Безбрежный простор, космический танец,

И вечность за руку ведёт в никуда,

Как вечности этой угрюмый посланец,

Планета кружится в потоке одна.

Окутана сфера незримой эгидой,

От солнц двух палящих спасает она.

Живут безмятежно там космоса дети,

И беды не видят их мир никогда.

Но было бы странно, что в хаосе вечном,

И правда без бед существуют они.

Едва присмотревшись, ответом извечным,

Откроется правда в бесплотной тени.

Их внешность безлика, пуста и бледна,

Один к одному, словно клоны похожи,

Но мыслей, идей им хватает сполна,

И ценится личность здесь явно дороже.

Правители молча плетут свои тайны,

Народ занят делом под весом забот,

Военные в миг пресекают все войны,

Научный же корпус вперёд лишь идёт.

В один томный день, под багряным светилом,

Где тени плясали в космической тьме,

Прорвался сигнал — голос чуждый, но милый,

Он — эхо далёкой погибшей земли.

Но власть, содрогнувшись, затёрла намёки,

Чтоб страх не нарушил их жёсткий уклад.

А некто, скитальцы, в тоске одинокой

Летели сквозь время, не зная преград.

Но тайна — как пламя: не спрячешь, поверьте,

Учёный один её миру раскрыл.

И гнев, красным вихрем пронёсся по тверди,

Впервые за время народ разделил.

Война. Города превратились в руины,

Здесь брат против брата, один против всех.

И клич словно гром в небесах повторяет:

«Долой тиранию! Свобода — доспех!»

Там… много погибло и как-то забыли,

Тот смех, что звенел, как хрустальный родник.

Один из восставших, так твёрдо ступая,

Повёл всех вперёд и за двери проник.

Предстала пред ними Великая Башня.

Защитный экран — он же щит от лучей.

Но бунт уже глух, и в ярости слепнет —

Вздымается выше под властью огней.

Взрыв! И мгновенье — башня падёт,

А щит, что хранил их, едва различим.

Восставший народ с улыбкой зовёт,

Он думал: «Свобода». Но мир стал другим.

Светила, что мир тот ласкали веками,

Теперь режут кожу до самых костей.

И кто-то кричит, хоть нет уже силы,

И ветер вздымает лишь волны морей.

А что те пришельцы? Их флот, пролетая,

Увидел лишь пепел да тени веков.

Увы, что случилось — они не узнают,

Оставили землю за стенкой бортов.

Мораль? Её нет. Лишь цепь из ошибок,

Где нет победителей — выбор слепой.

Рука в кулаке одного из восставших

Застыла навечно найдя здесь покой.

В Кастильской деревушке сонной,

В сиесту, солнцем раскалённой,

Где воздух вязок, словно мёд,

Сапожник вёл годам отсчёт.

Мигель, не видевший и моря,

С чужой мирился словно долей,

Мечтал — как выйдет на покой,

Так и займётся он собой.

Однажды, в день, с закатом алым,

К дверям прибилась попрошайка,

Старуха хлеб просить пришла,

И счастье вскоре обрела.

«Добро к добру, — шептала тихо,

Услышишь знак, что громче лиха,

Так нас судьба зовёт вперёд.

К дверям златым она ведёт».

И верил он — увидит море,

В мечтах о славе, лучшей доле,

Но как поймать такой момент?

Не знает кто ещё примет?

На утро встал, себя обул,

Услышал шум и будто гул.

Глашатай мир иной пророчил:

«Богатство всем, кто только хочет!»

О землях дальних, полных златом,

О крае, фруктами богатом,

О счастье, что так долго ждёт,

С собой он рьяно всех зовёт!

Забыв про скромные мечты,

Мигель услышал только: «Ты!

Рискни, сожги мосты, не бойся,

Презрев оковы — вон! Откройся!»

Успех! «Я „за“!» Глаза горят,

А путь лежит через моря.

Как все работает исправно,

Сменил профессию внезапно.

То тут, то там, то вверх, то вниз,

Вдыхая лёгкий, нежный бриз,

Он улыбался, каждый раз,

Когда старпом давал приказ.

Бывали дни — Мигель страдал,

От качки, болей, но молчал.

Внутри обида быстро зрела:

«Да лучше смерть, чем это дело!»

Команду лучше он узнал,

С тех пор всё чаще причитал.

Там алчность, грубость, жажда власти,

Мигелю чужды эти страсти.

О, как друг друга предают!

Жестокость, мерзость, похоть, блуд,

И знал, что здесь ему конец,

Что он другой, а не подлец.

Кричит дозорный: «Вижу землю!»,

И каждый жадно зову внемлет.

О Куба! Боже! Ты прекрасна!

И надо мной отныне властна!

Собрал герой монет кошель,

Пропить не думал их Мигель.

Решил одеться по опрятней,

Смыть грязь, подстричься аккуратней.

Теперь он чист, в удобной форме,

Свобода выбора, довольный:

Торгуй, возделывай, живи!

Приказ — с отрядом стой, увы.

Дневник ведёт о всём вокруг,

О планах — как вернётся, вдруг,

Рассказ поведает для них,

Как жизнь течёт в краях других.

В вечерний час, под пьяный шум,

Решил размять немного ум.

Примкнул к «идальго» на пиру,

Насмешки взмыли на ветру.

«Кирасу ржавую с ружьём,

Мы в посвящение даём!»

Смеялись долго, лицедеи,

Мигель молчал, искал идеи.

Ружьё кривое, неисправно,

И он подумал: «Жалко, ладно»,

Но вот, при случае одном,

Придумал умный ход конём.

«Не смейтесь, братцы, вы не знали,

Господь всегда и всюду с нами.

И аркебузу эту он,

Мне даровал как нежный сон.

Она разит лишь тьмы отродья,

Освящена как света гроздья,

И ранит только лишь врагов,

На ком увидит гнёт грехов».

Солдаты громко всё смеясь,

Пред дулом мигом все, толпясь,

Вставали храбро, не боялись,

И в вере в Господа купались.

И каждый раз осечка, «чудо»,

С небесной силой спорить глупо.

Заговорил, быть может, хмель,

Но друг и брат теперь Мигель.

И вместе с ними, часть команды,

Продолжил путь «святой» избранник.

На каравеллах, как завет,

Пришли, открыли Новый Свет.

А там отряды разделились,

Мигель и прочие сдружились,

Пошёл он смело на восток,

Манил его судьбы виток.

В горах привал, обед и отдых.

И спор о женщинах голодных,

Мигель ко всем уже на «ты»,

Вот-вот с небес сойдут кресты.

Спустились в джунгли и болота,

Нашли следы, как крикнул кто-то:

«Смотрите, дым там вдалеке!»

И к месту двинулись, к реке.

Деревня местных их встречала,

Молчали долго те и те,

Но хруст и треск всех напугали,

И привели к большой войне.

Рибель Деласкас без проблем,

Отдал приказ стрелять по всем,

Мигель глаза закрыл от страха

Эмиль погнался за девахой.

Чтоб не сказали ничего,

Мигель поднял своё ружьё.

Изобразил, что как и все,

Стрелял, но боль держал в себе.

Пылает пламя, смерть и копоть,

Мечты разбиты в кровь и похоть.

И вера в мир людей дрожит,

А совесть бешено кричит.

Прошло два дня с тех пор ужасных,

Пришли в края те дождь, ненастье.

Мигель покоя не нашёл,

И молча путь вперёд свой вёл.

Едва пробрались через джунгли,

Как город видят в свете лунном.

Хранит он тайны древних храмов,

И камни дышат там дурманом.

Рибель, до крови ненасытный,

Жестокий, алчный, очень хитрый,

Хотел вести отряд в атаку,

Напасть на жителей из мрака.

Мигель, прервав солдат все споры,

Шагнул один в зловещий город,

Хотел он крови избежать,

И как им быть хотел узнать.

А там, в преддверии молений,

Нет ни души, ни отражений.

Мигель, прокрался вглубь в тени,

Молился Богу: «Сохрани!»

Вдруг видит — люди, лидер речи,

Заворожён, забыл про свечи,

Проникся голосом жреца,

И вышел в свет он до конца.

Как вдруг очнулся: «Вон, скорее!»

Но чует — сталь блестит на шее,

Пред ним предстала смерть и боль,

В обличии девы: дым и соль.

Как уголь грива, смоляная,

А кожа будто земляная,

Глаза — пучины, громом бьют,

И красота есть абсолют.

Лицо худое, нос орлиный,

И стан прекрасный, лебединый,

Мигель признал — пришёл тот час,

Когда решают всё за нас.

И встал мужчина на колени,

Он, указавши на ступени,

Пытался жестами сказать,

Что будет «бой», им всем — «бежать»!

И дева… будто прочитала,

Лишь жестом за собой позвала,

Как будто что-то поняла,

И с поля боя увела.

Но не заметил воин бравый,

Как оступился своей правой,

Сорвался вниз, и ранен был,

А левый глаз совсем заплыл.

Последнее что помнил он,

Как тьмой укутал нежный сон,

А сзади бойня, крики, стоны,

Сей адской песни перезвоны.

В грязи, в крови, над ним лишь тучи,

И видит: в небесах могучих

Воронкой стали облака,

И кружат в небе их ветра.

На храме, в крике, в исступленье,

Та дева вихрю с наслажденьем,

Кричит слова, и дождь бежит,

Он страшным ливнем всем грозит.

Упали с неба капли крови,

И крики тонут в грозном зове,

Сошёл с небес крылатый бог,

И страх в сердцах людей зажёг.

Мигель рассудок потерял,

Поднявшись, в джунгли побежал.

Он слышал рёв и братьев крик,

И дух его от страха сник.

До Веракруса, через джунгли,

К своим добрался вскоре юнга.

Он рассказал что видел там,

Но не поверили слезам.

Идальго Эстебан Манрике,

Что капитаном был, на пике,

Безумца слушал и внимал,

Затем приказ он всем отдал:

«Собрать отряды, всем собраться!

Идём туда, и не бояться!

Солдат покажет путь до храма,

Сожрёт его Испанцев пламя!»

Мигель, трясясь от хлада ночи,

Боясь тут жизнь свою окончить,

Сбежал от зорких глаз бойцов,

На судно сел и был таков.

Но снится в трюме страшный сон,

Что берег не достигнет он,

В объятиях смерти обречён

И навсегда здесь заключён.

В поту проснулся, а снаружи

Корабль волны бьют и кружат.

В пучину тянет их Чаак,

И им не вырваться никак.

В объятьях вод, в пучине тёмной,

Та жизнь прошла волной солёной,

Очнулся воин на песке,

Обломки видел вдалеке.

И смерть кругом. Мертвы матросы.

Мигель как будто бы в гипнозе,

В душе смятение, в сердце — стон,

Куда бредёт не знает он.

«Судьба-злодейка, мать прибоя!

Не подарила мне покоя,

Лишь ужас, страх и тень сомнений,

Что вижу в сотнях отражений!»

К тому же городу пришёл,

Где видел страх, где видел бой,

Вокруг тела, их больше сотни,

И все те — воины господне.

По мёртвым улицам шагал,

И убиенных всех считал,

Но жрицы встретил силуэт,

И был душой её задет.

Мигель присел. В глаза пустые,

В последний раз, но как впервые,

Взглянул и что-то прошептал,

Хотя совсем её не знал.

Мигель грустил и так бранился,

За то что в море очутился.

Оставил дом, спокойный быт,

И горем был он так убит.

Так ночь спустилась, мрак густеет,

А сердце словно каменеет:

«Я каюсь, Боже, согрешил,

Желал, хотел, но нет уж сил.

Как всем затмило злато очи,

И кровь кипела дни и ночи,

Зачем я это допустил?

Ведь я иным когда-то был…

Теперь один, брожу во мраке,

И кто поможет бедолаге?

И кто теперь укажет путь?

Ведь я не чувствую ничуть».

Искал он Бога много дней,

Увы, не видел знак Мигель,

Ведь тот, кого всё так он звал,

В местах таких и не бывал.

В селенье Лунёк, как в объятиях мёда,

Где воздух дурманил и ночью и днём,

Жила там девица, душой из народа,

Горящая будто священным огнём.

Анета, холодная дочь иерея,

Была словно ангел, сошедший с небес.

А Пташек, крестьянин, пред девой робея,

Дарил ей поклоны и свой интерес.

Носил ей цветы он с лугов васильковых,

И пел, что она неземного достойна.

В глазах ледяных её, строгих, суровых,

Читался один лишь ответ: «Мы — не ровня».

«Твой мир — это поле да скука сплошная,

А мой — Божий свет, и псалтырь, фимиам.

Ты отпрыск земли, я же — дева из Рая,

Союз между нами кощунство и срам».

Любовь его хрупким ростком пробивалась,

Но сердце Анеты — как крепости кладка.

Он звал её нежно, а та лишь смеялась:

«Ступай, дурачок, поиграйся с лошадкой».

Так дни пролетали, и мирные люди

Работали, жили и песни любили,

Но мимо деревни проехали судьи,

И всё изменилось — народ разделили.

Их речи, что хмель, голосили: «Доколе?»,

И крест звал людей на святую войну.

Анеты душа, что томилась в неволе,

Услышала зов — и шагнула во тьму.

Узрела в них вовсе не грязь от походов,

Но отблески славы священных полков.

И слову вняла, будто сбросив оковы,

Оставила в прошлом родительский кров.

А Пташеку молвили: «Всё это саван.

Их бог не на небе, а в жажде слепой».

Но юноша бедный любовью отравлен,

Был ею одной в этом мире ведом.

Он выбрал свой путь через чувства и веру,

Незрячий адепт, что отдался судьбе.

И ночью той тёмной, взмолившийся зверю,

Шагнул за любовью к великой тропе.

Так путь их лежал через разные страны,

Где взгляды разнились — кто добрый, кто злой.

И вера слепая им штопала раны,

Даруя хотя бы на время покой.

Анета прекрасная с кроткою дланью,

Впервые сжимала воинственный меч.

На шее был крест, а за внутренней гранью

Молитва к Всевышнему гимном Предтеч.

В краях же Мадьяров случилась беда,

Там брат шёл на брата, Христом прикрываясь,

И бой был для девы не дёготь — вода,

Она убивала, в вине том купаясь.

Так в девушке этой, что знала псалтырь,

Очнулся сам Дьявол, безжалостный, дикий.

И Пташек узрел, как разверзся пустырь,

В душе её гаснут последние блики.

Он шёл за возлюбленной тенью истоков,

Но видел — в душе она стала другой.

Жена Мефистофеля, жертва пороков,

Что святость забыла, прогнала долой.

А следом пески. Безжизненный ад.

И солнце суровое как инквизитор.

Недели бродили почти наугад,

И каждый их шаг был проклятьем пропитан.

Болезни и мор, завывания, стоны

Сливались в отчаянный хаоса хор.

Костры не горели, души бастионы.

Последнюю веру пожрал сам измор.

И… он потерялся. Любовь не горела,

А жгла словно сталь раскалённая плоть.

Лишь смерть и отчаяние в небе кружили,

Забыл что за лик их имеет Господь.

Анета шагала, держала свой стан,

Не видя ни воплей, ни тел у дороги.

Глаза устремились туда — в Ханаан,

Не знала ни боль на душе, ни тревоги.

И ночью, глотая песчаную мглу,

Спросил себя Пташек, смотря со стремнины:

«Зачем за пропащей я в пекло иду,

Черты чьи — лишь блик от угасшей святыни?»

Пред ними предстал неразрушенный город.

Последний ждал бой — исцеление, кара?

Послышались крики, и стоны им вторят.

Земля здесь хватает в объятья кошмара.

Анета вдруг ринулась с места в атаку,

Как будто горела огнём изнутри.

В глазах её злоба взрастила отвагу,

Но не было Бога. Лишь тьма до зари.

Сражалась без страха, забыла про жалость,

Бурлила там ярость в священной руке.

Но вражеский меч, это острое жало,

Последнее что та узрела в зрачке.

Удар был так прост, но жесток и расчётлив.

Упала любимая навзничь, мертва.

Свидетелем был обезумевший Пташек,

И вниз опустилась его голова.

Стал частью той бойни. Жестоко разил,

Не видел он лиц и не чувствовал боли.

Он мстил всем за то, что так нежно любил,

За смерть и за гибель несбывшейся доли.

Вещают: Победа. В ответ — тишина

Тяжёлым туманом над мёртвыми села.

А Пташек всё брёл, ведь ему так нужна

Лишь та, что оставила жизнь здесь и тело.

И тихо он шёл среди серых руин,

Увидел безглавое хрупкое тело.

Там Пташек безмолвно над нею застыл,

А кудри его навсегда побелели.

И парень молчал, не рыдал и не выл,

Спокойно закрыл своей жизни страницы,

О благости, чести и долге забыл,

И стал он для мира ничтожной крупицей?

Молчаньем во тьме, или строгим судьёй? —

Укором правителям, небу, эпохе!

Солдатом Христа, что вернулся домой

Без боли не смеющим сделать и вздоха.

Он шёл не за верой, богатством и славой,

Ступал за любимой он верно во тьму.

Вернулся юнцом, но с душой очень старой

И жить как теперь не понятно ему.

Так путь завершился, и суть проще нет:

В себя загляни, а не в очи чужие,

В которых ты видишь прекрасный рассвет —

Мотивы у них совершенно иные.

В жизни нашей, суетной,

Есть один совет простой —

Проходя по мостовой,

Ты глаза свои открой.

Есть там лужа в яме старой,

Край покатый и кривой,

А вода от кучи талой,

В грязь нырнула с головой.

Что есть лужа — есть идеи?

Как в последний день Помпеи,

Избегают богатеи,

Словно крах всей эпопеи.

И не любят лицемеры,

Лужа есть противник веры,

Их цинизм не знает меры,

Позабыли все манеры.

А на деле, что есть лужа?

В ней мирянин обнаружил,

То, чего всегда желал,

И боялся как шакал.

Суть его — сказать всю правду,

Показать, но не за клятву,

И запеть как песня барда,

Начиная страха жатву.

Отражение всё скажет,

Кем он был, и кто же важен,

Трус он, лжец или отважен,

Что таит душа под сажей.

И казалось — просто лужа,

А на деле — мир снаружи,

Всю уверенность разрушит,

И покажет кто же сдюжит.

Отражением всесильна,

Перед ней вся ложь бессильна,

Там ответы все живут,

Там и пряник, там и кнут.

Если эта лужа может,

Отразить весь мир, то всё же,

Есть на свете силы может,

Что за пазуху положат?

А секрет ведь очень прост:

Стой на правде в полный рост,

Пусть душа не знает гроз,

Для других проложишь мост.

Не скрывай те сотни лиц,

И не падай в страхе ниц,

В луже — глянь, ватага птиц,

Рой уносит небылиц.

Так претит двуличие

И нормы приличия,

То знаю — не знаю,

Богат — аскетичен,

Он учит: «Будь смелым,

Не будь мягкотелым,

Запомнись же честным,

Живым и живи!»

Всё надоело — дела, разговоры,

Шум городской, бесконечные споры.

Хочется, правда, простого покоя,

Домик у моря, там ветер лишь воет.

Северный край, где льды да туманы,

Тревог не слыхать, как и боли, обмана.

Метель за окном нежно шепчет мне сказки,

Назад не зовут ни угрозы ни ласки.

Маленький домик, там печка у стенки,

Сети в углу, да на выход ступеньки.

Чайник потёртый и скрип половицы,

Время течёт — но куда торопиться?

Утром — к воде, проверять свои снасти,

Вечером — к печке и греться в ненастье.

Солнце скользит по снегам неохотно,

Жизнь непроста, но мне так беззаботно!

Разве тут спросят: «А это ты сделал?»

Я душу свою этим местом возделал!

Вокруг лишь мороз, просторы пустые,

Да севера песни такие родные.

Пускай говорят — это бегство, ты сдался,

Но ветер, скажи — зачем же я гнался?

Уж лучше последний мой след заметёт,

Чем жить свою жизнь пока дух не уйдёт.

Тихо. Темно. Только звёзды да льдины.

Время, как дым, уползает в долины.

Вот и конец — не печальный, скорбящий,

Просто законченный. Мой. Настоящий.