом, какого я только знал. Похоже, у него просто какая-то дерьмовая полоса в жизни началась, а я виноват.

– Ты разве не в курсе, что, если поведение резко меняется, это тревожный звоночек? Отведи его к психиатру срочно! Это же твой друг.

– Я не сторонник чуть что сразу бежать к психиатру и навешивать диагнозы. Это сейчас модно так. А мы, по-моему, друг другу просто надоели, и он бесится, потому что хочет, чтобы я скорее свалил.

Ох уж эти зумеры, ох уж эти снежинки. Чуть что – так сразу бедный травмированный котик с десятью психрасстройствами. Выгорание, депрессия, биполярочка, еще аутизм и СДВГ до кучи. А как насчет того, что у любого взрослого человека бывают нелучшие периоды в жизни? И, в конце концов, как она это себе представляет? Что Илья его за ручку возьмет и поведет к доброму доктору? Да, его – успешного состоятельного чела, который управляет большой командой?

Женя присела на бетонный блок, чтобы завязать шнурки. Илья заметил на ее ноге шрамы от порезов. Татуировка частично перекрывала белые рубцы, но они немного выходили за контур. На другой ноге, под шортами, тоже прятались порезы. Короткие, тонкие, но глубокие – их было очень много на маленьком участке кожи. Будто бы Женя истязала себя остервенело, но хладнокровно, нанося их один за другим.

Женя поняла, на что он смотрит, и ухмыльнулась.

– Что думаешь, я тебе тут про психиатра залечиваю? Сама знаю об этом не понаслышке.

– Да я понял уже, – сказал Илья.

– Ага. – Женя фыркнула. – А по мне видно, что я в дурке лежала?

– Ты немного безбашенная вроде бы. Но не до такой степени. Я бы не сказал.

– Я попала в дурку после того, как пыталась выпилиться. Когда я наконец осознала, что со мной случилось, немножко слетела с катушек.

– А что с тобой случилось?

– Меня изнасиловали.

– Сочувствую. Ну… и как там было, в дурке?

– Как в тюрьме. Мыла полы за сигарету. Но местами было даже весело: мы сочиняли новые слова, в шашки и лото играли с бабульками. Через две недели выпустили.

Илья не знал, что на это ответить, и не был уверен, что хочет вообще об этом говорить. Но Женя расценила его молчание как согласие выслушать ее дальше.

– Типа знаешь. Мне всего двадцать лет, а я повидала в жизни уже так много дерьма. Мать умерла, батя спился, в школе буллили, несчастная любовь. Первая попытка была еще в четырнадцать лет. Но знаешь что, вот весь этот дерьмовый опыт сделал меня мной. Все, кроме изнасилования. Оно отняло у меня то, что делало меня мной. Эту открытость миру и целостность. Я пишу об этом книгу. Такую, которая не щадит читателя. Ведь и меня никто не пощадил, ха-ха.

– Не так давно ведь было же это MeToo, и все писали.

– Вот-вот! И во время MeToo я читала все это и думала: как хорошо, что я никогда с этим не сталкивалась! Да и после того, как все случилось, я долгое время думала, что это был обычный секс, который мне не понравился. Который случайно зашел не туда. Во всех смыслах. Фьюить-ха!

– Жень, если тебе трудно об этом говорить, то, наверное, не рассказывай.

– Расскажу, конечно! Что, думаешь, я в короткой юбке была? Или пьяная? Этот парень не был маньяком из кустов. Он долго ухаживал за мной. Его мама – хозяйка цветочного магазина, поэтому на каждом свидании он дарил мне цветы. Когда я ложилась в больницу с почками, он приносил мне пиццу и шоколад «Риттер спорт». Он нравился моей бабушке, она говорила, что он галантный. Он пришел ко мне в гости, когда родителей не было, и мы стали смотреть мультсериал «Дарья». Этот чел был как две капли воды похож на Трента, Трент даже стоял у него на аватарке «ВКонтакте». Я тогда считала, что активное согласие убивает романтику. Так считали и все мои бойфренды. Мы никогда не говорили друг другу: «Давай займемся сексом». Кто-то из нас просто начинал приставать первым. Сначала сосались, потом в порыве страсти стаскивали друг с друга одежду, а потом все случалось. Так было и в тот раз. Мы отвлеклись от компа и начали целоваться. А потом он без предупреждения и без смазки засунул свой член мне в зад и не остановился, когда я заорала.

Женя произнесла еще много слов: о том о сем, об этом. Она говорила страстно и эмоционально, ее несло как диджея на радио в ночном эфире, когда эфир почти никто не слушает и можно нести какую угодно ахинею. Илья молча слушал и кивал, хотя уже давно потерял нить. Внутри него все было выстужено, словно подвержено шоковой заморозке. Он понимал одно: за коротенькую двадцатилетнюю Женину жизнь с ней случилось много пиздеца. Как-то даже слишком много пиздеца на одну девочку. Словно когда Бог отмерял людям их страдания в течение жизни, Он сделал неловкое движение локтем и из пакета со страданиями на Женю просыпалось слишком много. Илья не знал, как это комментировать. Он хотел было сказать: «Да-а-а, тяжелая у тебя была жизнь», но решил, что лучше промолчит, чем будет Капитаном Очевидностью.

По «песи» добрели до островка, где возвышался ЖК. Илья обнаружил, что в квартале открылась пекарня, аптека, цветочный и строительный магазины. Какая-то жизнь здесь уже была: гуляли женщины с колясками, качели облепили дети, возле подъездов курили строители. В управляющей компании Илье сказали, что заселение идет полным ходом, но в некоторых квартирах, конкретно в его доме, неправильно сделали ремонт и теперь все переделывают. Слезно обещали отправить СМС в течение месяца. Илья попросил показать ему квартиру – заявили, что это невозможно, но выдали фИ-код для вступления в домовой чат. Едва он присоединился туда, посыпались уведомления – оказывается, недовольных собственников, которым задерживали сдачу ключей, была целая толпа. Женя все это время ждала его в пекарне на первом этаже соседней новостройки, попивая холодный бамбл.

– Долго ты, – сказала она, хмурясь. Илья невольно вспомнил Лену в баре, ее требовательный тон и подумал, что сейчас Женя тоже скажет: «Какал, что ли». – Как дела с заселением?

– Морозят. – Илья махнул рукой. – Месяц еще ждать как минимум.

– Вот лучше бы реально морозили. В смысле все бы отдала, чтобы сейчас был мороз. Такая жара.

– Как твой кофе?

– Годится. От кофе там мало, конечно же. Жижа с соком. Зато двести рублей.

Пекарня пахла свежим ремонтом. Слегка влажный цементный запах, не самый аппетитный. На стене красовались большие холсты с фотографиями булочек и круассанов, которые, если присмотреться, состояли из пиксельных квадратиков. Жемчужного цвета стены были покрыты Эйфелевыми башнями и надписями I love coffee, на кассе стояла искусственная орхидея. Видимо, Женя успела съесть круассан – столик был в крошках. Илья хотел было тоже взять какую-нибудь булку на перекус, но понял, что от жары у него напрочь пропал аппетит. Женя тяжело вздохнула и допила свой бамбл: в стаканчике остался один лед. Она помешала его трубочкой – кубики застучали друг о друга, – а затем засосала сквозь нее воздух. Раздался свистяще-булькающий звук. Илья почувствовал легкое раздражение.

– Извини, что затащил тебя сюда. Какое-то тупое вышло свидание. Погодка не айс, причем буквально.

– Да ничего, было познавательно. Хоть посмотрела Лохово. Название полностью оправдывает. Только лох может купить здесь квартиру. Даже сочувствую тебе, что ты будешь в такой жопе жить.

Илью это сильно задело. Копишь всю жизнь бабки, а хватает тебе только на долбаную студию в тридцати километрах от МКАДа. И потом какая-то пигалица, у которой за душой ни гроша, тебя за это чмырит. Он понял вдруг, как чувствовал себя Никита, защищая Кузьминки, когда Илья жаловался, что там негде нормально пожрать. «Всяк кулик свое болото хвалит», – сказала бы бабушка. В родном городе он мог бы купить трешку на улице Ленина и на оставшиеся сделать ремонт с золотым унитазом. Почему он этого не сделал? Жил как-то с матерью, баррикадировался от нее в комнате, не видя света. Но деньги копил: значит, знал, что уедет? Теперь этот футуристический частокол новостроек посреди «песи» – без пяти минут его законные владения.

– Здесь планируется инфраструктура. Все будет нормально, – сказал Илья строго.

– Тебе сейчас куда?

– В Кузьминки, наверное.

– А я на Китай поеду. Меня позвал кое-кто. Я там в «Доме» люблю тусоваться. Так что я прямиком из «песи» поеду жить светскую жизнь.

– Что за дом?

– Это место такое винтажное. Находится в старинном особняке. Ремонт под советскую общагу, внутри модные магазины, секонды, кафешки, бары. Концерты иногда там проходят.

– О, мне такое нравится. Я на Китай-городе вообще путаюсь пока, там столько выходов. Может, съездим как-нибудь? – Илья спросил, но в голосе не было уверенности.

– Может быть, – ответила Женя, но тоже без уверенности. – Знаешь. Прости за овершеринг. Меня что-то понесло. Я доверчивая вообще. А раньше была еще более доверчивой.

– А, да ничего, что ты. Я просто, ну, даже не знал, что сказать. Я типа сочувствую, что ты с таким столкнулась.

– Типа спасибки. – Женя ухмыльнулась и шмыгнула носом.

В электричке они ехали молча. Женя достала наушники и слушала музыку, глядя в окно. Илья смотрел телеграм-каналы с мемами, поглядывая на Женин оранжевый затылок, но она так и не повернулась к нему. Они молча добрались до вокзала, пересели в метро, добрались до перехода на фиолетовую ветку и поехали в разные стороны. На прощание Женя неловко и коротко обняла его. В начале этой встречи он рассчитывал, что она закончится поцелуем. Теперь ему самому не хотелось этого.

Усевшись на единственное свободное сиденье в вагоне, Илья задумался. Свидание оставило у него неприятное тянущее ощущение. Как будто после приема врача, на котором сказали: «Необходимо провести дополнительные исследования». Женщины похожи на болезни. Но если Лена была затяжной болезнью-любовью, Женя была сезонной заразой, которую переносишь на ногах. Если Лена опасна, как пандемия COVID-19, то Женя – просто неприятная болячка. Резкая, как кишечная инфекция в Адлере.

История Жени шокировала его, словно он ребенок, которого привели на скотобойню, чтобы показать, из чего делаются его любимые домашние котлетки. Отношения с Женей сделаны из ее тайн. И это определенно не все ее тайны. Смутило Илью и то, что Женя нигде не училась и не работала. По ее рассказам, она явно была не из благополучной семьи. На какие шиши она поехала в Москву поступать в театральный? Где она живет, откуда у нее деньги тусоваться по барам Китай-города и заниматься вокалом? Это наводило на мысли, что у Жени есть спонсор.

Илья заходит в «Телеграм» и копирует ее номер. Затем загружает и устанавливает приложение GetContact. Пока он вбивает номер, у него дрожат и холодеют кончики пальцев. Вспомнил Маяковского, «Облако в штанах»:

Нервы —

большие,

маленькие,

многие! —

скачут бешеные,

и уже

у нервов подкашиваются ноги!

Илья часто, когда тревожился, вспоминал и шептал про себя любимые стихи. Не то чтобы он был большой знаток поэзии – никого из поэтов после Бродского он навскидку не назвал бы. Но многое из школьной программы он помнил наизусть, даже поэмы – не целиком, но большими кусками. Кто-то сказал, что от постоянной тревоги страдает память – Илье казалось, что заучивание стихов удерживает ее на плаву, спасает его от преждевременной деменции. К тому же бормотание стихов успокаивало. Илья соотносил себя с поэтами – ближе всего, конечно, ему был Маяковский, которого мучила холодная демоническая Лиличка.

Маяковский вызывал у Ильи противоречивые чувства. Такой талантливый, просто жесть, но такое забитое чмо. Больно было от мысли, что столь великий человек столь ужасно разбирался в женщинах. Илья воображал, будто Маяковский – это криворукий неумеха с лопатой: хотелось отобрать у него лопату и показать, как правильно копать. Бесхребетный мужчина, которому женщина гадила на голову, психологически и финансово абьюзила. Не мог ни словечка ей возразить, а ведь Лиля Брик – совершенно некрасивая, что в ней вообще такого рокового, что все мужчины сходили с ума? Может быть, дело в том, что у нее начисто отсутствовала совесть, эмпатия? Илья давно заметил, что многим нравятся маньяки, люди чувствуют к ним интуитивное расположение и втайне ими восхищаются. Недаром же так популярен тру-крайм. Те, кто не убивает людей в подворотнях, разбивают им сердца и вытирают ноги об их чувства. Для Ильи это было равносильно. Положа руку на сердце, конечно, он не тот, кто показал бы Маяковскому и другим нервным поэтам, как надо копать. Над ним точно так же властвовала Лена, и он ничего не мог с этим сделать. Лена Брик. И что-то прямо сейчас подсказывало, что Женя ничем ее не лучше.

Прогрузилось.

Женя, Женя Рахманина, Евгения Рахманина, Женя ФК, Ева, Евангелина, Ева-02, Работа, Антон О., Сантехника, Женя Вебкам, Досуг, Госпожа Евангелина.

Ничего. Покреплюсь. Спокоен как пульс покойника.

А он ведь уже почти было влюбился.

Илья заходит в ее ВК. Она как раз запостила на стену селфи с платформы Лохово. Тегнула его профиль. Подписала: «Гуляли сегодня с Ильей по песи» – и прикрепила песню Летова «Долгая счастливая жизнь».

Илья заново изучает ее страницу. В любимой музыке – все те же незнакомые ему группы, в любимых книгах – незнакомые книги, ее любимые фильмы по большей части ему тоже незнакомы. В разделе о себе у нее написано:

Я тень, я свиристель, убитый влет

Подложной синью, взятой в переплет

Окна; комочек пепла, легкий прах,

Порхнувший в отраженных небесах[7].

Илье показался знакомым этот отрывок, хотя у него не было ни малейшего понятия, откуда он. Женя, эта редиска, не подписала автора – будто бы все ее подписчики настолько начитанные, что эта цитата у них на слуху. Илья скопировал отрывок и вбил в поиск. Первые строчки поиска подсказали ему, что это Набоков, «Бледное пламя».

А еще по этому поисковому запросу нашелся аккаунт в «Твиттере». Блог назывался Neon Genesis Evangelina. На аватарке – рыжеволосая героиня одноименного аниме Аска (теперь понятно, под кого косит Женя, покрасившись в оранжевый). В био – знакомый стиль: «Мальчики, которые любят боль, пишите. Фемдом, шибари, knife play, унижения. Не волнуйтесь, член не оторвется (но это не точно)». Номер карты и ссылка на аккаунт OnlyFans. Он полистал ленту. Состояла она преимущественно из фотографий 18+.

Дело не в тебе, дело во мне. Эта фраза такая анекдотически нелепая: трудно представить, что кто-то реальный может ее произнести. Она как советское имя Даздраперма, которым никогда никого не называли. Но сейчас Илья произнес эту фразу вполголоса вслух. Потому что дело реально не в том, что Женя – секс-работница. Дело только в нем. Исключительно и безоговорочно. Это он может вступать в отношения только с проститутками, потому что другие женщины на него и не посмотрят. Он для них не существует, он пустое место. Все кончено. Я конченый, медленно повторил Илья одними губами, выходя из вагона. Он тут же затерялся в круговороте толпы и попал в поток, движущийся к эскалатору. Поток вынес его из метро. Уже почти стемнело. Но это и неудивительно: только одна дорога в Лохово заняла три часа туда и обратно.

Илья вернулся в квартиру Никиты и обнаружил, что дома никого нет. Пару раз в неделю тот ездил в офис и задерживался допоздна. Илья в эти дни со скуки бесконечно хлестал кофе из кофемашины – «Неспрессо». Он щедро разбавлял его молоком, а затем подогревал в микроволновке: из-за молока кофе становился неприятно холодным. Илья лежал на диване, работал, читал «Твиттер». Ждал Никиту. Где-то за час до выхода тот ему телеграфировал, Илья подгребал в центр, и они ужинали где-нибудь вместе. Точнее, Илья уплетал бургеры и картошку фри, а Никита пил кофе. Иногда Илье было лень тащиться в центр, и они ужинали в Кузьминках – в одном из стремных надоевших общепитов, но даже в этом была своя прелесть и уют.

Сейчас же Никита ничего не написал. Илья подумал, что он задержался и, как всегда, перерабатывает – в последнее время у него на работе явно было не все гладко. Однако Никита не вернулся и в полночь, и в час ночи. Телефон не отвечал, в сети его не было. Илья лежал на своей кровати, изучая потолок. Слишком устал, чтобы тревожиться.

Пес Геша попытался запрыгнуть к нему на кровать, но у него ничего не получалось из-за коротеньких лап. Он ерзал на одном месте и тихонько поскуливал. Илья усмехнулся и поднял пса на кровать. Тот сразу юркнул к нему на грудь и облизал лицо. Отмахиваясь от собаки, Илья снова взял в руки телефон.

«ВКонтакте» ждало одинокое сообщение:

Евангелина 22:45

Илья, ты как? Мне что-то так неловко.

Блин, мне правда стыдно за сегодня.

Я все запорола. Я дурная, я всегда все порчу. Если ты больше не захочешь со мной общаться, я пойму. Прости

Он прочитал и не ответил.

Тут же упал пуш в телеге. Сердце екнуло. Никита?

Елена 01:22

Приветик, не спишь?

У Ильи в голове мигом возникли заунывные строки попсового душещипательного стихотворения:

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря…[8]

Он усмехнулся своим ассоциациям. Какой же я чертов король драмы, подумал он. Драма лезет из всех щелей.

Илья 01:22

Нет, а что?

Елена 01:24

У меня на субботу два билета в Мастерскую Петра Фоменко пропадают. Актеры топовые. Не желаешь составить компанию?

Лена! Я взбиваю подушку мычащим «ты»! Каждый гребаный вечер восемь лет подряд! За морями, которым конца и края… Огромный мир всегда был таким плоским, пресным, скучным, потому что в нем не было тебя.

Так, стоп. Отставить драму. Он убрал иголку с воображаемой пластинки, а затем снял саму пластинку с воображаемого проигрывателя и разломал ее.

Илья 01:32

Не знаю. Я же стремный, лысый и вообще не в твоем вкусе

Не Дамиано из Манескин))))

Елена 01:45

Ой, ну хорош. Ты не стремный и не лысый, просто тетя Лена была малость не в духе

Илья 01:46

А я, что ли, виноват?

Елена 01:50

Нет, разумеется. Я виновата. Я плохая. Гадкая, гадкая, гадкая. По попе меня! Накажи.

В голове заиграла другая пластинка. Илья откинулся на подушку и прикрыл глаза.

Я изнемог, я так устал.

О чем вчера еще мечтал,

Вдруг потеряло смысл и цену.

Я не могу уйти из плену

Одних лишь глаз, одних лишь плеч,

Одних лишь нежно-страстных встреч[9].

Илья 01:53

Лена, что ты хочешь?

Елена 01:55

Хочу гулять с тобой долго-долго по Москве, пока ноги не отвалятся, и есть сахарную вату

Илья 01:56

А как же муж?

Елена 01:57

Объелся груш

Я развожусь

Илья 01:58

Хорошо Я спать. У меня был ужасный день

Елена 02:00

А я думала, классный. Ничего такая эта твоя

Евангелина. Красивая

Илья 02:01

Сталкерила меня?

Елена 02:02

Не все ж тебе одному

Илья 02:04

Все, спокойной ночи

Едва он погасил свет, как раздался звонок с незнакомого номера. Обычно Илья не брал трубку в таких случаях: в основном это был спам или мошенники. Но мошенники вряд ли позвонили бы в два часа ночи. Предчувствие подсказало, что это важный звонок. Можно сказать, роковой.

Дальнейшие события разворачивались очень быстро. Главным действующим лицом был встревоженный женский голос.

– Илья, это ты?

– Да, а кто это?

– Это тетя Люда. Помнишь меня? Не важно.

Конечно, он помнил. Мама Никиты.

– Скажи мне. С Никитой ничего необычного в последнее время не происходило? Никаких странностей не замечал?

– Странностей?

Тот факт, что у Никиты аврал, – само по себе не странность. Тот факт, что они поссорились, – тоже не странность, это был лишь вопрос времени.

– Не знаю, трудно сказать, – ответил Илья осторожно. Ему казалось, что он лежит на дне океана и слышит голос тети Люды сквозь толщу воды. – Разве что работал больше обычного и немного выбился из колеи. Его нет дома до сих пор. Он вышел на связь?

– Илья, Никита попал в больницу. В психиатрию. Он в офисе что-то там устроил. Проповедовал, кричал, вел себя неадекватно. Ты можешь навестить его? Вещи нужно передать. У него чистых носков и трусов банально нет. Я список в «Ватсап»[10] скину.

Приехали. Германн сошел с ума. Тройка, семерка, туз. Раздражительность, бессонница, замусоренная комната, чипсы и энергетики – неужели безумие выглядит именно так?

Как вообще сходят с ума? Илья всегда думал: с ума сходишь, когда чего-то сильно хочешь и никак не можешь получить – и начинаешь желаемое выдавать за действительное. Придумываешь себе воображаемую девушку, и она начинает с тобой говорить. А потом оказываешься привязанным к кровати, тебе колют страшный укол под названием галоперидол – и девушка исчезает. Илья читал достаточно таких историй. Но Никита не нуждался в девушке, а если бы и нуждался, с легкостью нашел бы ее. Он вообще ни в чем не нуждался. У него было реально все.

Может, с ума сходят от страха перед будущим? Перед смертью? Но Никита мог обеспечить себе безбедную старость. Он верил в перерождение душ и не боялся смерти.

Однако раз он заболел душевно, значит, в нем было отчаяние. Отчаяние – всегда крайность, всегда предел. Человек бьется сперва об одну крайность, затем о другую, как птица, залетевшая в комнату сквозь форточку. Мечется, выбивается из сил. А потом, наверное, сходит с ума. Да, наверное, именно так и сходят с ума – в диапазоне между отчаянием и надеждой. Но даже в своих крайностях Никита до последнего казался нормальным. Совершенно нормальным. А вдруг он никогда не был нормальным? Просто Илья к нему привык. Как он там теперь?

Илья вспомнил, как ждал Никиту весной после школы на качелях под дубами. Тот приветствовал его улыбкой. Всегда дружелюбный, всегда терпеливый. Немного чудаковатый и мечтательный, что не мешало ему все делать безупречно. Вечно в мыслях, в числах, в олимпиадных задачах со звездочкой, в своих замысловатых ритуалах. Про таких говорят – на своей волне.

Никита объездил весь мир, заодно укрощая волны на Бали в окружении модельных девиц в бикини. А теперь он лежит в страшном месте. Вездесущий Бог, про которого Никита без умолку говорил, отобрал у него свободу и заставил страдать. Илья как робот прошел на кухню и поднял себе дозу антидепрессанта вдвое. Врач говорил ему, что, если станет хуже, так можно сделать. Таблетка прилипла к горлу, и рот наполнился мерзкой химической горечью – почти до рвоты.

Ночью Илье приснилось, что они с Леной собираются заняться первым в его жизни сексом и она смеется над его маленьким членом. Тогда член начал расти у нее на глазах. Вскоре он увеличился до чудовищных размеров, и Илья стал бояться, что он лопнет. Член был, наверное, как у Петра Первого из анекдота: можно было на три узла завязать. Даже в порно таких не бывает. Лена посмотрела презрительно и сказала: «Вот еще, на хрена мне этот садовый шланг». После этого она ушла, а он закинул свой шланг на плечо и заплакал в одиночестве. Илья проснулся в слезах.

Глава 9

Больница находилась на Загородном шоссе. В воображении Ильи нарисовался мрачный бетонный комплекс посреди густого леса – с оконцами-амбразурами, обмотанный колючей проволокой. Но Загородное шоссе оказалось вполне себе в пределах города, хоть и не в центре. На такси Илья ехать туда не захотел: при мысли о том, чтобы заказать тачку к психиатрической больнице, стыд ударил под дых. Вдруг водитель подумает, что у Ильи проблемы с головой и он едет сдаваться в дурдом? Вообразит, что он опасен и неадекватен, или – еще хуже – начнет задавать вопросы?

Но в первую очередь Илья переживал не за себя. Сам факт, что в психиатрической больнице лежит твой близкий человек, казался Илье таким личным, таким хрупким, что ни с кем не хотелось делить это в тесном пространстве тачки класса эконом.

В метро он ехал, глядя в одну точку – в табличку со станциями ветки, хотя уже давно выучил их наизусть. Не хотелось ни читать новости, ни смотреть мемы, ни слушать музыку. Он сидел и медитировал на фиолетовую ветку метро, а потом пересел на оранжевую и медитировал на нее. На Шаболовке мрачно, как скелет в кабинете биологии, возвышался остов Шуховской башни. Илья перешел дорогу и принялся ждать трамвай. Конечная остановка нужного ему трамвая называлась «Улица Кржижановского». «Кринжановского», подумал Илья. Женя бы заценила шутку. Но Женя оказывает секс-услуги, а ему такая не нужна. Пусть ищет себе спонсора дальше.

Трамвай приехал полупустой. Ожидая его, Илья успел продрогнуть. Он пожалел, что не посмотрел погоду в телефоне и понадеялся на вид из окна. Илья оделся в тонкую рубашку, слишком легко, – зато на душе была тяжесть. На другом конце трамвая стояла коляска, в которой сидела двухлетняя малышка и орала басом: «Мам, мам, мам, мам». Мать – хрупкая и вполне молодая – держалась за поручень и тыкалась в телефон.

– Кто мать? Вы? Успокойте своего ребенка! – докопалась бабка с окрашенными в апельсиновый цвет волосами. Наверное, так будет выглядеть Женя в старости. – Совсем стыд потеряла. Нарожали, а воспитывать кто будет?

– В жопу идите, – не отрываясь от телефона, безэмоционально ответила женщина.

– Я вас сейчас на телефон сниму, – сказала бабка.

– А я сейчас вашу тележку выкину из трамвая.

За ними со своего места наблюдал еще один пассажир – помятого вида мужичонка. Лет пятидесяти, в куртке, которая когда-то была черной, но выгорела до блекло-фиолетового. Он тряс головой и шевелил губами и языком, обнажая железные зубы. Заметив эскалацию конфликта мамаши с бабкой, он стал раскачиваться на месте. Илья сразу понял, что мужичок едет туда же, куда и он, и оказался прав: они оба вышли на остановке «Больница имени Алексеева». Некогда «Кащенко», она же – «Канатчикова дача», – прочитал Илья в краткой исторической справке.

Время посещений по субботам – с одиннадцати до тринадцати часов, было сказано на сайте больницы. Но посещений никаких, конечно, нет, хоть пандемия и стихла и все давно носили маски как попало. Психиатрическая больница была монструозно огромна. Илья окинул взглядом территорию и понял, что его ждет тот еще квест. Административное здание, украшенное желтыми крестами из кирпича, отреставрированная историческая вывеска, длинный переход между корпусами, небольшая часовня-новодел. Остальные корпуса больницы – красные кирпичные пятиэтажки с зарешеченными окнами. Илья плутал между ними, и не у кого было спросить дорогу. Отлил холодный дождь, лето подходило к концу.

Он увидел большие вольеры для прогулок. Как обычные детские площадки в любом спальнике, только обнесенные высоким сетчатым забором и с замком на двери. Огромные клетки. Возможно ли сохранить человеческий облик в этом зоопарке искалеченных душ? Он даже хотел пофотографировать территорию больницы, но тут же передумал.

Илья открыл заметки в телефоне: капли дождя мешали водить пальцами по экрану. Ранее тетя Люда скинула ему номер отделения и палаты, где лежал Никита. Увидеться им не дадут, в больнице карантин. Но передавать вещи можно.

Прошло три дня, как Никита там. Тетя Люда сказала, что раньше трех дней можно не ехать: Никита находится под действием мощных лекарств и все время спит, а передачку он все равно не получит, пока находится в наблюдательной палате. Наблюдательная палата, по словам Никитиной мамы, представляет собой огромное помещение на шестнадцать человек, где круглосуточно дежурит санитар. Туда кладут людей в острых состояниях, которых только-только привезли, и пичкают убойными дозами нейролептиков. Некоторых привязывают к кроватям. Илье не хотелось думать о том, что Никиту тоже привязали.

Тяжелый пакет с передачей бил по ногам и врезался в руку. Там лежала пара смен белья, связка бананов, полкило мандаринов, контейнер с голубикой, стаканчик помидоров черри, два капкейка из дорогой кондитерской на Патриках – черничный и фисташковый, толстый блокнот на пружине, раскраска для взрослых с мандалами, перетянутые резинкой ручки и пачка фломастеров. Илья предполагал, что кормят здесь ужасно и не дают больным свежие овощи и фрукты, которые Никита любил и ел раньше каждый день.

Наконец уличный ветер прибил Илью к нужному корпусу – он назывался «Клиника первого эпизода»: из названия Илья понял, что туда попадают те, кто впервые столкнулся с психическим заболеванием. Он натянул на мокрое лицо маску. Она валялась, скомканная, у него в кармане уже неделю – так одноразово, так гигиенично.

В клинике было чисто и тихо. На проходной его встретила толстая женщина в халате и строго спросила, кому он собирается делать передачу. Заглянув в пакет, она выудила коробку с капкейками и сказала: «Молодой человек, а пирожные нельзя». Илья молча убрал коробку в рюкзак. Нельзя так нельзя. Сам сожру. Специально ездил на Патриаршие за этими капкейками: Никита очень редко, по большим праздникам, их себе позволял. Хотел устроить ему праздник. Не дали.

Едва медсестра пришпилила степлером бумажку с номером палаты и фамилией к пакету, как Илья вспомнил, что не черкнул Никите ни письма, ни записки. Он попросил женщину чуть подождать – к счастью, она не разозлилась. Вытащив из пакета блокнот и вырвав лист, он положил его на стол для передач и стал думать.

– Можете не торопиться, времени у меня навалом, – сказала медсестра, но Илья не понял, это она иронично или нет.

– Я щас, – сказал он, занеся ручку над листом.

– Пишите-пишите. Но имейте в виду, что письмо сначала прочитает медработник. – Илья опять не понял, участие это или злорадство. Загадочная женщина. Жрица желтого (на самом деле красного) дома. Охраняет границу между миром безумия и нормальности.

– Нет, нормально вообще? А как же тайна переписки? – возмутился Илья, повысив голос и тут же пожалев об этом. Слишком гулкое эхо.

– А вы забыли, в каком месте находитесь? Больных нельзя волновать и расстраивать. Мы все проверяем. Напишите что-нибудь хорошее: и вам не жалко, и другу вашему приятно.

Желание делиться личным и наболевшим тут же отпало. А так хотелось рассказать про Женю, которая оказалась эскортницей, и про Лену, с которой он сегодня вновь идет на свидание. Впрочем, Никите его амурные дела никогда не были особо интересны, да и зачем грузить человека в таком состоянии. Ладно. Илья принялся импровизировать:

«Никита, привет!

Ну и день сегодня. День-мудень. Совсем уже осень – чуть не околел, пока добрался до тебя, и весь вымок как курица. Этот день похож на микроклизму. Но я герой и дошел. Я передал тебе по приколу раскраску – на случай, если тут совсем нечего делать, а я подозреваю, что это так. Жизнь говно, но я не унываю, и ты не унывай. Попробую позвонить тебе чуть позже. Поправляйся скорее и возвращайся в Кузьминки».

Все оставшееся пространство листа Илья изрисовал огромными корявыми смайликами. Как в древности – знак равно и скобочка. Он сунул листок обратно в блокнот, а блокнот в пакет, и толстая медсестра забрала его.

На обратном трамвае Илья слушал Лану Дель Рей, периодически морщась от лирики. Грустные, но глупые тексты, не слишком-то она блещет интеллектом. Не, музыка космос, сама певица – краш и богиня. За ее красоту и голос ей можно простить что угодно. Она, конечно, в сто раз красивее Лены, Лена с ней даже рядом не стояла. Но Лену он любит и идет с ней сегодня на свидание, а Лана – далекая, как луна. Впрочем, певица все же чем-то напоминает ему Лену: например, длинными вьющимися волосами и немного чертами лица. Но главное – ведьминским вайбом. Тихая женская магия Лены манит его, заставляет бежать за ней, а он совсем и не против. В наушниках заиграла песня Born to Die, и Илья стал фантазировать, как под эту песню они с Леной мчатся на мотоцикле по морскому побережью в закат, – хоть он и ненавидел вонючие пердящие мотоциклы и считал, что всем байкерам просто жить надоело.

Он соберется и все скажет. Сегодня он скажет ей.

Придя в пустую квартиру, Илья переоделся в домашние шорты, надел резиновые тапочки и перчатки – и вымыл залитый липким пол в комнате Никиты. Собрал и вынес весь мусор, отдраил все самодельные керамические кружки с чистящей пастой. Грустный пес Геша понуро лежал на своей подушке. Илья стянул перчатки, потрепал пса и шепнул ему в ухо: «Никита скоро придет». Он понятия не имел, как долго Никиту продержат в больнице. И что вообще с ним случилось?

К вечеру Илья чувствовал себя таким обессиленным, что ни в какой театр уже не хотелось. Он не понимал театр, не любил его. Может, потому что в их провинции актеры драматического театра играли просто ужасно – орали и мельтешили на сцене. Репертуар театра состоял из классики в самом унылом, устаревшем прочтении. Не обошлось и без дебильных водевилей про любовь дворянина и пастушки с записочками и переодеваниями. Все очень смеялись, когда актер-мужчина переодевался в безвкусное женское платье с гигантскими накладными сиськами, жеманился и разговаривал визгливым голосом. Илье в этот момент хотелось провалиться сквозь землю. Мать Ильи называла посещение театра «выходом в свет» – при этом считая, что нельзя заявляться туда слишком часто: «Мы ж не какие вшивые интеллигентики». Ей всегда было пофиг, на какую пьесу покупать билеты, – она ориентировалась только на удобную ей дату. Театр был для нее поводом надеть все лучшее сразу: она завивала волосы на бигуди и заявлялась overdressed — в длинном парчовом платье, напоминавшем штору, и туфлях, в то время как остальные люди приходили в джинсах и свитерах. Илье, наряженному в тесный костюмчик с бабочкой, было стыдно, потому что все на них пялились. В последний раз Илья был в театре с классом, еще лет десять назад, – тогда он, конечно, приперся туда в самом небрежном виде и во время спектакля дремал.

Илья даже примерно не представлял, как одевается в театр московская публика, но понятно, что выглядеть стоило прилично. Вся его одежда была или кэжуал, или спортивной, ничего нарядного не нашлось – ни пиджака, ни классических брюк. Единственная белая рубашка – льняная, летняя, с коротким рукавом – для этой погоды не годилась. Тогда Илья решил, что просто оденется во все черное. Беспроигрышный вариант, когда нужно выглядеть элегантно, а главное, подходит под его мрачное настроение. Он надел свободную черную рубашку, оставив расстегнутыми пару пуговиц, заправил ее в широкие черные джинсы. Брызнулся своими тяжелыми «могильными» духами – аромат назывался «Ужас и великолепие». Вспомнил видео с маленькой девочкой: «Я не сдержалась и стала готкой». Хмыкнул в тишине перед зеркалом.

Илья приехал в театр за час до спектакля, ужасно голодный – Никиты нет, никто больше не готовит, а еда из доставки вся надоела. Обошел окрестности, но сесть было негде: единственная жральня во всей округе – это сетевая бюджетная рыгаловка на углу Кутузовского проспекта, в которую Илья зашел бы, лишь умирая с голоду. Но сейчас именно так все и было, так что в итоге он сел за единственный свободный столик в темном углу и ел зачерствелый торт медовик. Михаил Задорнов, которого Илья в детстве смотрел с бабушкой, в своих стендапах угорал, что по-чешски «свежие продукты» – «черствы потравины». Илья не проверял, так ли дела обстояли на самом деле или комик ввернул это для красного словца, но он в натуре ел сейчас черствые потравины. Будь проклят Кутузовский. Где, интересно, жрут обладатели всего этого элитного жилья, точно ведь не здесь.

Вошла Лена. Она тоже была вся в черном, только помада неизменно красная. Шелковое платье-комбинация, наброшенная сверху байкерская косуха, босоножки на каблуках и гигантской платформе, копирующие хайповую модель Versace, отчего она оказалась выше Ильи чуть ли не на голову. Она надела их специально, чтобы поиздеваться над ним.

– Вкусно пахнешь, – сказала она, бесцеремонно понюхав его шею.

Он покраснел, сказал «спасибо». Лена не стала ничего заказывать и предложила сразу пойти. Покинув кафе, они оказались напротив полукруглого здания театра с черно-белой вывеской, напоминающей символ «инь-ян». Перед ними раскинулся сияющий тысячью огней Москва-Сити. Под небоскребами мерцала холодная черная вода.

– Красивое место. Я здесь не был. – Илья попытался начать светскую беседу. – Из Кузьминок практически не выбираюсь никуда. Расскажи, как ты здесь впервые оказалась?

– Когда я училась в Плешке, нам давали пригласительные в театр. Я тогда очень часто ходила в театр, почти каждую неделю.

– Ну ты даешь. Я в последний раз лет десять назад был. Если бы ты меня не пригласила, я бы еще столько же лет, наверное, не ходил.

– Ты сравнил. У нас ужасный театр. А этот очень классный. Первый спектакль, на который я попала в «Фоменки», мне, правда, тоже не понравился. По Салтыкову-Щедрину, политический фельетон, мне такое вообще не близко. Но там была музыка группы «АукцЫон». Знаешь, она меня заворожила прямо. И, когда я ехала обратно на такси, я слушала песню из спектакля. И теперь всякий раз, когда я возвращаюсь из «Фоменок», я ее слушаю. Смотрю в окно на Сити. И так уютно.

– Что за песня?

– «Там дам». Из альбома «Девушки поют».

– Я потом обязательно послушаю.

– Я тебе скину. А то забудешь, я же знаю.

Она достала телефон и в ту же минуту прислала ему трек. Илья поблагодарил и добавил песню в свой плейлист.

Лена взяла его под руку, и они вошли в театр.

– А на что мы идем хоть? – спросил Илья.

– На Чехова. «Три сестры».

– У.

– Что «у»? Знаешь, что билеты за три месяца раскупают? Знаешь хоть, сколько они стоили?

– Я переведу тебе потом. – Илья съежился и утонул в своей безразмерной одежде. Опять он ненавидит себя рядом с ней. Теперь – за то, что он такой некультурный, несветский, дикий. Лена, заметив это, кажется, почувствовала удовлетворение.

– Не надо переводить за билет, я же тебя заставила изменить планы, – пропела она. Илье показалось, что в этой фразе заложен куда более глубокий подтекст, чем могло показаться. Она действительно заставила его изменить планы. Он хотел найти новую девушку в «Тиндере», а ее забыть. Но вот он снова здесь, и она цепко держит его за локоток.

– Тебе точно понравится, – сказала Лена и потянулась рукой к его лицу. Он отпрянул. – Да не дергайся ты, господи, я ресничку смахнуть.

Билеты были удачные – четвертый ряд партера, середина зала. Илья, вспыхивая и шепча извинения, пробирался через колени людей, наступая всем на ноги. Усевшись наконец в свое кресло, он взглянул на Лену. Она как-то странно улыбалась: будто у него из носа торчала козявка или на воротнике красовалось пятно от птичьего помета.

– Ну что? – смутился Илья.

– Да уж, видно, что ты в театре бываешь редко. Не знаешь, что на свое место надо лицом к людям проходить.

– А я как прошел? – Илья похолодел.

– А ты – жопой, – злорадно сказала Лена. – В следующий раз пройди правильно.

В зале прозвенел третий звонок и погас свет. За действием Илья наблюдал на одном дыхании. Лена оказалась права: ему нравилось. Она, к сожалению, всегда была права. Периодически Илья бросал на нее взгляды в темноте. Лена увлеченно смотрела спектакль, не замечая ничего вокруг.

В антракте они дошли до буфета, и он угостил ее шампанским с пирожным, но боялся заговорить, боялся опять сделать что-то не так. Вывел телефон из авиарежима и зашел в интернет. Прочитал, что Чехов задумал «Трех сестер» как веселую комедию, но на премьере рыдал весь зал.

После спектакля, который вызвал у Ильи чувство острой тоски, они вырулили на набережную Тараса Шевченко и поднялись на смотровую площадку. Лена стояла рядом, озаренная сиянием огней Москва-Сити: красные волосы блестели интимным светом квартала красных фонарей. Это было как сияние воинственного Марса, если смотреть на него в телескоп. Недоступная, огневолосая валькирия. Опасная, как голодная самка богомола.

– Илюш, а сфоткай меня на фоне ночного Сити, – попросила Лена.

– На свой или на твой?

– На мой, конечно. У тебя камера говно.

Илья неловко выхватил телефон из ее рук и тут же вернул:

– Не знаю, где у тебя тут камера. Включи сама.

– Илья, серьезно? Ты не умеешь айфоном пользоваться?

Она захохотала, откинув голову назад. Красные пряди разметались по плечам.

– Прости, – буркнул Илья. – У меня никогда не было айфона. Он мне не нужен. Я же не фоткаюсь.

Лена включила на своем телефоне камеру и протянула ему.

– Только хорошо сфоткай. Если я буду жирная на фото, я тебе голову откушу.

Он правильно понял: самка богомола, ни дать ни взять.

Фотки получились ужасными. Огромный кусок асфальта, кривой горизонт и маленькая, квадратная, коротконогая Лена – совсем не такая, как в жизни. Еще и моргнула. Еще и фотки смазались. Еще и край пальца в углу.

– Пипец.

– Не получилось?

Илья ненавидел себя за то, что он мямлит. Как он выглядит со стороны? Напряженным, наверное.

– Ни о чем попросить нельзя. Чулочников, тебе говорили, что у тебя руки из жопы?

– Говорили, – попробовал отшутиться Илья.

Она протянула ему телефон со свежим снимком:

– Меня еще никто не смог так уродливо сфотать. Ты побил рекорд, поздравляю.

– Ой, ужасно как. Удали. Ты красивее в сто раз. Прости, я просто никогда не фотал женщин…

– Бя-бя-бя! – резко передразнила она и отвернулась, свесившись через перила. И тут же сказала: – Как же хорошо. Полюбуйся на Москву. Так классно жить в Москве и вообще на свете.

Илья тоскливо посмотрел на нее. Внутри заныло, затрепетало. «Да, потому что на свете есть ты», – подумалось ему. Захотелось броситься к ней, обнимать с такой силой, чтобы у нее захрустели кости, чтобы она визжала и отбрыкивалась. Но Лена была недоступна, как объект в компьютерной игре, открыть который можно только на высших уровнях.

– Ну, я рад, – только и смог вымолвить он.

– Ну что, к тебе? – резко спросила Лена.

– Что?

– Что «что»? Презервативы купил?

– Нет…

Лена шумно вздохнула и закатила глаза.

– Лена, я не думал…

– Ты хоть раз когда-нибудь думал? – Походило на тон строгой училки: «А голову ты дома не забыл?» – А то, можно подумать, взрослые мальчик и девочка не для этого встретились.

– Ну, наверное, да…

Они зашли в аптеку, точнее, Лена осталась у входа. Илья был в растерянности. На мужских форумах говорили, что лучшие презервативы на небольшой член – японские. Что лучше брать не из латекса, а из полиуретана: так ощущения естественнее, у полиуретана выше теплопроводность. Но знакомых марок на витрине не оказалось. Лишь стандартный набор, который можно было встретить и в супермаркете: «Модерн токинг», «Дюран Дюран», «Ультравокс». Немного подумав, он взял «Модерн токинг лайт», обещавшие «большую чувствительность» и «максимальный комфорт».

– У-у-у, «Модерны», – разочарованно протянула Лена. – Самые говняные презервативы. «Дюран Дюран» надо было брать, мы с мужем всегда их берем.

Илья вспыхнул. От приступа ревности, смешанного с чувством вины, стало еще тоскливее. Он ничего ей не ответил, да и что ему ей сказать? Я мудак, соблазняющий несвободную женщину, и сейчас мы поедем изменять твоему примерному мужу? Кстати, а куда мы поедем? Никита в больнице, но везти в его квартиру Лену Илья не смел. Наверняка Никите будет неприятно. Как он мог развлекаться в его кровати, когда друг в беде?

– Лен.

– Ну?

– Поехали в гостиницу какую-нибудь. Ко мне, ну, нежелательно.

– А что так?

– У меня дома срач.

Илья покраснел. Лена снова закатила глаза, а ему показалось, что его собственный глаз вот-вот начнет дергаться.

– Звони, ищи, – сказала Лена с ноткой раздражения, от которой у него в горле образовался комок.

Илья нашел на «Яндекс Картах» несколько ближайших гостиниц и обзвонил их. Неутешительно. Везде заселение с двенадцати дня, свободных номеров нет. В одной гостинице женский голос гаркнул ему в ответ на вопрос о почасовом номере: «Молодой человек, у нас тут не проституточная вообще-то!»

Все это время Лена с кем-то общалась в телефоне, словно не замечая Илью. Он подумал, что она пишет своему мужу. Или обсуждает его с лучшей подругой. Интересно, знают ли о нем ее подруги? Говорила ли она, что он низкий, лысый, стремный? Что она встречается с ним просто потому, что он преданно в нее влюблен и ей это приятно? Смеются ли они над ним, над тем, какой он неумеха? Не умеет фотографировать, не может купить правильные презервативы, не может пригласить домой.

Илья понял, что в центре подходящую гостиницу он не найдет. Вместо этого надо звонить в отели в спальниках. Но он знал только Кузьминки и поэтому открыл на картах дом Никиты и стал искать гостиницы в округе. Таковых нашлось всего две. Первая называлась «Кристина» и находилась в двух шагах от дома Никиты. Это было бы, наверное, лучшим вариантом, но название напомнило Илье о печальном опыте со жрицей любви. Второй мини-отель был расположен в глубине дворов, среди хрущевок, рейтинг – выше и название нейтральное. Илья позвонил туда и спросил, можно ли заселиться через час. Ему ответили, что их ждут.

За окном такси класса комфорт плюс (специально для Лены, для себя он брал эконом) замелькали яркие вывески круглосуточных магазинов и освещенные летние веранды. В путешествии сквозь ночь старые места кажутся новыми и неизведанными. «Надо ж было так влюбиться», – ухмылялся Илья про себя, но его выдавала блуждающая улыбка. Он посмотрел на свое отражение в окно автомобиля. Лена была в этом отражении рядом с ним.

В такси царила духота. От волнения Илья не знал, куда деться, то и дело мусоля выглядывающий из-под куртки край рубашки. Лена сидела спокойно, изредка поглядывая на заблокированный экран смартфона. Илье хотелось положить голову ей на плечо, понюхать длинные волосы, взять за руку и погладить, но казалось, если он прикоснется к ней, то словно осквернит святыню.

– Ты чего лыбишься? – спросила Лена.

– Да так. Радуюсь.

– Чему?

– Тебе.

Лена взяла руками его лицо и агрессивно присосалась к его губам. В тот же миг он отпрянул и спрятал лицо у нее на груди.

Эдвард Мунк, «Вампир». Вот на что это похоже. Красные, словно насосавшиеся крови волосы. Они занавешивают ему зрение. Он слышит, как пульсирует кровь в ее жилах. Она вся наполнена кровью. Красная, как опасность. Как пожар. Как новый блестящий «фартук» на лишившейся жизни бабушкиной кухне. От Лены пахло знакомо.

– Это «Жадор», да? – спросил Илья.

– Откуда ты знаешь? Многих женщин нюхал? – Лена выглядела удивленной.

– Нет, немногих.

– Ой, да мне плевать, если честно. А любил скольких?

– Одну. Тебя.

– Ясно.

Лена оторвала его голову от своей груди и снова впилась в его губы. Ему было приятно и в то же время нет. Слишком резкие, слишком голые чувства. Лена была как вода в глубоком бассейне: то ли очень опасная, то ли, наоборот, он должен довериться ей и расслабиться, чтобы не утонуть.

Гостиница находилась на пятом этаже без лифта. Каково сюда подниматься людям с чемоданом, подумал Илья. А курящим? А Лене в ее босоножках на платформе? Впрочем, Лена не подавала никаких признаков недовольства. Но, зайдя в номер, тут же скинула обувь и выдохнула:

– О, наконец-то! Сняла каблуки – чувствую себя человеком.

– Цитируешь Лану?

– В смысле?

– Ну, Summertime Sadness же. Там была строчка: High heels off, I’m feeling alive.

– Какие тонкости. Ты меломан, да?

Илья что-то хотел сказать про то, что лето теперь будет не скоро; про то, что эту песню стыдно не знать, – но не смел стыдить Лену. Тем временем она огляделась:

– Да уж, уставший интерьерчик. С нулевых, наверное, мебель не меняли. Кровать мягкая, надеюсь? Хочу полежать. Да и делать тут больше и нечего. Комната-гроб.

Она скинула свою косуху прямо на пол и улеглась на кровать. Илья осторожно опустился рядом.

– А ты чего разлегся-то? Марш в душ. Потом я пойду. Ненавижу немытые письки. Я считаю, что люди – это не животные, а венец творения. В человеке все должно быть прекрасно. Чистая душа, чистые мысли, чистый писюн.

Илья хотел засмеяться и пошутить про духи с запахом немытых писек, но понял, что ему совсем не смешно.

Желанный миг, о котором он мечтал все эти годы, который планировал и продумывал в мельчайших подробностях, оказался совсем не таким. Все было не так. Лена вела себя не так, двигалась не так, не так улыбалась. Самым грустным было то, что совсем не так вел себя он сам.

Илья воображал, как страстно целует Лену в шею, как освобождает ее из пут бюстгальтера, как рвет на ней стринги, – и все это под романтичную музыку и с эффектами размытых облачков. Получалась картинка как из эротических фильмов девяностых, которые он смотрел в детстве тайком от родителей на ночном «РЕН ТВ». Илья часто смотрел винтажную эротику и теперь – конечно, не ради удовлетворения, а ради эстетики. Ради ностальгии по первым фантазиям. Что может быть кайфовее ностальгии?

Но Лена со своими красными волосами, со своей красной помадой не вязалась с этой картинкой. Он скорее представил бы ее в кожаном плаще на голое тело или в латексном комбинезоне с плетью, но такой образ его больше пугал, чем возбуждал. Происходящее напоминало ему фильм «Горькая луна», а Лена – красивую, холодную актрису Эмманюэль Сенье. Внезапно ему стало смешно, что именно в этот образ стремилась попасть Женя – со своим круглым рязанским лицом и сельским говорком. И хоть она и подрабатывала настоящей доминатрикс, шлепая по жирным задницам старых женатых мужиков, ей было бесконечно далеко до Лены, которая могла казнить одним лишь кивком.

Душ в гостиничном номере выглядел еще хуже, чем комната. Огромное кафельное помещение, в углу которого – проржавевшая тесная душевая кабина. Спасибо, что хотя бы плесени нет. Гель для душа лежал в маленьком пакетике на полочке: Илья попробовал открыть его мокрыми пальцами, но тот не поддавался. Тогда он разорвал его зубами и тут же ощутил горечь мыла во рту. Илья мылся долго, тщательно, соскребая с себя все достоинство, уничтожая любой намек на запах «мужика». Он боялся, что, если что-то пропустит и вымоется недостаточно тщательно, Лена обругает его и бросит одного в этом занюханном номере.

– Что так долго? Я чуть не заснула. Дрочил там, что ли? Я уже не нужна?

– Нужна.

Лена бросила на него высокомерный взгляд. Будто измеряла остатки его съежившегося достоинства.

Она вышла из ванной совершенно голая, в синеватом электрическом свете. И это он тоже представлял совсем не так. Он думал, что будет интимный полумрак и мягкий теплый свет. Что долгие тени будут играть на ее идеальном теле. Что, когда он увидит ее обнаженной, у него захватит дух от красоты. Но Лена разделась перед ним, как перед врачом на осмотре, и была напряжена, словно в преддверии необходимой, но не слишком приятной медицинской процедуры.

– Ну что, иди сюда. Надеюсь, нас клопы не покусают на этой бабкиной кровати.

Она кричала слишком громко. Илье было жутко от этих криков. Будто он замурован в замке с привидением и слышит его потусторонний стон. Илья не понимал, хорошо Лене или больно, стоит ли ему остановиться, но спросить боялся. Она царапала его ногтями, душила, кусалась – когда-то именно так он и представлял идеальную страсть, но сейчас ему казалось, что это какой-то театр жестокости.

Он снова наблюдал за собой со стороны – на сей раз буквально: прямо напротив кровати висело зеркало, и часть их переплетенных тел отражалась в нем. Илья подумал, что он смотрит порно с собой в главной роли. Слитое домашнее порно, которое он так часто включал, вживую его совсем не заводило – было стыдно и неловко, он старался не подглядывать в зеркало, но все равно смотрел.

Физическое наслаждение, подбиравшееся к телу, казалось слишком острым, резким – вроде и приятно, но на грани боли и дискомфорта. Судя по протяжному воплю, который издала Лена, и жестким пальцам, обхватившим его шею, она кончила. А может, и симулировала – жаль, если так. Через пару мгновений он догнал ее, задыхаясь. В глазах потемнело – она неслабо передавила ему артерию.

Лена соскользнула с его влажного тела и молча ушла в душ. Илья просто неподвижно лежал, так и не шелохнувшись. Он чувствовал себя поверженной статуей.

Она вышла из ванной уже одетая, в платье, с собранными в пучок волосами и подкрашенными губами. Он не смел взглянуть ей в глаза. Наверное, после секса приятно сказать девушке «я тебя люблю». Лежать вместе, обнявшись, или хотя бы вместе покурить. Илья вспомнил картинку из интернета. Пиксельная женщина говорит пиксельному мужчине после соития: «Кто мы теперь? Друзья или любовники? Кем бы ты хотел быть?» Пиксельный мужчина, мечтательно глядя в небо, отвечает: «Космонавтом».

Илье было душно и тяжело, очень хотелось подойти к окну и тоже посмотреть на небо, но он так и не смог встать. В детстве он хотел стать водителем троллейбуса, кстати. Самый бесполезный в мире факт.

Лены не было в комнате – судя по звукам, она обувалась в прихожей.

– Ты уходишь? – окликнул ее Илья.

– Я? Да. А что тут с тобой, куковать в этой конуре? Пойду. Зря мы это все.

– Лена, нет, подожди! Давай поговорим!

Лена усмехнулась, вернулась в комнату в куртке и обуви и присела на краешек кровати, где он так и лежал – абсолютно голый, как труп в морге.

– Ну, давай. О чем хочешь поговорить? Трусы-то наденешь, может, уже? Или на второй круг рассчитываешь?

Илья нырнул под одеяло, несмотря на то что оно его душило.

– Лена, почему зря?

– Я замужем. Мы еще не разошлись. Трахаюсь тут в темных притонах направо и налево, как проститутка. Чувствую себя грязной. Ох, ну и блядь же я. Мерзко.

– Лена, я мерзкий? Дело во мне?

– Да при чем здесь ты? Это просто было неправильно. Одна ошибка, и ты тоже ошибся. – Она сделала вид, что наводит на него оптический прицел, а затем выстрелила из пальца. – Ладно, я пошла. Неприятно здесь находиться, лампочка еле светит. Сюда бы Елену Летучую позвать, вот она им бы устроила. Реально как в могиле.

Она встала и прошла к выходу. Ее высоченные босоножки проплыли по ковролину совсем бесшумно – о том, что Лена ушла, уведомил хлопок двери. Илья закрыл глаза и понюхал подушку, пахшую «Жадором» – аромат чужой красивой женщины.

Оставаться в неуютном номере ему тоже не хотелось, как и возвращаться в осиротевший без Никиты дом. Он будто блуждает в лимбе. Неприкаянная душа, проходящая через очистительные мучения. Да только он ожидал, что получит награду, а награда обернулась новым кругом мучений.

В свете умирающей лампочки Илья не спеша натянул трусы, затем джинсы, затем будто бы чужими пальцами долго застегивал рубашку. Взял с тумбочки телефон, на автомате зашел в «Твиттер». Там все эмоционально обсуждали крупный пожар, который произошел часом ранее в жилом доме на другом конце Москвы. Пока он занимался первым в своей жизни сексом, люди под тем же московским небом умирали – где Эрос, там неразрывно и Танатос. Среди жертв были спасатели. Илья вспомнил, как Никита говорил, что боится газовых плит: он боялся не только взрыва, но и одного вида открытого огня. Интересно, если Илья ему позвонит завтра в отделение, будет ли он рад?