автордың кітабын онлайн тегін оқу  Заклятие девственности

Зигмунд Фрейд

Перевод с немецкого Рудольфа Додельцева

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Валерия Гореликова

Фрейд З.
Заклятие девственности / Зигмунд Фрейд ; пер. с нем. Р. Додельцева. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2023. — (Азбука-классика. Non-Fiction).

ISBN 978-5-389-22355-4

16+

Зигмунд Фрейд — знаменитый австрийский психолог и психиатр, основоположник психоанализа, ученый, чьи открытия обогатили многие области современных знаний. Его работы «Толкование сновидений», «Введение в психоанализ», «По ту сторону принципа наслаждения», «Тотем и табу», «Я и Оно» вызывают интерес не только у специалистов-психологов, но и у самого широкого круга читателей. В настоящем сборнике представлены статьи, посвященные теме взаимосвязи психологического здоровья и сексуальной жизни человека. Чтение обещает быть и познавательным, и захватывающим. Как признался Фрейд в одном из интервью, «я ученый по необходимости, а не по призванию. В действительности я прирожденный художник-беллетрист».

© Р. Ф. Додельцев, перевод, статья, примечания, 2013, 2015
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА®

ФРЕЙД О СЕКСУАЛЬНОСТИ И ЛЮБВИ

Зигмунд Фрейд (1856–1939) по праву считается одним из крупнейших австрийских психологов и психопатологов, в чью сферу профессиональных интересов входило изучение различных сексуальных отклонений. Этому во многом способствовала работа Фрейда с пациентами, заболевания которых были чаще всего связаны именно с переживаниями трудностей в половых отношениях; с другой стороны, Фрейд продолжал исследования своих старших коллег. «Три очерка по теории сексуальности» (1905) Фрейда как бы завершают классические изыскания Р. Крафт-Эбинга ^[1] («Половая психопатия», 1886), Хавелока Эллиса ^[2] («Сексуальная инверсия», 1897) и других сексопатологов, продемонстрировавших на обширном материале разнообразие объектов и целей половой деятельности людей.

И все же читателю сборника не следует рассчитывать, что после его прочтения он обретет ясные и доказательные знания по рассматриваемым в нем проблемам. Вряд ли стоит этому удивляться. Ведь давно подмечено, что чаще всего о вещах весьма важных и, казалось бы, хорошо известных мы знаем гораздо меньше, чем хотелось бы. На ум приходят слова Августина Блаженного ^[3], который более полутора тысячелетий назад писал: «Что же такое время? Если меня об этом никто не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю» ^[4]. Так и в данном случае: хотя состояние полового возбуждения или пылкой влюбленности знакомо подавляющему большинству людей, описание — не объяснение — их удается разве только поэтам. Да и тем порой на помощь приходит философия: ведь искушенный в любви и в ее поэтизации Б. Л. Пастернак писал: «А прелести твоей (возлюбленной. — Р. Д.) секрет разгадке жизни равносилен».

Впрочем, не следует пренебрегать и более простым предположением: известная невнятность и недоказательность фрейдовских суждений о любви и сексе вызвана тем, что он обратился к этим жизненно важным вопросам с сильным запозданием — ему уже было изрядно за пятьдесят, его страстная и долго сдерживаемая чувственная любовь к Марте Бернейс, будущей жене, давно покрылась патиной забвения, да и вообще, к тому времени его половая жизнь, по мнению многих биографов, полностью угасла. Но от этого бесхитростного предположения довольно быстро придется отказаться. Конечно, поэты пишут о любви и о связанных с нею переживаниях обычно в молодости, реже — в зрелые годы, их творения переполнены чувствами восторга или страдания, и они впечатляют читателя, но в этом потоке эмоций трудно уловить какие-то четкие и связные мысли, да и их содержание сугубо индивидуально, оно нисколько не претендует на обобщенность. Фрейд же — один из первых мыслителей, рискнувших заговорить о подобных сторонах человеческой жизни на языке науки, а в таком случае уместно звучит поговорка: «Великое видится на расстоянии». То бишь научному исследованию проблем, реалистическому и беспристрастному, более всего подходит время, когда неудержимость любовных страстей подвыдохлась и стал возможен трезвый, свободный от любых пристрастий взгляд на них. И не забудем, что, как и в ряде других случаев, Фрейд не убоялся стать первопроходцем, а прокладывать дорогу всегда весьма затруднительно. Отметим также, что и до сего дня только немногие философы, психологи или социологи рискуют браться за подобные животрепещущие, но комплексные и многомерные темы.

Заметим еще, что логически выверенный, с вполне определенными и окончательными выводами текст (скажем, Аристотеля или Гегеля), по обыкновению, подчиняет себе мышление читателя, тогда как не вполне последовательное и доказательное обсуждение проблем способно стимулировать читательский интеллект. Мы признаем: статьи данного сборника не упрекнешь в избытке готовых и окончательных выводов, но зато они повествуют об интересующих любого читателя вопросах таким образом, что побуждают его искать собственные ответы на них.

* * *

А теперь рассмотрим понятия и идеи, образующие главное содержание сборника.

Имя Фрейда прочно ассоциируется у большинства образованных людей с «бессознательным», «либидо», «сексуальным влечением» и некоторыми другими терминами. И действительно, они являются основополагающими для психоаналитической теории в целом.

Бессознательное обозначает скрытые от сознания человека глубины его собственной психики. Не мудрствуя лукаво, можно сказать: его составляют те компоненты психики, о которых ее владелец ничего не знает и, более того, не хочет знать. Фрейд считал своей заслугой открытие путей проникновения в это подполье — метод свободных ассоциаций, толкование сновидений, ошибочных действий и т. п. Он не раз сравнивал себя с археологом, проникающим под поверхность земли (сознание человека) и ведущим раскопки в глубже расположенных культурных слоях (в его бессознании), где обнаруживает инцестуозные, эдиповы и другие побуждения.

Либидо (лат. желание, вожделение) — это энергия сексуального влечения, проистекающая из функционирования гениталий и эрогенных зон, вызывающая половое возбуждение, направленное на получение удовольствия. Оно относится к сексуальности, как голод — к насыщению пищей. Поскольку сексуальность человека весьма вариабельна по искомому объекту, преследуемой цели и источнику энергии, то именно либидо в результате сублимации ^[5] делает возможными самые разнообразные виды человеческой деятельности, то есть служит энергетической основой не только эгоистических, но и социокультурных действий. Правда, бывшие сподвижники создателя психоанализа, Карл Юнг ^[6] и Альфред Адлер ^[7], в своих психологических теориях успешно обошлись без сексуализации изначальной психической энергии, да и сам венский психоаналитик в конце жизни предположил наличие противоположно направленной психической энергии агрессивного влечения, иногда называемой нигридо (лат. niger — мрачный, злобный), но описать сколько-нибудь подробно ее свойства просто-напросто не успел. Так что независимо от намерений Фрейда в его портрете человека преобладают цвета и оттенки, так или иначе связанные с сексуальностью. Вряд ли такое обеднение сути человека правомерно.

В термине «сексуальное влечение» относительно просто определить его вторую часть. Влечение (нем. Trieb — порыв, импульс, побуждение, в английских переводах — instinct или drive) — это состояние нужды организма, которое требует действий по ее удовлетворению в условиях, когда подходящий объект от рождения жестко не зафиксирован, проще говоря, секс, как и голод, допускает целый ряд вариантов удовлетворения. Такое состояние человека вполне удачно, на наш взгляд, хотя и с оттенком иронии, описывает М. Е. Салтыков-Щедрин: «Я сидел дома и, по обыкновению, не знал, что с собой делать. Чего-то хотелось, не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать» ^[8]. Иными словами, влечение — это ненаправленная или плохо направленная поисковая реакция, обладающая энергией, которая позволяет довести ее до удовлетворения.

В психоанализе содержание понятия «сексуальное» выглядит по сравнению с общепринятым словоупотреблением заметно более расширенным, а поскольку границы его четко психоаналитиком не установлены, то и гораздо менее определенным. Как и во многих других случаях, Фрейд начинает с «разоблачения» широко распространенного представления, согласно которому под сексуальностью понимают комплекс переживаний и действий, связанных с функционированием половых органов и эрогенных зон, призванных обеспечить воспроизводство людей. Австрийский же психолог обоснованно утверждал, что эта функция у людей сравнительно с животными значительно ослаблена и человеческая сексуальность более всего направлена на получение удовольствия. Тут возникает вопрос о классификации удовольствий, поскольку не все они являются сексуальными. Фрейд же, по сути, выделяет всего два вида удовольствий: чисто физиологические (от принятия пищи, от дыхания, испражнений и т. п.), связанные напрямую с выживанием человека, и все остальные, цель которых — удовольствие ради удовольствия (сосание груди матери — первого рода, сосание пустой соски — второго). Логичнее предположить, что, хотя удовольствия от ласки, симпатии, привязанности и т. п. часто смыкаются с сексуальными, они образуют в то же время особую группу, не говоря уже о том, что многие удовольствия человека (некоторые из них существуют и у высших животных) не имеют сколь-нибудь зримой связи с физиологическими или сексуальными удовольствиями. Скажем, удовольствие от игры, от любознательного поведения, от социальных или культурных достижений и т. д. Психоаналитическая же теория, опираясь на представление о либидо и его сублимации, почти все, доставляющее удовольствие, производит от сексуальности. Конечно, какой-то упорный защитник психоанализа может сказать, что удовольствие от художественного или научного достижения производно от удовольствия по «овладению объектом», а патриотическая деятельность имеет корни в любви к матери (не случайно, мол, говорят о Родине-матери), нам же они представляются проявлениями свойственного психоаналитикам редукционизма (сведение сложного к простому) и отсутствия у них четкого разделения сексуального и несексуального. Заметим также, что даже сторонники психоанализа признают, что не располагают «связной теорией сублимации, что остается существенным пробелом в психоаналитической мысли» ^[9].

Еще менее приемлемо расширение сексуальности за счет допущения ее инфантильной формы, в которую Фрейд включает не только реально существующие у дошкольника генитальное возбуждение и удовольствие от манипулирования половыми органами (факты детского онанизма никто не оспаривает), но также относит к детской сексуальности широкий круг удовольствий от использования слизистой оболочки рта, губ, ануса, удовольствия после гигиенического ухода за кожей и т. п. Да, упомянутые части тела могут иметь эрогенное значение и даже доминировать при сексуальных отклонениях, но они приобретают такое значение только при определенных условиях или даже в исключительных случаях. Никому же не придет в голову объявлять валенки непременным условием ходьбы или называть возбуждающие фетишиста чулки его возлюбленной компонентом сексуальности.

Возникает законный вопрос: что же помешало замечательному врачу и психологу более четко разобраться с проблемой сексуальности, решению которой он посвятил более половины своей жизни? Нам видится несколько причин этого. Во-первых, сказалось то, что мы назовем «одержимостью новатора», побуждающей ученого, сделавшего какое-либо крупное открытие (а Фрейд, безусловно, открыл существенную роль нарушений половой жизни в возникновении невротических заболеваний), придавать ему более широкое, чем оно того заслуживает, значение. Во-вторых, приверженность архаическому представлению о развитии, четко выраженному в формуле Анаксагора «из ничего ничего не бывает». В соответствии с ней все возникает из некоего «семени», и Фрейд упорно, почти навязчиво, ищет у детей зародыши свойств зрелого человека (отсюда его гипотеза существования детской сексуальности). Но не забудем, что семя — далеко не плод, что в органах человека или в их функциях происходят в процессе развития радикальные перемены (вспомним об изменениях пропорций тела от младенчества до зрелости или о появлении у старшеклассника ранее отсутствующего логического мышления). Отметим, правда, что и сам психоаналитик фиксирует серьезные отличия зрелой сексуальности от инфантильной: вторая способна проявиться только в нежности, к которой после полового созревания присоединяется поток чувственности, и полноценная сексуальность призвана их объединить. И последнее — по порядку, не по значению: похоже, на расширенное понимание «сексуальности» подспудно повлияло привитое классической гимназией юному Зигмунду представление об Эросе (Платон) — созидательной космической силе, пронизывающей все живое. Не случайно в конце жизни выросший мыслитель заговорил о борьбе Эроса и Танатоса, чей исход способен определить судьбу человечества ^[10].

Решившись, видимо, первым заговорить о любви на языке науки, Фрейд полностью отдает себе отчет в неисчерпаемости и многоаспектности темы. Поэтому он останавливается только на нескольких проблемах психологии любви, примыкающих к более исследованной им концепции сексуальности. У австрийского психолога нет даже попытки определить понятие «любовь», его понимание этого слова приходится вышелушивать из его статей. Скорее всего, оно ближе к греческому Эросу — чувственной любви, — любви, вожделению, правда без присущей ей связи с размножением. В то же время, как он полагает, она начинается с семейной любви (любви между родителями и детьми, любви-нежности), которую греки называли сторге. Четкой границы между детской и зрелой сексуальностью у Фрейда нет, а соответственно, не различается любовь-нежность и любовь-вожделение. Фактически он рассматривает любовь как сторону сексуальности и не выделяет ее разновидности, тогда как в действительности понятие «любовь» выходит далеко за границы секса, и при научном изучении необходимо ее классифицировать. У греков их было еще две: любовь-дружба (филия) и любовь к богу и бога (агапе).

Не претендуя на многое, заметим: сексуальность и любовь не следует подводить под общий знаменатель. Состояние чувственной влюбленности чаще всего основано на росте вожделения (либидо, сексуальности) и непременно сопровождается усилением определенного комплекса чувств, тогда как сексуальность можно свести к определенному поведению, набору известных действий. К тому же способность к эрекции и оргазму отнюдь не тождественна способности любить (можно говорить о несексуальных формах любви, и вспоминается даже описание Хемингуэем в романе «По ком звонит колокол» чувственной любви, переживаемой импотентом).

Но заметим также, что еще и сегодня ученые в исследовании любви редко выходят за границы ее простого описания.

* * *

Фрейда часто объявляли провозвестником сексуальной революции в Европе середины ХХ века. И действительно, для этого много оснований: он стремился понять (не оправдать!) причины сексуальных отклонений, указывал, что в ослабленной степени их можно обнаружить у так называемых нормальных людей, избегал говорить об извращениях, пользуясь более нейтральным словом «перверсия», фактически признавал равенство различных сексуальных ориентаций, выступал против ханжеской сексуальной морали XIX века и за многообразие форм удовлетворения сексуального влечения и т. д. и т. п. Однако подобные убеждения не сделали мыслителя, воспитанного в традициях XIX века, глашатаем безудержной сексуальной свободы. Он предостерегает: в подобном случае секс и любовь резко потеряют в цене, что сделает жизнь людей, как это уже было в истории, пресной, безрадостной и пустой. Понизится, скорее всего, и желание рожать детей.

Нам представляется, что спорность фрейдовских утверждений о причинах различий между полами (из-за различий в переживании эдипова ^[11] или родительского комплекса ^[12], из-за гипотетической зависти девочки к пенису ^[13] мальчика) проистекает из двух изъянов его подхода к проблеме. Во-первых, он подходит к ней с позиции мужчины, а потому преувеличивает эти различия в пользу мужского пола. Во-вторых, Фрейд творил в те времена, когда проблема различий между полами виделась в качестве только психобиологической, тогда как во второй половине ХХ века стали выделять ее социокультурные аспекты. Сегодня многим понятно, что бытующее представление о полигамности мужчин и моногамности женщин вполне можно объяснить без обращения к биологии или психологии полов: представление о мужественности — своего рода «мачизм» (от исп. macho — мужчина, самец) — побуждает многих мужчин многократно завышать свои половые потребности и формирует соответствующее общественное мнение, отличающееся от реальной ситуации. Так что вооруженный подобными знаниями читатель имеет в отношении обсуждаемых в книге проблем определенные преимущества по сравнению, пожалуй, с самым известным психологом всех времен и народов.

И при жизни Фрейда, и после его смерти психоаналитические идеи мало кого оставляли равнодушными: одни восторгались ими, другие не менее пылко хулили их. Мы же постарались выделить и достоинства, и изъяны фрейдовской концепции сексуальности, признавая вместе с тем ее радикальность, масштабность и широчайшую популярность. Спустя почти столетие она, естественно, слегка потускнела, но при этом не перестала быть интересной и пробуждающей собственные размышления.

Р. Ф. Додельцев

---

Заклятие девственности

Лишь немногие детали сексуальной жизни первобытных народов так неприятно поражают наши чувства, как их оценка девственности, женской непорочности. Признание ее особо ценной просящим руки мужчиной представляется нам столь привычным и само собой разумеющимся, что мы теряемся, когда приходится обосновывать подобное мнение. Ведь требование, чтобы девушка не смела привносить в брак с одним мужчиной воспоминание о половом общении с другим, является не чем иным, как логичным продолжением права на исключительное обладание женщиной, что составляет сущность моногамии, распространением свойственной ей монополии на прошлое.

Позднее нам без труда удастся выделить и подтвердить в наших представлениях о любовной жизни женщины то, что поначалу показалось предрассудком. Первого, кто удовлетворил долгое, с трудом сдерживаемое любовное томление девственницы, преодолев при этом препоны, воздвигнутые в ней средой и воспитанием, она вовлекает в длительную связь, преимущества которой не откроются более никому. На основе этого события у женщины складывается чувство личной зависимости, служащее нерушимой порукой продолжительного обладания ею и делающее ее способной сопротивляться новым впечатлениям и соблазнам со стороны.

Термин «половая зависимость» Крафт-Эбинг ^[14] ввел в 1892 году для обозначения того факта, что некое лицо может обрести крайнюю степень подчинения и несамостоятельности относительно другого лица, с которым состоит в половой связи. Эта зависимость может порой заходить очень далеко, вплоть до полной утраты самостоятельной воли и до причинения тяжелейшего урона собственным интересам; автор, впрочем, не преминул заметить, что определенная мера такой подчиненности «совершенно необходима, если брачный союз призван быть хоть сколько-то продолжительным». Подобного рода зависимость действительно необходима для поддержания цивилизованного брака и для устранения угрожающих ему полигамных устремлений, и в нашем гражданском обществе этот фактор обычно учитывается.

Из соединения «неординарной степени влюбленности и слабохарактерности», с одной стороны, безграничного эгоизма — с другой, фон Крафт-Эбинг выводит происхождение этой сексуальной зависимости. Однако психоаналитические данные не позволяют ограничиться таким простым вариантом объяснения. Более того, следует признать, что решающим фактором ее возникновения является величина преодоленного сопротивления женщины, а еще кратковременность и неповторимость процесса преодоления этого сопротивления. Сообразно этому, зависимость встречается несравненно чаще и в гораздо более сильной форме у женщины, чем у мужчины; впрочем, в наше время у последнего все же чаще, чем в Античности. В тех случаях, когда мы имели возможность изучать сексуальную зависимость мужчин, она оказывалась результатом преодоления психической импотенции с помощью определенной женщины, к которой исцелившийся мужчина накрепко привязывался. Многие странные бракосочетания и трагический исход некоторых из них — вместе с далекоидущими последствиями — объясняются, видимо, подобным событием.

Относительно упомянутого отношения первобытных народов неправильно считать, что они вовсе не ценят девственность, приводя в доказательство тот факт, что они дозволяют дефлорировать девушек вне брака и до первого супружеского соития. Напротив, видимо, и для них дефлорация — весьма важный акт, но он стал объектом табу, некоего запрета, который правомерно назвать религиозным. Вместо предоставления права совершить ее жениху или будущему супругу обычай требует, чтобы они уклонились от подобной повинности ^[15].

У меня нет намерения собрать все литературные свидетельства о наличии этого нравственного запрета, проследить его географическое распространение и перечислить все формы, в которых он проявляет себя. А потому удовольствуюсь констатацией, что такая, вынесенная за пределы предстоящего брака, ликвидация плевы весьма распространена у живущих сегодня первобытных народов. Кроули высказывается так: «This marriage ceremony consist in perforation of the hymen by some appointed person other than the husband; it is most common in the lowest stages of culture, especially in Australia» ^[16].

Но если дефлорацию недопустимо совершать в ходе первого супружеского совокупления, то ее нужно провести до этого — каким-то иным способом или с помощью каких-то других лиц. Приведу несколько цитат из ранее упомянутой книги Кроули, которые сообщают сведения по этим вопросам, но заслуживают и нескольких критических замечаний с нашей стороны.

С. 191: «У диери и у некоторых соседних племен (в Австралии) есть одинаковый обычай разрывать плеву при достижении девушкой половой зрелости». «У племен Портленда и Гленелга эта операция у невесты выпадает на долю какой-нибудь старой женщины, а иной раз приглашают и белых мужчин с той же целью — лишить девицу девственности» ^[17].

С. 307: «Иногда умышленный разрыв плевы совершают в детстве, но обычно в период полового созревания... Часто — как, скажем, в Австралии — это действие сопровождается ритуальным совокуплением» ^[18].

С. 348: По сообщению Спенсера и Гиллена об австралийских племенах, у которых существуют известные экзогамные ограничения браков: «Плева искусственно прорывается, а затем мужчины, которые при этой операции присутствовали, совершают с девушкой коитус (подчеркнем, церемониальный)... У всего процесса два, так сказать, акта: разрыв плевы, а после того половое сношение» ^[19].

С. 349: «У масаев (в Экваториальной Африке) проведение этой операции входит в число важнейших приготовлений к свадьбе. У сакаи (Малайя), батта (Суматра) и альфоер на Целебесе дефлорацию совершает отец невесты. На Филиппинах существовали специально назначенные мужчины, профессией которых было дефлорировать невест, если плева не была порвана в детстве уполномоченной на это старой женщиной. У некоторых эскимосских племен право лишить невесту девственности предоставлено ангекоку, или шаману» ^[20].

Замечания, о которых я предупреждал, касаются двух моментов. Во-первых, приходится сожалеть, что в процитированных сообщениях не проведено более детальное различие между простым уничтожением плевы без совокупления и совокуплением с целью ее уничтожения. Только в одном случае мы четко усвоили, что процесс распадается на два действия: на дефлорацию (мануальную или инструментальную) и следующий за этим половой акт. Очень богатый, как обычно, материал Бартельса-Плосса почти непригоден для наших целей, потому что в его изложении психическая важность акта дефлорации ничтожно мала по сравнению с его анатомическими последствиями. Во-вторых, желательно было бы получить сведения, чем «церемониальный» (чисто формальный, торжественный, ритуальный) коитус отличается в этих случаях от настоящего полового сношения. Доступные мне авторы были либо слишком стыдливы, чтобы высказываться по этому поводу, либо опять-таки недооценивали психическое значение таких сексуальных деталей. Будем надеяться, что подлинные сообщения путешественников и миссионеров более обстоятельны и менее расплывчаты, но при нынешней недоступности подобного рода литературы ^[21], в основном иноязычной, не могу об этом сказать ничего более определенного. Впрочем, сомнениями в связи со вторым пунктом можно пренебречь, ввиду того что церемониальный псевдокоитус представляет собой всего лишь суррогат и как бы воздаяние за всерьез осуществляемое в более давние времена совокупление ^[22].

К объяснению этого табу на лишение девственности можно привлечь разнообразные факторы, которые я намерен кратко описать и оценить. Как правило, при дефлорации девицы проливается кровь; первая попытка понять истоки табу, кроме всего прочего, отсылает к боязни крови у дикарей, считающих ее обителью жизни. Это табу крови — плод многочисленных предписаний, ничего общего не имеющих с сексуальностью; оно явно примыкает к запрету «не убий» и служит оборонительным сооружением против изначальной кровожадности, против жажды убийства прачеловека. При таком понимании заклятие девственности соединено с соблюдаемым почти повсеместно табу менструации. Дикарь не в состоянии отделить загадочный феномен ежемесячного истечения крови от садистских представлений. Менструацию, особенно первую, он толкует как укус животного-призрака, предположительно как знак совокупления с ним. Иной раз поступают некие сведения, позволяющие узнать в нем ду́ши некоего предка ^[23], и тогда, опираясь на другие их представления ^[24], мы понимаем, что менструирующая девушка, будучи собственностью этого духа-предка, является табу.

Но, с другой стороны, остережемся переоценивать влияние единственного фактора вроде боязни крови. Ведь эта боязнь не сумела упразднить обряды, подобные обрезанию мальчиков или еще более жестокого обрезания девочек (удаление клитора и малых, срамных губ), которые зачастую практикуются у тех же народов, или пресечь отправление какого-то другого церемониала, при котором проливается кровь. Так что не было бы ничего удивительного, если бы она была преодолена при первом совокуплении во благо супруга.

Второе объяснение точно так же пренебрегает сексуальностью, но гораздо дальше углубляется в общие проблемы. Оно ссылается на то, что дикарь — жертва страха перед постоянно подстерегающей его опасностью, что он совершенно неотличим от людей, страдающих неврозом страха, как мы утверждаем в психоаналитическом учении. Эта склонность бояться проявляет себя сильнее всего в ситуациях, которые как-то отличаются от привычных, несут с собой что-то новое, неожиданное, непонятное, тревожащее. Потому-то и возникает принятый вплоть до появившихся позднее религий церемониал, связанный с любым новым почином, с началом каждого временнóго цикла, с появлением первенца человека, животного или первого плода. Опасности, в угрозу которых верит объятый страхом человек, никогда, будучи предчувствуемыми, не выглядят более грозными, чем в начале таящей опасность ситуации, и только тогда целесообразно защищаться от них. По своему значению первое брачное половое сношение определенно требует принятия мер предосторожности. Оба варианта объяснения — из боязни крови и из страха перед всем совершаемым впервые — не противоречат, а скорее усиливают друг друга. Первое сексуальное общение — это, несомненно, рискованное деяние, тем более если в ходе него должна пролиться кровь.

Третье объяснение — его предпочел Кроули — подчеркивает, что табу на лишение девственности входит в большую, охватывающую всю сексуальную жизнь систему. Не только первое совокупление с женой, но и вообще половой акт является табу; можно даже сказать: на женщину в целом наложен запрет. Она запретна не только в особых, вытекающих из ее половой специфики ситуациях с менструациями, беременностью, родами и с послеродовым периодом, даже за их пределами сношение с женой подвержено столь серьезным и многочисленным ограничениям, что у нас есть все основания усомниться в предполагаемой сексуальной свободе дикарей. Верно, что сексуальность первобытных людей в определенных случаях сокрушает любые препоны, но обычно она опутана запретами, пожалуй, сильнее, чем на более высоких ступенях культуры. Как только мужчина собирается предпринять что-то особенное — путешествие, охоту, военные действия, — он обязан воздерживаться от контактов с женщиной, тем более от половых сношений с ней; в противном случае его силы были бы подорваны и его подстерегала бы неудача. Да и в обычаях повседневной жизни явно проступает стремление к разделению полов. Женщины живут вместе с женщинами, мужчины — с мужчинами; семейная жизнь в нашем смысле слова у многих первобытных народов вряд ли имеет место. Это разъединение заходит иной раз так далеко, что один пол не вправе произносить имена лиц другого пола, а женщины формируют язык с особым запасом слов. Сексуальная потребность может опять и опять, снова и снова прорывать эти разделительные барьеры, но у некоторых племен даже свидания супругов должны происходить вне дома и тайно.

Там, где дикарь установил табу, он страшится некой опасности, и нельзя отрицать, что во всех этих предписаниях избегания проявляет себя боязнь женщины в принципе. Возможно, она основана на том, что та представляется иной, чем мужчина, вечно непонятной и полной таинственности, странной и потому недоброжелательной. Мужчина опасается, что, потратив силы на женщину, заразится ее женственностью и в таком случае окажется беспомощным. Усыпляющее, снимающее напряжение воздействие совокупления может служить оправданием этого опасения, а восприятие влияния, которое женщина оказывает с помощью полового общения на мужчину, почитания которого она тем самым добивается, оправдывает распространенность этого страха. Во всем этом нет ничего, что устарело бы, перестало жить среди нас.

У многих наблюдателей жизни нынешних дикарей сложилось впечатление, что их любовные устремления сравнительно слабы и никогда не достигают интенсивности, которую мы привыкли обнаруживать у цивилизованного человечества. Другие оспаривают такую оценку, но в любом случае перечисленные использования табу свидетельствуют о существовании силы, противящейся любви, поскольку она отвергает женщину как чуждую и враждебную.

В выражениях, которые только чуть-чуть отличаются от терминологии, используемой психоанализом, Кроули поясняет, что каждый индивид обособляется от другого с помощью «taboo of personal isolation» ^[25] и что мелкие различия при сходстве в главном становятся основанием чувства отчужденности и враждебности между ними. Было бы заманчиво последовать за этой идеей и вывести из этого нарциссизма малых отличий ^[26] враждебность, которая в любых человеческих отношениях успешно, как мы видим, борется с чувством единения и берет верх над заповедью любви ко всякому человеку. Основываясь на нарциссическом, обильно приправленном пренебрежением, отрицательном отношении мужчины к женщине, психоанализ утверждает, что сумел разгадать его основной смысл с помощью отсылки к комплексу кастрации ^[27] и его влиянию на суждение о женщинах.

Между тем мы замечаем, что последние рассуждения далеко вывели нас за пределы нашей темы. Всеобъемлющее табу женщины не вносит ясность в особые предписания относительно первого полового акта с девственной партнершей. По его поводу мы предпочитаем придерживаться двух первых объяснений — из боязни крови и боязни первого деяния — и даже о них вынуждены сказать, что они не затрагивают сути обсуждаемой заповеди табу. В ее основе, совершенно очевидно, лежит умысел — именно будущему супругу отказать в чем-то или избавить от чего-то, что неотделимо от первого полового акта, хотя, согласно нашему ранее высказанному замечанию, как раз в связи с ним зарождается особая привязанность женщины к этому единственному мужчине.

На этот раз нам нет нужды обсуждать происхождение и конечный смысл предписаний табу вообще. Я уже сделал это в книге «Тотем и табу», там же отдал должное обусловленности табу изначальной амбивалентностью и обосновал его возникновение из доисторических процессов, приведших к основанию человеческой семьи. В наблюдаемых сегодня применениях табу дикарей уже не удается опознать предвестие этого. Рассчитывая на это, мы слишком легко забываем, что даже самые примитивные народы живут в культуре, которая далеко удалилась от доисторической, а по древности так же стара, как и наша, и, уж во всяком случае, соответствует более поздней, хотя и иной, ступени развития.

Сегодня табу дикарей мы находим включенным в умело сделанную систему, абсолютно сходную с формируемой невротиками в их фобиях, а старые мотивы — замененными новыми, созвучными им. Отказавшись от любых проблем генезиса, мы взамен вернемся к представлению, что дикарь учреждает табу там, где страшится какой-то опасности. Эта опасность, говоря в общем, психической природы, поскольку в данном случае дикаря ничто не побуждает проводить два различения, которые нам представляются совершенно необходимыми. Он не отделяет физическую опасность от психической и реальную от воображаемой. Ведь в его упорно проводимом анимистическом миропонимании любая опасность возникает из вредоносного умысла наделенного, подобно ему, душой существа, независимо от того, угрожает она со стороны природных сил или исходит от других людей и животных. Однако вместе с тем он уже привык собственные внутренние порывы враждебности проецировать во внешний мир, то есть приписывать их объектам, воспринимаемым как неприятные или всего лишь чуждые. Источником таких опасностей признается при этом и женщина, а первый сексуальный акт с ней оценивается как особо серьезная опасность.

Теперь, полагаю, мы получим дополнительные разъяснения по поводу того, что это за повышенная опасность и почему она угрожает именно будущему супругу, если тщательнее исследуем поведение ныне живущих женщин нашей ступени культуры в сходных обстоятельствах. В качестве предварительного результата этого исследования я констатирую: такая опасность в самом деле существует, так что с помощью запрета на мнение девственности дикарь защищается от правильно предугаданной, пусть и психической, опасности.

Мы считаем нормальной реакцией, что женщина после совокупления на вершине блаженства обнимает мужчину, прижимает его к себе, видим в этом выражение ее благодарности и заверение в верности на всю жизнь. Но мы знаем: совсем не обязательно, чтобы первое сношение заканчивалось именно так; очень часто оно вызывает у женщины только разочарование, оставляет ее холодной и неудовлетворенной, и обычно требуется весьма продолжительное время и более частые повторения полового акта, пока в ходе него наступит удовлетворение и для женщины. От этих случаев всего лишь первоначальной и быстро проходящей фригидности непрерывный ряд переходов ведет к прискорбному итогу в виде прочно укоренившейся фригидности, не преодолимой никакими ласковыми ухищрениями мужчины. Полагаю, что последняя еще не была достаточно понята и требует объяснения по возможности с помощью сходных с ней явлений, включая случаи, когда вину за нее нужно возложить на недостаточную потенцию мужчины.

Не хотел бы здесь касаться весьма частых попыток избежать первого полового сношения, потому что они допускают разные толкования, и в первую очередь их следует воспринимать, хотя и не обязательно, как выражение универсальной женской потребности в самозащите. Вместо этого полагаю, что некоторые патологические случаи проливают свет на загадку женской фригидности. В них жена после первого, более того, после каждого нового полового акта неприкрыто проявляет враждебность к мужу, ругая его, поднимая на него руку или по-настоящему колотя его. В одном особенно характерном случае подобного рода, который мне довелось подвергнуть тщательному анализу, дело обстояло именно так, хотя жена сильно любила мужа, обычно сама настаивала на соитии, и, безусловно, оно доставляло ей большое удовольствие. Полагаю, что эта странная, противоречивая реакция — результат тех же побуждений, которые обычно могут проявить себя только в виде фригидности, то есть способны сдерживать проявления нежности, себя при этом никак не обнаруживая. В случае патологии то, что при гораздо более часто встречающейся фригидности совместно оказывает тормозящее воздействие, расчленено, так сказать, на два компонента совершенно аналогично тому, как нам это очень давно известно на примере так называемой двойственности симптомов невроза навязчивых состояний ^[28]. Опасность, которую таким путем активизирует дефлорация женщины, состоит, похоже, в навлечении на себя ее враждебности, и именно у будущего супруга есть все основания избегать ее.

Ныне психоанализ дает возможность легко уяснить, какие чувства жены соучаствовали в совершении тех парадоксальных действий, с помощью которых я надеюсь найти объяснение фригидности. Первое совокупление приводит в движение ряд чувств, не подходящих для формирования желательной ориентации на женственность, хотя некоторые из них при последующем половом общении не будут повторяться. В первую очередь тут вспоминается боль, которую девственнице причиняют при дефлорации; более того, существует, видимо, склонность считать это обстоятельство решающим и отказываться от поиска других причин. Однако приписывать такое значение боли некорректно, скорее, на ее место следует поместить оскорбление нарциссизма, возрастающее из-за повреждения органа и находящее рациональное оправдание в осознании понижения сексуальной ценности потерявшей невинность девушки. Впрочем, брачные обычаи дикарей предостерегают и от ее ошибочной переоценки. Нам стало известно, что в некоторых случаях церемониал состоит из двух этапов: после осуществления разрыва плевы (руками или инструментом) следует ритуальное совокупление или псевдосношение с представителями мужа, а это доказывает, что смысл запрещающего предписания заключался не в уклонении от анатомической дефлорации, а в том, чтобы обязательно уберечь супруга от чего-то другого, а не от реакции женщины на болезненную травму.

Еще одной причиной разочарования в первом совокуплении мы считаем то, что, по крайней мере у цивилизованной женщины, при этом могут не совпадать ожидания и исполнение. До сих пор половое общение ассоциировалось более всего с запретом, а потому законное и дозволенное сношение не воспринималось как равное ему. Насколько тесной может стать такая связь, явствует из почти комичного стремления очень многих новобрачных сохранить в тайне возникшие любовные отношения от любых посторонних, более того, даже от родителей, в чем на самом-то деле нет нужды и за что не приходится ожидать упреков. Девушки откровенно говорят, что любовь потеряет для них в цене, если другие узнают о ней. Порой этот мотив может стать доминирующим и вообще препятствовать способности любить в рамках супружества. Женщина вновь обретает восприимчивость к ласкам лишь в границах недозволенной, сохраняемой в тайне связи, когда она твердо знает, что все происходит только по ее собственной, не подверженной влиянию извне воле.

Все же и этот мотив недостаточно основателен; помимо того, будучи зависимым от условий культуры, он утрачивает тесную связь с положением дел у дикарей. Тем важнее следующее, опирающееся на историю развития либидо обстоятельство. Стараниями психоанализа нам стало известно, насколько необходимыми и могущественными являются самые ранние и мощные ориентации либидо. Тут имеются в виду сохранившиеся сексуальные желания детства, в отношении женщин преимущественно фиксация либидо на отце или на замещающем его брате, — желания, которые довольно часто были направлены на что-то отличное от совокупления или включали его только в виде смутно осознаваемой цели. Супруг — это всегда только, так сказать, эрзац-мужчина, никогда не тот, кто по-настоящему желанен; первым правом на склонность женщины любить обладает кто-то другой, в типичных случаях — отец, супруг — в лучшем случае второй. Тут все зависит от того, насколько сильна эта фиксация и сколь прочно она закрепилась, чтобы ради нее женщина отвергла эрзац-мужчину за неспособность удовлетворить ее. Таким образом, фригидность возникает при тех же условиях, что и невроз. Чем сильнее этот психический компонент в сексуальной жизни женщины, тем лучше противится направленность ее либидо шоку первого сексуального акта, тем меньше потрясет ее физическое обладание ею. Фригидность может закрепиться тогда в качестве невротического торможения или послужить почвой для развития других неврозов, и даже умеренное снижение мужской потенции способствует в этом случае ее установлению.

Возможно, обычай дикарей учитывает мотивы более раннего сексуального желания, поскольку поручает дефлорацию старейшине, жрецу, святому человеку, то есть какому-то заместителю отца (см. выше). Мне представляется, что отсюда прямая дорога ведет к многократно осужденному «Jus primae noctis» ^[29] средневекового сеньора. А. Шторфер ^[30] отстаивал именно такую точку зрения, кроме того, толковал широко распространенный обычай под названием «брак Товии» ^[31] (обычай воздержания в первые три ночи) как предоставление привилегии патриарху, подобно К. Г. Юнгу ^[32] до него. В таком случае если среди псевдозаместителей отца, которым доверена дефлорация, мы найдем и символы богов, то это вполне соответствует нашему предположению. В некоторых областях Индии новобрачная была обязана жертвовать плеву деревянному линге ^[33], а, по сообщению святого Августина, в римском брачном церемониале (его времени?) существовал почти такой же, только несколько смягченный обычай, согласно которому молодая женщина должна была садиться на огромный каменный фаллос Приапа ^{[34], [35]}.

В еще более глубокие слои психики погружает нас другой мотив, который несет, по достоверным сведениям, основную вину за парадоксальную реакцию в отношении мужа и чье влияние, по моему мнению, проявляется, кроме всего прочего, во фригидности жены. В результате первого совокупления активизируются отличные от описанных давние побуждения, которые вообще противятся женской функции и роли.

Из психоанализа многих невротичек нам известно, что в детстве они пережили время, когда завидовали брату из-за наличия у него символа мужественности и по причине его отсутствия (точнее говоря, из-за его малости) чувствовали себя ущербными и обделенными. Мы включаем эту «зависть из-за пениса» в комплекс кастрации. Если под «мужским» понимать еще и желание быть мужественным, то к такому настроению подходит термин «протест мужественности» ^[36], предложенный А. Адлером, чтобы провозгласить этот фактор носителем невроза вообще. На данной стадии девочки часто не делают тайны из своей зависти и следующей из нее враждебности к наделенному преимуществом брату: они даже пытаются мочиться стоя в подражание ему, чтобы подчеркнуть свое мнимое равноправие. В уже упомянутом случае неприкрытой агрессии после совокупления против обычно любимого мужа мне удалось установить, что эта стадия имела место перед фазой выбора объекта любви. Лишь позднее либидо маленькой девочки обратилось на отца, и тогда она вместо пениса стала желать ребенка ^[37].

Меня бы не удивило, если бы в других случаях я обнаружил обратную временну́ю последовательность такого рода чувств и эта часть комплекса кастрации вступала бы в действие лишь после успешного выбора объекта. Но фаза мужественности у девочки, на которой она завидует мальчику из-за пениса, в любом случае наступает раньше в ходе развития и находится ближе к первичному нарциссизму ^[38], чем к фазе любви к объекту.

Некоторое время тому назад мне ненароком выпал случай истолковать сновидение новобрачной, которое можно счесть реакцией на утрату ею девственности. Без всякого нажима оно выдало ее желание кастрировать молодого супруга и оставить его пенис себе. Конечно, было допустимо и более невинное толкование: дело вроде бы заключалось в желании продлить и повторить половой акт, однако некоторые детали сновидения выходят за пределы такого смысла, а характер, как и последующее поведение сновидицы, свидетельствовал в пользу его более серьезного понимания. В данном случае за этой завистью из-за пениса обнаруживается обострившаяся враждебность жены к мужу, которую в отношениях полов полностью никогда нельзя исключить и наиболее отчетливые признаки которой представлены в устремлениях и в литературной продукции «эмансипаток». Такую враждебность женщины Ференци ^[39] доводит — не знаю, первый ли, — в палеобиологической спекуляции вплоть до эпохи образования полов. Первоначально, по его мнению, происходило спаривание равноправных особей, но одна из них превратилась в более сильную и принудила ту, которая послабее, терпеть половое слияние. Ожесточение по поводу такого подчиненного положения сохраняется и во врожденной предрасположенности современной женщины. Считаю, что пользоваться подобными спекуляциями не возбраняется, пока избегают их переоценивать.

После этого перечисления мотивов парадоксальной реакции женщины на дефлорацию, зримо закрепившейся в ее фригидности, позволительно подвести итог: незрелая сексуальность жены разряжается на муже, которого она впервые познала во время полового акта. Но в таком случае заклятие девственности вполне оправданно и мы понимаем смысл его предписания избегать подобных опасностей именно мужчине, который должен прожить с этой женщиной долгую совместную жизнь. На более высоких ступенях культуры оценка этой опасности отступает на второй план по сравнению с обетом подчиняться, а также, пожалуй, и с другими мотивами и соблазнами; девственность рассматривается как благо, от которого мужчина не вправе отказываться. Но анализ расстройств брака показывает, что мотивы, которые призваны побудить женщину к мести за свою дефлорацию, еще не умерли в психике даже цивилизованной женщины. Полагаю, наблюдателю должно броситься в глаза, что в некоторых неожиданно многочисленных случаях жена в первом браке остается фригидной и чувствует себя несчастной, тогда как после его расторжения становится нежной и счастливой женой со вторым своим мужем. Первичная реакция была, так сказать, исчерпана на первом объекте.

Впрочем, запрет на лишение девственности не перестал действовать и в нашей культуре. Душа народа знает о нем, а поэты использовали время от времени его в качестве фабулы. Анценгрубер ^[40] рассказывает в одной своей комедии, как глуповатый деревенский парень отказывается жениться на предназначенной ему невесте, потому что она «девица из деревни и ему первому в ее жизни придется ее попробовать». Поэтому он согласен, чтобы она вышла замуж за кого-то другого, и готов взять ее в жены как вдовицу потом, когда она перестанет быть опасной. Заголовок пьесы «Яд девственницы» напоминает о том, что укротитель змей прежде позволяет ядовитой змее укусить клочок ткани, чтобы потом без опаски распоряжаться ею ^{[41], [42]}.

Табу на лишение девственности и часть его мотивации наиболее выразительно изображены в известном драматическом образе — в Юдифи ^[43] из трагедии Хеббеля ^[44] «Юдифь и Олоферн». Юдифь — молодая женщина, девственность которой защищает заклятие. В брачную ночь ее муж был парализован загадочным страхом и никогда больше не отваживался касаться ее. «Моя красота — это красота белладонны, — говорит она. — Наслаждение ею несет безумие и смерть». Когда ассирийский полководец осадил ее город, у нее рождается план с помощью своей красоты обольстить и погубить его, используя таким образом патриотический мотив для маскировки сексуального. После дефлорации огромным, похваляющимся своей силой и грубостью мужчиной она черпает в своем негодовании силу отрезать ему голову и тем стать освободительницей своего народа. Отрубание головы хорошо известно нам в качестве символической замены кастрации; сообразно с этим Юдифь — женщина, которая кастрирует мужчину, лишившего ее девственности, как намеревалась и новобрачная в рассказанном мне сновидении. Хеббель вполне осмысленно сексуализировал патриотическую историю из ветхозаветных апокрифов, ибо там после возвращения Юдифь будет гордиться, что не была обесчещена; в тексте Библии отсутствует также какой-либо намек на ее злосчастную первую брачную ночь. Однако вполне возможно, что благодаря своей чуткости поэт уловил более древний мотив, который был вкраплен в ту пристрастную историю, и всего лишь вернул материалу его более ранний смысл.

В ходе превосходного анализа И. Саджер ^[45] объяснил, как родительский комплекс Хеббеля побудил его к выбору материала и как он пришел к тому, чтобы в борьбе полов принять сторону женщины и суметь вжиться в ее самые сокровенные душевные переживания ^[46]. Он также дословно приводит обоснование, предложенное самим поэтом для объяснения проведенного им изменения материала, и совершенно справедливо считает его надуманным и предназначенным для оправдания, хотя бы поверхностного, чего-то неосознанного самим поэтом, а по существу, маскировки его. Не буду касаться объяснения Саджера, почему овдовевшая, согласно библейской легенде, Юдифь должна была оставаться девственной вдовой. Оно отсылает к намерению детской фантазии отрицать половое общение родителей и превратить мать в непорочную деву. Я же пойду дальше: после того как поэт подтвердил девственность своей героини, его чуткая фантазия сосредоточилась на враждебной реакции, вызванной поруганием этой девственности.

Итак, мы вправе в заключение сказать: у дефлорации не одно предназначение во благо культуры — надолго приковать жену к мужу; она высвобождает также архаическую реакцию враждебности к мужчине, которая может принимать патологические формы и довольно часто выражается в разнообразных торможениях супружеской любовной жизни, а из-за них второй брак очень часто оказывается удачнее первого. Странная для табу на лишение девственности боязнь, с которой супруг вступает на путь дефлорации, полностью оправдана этой враждебной реакцией.

Интересно, что в качестве анализируемых можно встретить женщин, у которых обе противоположные реакции — подчинения и враждебности — одновременно проявляют себя и сохраняют тесную связь друг с другом. Есть женщины, которые вроде бы полностью разругались со своими мужьями и все же способны лишь на тщетные попытки освободиться от них. Как только они пытаются обратить свою любовь на другого мужчину, вклинивается в виде препятствия образ первого, пусть уже нелюбимого. В таком случае психоанализ разъясняет, что эти женщины действительно еще зависят от своих первых мужчин из-за чувства подчинения, но уже не по причине нежных чувств. Они не уходят от них, потому что еще не до конца отомстили им, в крайних случаях враждебное чувство даже не дошло до их сознания.

---

Об одном особом типе мужского выбора объекта любви

Доселе мы приберегали для художников право описывать, согласно каким «предпосылкам любви» люди совершают выбор ее объекта и как они согласуют запросы своих мечтаний с реальностью. Ведь, кроме всего прочего, они обладают кое-какими качествами, позволяющими им решать такую задачу, — прежде всего повышенной чувствительностью к сокровенным душевным переживаниям других людей и мужеством придавать гласности содержание собственного бессознательного. Однако познавательную ценность их откровений понижает одно обстоятельство. Художники скованы условием обеспечить интеллектуальное и эстетическое удовольствие, а также достичь определенного эмоционального воздействия. Из-за этого они не могут изображать реальность в неизменном виде, а обязаны выделять ее отдельные части, распутывать мешающие хитросплетения, смягчать все в целом и восполнять недостающее. В этом и состоит преимущество так называемой поэтической вольности. Кроме того, художникам предоставлена возможность только походя интересоваться происхождением и развитием тех состояний души, которые они описывают в готовом виде. Потому-то необходимо, чтобы наука — не очень умело и сократив приток удовольствия — занялась теми же темами, художественная обработка которых испокон веку радует людей. Эти пояснения могут служить еще и оправданием строго научного обсуждения любовной жизни людей. Ведь именно наука наиболее полно отвергает принцип удовольствия, без чего невозможна развитая психическая деятельность.

В ходе психоаналитического лечения достает возможностей сформировать впечатление о любовной жизни невротика, а при этом еще и вспомнить о том, что нечто подобное было подмечено и научно установлено у обычных здоровых и даже у выдающихся людей. Позднее, благодаря накоплению сходных впечатлений и нежданно удачному притоку материала, четко выделяются затем конкретные типы любовной жизни. Один из типов мужского выбора объекта любви я намерен описать здесь в первую очередь, потому что его отличает ряд «предпосылок любви», одновременное присутствие которых представляется непонятным, собственно даже странным, и в то же время его легко объяснить средствами психоанализа.

1. Первую из этих «условностей» можно без обиняков назвать комплексной; как только ее обнаруживают, удается выявить наличие других отличительных черт этого типа выбора. Ее можно именовать условием «потерпевшего третьего», а содержание свести к тому, что лицо данного типа никогда не выберет в объекты любви женщину, все еще свободную, то есть девицу или незамужнюю даму, а изберет только ту, на которую может предъявить права другой мужчина в качестве супруга, любовника или жениха. В некоторых случаях это условие оказывается настолько непререкаемым, что одну и ту же женщину, пока она никому не принадлежит, поначалу могут не замечать или даже чураться, но она тотчас же становится предметом влюбленности, лишь только вступает в одно из упомянутых отношений с другим мужчиной.

2. Второе условие, пожалуй, менее постоянно, однако не менее необычно. Этот тип выбора объекта возможен только в результате его слияния с первым, тогда как то и в отдельности встречается в большом количестве случаев. Оно означает, что целомудренная и не внушающая подозрений женщина никогда не взволнует настолько, чтобы возвыситься до уровня объекта любви, привлекает же только такая, которая хоть в каком-то сексуальном отношении пользуется дурной славой, в чьей верности и надежности возникает сомнение. Эта последняя особенность может варьироваться в ряде смыслов — от легкой тени на репутации замужней дамы, не пренебрегающей флиртом, до демонстративно полигамного образа жизни кокотки или «жрицы любви», впрочем, мужчины данного типа не откажутся ни от одной особенности подобного рода. Эту условность, несколько ее упрощая, можно назвать «любовью к девкам».

Подобно первому условию, дающему возможность удовлетворить соревновательные и враждебные импульсы в отношении мужчины, у которого отнимают любимую женщину, второе — склонность женщины к прелюбодейству — связано с проявлением ревности, которая является, видимо, насущной потребностью влюбленных этого типа. Только когда у них есть возможность ревновать, их страсть достигает пика, женщина обретает наивысшую ценность, и они никогда не преминут воспользоваться даже малейшим поводом, позволяющим им пережить это сильнейшее чувство. Как ни странно, ревность направлена не на законного обладателя возлюбленной, а на случайно появившегося постороннего, в связи с которым можно подозревать любовницу. По крайней мере, любовник не проявляет желания быть исключительным ее обладателем и, пожалуй, чувствует себя вполне благополучно в рамках любовного треугольника. Один из моих пациентов, ужасно страдавший из-за шашней своей дамы, не только не стал возражать против ее замужества, а даже всячески содействовал ему; затем на протяжении многих лет никогда не проявлял в отношении мужа ни капельки ревности. Правда, в другом типичном случае мужчина во время первой любовной связи был крайне ревнив к супругу и вынудил даму прекратить с ним супружеские отношения; однако в своих многочисленных последующих связях вел себя как все и больше не воспринимал законного мужа как помеху.

Следующие пункты характеризуют уже не условия, предъявляемые к объекту любви, а действия влюбленного по отношению к нему.

3. В ходе нормальной любви ценность женщины определяется ее сексуальной непорочностью и уменьшается за счет ее приближения к статусу шлюхи. Поэтому поразительным отклонением от нормы выглядит то, что влюбленный упомянутого типа ведет себя с подобного сорта дамами как с самыми ценными объектами любви. Любовные отношения с ними протекают с наибольшими психическими затратами, вплоть до забвения всех прочих интересов; только таких женщин можно любить, и мужчины снова и снова налагают на себя завет верности, как бы часто ни исхитрялись реально нарушать его. В этих тенденциях описываемых любовных отношений с предельной ясностью проступает навязчивость — черта, присущая в определенной степени любому случаю влюбленности. Как бы прочна ни была верность и сильна привязанность, не следует, однако, предполагать, что любовную жизнь людей этого типа исчерпывает одна-единственная связь или она случается только единожды. Напротив, сходные страсти с одними и теми же характерными чертами (одна — точная копия другой) повторяются в жизни его представителей многократно; более того, в зависимости от обстоятельств, например от перемены места жительства и окружения, объекты любви могут так часто сменять друг друга, что из них образуется длинная колонна.

4. Более всего наблюдателя поражает проявляющееся у любовников этого типа стремление спасать возлюбленную. Мужчина убежден, что она нуждается в нем, что без него утратит любые нравственные устои и скатится на достойный сожаления уровень. Спасение достигается тем, что он не бросает ее. В отдельных случаях намерение спасти оправдывают ссылкой на сексуальную ненадежность и уязвимое социальное положение любовницы; впрочем, не менее ярко оно проявляется и там, где реально такие основания отсутствуют. Один принадлежащий к описываемому типу мужчина, умевший завоевывать дам с помощью искусных обольщений и хитроумной софистики, позднее в приобретшей прочность связи не жалел сил, чтобы удержать очередную возлюбленную на пути «добродетели» с помощью трактатов собственного сочинения.

Если разом взглянуть на отдельные детали нарисованной здесь картины — на условия несвободы любовницы и ее принадлежности к шлюхам, которых высоко оценивают, на потребность в ревности, на завет верности, который, впрочем, распространялся на вереницу возлюбленных, и на намерение спасать, — то выведение всех их из единственного источника покажется сомнительным. И все же его легко осуществить в ходе психоаналитического проникновения в биографии интересующих нас лиц. Этот по-своему происходящий выбор объекта и весьма странные любовные отношения имеют одно и то же психическое происхождение, напоминающее о любовной жизни нормальных людей: они ведут свое начало от фиксации детской склонности любить на матери и представляют один из ее вариантов. При нормальном развитии любви сохраняется совсем не много черт, в которых безусловно чувствуется при выборе объекта прообраз матери вроде, скажем, предпочтения молодыми людьми более зрелых женщин; здесь отстранение либидо от матери произошло сравнительно быстро. Напротив, у рассматриваемого нами типа мужчин либидо и после наступления половой зрелости задерживалось на матери так долго, что у выбранных позднее объектов любви оставались ее отчетливо выраженные признаки, а все они становились очень легко узнаваемыми подменами матери. Тут-то напрашивается сравнение с деформацией черепа у новорожденного; после затянувшихся родов череп младенца, скорее всего, будет выглядеть как слепок материнского таза.

Теперь все это обязывает нас определить вероятность того, что отличительные черты данного типа мужчин (условия любви и действий в ходе нее) в самом деле берут свое начало в особенностях отношений с матерью. Легче всего это удалось сделать в отношении первого условия — несвободы женщины, или потерпевшего третьего. Нетрудно понять, что у растущего в семье ребенка факт принадлежности матери отцу становится неотъемлемой частью ее сути, а потерпевшим является не кто иной, как сам отец. Так же просто в ход мыслей ребенка включается склонность переоценивать возлюбленную, считать ее единственной и неповторимой, ведь ни у кого не бывает нескольких матерей, а отношение к своей зиждется на фундаменте совершенно очевидного и не допускающего повторения события.

Если объектом любви у нашего типа мужчины становятся только заместители матери, то понятно, как образуется шеренга любовниц, что, казалось бы, прямо противоречит условию верности. И на других примерах психоанализ свидетельствует: действующее в бессознательном впечатление незаменимого часто проявляет себя путем расчленения в бесконечный ряд, — бесконечный потому, что никакой суррогат все же не способен обеспечить желанное удовлетворение. Так, удовольствие детей, без устали задающих вопросы в известном возрасте, объяснимо тем, что они должны, но у них не поворачивается язык задать один-единственный вопрос ^[47]. Болтливость же некоторых пораженных неврозом персон проистекает из давления тайны, которую очень хочется рассказать, но которую они, наперекор любому искушению, все же утаивают.

Напротив, второе условие любви — принадлежность избранного объекта к шлюхам — вроде бы решительно противится выведению из комплекса чувств по отношению к матери. В своих осознанных мыслях взрослый мужчина предпочитает представлять мать личностью безупречной нравственной чистоты, и на него мало действует иное мнение; если же таковое приходит извне, то оскорбляет; если оно всплывает изнутри, то такое сомнение в характерной, казалось бы, черте матери воспринимается чрезвычайно мучительно. Но как раз такое острейшее противоречие между «матерью» и «девкой» побуждает нас исследовать историю развития и соотношение этих двух рядов чувств в бессознательном, хотя мы уже очень давно установили, что в нем часто сливается воедино то, что в сознании предстает расщепленным на две противоположности. Кроме того, это исследование возвращает нас к периоду жизни, когда мальчик впервые получает более точные сведения о сексуальных отношениях взрослых, — приблизительно к годам накануне полового созревания. В то время грубые россказни с явным намерением дискредитировать взрослых и возмутить слушателя знакомят его с тайной половой жизни, подрывают авторитет взрослых, который кажется несовместимым с разоблачением их сексуальной деятельности. В этих «откровениях» сильнейшее впечатление на неофита производит их касательство к собственным родителям. Зачастую слушатель прямо отвергает его, говоря например: возможно, твои родители или какие-то другие люди и делают друг с другом нечто подобное, но это совершенно не похоже на моих родителей.

В это же время «сексуального просвещения» мальчик узнает — за редким исключением — и о существовании определенного сорта женщин, которые сделали половые сношения своей профессией, за что их повсеместно презирают. Ему самому такое презрение, скорее всего, чуждо; для этих несчастных у него в запасе смешанное чувство вожделения и жестокости, как только он понимает, что они могут и его приобщить к половой жизни, которую доселе он считал исключительной привилегией «больших». Когда со временем он уже не в силах сохранить сомнение, требующее исключить родителей от отвратительной привычки заниматься половой деятельностью, то удивительно цинично, но справедливо говорит себе, что различие между матерью и потаскухой не столь уж и велико, — по сути, они делают одно и то же. «Просвещающие» рассказы оживляют в нем, естественно, следы воспоминаний о впечатлениях и желаниях его раннего детства, и на этой почве у него повторно активизируются определенные психические побуждения. Он даже начинает опять вожделеть мать в только что обретенном смысле и вновь ненавидеть отца как соперника, стоящего на пути этого желания; мальчик оказывается под властью, как мы говорим, комплекса Эдипа. Он не прощает матери и рассматривает как измену то, что она дарит радость сексуального общения не ему, а отцу. У этих переживаний, если только они быстро не проходят, может быть только один исход — изживание в фантазиях, содержанием которых являются сексуальные действия матери в самых разнообразных ситуациях, а напряженность особенно легко разряжается в акте онанизма. Из-за устойчивого взаимодействия двух побудительных мотивов — похоти и мести — заметно преобладают фантазии о неверности матери; любовник, с которым мать совершает измену, обладает почти всегда чертами Я самого мальчика, точнее говоря, собственной личности, идеализированной, возвысившейся благодаря возмужанию до уровня отца. То, что в другом месте я изобразил в качестве семейного романа ^{[48], [49]}, объединяет разнообразные продукты деятельности этой фантазии и их переплетение с различными эгоистическими проявлениями этого периода жизни. Осознав эту часть психического развития, мы, впрочем, уже больше не можем находить противоречивым и загадочным то, что условие принадлежности любовницы к шлюхам прямо берет свое начало в комплексе чувств к матери. Описанный нами тип любовной жизни мужчины несет на себе следы этой истории развития и допускает простое понимание себя как фиксации мальчика на фантазиях периода полового созревания, которые позднее все же находят разрешение в реальной жизни. Не составит труда предположить, что усердно практикуемый в этот период онанизм внес свой вклад в закрепление подобных фантазий.

С этими возобладавшими в реальной любовной жизни фантазиями стремление спасать возлюбленную находится, видимо, только в слабой, поверхностной и ограниченной осознанными доводами связи. Из-за склонности к непостоянству и неверности любовница подвергает себя опасности, а стало быть, понятно, что любовник старается уберечь ее от таковой, блюдя ее добродетель и противясь ее дурным наклонностям. Между тем изучение маскирующих воспоминаний ^[50], фантазий и ночных сновидений людей продемонстрировало, что в этом случае имеет место превосходно удавшаяся рационализация ^[51] некоего бессознательного мотива, которую можно приравнять к удачной вторичной обработке ^[52] в ходе сновидения. В действительности же мотив спасения имеет своеобразный смысл и историю, является самостоятельным отпрыском материнского или, точнее говоря, родительского комплекса. Когда ребенок слышит, что своей жизнью он обязан родителям, что мать «даровала ему жизнь», то тяга к нежности соединяется у него с всплесками страстного желания стать «большим» и добиться самостоятельности, что приводит к возникновению желания возместить родителям их дар, равно вознаградить их. Дело обстоит так, будто упрямство побуждает мальчика сказать: «Мне ничего не нужно от отца, я хочу вернуть ему все, во что я ему обошелся». Затем ребенок фантазирует о спасении отца от смертельной угрозы, чем и расплачивается с ним. Довольно часто эта фантазия смещается на кайзера, короля или какую-то другую важную особу и после такого преображения становится доступной для осознания и даже пригодной для использования в искусстве. В дальнейшем применительно к отцу верх в фантазии о спасении берет оттенок противодействия, в отношении к матери она чаще всего обращена содержащимся в ней стремлением любить. Мать подарила ребенку жизнь, и нелегко возместить этот удивительный дар чем-то равноценным. При незначительной перемене значения слов, легко осуществимой в бессознательном, — что можно уподобить взаимопроникновению понятий в сознании — спасение матери приобретает значение «подарить или сделать ей ребенка», разумеется похожего на самого фантазера. Отход от изначального смысла спасения не слишком велик, в смене значения нет ничего преднамеренного. Мать подарила одному — собственному — ребенку жизнь, и за это ей даруют другую жизнь — жизнь ребенка, максимально похожего на ее собственного. Сын проявляет свою благодарность желанием иметь от матери сына, такого же как он, то есть в фантазии о спасении он полностью идентифицирует ^[53] себя с отцом. Все побуждения — нежные, благодарственные, похотливые, противодействующие, диктаторские — были удовлетворены с помощью единственного желания — стать отцом самого себя. При перемене значения не пропал и фактор опасности; сам акт рождения, конечно же, опасен, от этой опасности ребенка спасли натужные усилия матери. Ведь именно он является наипервейшей опасностью в жизни и прообразом всех последующих, перед которыми мы испытываем страх, а переживания в его ходе оставляют, вероятно, у нас после себя разновидность аффекта, который мы называем страхом. Макдуф из шотландской легенды ^[54] не был рожден своей матерью, а был вырезан из ее тела и потому не знал страха.

Древний толкователь снов Артемидор ^[55] был определенно прав, утверждая, что сновидение меняет свой смысл в зависимости от личности сновидца. Согласно законам, регулирующим выражение бессознательных идей, «спасение» может видоизменять свое значение сообразно тому, кто фантазирует — мужчина или женщина. В равной мере оно может означать: сделать ребенка = обеспечить рождение (у мужчины), а также самой родить ребенка (у женщины).

В частности, в сочетании с водой эти разные значения спасения удается обнаружить в сновидениях и в фантазиях. Если в сновидении мужчина спасает из воды женщину, то это значит: он делает ее матерью, что, согласно вышеизложенному, по содержанию равнозначно: он делает ее своей матерью. Если женщина спасает другого человека (ребенка) из воды, то этим она, подобно дочери фараона в легенде о Моисее ^{[56], [57]} признает себя матерью, родившей его.

Иной раз и фантазия о спасении, касающаяся отца, содержит чувство нежности. В таком случае она будет выражать желание иметь отца сыном, другими словами, иметь сына, весьма похожего на отца. Вследствие всех этих взаимосвязей мотива спасения с родительским комплексом складывается стремление спасать возлюбленную — существенная черта описываемого здесь типа любви.

Не считаю необходимым оправдывать способ моей работы, который в данном случае, как и при разработке анальной эротики ^[58], стремится в первую очередь выделить из собранного фактического материала крайние и резко очерченные типы. В обоих случаях встречается гораздо большее количество индивидов, у которых можно выделить только отдельные черты рассматриваемого типа или же сам этот тип только в смазанном виде, и само собой разумеется, что лишь описание всех взаимосвязей, на основе которых эти типы были установлены, делает возможной их обоснованную оценку.

---

О широко распространенном принижении любовной жизни

1

Если практикующий психоаналитик спросит себя, по поводу какого недуга к нему чаще всего обращаются за помощью, то наверняка ответит: по поводу психической импотенции — если не считать разнообразных страхов. Это странное расстройство поражает мужчин с сильно развитым от природы либидо и проявляет себя в том, что органы, осуществляющие половую деятельность, при совершении полового акта отказывают (хотя до и после него выглядят вполне исправными и работоспособными), и это несмотря на сильную психическую склонность совершить его. Первый ориентир для понимания своего состояния больной получает сам, когда на опыте убеждается, что подобная несостоятельность постигает его только при попытках совокупиться с определенными особами, тогда как с другими не возникает проблем. Потом он понимает, что именно определенные свойства сексуального объекта вызывают торможение его мужской потенции, и иной раз рассказывает, что у него возникает ощущение некоего препятствия в себе, он чувствует какое-то противодействие, с успехом сокрушающее его осознанное намерение. Но ему не удается разгадать, что является таким внутренним препятствием и какое качество сексуального объекта приводит его в действие. Повторное переживание такой несостоятельности может сформировать у него привычное, но ошибочное мнение о ее зависимости от первого запавшего в память, наполненного парализующим страхом случая, вроде бы вынуждающего к такому повторению. Сам же первый случай он объясняет действием «случайности».

Психоаналитическое исследование психической импотенции уже было проделано несколькими авторами ^[59] и обнародовано. Каждый психоаналитик, исходя из собственного клинического опыта, может подтвердить предложенные в них объяснения. Речь фактически идет о парализующем воздействии определенных психических комплексов, избежавших осознания индивидом. Как наиболее общий вывод из этого патогенного материала на первом плане находится непреодоленная инцестуозная фиксация на матери или на сестре. Кроме того, следует учитывать влияние побочных неприятных впечатлений, связанных с инфантильной сексуальной деятельностью, и тех факторов, которые вообще ослабляют либидо, призванное направляться на женщину в качестве сексуального объекта.

Если подвергнуть тщательному исследованию средствами психоанализа случаи острой психической импотенции, то получается следующая картина действующих при этом психосексуальных процессов. Основой недуга здесь опять-таки, как, весьма вероятно, и при всех невротических расстройствах, является некая задержка в ходе развития либидо по пути к своей, называемой нормальной, форме завершения. В этом случае не соединились два потока, слияние которых только и гарантирует совершенно нормальное отношение к любви, — два потока, которые мы будем различать как поток нежности и поток чувственности.

Из них более старым является первый. Он проистекает из самого раннего детства, образовался на базе запросов инстинкта самосохранения и направлен на членов семьи или на людей, ухаживающих за ребенком. С самого начала он завладевает частями сексуальных влечений, компонентами эротической направленности, которые более или менее четко проявили себя уже тогда, а у невротика его в любом случае обнаруживают с помощью позднее проведенного психоанализа. Этому потоку соответствует первичный детский выбор объекта любви. На его примере мы видим, что сексуальные устремления находят свои первые объекты на основе их оценок со стороны влечений Я, точно так же как первые сексуальные удовлетворения будут испытаны в связи с функциями тела, необходимыми для поддержания жизни. Нежность родителей и нянек, которые редко отрицают ее эротический характер («ребенок — это эротическая игрушка»), делает очень много для повышения у детей доли эротики в комплексах влечений Я ^[60] у ребенка и доводит ее до размера, который нельзя не учитывать в ходе последующего развития, особенно если этому способствуют и некоторые другие обстоятельства.

Эти детские привязанности сохраняются на протяжении всего детства и все снова и снова завладевают эротикой, которая благодаря этому отклоняется от своих сексуальных целей. С достижением половой зрелости добавляется мощный поток «чувственности», который уже осознает свои цели. Он, видимо, никогда не упускает возможности продвигаться хожеными путями и на этот раз заполняет гораздо большими объемами либидо объекты первого выбора ребенка. Но так как в их лице этот поток натыкается на установленные тем временем препоны, запрещающие инцест, то он стремится найти как можно скорее обходной путь от этих практически недоступных объектов к другим, неродственным, с которыми позволительна настоящая половая жизнь. Эти сторонние объекты будут все еще выбираться по прообразу (Imago) инфантильных, но со временем привлекут к себе ту нежность, которая была им свойственна раньше. Мужчина оставит отца и мать — как предписывает Библия — и прилепится к своей жене, тогда-то нежность и чувственность сольются воедино. Высшая степень чувственной влюбленности несет с собой наибольшее эмоциональное почитание (вполне нормальную для мужчины переоценку сексуального объекта).

Если этот процесс не задался, два фактора в ходе развития либидо становятся решающими. Во-первых, уровень реального запрета, который будет препятствовать выбору нового объекта и обесценивать его в глазах индивида. Ведь бессмысленно выбирать объект, если вообще это не дозволено или нет ни единого шанса выбрать что-то достойное. Во-вторых, уровень привлекательности, присущий объектам детской любви, которые надлежит покинуть; она пропорциональна эротической притягательности, выпавшей на их долю еще в детстве. Если оба этих фактора достаточно сильны, то вступает в действие обычный механизм формирования неврозов. Сексуальная энергия отклоняется от реальности, ее улавливает деятельность фантазии (интроверсии), усиливает образы первых сексуальных объектов и фиксируется на них. Но препоны кровосмешению вынуждают либидо, ориентированное на них, пребывать в бессознательном. Активность оказавшегося теперь в бессознании потока чувственности вторгается в виде онанистических действий в него, чтобы усилить эту фиксацию. В таком случае ничего не меняется, продвижение вперед, реально не удавшееся, совершается в фантазии, хотя в доставляющих сексуальное удовлетворение вымышленных ситуациях первые сексуальные объекты были заменены инородными. Благодаря такой замене фантазии обретают способность стать осознанными, с реальным же распределением либидо не происходит никаких подвижек.

При подобном развитии событий иногда случается так, что вся чувственность молодого человека оказывается связанной в бессознательном с кровосмесительными объектами или, если так позволительно выразиться, зацикленной на неосознаваемых инцестуозных фантазиях. Тогда-то устанавливается полная импотенция, которую еще несколько упрочивает приобретенное одновременно реальное ослабление осуществляющих половой акт органов.

Для появления, собственно говоря, так называемой психической импотенции требуются более скромные условия. Поток чувственности не позволяет себе смириться с судьбой, вынуждающей его полностью спрятаться позади потока нежности, он обязан оставаться достаточно сильным и свободным от заторов, чтобы хотя бы частично пробить себе дорогу в реальность. Впрочем, сексуальная активность подобных лиц позволяет различить самые явные признаки того, что не вся движущая сила психики стоит за ее спиной. Она переменчива, сильно зависит от помех, часто деформируется, доставляет мало удовольствия. Но прежде всего такая активность призвана перекрыть путь потоку нежности, а стало быть, ограничивает выбор объекта. Оставшийся активным поток чувственности выискивает только те объекты, которые не похожи на недозволенных ему инцестуозных лиц; если некое лицо производит впечатление, способное привести к его высокому эмоциональному почитанию, то последнее завершается не возбуждением чувственности, а эротически ущербной нежностью. Любовная жизнь таких людей раздвоена в направлениях, которые искусство персонифицировало как любовь небесную и земную (или животную). Когда они любят, то не домогаются обладания, а когда взыскуют его, то не способны любить. Они выискивают объекты, которые им не надо любить, чтобы отделить свою чувственность от любимых ими объектов, а странная несостоятельность в виде психической импотенции возникает, согласно законам «комплекса повышенной чувствительности» и «возвращения вытесненного» ^[61], в тех случаях, когда объект, выбранный во избежание кровосмешения, хоть как-то напоминает объект, которого дóлжно избегать.

Главное средство защиты от подобного расстройства, которым пользуется человек при таком расщеплении чувства любви, — это принижение сексуального объекта, тогда как переоценка, причитающаяся ему в случае нормы, резервируется за инцестуозным объектом или его заменами. Как только условие принижения выполнено, чувственность может свободно проявлять себя, развивая значительную сексуальную результативность и доставляя изрядное наслаждение. Сходному результату способствует и другая причина. Лица, у которых потоки нежности и чувственности не слились полностью, располагают чаще всего недостаточно утонченной любовной жизнью; у них остались в сохранности извращенные реализации сексуальности, недостижение которых ощущается в виде заметного снижения удовольствия, однако их осуществление представляется возможным только с приниженным, пренебрегаемым сексуальным объектом.

Теперь становятся понятными мотивы упомянутых в первой статье ^[62] фантазий мальчика, которые опускают мать до уровня публичной девки. Нужно ведь постараться перебросить мост, хотя бы в фантазии, между двумя потоками любовного чувства, чтобы заполучить мать в качестве объекта чувственности, пусть и ценой ее принижения.

2

До сих пор мы занимались медико-психологическим исследованием психической импотенции, что никак не оправдывает заголовок данной статьи. Однако ясно, что нам было необходимо это введение, чтобы получить доступ к нашей непосредственной теме.

Психическую импотенцию мы свели к нестыковке потоков нежности и чувственности в любовной жизни, а сам этот изъян в развитии объяснили действием сильных фиксаций в детстве и последующим отказом от их реализации после вмешательства запрета инцеста. Против такой концепции можно сразу же возразить: она предлагает нам слишком много, объясняя, почему некоторые лица страдают психической импотенцией, но оставляет нас наедине с загадкой, почему другие сумели не заболеть этим недугом. Поскольку приходится признать, что все принятые во внимание зримые факторы: сильные фиксации ребенка, запрет инцеста и отказ от такового в годы, следующие за половым созреванием, — встречаются почти у всех цивилизованных людей, то вполне резонно предположить, что психическая импотенция — это недуг цивилизации вообще, а не просто болезнь отдельного человека.

Есть вроде бы все основания отклонить этот вывод и указать на количественный фактор, являющийся причиной заболевания, на тот излишек или малость отдельных предпосылок, от которых зависит, приведет ли он к явному успеху болезни или нет. Но хотя такое решение хотелось бы признать правильным, у меня все же нет намерения тем самым отвергнуть и вывод. Напротив, постараюсь отстоять утверждение, что психическая импотенция распространена гораздо шире, чем думают, и что некоторая ее толика отличает любовную жизнь любого цивилизованного человека.

Если понятие «психическая импотенция» толковать шире и не ограничивать только неспособностью совокупляться при наличии намерения получить удовольствие и при исправности генитального аппарата, то под него подпадут в первую очередь все те мужчины, которых называют психастениками и которые никогда не оказываются сексуально несостоятельными, но совершают половые акты, не получая особого удовольствия; это имеет место гораздо чаще, чем хотелось бы думать. Психоаналитическое изучение подобных случаев обнаруживает те же самые этиологические факторы, которые мы открыли при психической импотенции в более узком смысле слова, не найдя поначалу объяснения их различиям в симптомах. От сексуально бесчувственных мужчин легко проводимая аналогия ведет к невероятному количеству фригидных женщин, сексуальное поведение которых фактически нельзя лучше описать или понять, кроме как путем приравнивания к более известной психической импотенции мужчин ^[63].

Если же мы, не расширяя понятия «психическая импотенция», вглядимся в оттенки ее симптоматики, то мы не сможем не согласиться с точкой зрения, что поведение влюбленного мужчины в мире нашей нынешней культуры несет на себе типичные признаки психической импотенции. Потоки нежности и чувственности только у очень немногих образованных людей как следует пронизывают друг друга; почти всегда мужчина чувствует себя в своих половых действиях скованным из-за почитания женщины и полностью реализует свой потенциал лишь тогда, когда перед ним приниженный сексуальный объект, что опять-таки обусловлено тем обстоятельством, что в его сексуальные цели входят извращенные компоненты, которые он не осмеливается удовлетворить с уважаемой женщиной. Полное сексуальное наслаждение дается ему лишь тогда, когда у него есть возможность безоглядно отдаться наслаждению, на что он не решается, к примеру, со своей добропорядочной супругой. Из этого проистекает его потребность в униженном сексуальном объекте, в женщине, которая с этической точки зрения является неполноценной, от которой не следует ожидать эстетических размышлений, которая не может знать и судить о других его общественных делах. Такой женщине он охотнее всего дарует свою сексуальную силу, даже если его нежность целиком принадлежит женщине более высокого социального положения. Возможно, что склонность, которую так часто приходится наблюдать у мужчин высших классов общества, выбирать в постоянные любовницы или даже в супруги женщину низкого сословия — не что иное, как следствие потребности в приниженном сексуальном объекте, с которым психологически связана возможность полного удовлетворения.

Мне не терпится оба действующих при настоящей психической импотенции фактора — интенсивную кровосмесительную фиксацию в детстве и реальное отречение от нее в юношеском возрасте — сделать ответственными за такое очень распространенное поведение цивилизованных мужчин в состоянии любви. Это звучит несколько странно и вдобавок парадоксально, но должен все же сказать, что тот, кому суждено стать по-настоящему свободным, а тем самым и счастливым, обязан преодолеть почитание женщины, свыкнуться с представлением об инцесте с матерью или с сестрой. Кто перед лицом этого пожелания подвергнет себя серьезной самопроверке, тот, несомненно, обнаружит в себе, что он все-таки расценивает половой акт, по сути, как нечто унизительное, пачкающее и разлагающее, и не только физически. Истоки подобной квалификации, в которой человек вряд ли с охотой признается, он сумеет отыскать только в том периоде юности, когда мощно разворачивается поток его чувственности, но его удовлетворение с объектом за пределами брака настолько же запретно, как и с инцестуозным объектом.

В мире нашей культуры женщины находятся под таким же влиянием своего воспитания, а сверх того, под обратным воздействием поведения мужчин. Для них, конечно же, в равной мере вредно и когда мужчина не устремляется им навстречу в полную силу своей потенции, и когда первоначальная переоценка влюбленности сменяется пренебрежением после вступления в обладание ею. Потребность в принижении сексуального объекта у женщины трудно заметить; в связи с этим у нее, как правило, не существует и чего-то похожего на сексуальную переоценку у мужчин. Но длительное половое воздержание и пребывание чувственности в сфере фантазии приводят к другому важному последствию. Позднее она зачастую уже не в силах расторгнуть связь проявлений чувственности с запретом сексуальности и оказывается психически импотентной, то есть фригидной, когда ей наконец-то половую активность дозволяют. Из-за этого у многих женщин возникает стремление хранить в тайне еще некоторое время спустя даже дозволенные связи; у других появляется способность нормально чувствовать себя лишь в том случае, если запретность была возобновлена в некоей тайной любовной ситуации; изменяя мужу, они могут сохранять любовнику верность второго порядка.

Полагаю, что условие запретности влюбляющейся женщины можно сравнить с потребностью в принижении сексуального объекта у мужчины. И то и другое является следствием длительной паузы между обретением половой зрелости и сексуальной активностью, требуемой воспитанием по культурным основаниям. Оба пытаются ликвидировать психическую импотенцию, которая появляется из-за несостыковки нежных и чувственных побуждений. Если последствия одних и тех же причин у женщины так разительно отличаются от их действия у мужчины, то это удастся, быть может, объяснить другим различием в поведении двух полов. Как правило, цивилизованная женщина не преступает запрета половой активности в период ее задержки, и в итоге возникает внутренняя связь между этим запретом и сексуальностью в целом. Мужчина преодолевает в большинстве случаев запрет при условии принижения объекта любви и поэтому уносит это условие с собой в последующую любовную жизнь.

Перед лицом изрядно укоренившегося в мире современной культуры стремления к реформе половой жизни нелишним будет напомнить, что психоаналитическому исследованию пристрастия так же мало свойственны, как и любому другому исследованию. Оно не жаждет ничего, кроме раскрытия зависимостей, поскольку они объясняют скрытое явным. В таком случае ему вполне пристало, если его данные использует реформа, чтобы заменить вредное полезным. Но оно не может сказать наперед, не будут ли новые институты иметь другие, возможно более тяжелые, изъяны.

3

Тот факт, что обуздание любовной жизни средствами культуры несет с собой широко распространенное принижение сексуального объекта, подвигает нас переместить внимание с объектов любви на сами влечения. Вред самого первого отказа от сексуального наслаждения сказывается в том, что его последующее дозволение в браке уже не может полностью удовлетворить. Но и изначально неограниченная сексуальная свобода отнюдь не приводит к лучшим результатам. Легко удается установить, что психическая ценность потребности любить немедленно падает, как только ее удовлетворение становится слишком доступным. Требуются барьеры, чтобы либидо усиливалось, а там, где естественного противодействия удовлетворению недостает, люди во все времена устанавливали согласованные препятствия, чтобы иметь возможность наслаждаться любовью. Это относится как к отдельным индивидам, так и к народам. Во времена, когда насыщение любовью не встречало затруднений, как, скажем, в период упадка античной культуры, любовь обесценивалась, а жизнь становилась пустой, и нужны были мощные противодействующие силы, чтобы восстановить незаменимую ценность страсти. В этой связи можно утверждать, что аскетическая направленность христианства придала любви психическую ценность, которой ее никогда не могло наградить древнее язычество. Наивысшего значения она достигла у аскетичных монахов, жизнь которых была заполнена почти полностью борьбой с либидозными искушениями.

Вероятно, возникающие при этом трудности склонны были объяснять прежде всего благоприятными свойствами наших естественных влечений. Конечно, в общем-то, правильно, что психическое значение некоего влечения повышается вместе с его отвержением. Попробуйте подвергнуть равному по уровню голоданию некоторое количество во всех отношениях совершенно разных людей. С ростом нужды в пище будут стираться все индивидуальные различия, а вместо них появятся обезличенные всплески одного неутоленного влечения. Но верно ли и то, что вслед за удовлетворением влечения его психическая ценность вообще очень сильно понижается? Подумайте, например, об отношении пьяницы к вину. Разве не правда, что вино всегда доставляет выпивохе одно и то же токсическое удовлетворение, которое в поэзии очень часто сравнивали с эротическим, да и с точки зрения научного понимания их правомерно уравнивать? Слышали ли вы когда-нибудь о том, что пьянчуге требовалась постоянная смена напитков, из-за того что без такой перемены он быстро терял к ним вкус? Напротив, привычка все сильнее связывает мужчину и сорт вина, который он пьет. Известна ли кому-то потребность пьяницы отправиться в страну, где вино дороже или его употребление запрещено, чтобы помочь своему притупившемуся удовольствию от питья с помощью добавки таких осложнений? Ничего подобного. Если выслушать высказывания наших знаменитых алкоголиков, скажем Бёклина ^{[64], [65]}, об их отношениях с вином, то они являют собой полнейшую гармонию, образец счастливого супружества. Почему же отношение любящего к своему сексуальному объекту совершенно иное?

Полагаю, следовало бы разобраться — как ни странно это звучит — с возможностью того, что нечто в природе самого сексуального влечения не благоприятствует его полному удовлетворению. Сразу же из долгой и трудной истории развития влечения всплывают два момента, которые можно было бы сделать ответственными за такие трудности. Во-первых, из-за двукратного совершения выбора объекта вместе с возникновением в промежутке между ними ограничений инцеста окончательный объект сексуального влечения никогда больше не совпадает с первоначальным, а является только его суррогатом. Впрочем, психоанализ научил нас: если первый объект какого-то желания был утрачен в результате вытеснения, то часто его заменяет нескончаемый ряд эрзац-объектов, из которых все же ни один не удовлетворит желание полностью. Это, видимо, объясняет неустойчивость выбора объекта, «голод по впечатлениям», который очень часто присущ любовной жизни взрослых.

Во-вторых, мы знаем, что сначала сексуальное влечение делится — скорее, происходит из них — на большое число компонентов, из которых не все встретятся в его более развитой форме, а до этого их нужно подавлять или использовать каким-то другим способом. Это, прежде всего, копрофильные ^[66] части влечения, которые оказались несовместимыми с нашей эстетической культурой, вероятно, с тех пор, когда мы, благодаря прямохождению, оторвали от земли свой орган обоняния, кроме того — добрый кусок садистских побуждений, также относящихся к состоянию любви. Но все эти процессы развития касаются только верхних слоев усложнившейся структуры. Фундаментальные процессы, которые питают любовное побуждение, остаются неизменными. Экскрементальный процесс оказался слишком тесно и неразрывно сращенным с сексуальным, положение гениталий — inter urinas et faeces ^[67] — остается решающим и неизменным фактором. Здесь можно было бы, перефразируя известное изречение великого Наполеона, сказать: «Анатомия — это судьба» ^[68]. Сами гениталии не соучаствовали в совершенствовании форм человеческого тела в направлении красоты, они сохранили свой животный облик, а потому и любовь, по существу, сегодня так же животна, какой была испокон веков. Любовные влечения трудно воспитуются, их воспитание дает то слишком много, то слишком мало. То, что культура намерена из них сделать, кажется недостижимым без чувствительного ущерба наслаждению; остатки нереализованных побуждений дают о себе знать в ходе половой деятельности в виде неудовлетворенности.

Таким образом, приходится, видимо, согласиться с мыслью, что соответствие притязаний сексуального влечения требованиям культуры вообще невозможно, что не удастся предотвратить лишения и недуги, а в отдаленном будущем еще и опасность гибели рода человеческого в результате его культурного развития. Этот мрачный прогноз основывается, впрочем, на том единственном предположении, что неудовлетворенность культурой — неизбежное следствие некоторых особенностей, которые сексуальное влечение усвоило под давлением культуры. Но указанная неспособность сексуального влечения достичь полного удовлетворения, как только оно подпало под действие первых требований культуры, станет источником великолепнейших достижений культуры, которые совершаются благодаря продолжающейся сублимации компонентов этого влечения. Ибо какой мотив мог бы подвигнуть людей иначе использовать инстинктивные движущие силы, если бы благодаря какому-то другому распределению последних удалось достичь полного наслаждения? Они бы никогда не расстались с ним и не совершили бы никакого дальнейшего прогресса. Таким образом, оказывается, что благодаря несопоставимому различию требований двух влечений — сексуального и эгоистического — люди стали способны к постоянному росту достижений, впрочем непрерывно опасаясь, кто из более слабых среди них впадет сегодня в невроз.

У науки нет намерения ни пугать, ни утешать. Но я и сам вполне готов согласиться, что весьма далеко идущие выводы вроде ранее приведенных должны воздвигаться на более широком основании и что, вероятно, другие институты развития человечества могут выправить выделенные и рассмотренные здесь последствия.

---

Культурная сексуальная мораль
и современная нервозность

В своей недавно опубликованной «Сексуальной этике» ^[69] фон Эренфельс останавливается на различии естественной и культурной сексуальной морали. Под естественной следует, по его мнению, понимать ту, под властью которой род человеческий способен долгое время сохранять в целости здоровье и жизнеспособность, под культурной — ту, соблюдение которой побуждает людей более всего к интенсивной и продуктивной работе во благо культуры. Такое расхождение лучше всего поясняет сопоставление конститутивного и культурного достояния народа. Отсылая читателя для дальнейшей оценки этого важного хода мысли к сочинению самого фон Эренфельса, я намерен извлечь из него ровно столько, сколько необходимо, чтобы начать собственную статью.

В голову приходит предположение, что при господстве культурной сексуальной морали несут, видимо, потери здоровье и жизнеспособность отдельного человека и что в конце концов этот вред индивиду из-за обрушившихся на него невзгод становится столь велик, что на этом скользком пути под угрозой оказывается конечная цель культуры. И действительно, фон Эренфельс обнаруживает в господствующей в современном западном обществе сексуальной этике ряд крупных изъянов, ответственность за которые он вынужден возложить на нее саму, и, полностью признавая ее высокое соответствие требованиям культуры, склонен все же признавать необходимость ее реформирования. По его мнению, доминирующей в нашей культуре сексуальной морали свойствен перенос на половую жизнь мужчины требований, предъявляемых к женщине, и осуждение любой половой связи, за исключением брачно-моногамной. Впрочем, позднее признание естественного различия полов заставляет менее строго наказывать проступки мужчины и тем самым фактически допускает двойную мораль для мужчин. Правда, общество, дозволяющее такую привилегированную мораль, не может из-за «любви к истине, порядочности и гуманности» ^[70] преступить определенные, узко ограниченные рамки, вынуждает своих членов на сокрытие реального положения дел, на приукрашивание действительности, на самообман и обман других. Еще вреднее действует такая мораль тем, что, прославляя моногамию, парализует фактор отбора на мужественность, благодаря влиянию которого только и можно добиться улучшения физической организации человека, ведь у цивилизованных народов отбор на жизнеспособность понизился до минимума под влиянием заботы о человеке и гигиены ^[71].

Среди ущербов, вменяемых в вину культурной сексуальной морали, в нынешних обстоятельствах врач замечает отсутствие одного, чье значение будет сейчас подробно рассмотрено. Я имею в виду быстро распространяющуюся нервозность, которую следует объяснять требованиями новейшего, нашего, так сказать, современного общества. Порой сам невротик обращает внимание врача на антагонизм его конституции и требований культуры, что, как он полагает, следует считать причиной недуга, заявляя: «В нашей семье мы все стали нервными, потому что хотели быть несколько лучше, чем позволяло происхождение». Да и врачу довольно часто в ходе наблюдения приходит в голову, что нервозность одолевает отпрысков как раз тех отцов, которые, выросши в простых и здоровых условиях деревенской жизни, будучи потомками неотесанной, но крепкой семьи, приходят как завоеватели в большой город и заставляют своих детей за короткий срок подняться на высоты культуры. Но чаще сами невропатологи громко заявляют о связи «растущей нервозности» с современной цивилизацией. В чем они ищут обоснование такой зависимости, прояснят фрагменты из высказываний выдающихся практиков.

В. Эрб: «Давным-давно поставленный вопрос ныне гласит: достаточно ли сильны указанные нами причины нервозности в наших современных условиях существования для объяснения очень значительного роста подобных заболеваний? И на этот вопрос следует, пожалуй, не колеблясь ответить утвердительно, что подтвердит даже беглый взгляд на нашу современную жизнь и ее формы» ^[72].

«Уже из ряда общеизвестных фактов явно следует: выдающиеся достижения Нового времени, открытия и изобретения во всех областях, поддержание усиления конкуренции были получены лишь благодаря огромной духовной работе и могут обеспечиваться только ею. Требования к работоспособности отдельного человека в борьбе за существование значительно выросли, и лишь за счет напряжения всех своих духовных сил он может их удовлетворить: одновременно заметно возросли потребности индивида, запросы на радости жизни во всех частях общества; неслыханный комфорт распространился на те слои населения, которым ранее он был совершенно неведом; безверие, ненасытность и алчность распространились в широких массах народа; благодаря безмерно усилившимся средствам передвижения, опутавшей мир сети телеграфных и телефонных проводов полностью изменилась обстановка в торговле и в образе жизни: все совершается в спешке и в суете, ночь отводится для путешествий, день — для дел, даже увеселительные поездки становятся в тягость для нервной системы; значительные политические, промышленные, финансовые кризисы вызывают волнение в гораздо более широких слоях населения, чем раньше; все стали участвовать в политике: политическая, религиозная, социальная борьба, партийные движения, предвыборная агитация, невероятно разросшиеся профсоюзы будоражат головы и принуждают души ко все новым нагрузкам, крадут время, отведенное для отдыха, сна и покоя; жизнь в крупных городах стала более суетной и беспокойной. Изнемогшие нервы ищут отдохновения в более острых раздражителях, в экзотических наслаждениях, чтобы потом устать еще больше; современная литература занимается преимущественно самыми сомнительными проблемами, провоцирующими всяческие страсти, чувственность и жажду наслаждений; она способствует пренебрежению всеми этическими принципами и любыми идеалами, выставляет перед душой читателя патологические образы, психопатически-сексуальные, революционные и другие проблемы; наше ухо возбуждается и перевозбуждается от выдаваемой в больших дозах назойливой и шумной музыки, театр переполняет чувства своей захватывающей игрой; изобразительные искусства предпочитают обращаться к отталкивающему, безобразному и возбуждающему и не боятся представлять нашему зрению с отвратительной реалистичностью все самое омерзительное, чем располагает реальность».

«Таким образом, уже эта обобщенная картина демонстрирует ряд опасностей, скрытых в развитии современной культуры, детализация же, видимо, добавит еще несколько черт!»

Бинсвангер ^[73]: «Именно неврастению назвали исключительно современным заболеванием, а Бёрд, которому мы в первую очередь обязаны ее наглядным описанием, считал, что открыл новое, выросшее прежде всего на американской почве нервное заболевание. Конечно, его предположение было ошибочным, но, пожалуй, оно фиксирует тот факт, что на основе богатого опыта именно американский врач первым сумел понять своеобразные черты этой болезни и установить ее тесные связи с современностью, с ее неуемной спешкой, погоней за деньгами и собственностью, с невообразимым продвижением в технической области, сделавшим иллюзорными все временны́е и пространственные препятствия для общения людей» ^[74].

Фон Крафт-Эбинг: «Образ жизни неисчислимых цивилизованных людей обнаруживает ныне изобилие пагубных для здоровья факторов, которые сразу же позволяют понять, что нервозность распространяется вокруг фатально, так как они вредно действуют прежде и чаще всего на мозг. В политических и социальных, особенно в экономических, индустриальных, аграрных условиях культурных наций как раз в ходе последнего столетия произошли изменения, очень сильно преобразившие набор профессий, гражданское положение, собственность людей, и притом за счет нервной системы, которая обязана удовлетворять возросшие социальные и экономические запросы с помощью увеличившихся затрат энергии зачастую при недостаточном отдыхе» ^[75].

Касательно этих и многих других похоже звучащих воззрений я должен заявить: главное не то, что они ошибочны, а то, что недостаточны для объяснения деталей в проявлениях нервных расстройств и совсем упустили из внимания самый важный из этиологически действующих факторов. Если отвлечься от оставшегося неопределенным способа быть «нервным» и проследить за реальными формами нервных заболеваний, то, по существу, пагубное влияние культуры сведется к вредоносному подавлению половой жизни цивилизованных народов (или их слоев) с помощью утвердившейся в их среде культурной сексуальной морали.

Доказательство в пользу этого утверждения я пытался привести в ряде специальных работ ^[76]; здесь нет нужды его повторять, и все же хочу и в этой статье привести важнейший аргумент из моих изысканий.

Строгое клиническое наблюдение дает нам право различать две группы нервных заболеваний: подлинные неврозы и психоневрозы. У первых симптомы могут проявляться в физических или в психических действиях токсической природы: дело обстоит совершенно так же, как и при чрезмерном притоке или при отсутствии определенных нервно-паралитических веществ. Эти неврозы, чаще всего называемые неврастениями, могут быть вызваны (для этого не требуется содействия наследственной предрасположенности) определенными вредными воздействиями на сексуальные процессы, при этом форма заболевания соответствует характеру повреждения последних, так что довольно часто клиническую картину можно сразу использовать для диагноза особой сексуальной этиологии. Но такое обязательное соответствие формы нервного заболевания с вредоносными воздействиями культуры, которую авторы обвиняют в том, что она вызывает болезнь, иногда отсутствует. То есть сексуальный фактор можно считать существенным для возникновения подлинного невроза.

При психоневрозах влияние наследственности заметнее, причины же менее очевидны. Но своеобразная исследовательская процедура, известная как психоанализ, позволила понять, что симптомы этих недугов (истерии, невроза навязчивых состояний) психогенны, зависят от деятельности бессознательного (вытесненного) комплекса представлений. Впрочем, он же помог нам эти бессознательные комплексы осознать и продемонстрировал, что они обладают, говоря в общем, сексуальным содержанием; они возникают из неудовлетворенных сексуальных потребностей людей и предлагают им некую разновидность замещающего удовлетворения. Таким образом, при любых обстоятельствах, наносящих ущерб сексуальности, подавляющих ее активность, сдвигающих ее цели, мы обязаны видеть патогенные факторы психоневрозов.

Естественно, ценность теоретического различения токсических и психогенных неврозов не умаляет тот факт, что у большинства невротиков можно наблюдать недуги двоякого происхождения.

Кто готов теперь вместе со мной искать этиологию нервозности прежде всего во вредных воздействиях на половую жизнь, тот пожелает последовать и за дальнейшими рассуждениями, призванными включить тему роста нервозности в более общий контекст.

Наша культура, взятая в целом, была построена на подавлении ^[77] влечений ^[78]. Каждый отдельный человек уступил часть своего достояния, своего суверенитета, агрессивных и виндикативных ^[79] склонностей своей личности; из этих вкладов возникло общее культурное достояние в виде материальных и духовных благ. Пожалуй, кроме необходимости выжить, еще и производные от эротики семейные чувства подвигли отдельного человека к этим уступкам. В ходе развития культуры они усиливались; продвижение некоторых из них санкционировала религия; урезанная часть удовлетворения от влечений приносилась в жертву божеству; добытое таким путем общее достояние было объявлено «священным». Тот, кто в силу неподатливости своей конституции не смог принять участия в этом подавлении влечений, противостоит обществу как «преступник», как «outlaw» ^[80], если только его социальное положение или выдающиеся способности не позволяют ему вести себя в нем подобно великому человеку, «герою».

Сексуальное влечение — или, правильнее сказать, сексуальные влечения, ибо психоаналитическое исследование утверждает, что оно составлено из многих компонентов, из элементарных влечений, — у человека развито, видимо, сильнее, чем у большинства высших животных, и, во всяком случае, более постоянно, потому что люди почти полностью преодолели периодичность, с которой влечение оказывается связанным у животных. Оно предоставляет в распоряжение деятельности на благо культуре чрезвычайно большое количество энергии, и как раз в силу только у него явно выраженной, специфической способности сдвигать свою цель без существенных потерь в мощи. Эту способность менять первоначальную сексуальную цель на другую, уже не сексуальную, но психически с нею родственную, называют способностью к сублимации. В противовес этой перемещаемости, в которой заключена его ценность для культуры, у сексуального влечения имеет место и предельно жесткая фиксация, из-за которой оно становится нереализуемым и порой перерождается в так называемую ненормальность. Скорее всего, изначальная сила сексуального влечения у отдельных индивидов весьма различна; несомненно, переменчива и часть его, пригодная для сублимации. Нам представляется, что в первую очередь врожденная конституция решает, насколько значительная доля сексуального влечения будет у индивида сублимирована и реализована; кроме того, в какой мере влияниям жизненных обстоятельств и интеллектуальным воздействиям психического аппарата удастся сублимировать дополнительную его часть. Но, несомненно, этот процесс перемещения нельзя продолжать до бесконечности, у него есть предел, как и у преобразования теплоты в механическую работу у наших машин. Видимо, какая-то мера прямого сексуального удовлетворения все же необходима для большинства организмов, а несоблюдение этой индивидуально изменчивой меры наказывается с помощью симптомов, которые вследствие их функционального вреда и свойства вызывать неудовольствие субъекта мы обязаны причислять к болезни.

Дальнейшие перспективы открываются, если мы примем во внимание тот факт, что изначально сексуальное влечение человека отнюдь не служит цели продолжения рода, а направлено на получение определенного вида удовольствия ^[81]. И именно так оно проявляет себя в детстве человека, где свою эту цель ребенок реализует не только с помощью гениталий, но и других частей тела (эрогенных зон) и потому имеет возможность отказаться от иных, менее доступных объектов. Мы называем этот период стадией автоэротизма ^[82] и признаем задачей воспитания ее сокращение, потому что задержка на ней сделала бы сексуальное влечение позднее неуправляемым и нереализуемым. Далее развитие сексуального влечения движется от автоэротизма к любви к объекту и от автономии эрогенных зон к подчинению последних главенству гениталий, стоящих на службе продолжения рода. В ходе него часть доставляемых собственным телом сексуальных переживаний, в силу их непригодности для функции продолжения рода, притормаживается, а при благоприятных условиях подвергается сублимации. Используемые для культурной деятельности силы добываются большей частью путем подавления так называемой перверсивной части сексуального побуждения.

Итак, отправляясь от этой истории развития сексуального влечения, можно выделить три ступени культуры: первую, на которой деятельность сексуального влечения беспрепятственно выходит за границы цели продолжения рода; вторую, на которой всё в сексуальном влечении подавлено, включая и то, что служит продолжению рода; и третью, на которой в качестве сексуальной цели допускается только законное продолжение рода. Этой третьей ступени соответствует наша современная «культурная» сексуальная мораль.

Если вторую из этих ступеней взять за точку отсчета, то следует в первую очередь констатировать, что некоторое число людей, исходя из их устроения, не соответствует ее требованиям. У целого ряда индивидов упомянутое развитие сексуального влечения — от автоэротизма до любви к объекту с целью соединения гениталий — было осуществлено неправильно и недостаточно радикально, а из этого его нарушения следует два вида вредных отклонений от нормальной, то есть требуемой культурой, сексуальности, которые относятся друг к другу почти как позитив и негатив. Отвлекаясь от лиц с чрезмерным и безудержным сексуальным влечением вообще, в виду прежде всего имеются различные разновидности перверсов, у которых инфантильная фиксация на предварительной сексуальной цели не дозволила главенствовать функции продолжения рода, и гомосексуалов, или инвертированных, у которых еще не вполне выясненным способом сексуальная цель отклонилась от противоположного пола. Если вредоносность этих двух видов нарушений развития оказывается меньше, чем можно было ожидать, то такое ослабление объясняется как раз комплексностью сексуального влечения, что делает возможным подходящее завершение сексуальной жизни даже тогда, когда один или несколько компонентов влечения были выключены из развития. Конституция пораженных инверсией — гомосексуалов — отличается, и довольно часто, особой склонностью сексуального влечения к сублимации во имя целей культуры.

Правда, более сильное и, уж конечно, чрезмерное развитие перверсий и гомосексуальности делает их обладателей социально ущербными и несчастными, так что даже требования культуры второй ступени нужно признать источником страданий для определенной части человечества. Судьба этих лиц, отличающихся конститутивно от других, неоднозначна и зависит от того, получили ли они с рождения нормальное по силе или ослабленное половое влечение. В последнем случае, при его слабости в целом, перверсам удается полностью подавить те склонности, которые приводят их к конфликту с моральными требованиями своей ступени культуры. Но и это остается, абстрактно говоря, единственной доступной им удачей, так как для подобного подавления своих сексуальных влечений они расходуют силы, которые в противном случае использовали бы для работы на благо культуры. Они как бы зациклены на себе и парализованы в действиях вовне. Им свойственно то, что позднее мы повторим по поводу воздержания мужчин и женщин, требуемого третьей ступенью культуры.

У более интенсивного, но перверсивного сексуального влечения возможны два варианта завершения. Первый, далее не требующий рассмотрения, заключается в том, что потерпевший остается перверсом и вынужден терпеть последствия своего несоответствия уровню культуры. Второй вариант более интересен — его суть в том, что под влиянием воспитания и социальных требований все же удается подавить перверсивное влечение, но способ подавления, который, собственно говоря, таковым не является, лучше, видимо, считать неудачным. Правда, в этом случае заторможенные сексуальные влечения проявляют себя косвенно: в этом состоит успех, — однако такими способами, которые для индивида столь же вредны, а для общества так же неприемлемы, как неизмененное удовлетворение подавленных влечений: в этом-то и заключается неудача процесса, по размеру заметно превосходящая удачу. Замещающие симптомы, которые возникают при этом вследствие подавления влечения, вызывают то, что мы называем нервозностью, а для специалистов — психоневрозами (см. начало статьи). Невротики — это та категория людей, которые соответственно своей противящейся воздействиям культурных требований конституции достигают только мнимого и почти всегда неудачного подавления своих влечений и поэтому сохраняют свою способность соучаствовать в культурной деятельности только путем огромной затраты сил в условиях психического истощения, они нуждаются в поддержке или время от времени должны признаваться больными. Однако я назвал неврозы «негативом» перверсий, потому что в их случае перверсивные побуждения после вытеснения как бы проступают из бессознательной психики, к тому же в «вытесненном» состоянии они содержат те же склонности, что и позитивные перверсии.

Опыт учит, что у большинства людей есть предел, за которым их конституция отказывается следовать за требованиями культуры. Все желающие быть благороднее, чем позволяет их природа, впадают в невроз; они лучше бы себя чувствовали, если бы им оставили возможность быть хуже. Представление, что перверсии и неврозы относятся друг к другу как позитивное и негативное, часто находит однозначное подтверждение в ходе наблюдения внутри одного и того же поколения. Среди братьев и сестер очень часто брат — сексуальный перверс, сестра, которая, будучи женщиной, наделена более слабым сексуальным влечением, — невротичка, однако ее симптомы демонстрируют те же отклонения, что и перверсии сексуально активного брата, а соответственно, во многих семьях мужчины физически здоровы, но для общества в нежелательной степени аморальны, женщины благородны и чрезмерно утонченны, но крайне нервозны.

Одна из очевидных социальных несправедливостей — требование соблюдать один и тот же культурный стандарт при отправлении сексуальности любыми индивидами; с ним одним людям удается, благодаря их физическому устроению, справиться без труда, тогда как от других он требует самых тяжелых психических жертв; правда, такая несправедливость чаще всего не реализуется по причине несоблюдения моральных предписаний.

До сих пор в центре наших размышлений находилось требование второй из предположенных нами ступеней культуры, согласно которому запрещена любая так называемая перверсивная сексуальная деятельность и, напротив, вполне дозволяется называемое нормальным половое общение. Мы обнаружили, что и при таком распределении сексуальной свободы и притеснений некоторая часть индивидов отставлялась в сторону в качестве перверсов; другая же, состоящая из людей, старающихся не стать перверсами, хотя по своей конституции которые должны были бы ими стать, оттеснялась в нервозность. Теперь легко предсказать результат, который будет достигнут, если и дальше ограничивать сексуальную свободу, а культурные требования поднимать до уровня третьей ступени, то есть если запретить любую сексуальную деятельность за пределами законного брака. Число сильных людей, которые окажутся в явном противоречии с такими запросами культуры, чрезвычайно возрастет, как и число более слабых людей, которые из-за конфликта между давлением со стороны культуры и сопротивлением собственной конституции затаятся в невротической болезни.

Нам предстоит ответить на три возникающих при этом вопроса: 1) какие задачи требования третьей ступени культуры ставят перед индивидом; 2) способно ли дозволенное в браке сексуальное удовлетворение предложить приемлемую компенсацию за предыдущий отказ от секса; 3) в каком отношении возможный ущерб от этого отказа находится с его использованием во благо культуры?

Ответ на первый вопрос касается неоднократно обсуждавшейся, но здесь еще не затронутой проблемы — проблемы сексуального воздержания. Наша третья ступень культуры требует от индивида воздержания вплоть до брака для обоих полов и воздержания на всю оставшуюся жизнь от любых сношений вне законного супружества. Принятая всеми авторитетами точка зрения, что сексуальное воздержание не вредно и совсем не трудно дается, не раз защищалась и врачами. Позволительно сказать: задача овладения столь мощным побуждением, как сексуальное влечение, иначе чем путем его удовлетворения является задачей, которая может потребовать всех сил человека. Овладение путем сублимации, путем отвлечения энергии влечения с сексуальных на более высокие культурные цели удается лишь меньшинству, и, пожалуй, даже ему только временами, а всего труднее в период пылкой и полной энергии юности. Большинство других становятся невротиками или страдают как-то иначе. Опыт показывает, что большинство составляющих наше общество людей конституционно не доросли до соблюдения воздержания. Тот, кто заболел бы и при умеренных сексуальных ограничениях, тем скорее и сильнее заболевает при требованиях нашей нынешней культурной сексуальной морали, ибо от угрозы нормальному сексуальному стремлению со стороны ошибочных установлений и нарушений в развитии мы не знаем лучшей гарантии, чем само сексуальное удовлетворение. Чем больше кто-то расположен к неврозу, тем хуже он переносит воздержание; элементарные сексуальные влечения, которые нормальное развитие отклонило в упомянутом ранее смысле, одновременно стали настолько же неудержимее. Но даже те люди, которые сохранили бы здоровье при требованиях второй ступени культуры, ныне в большом количестве впадают в невроз. Ибо психическая ценность сексуального удовлетворения возрастает вместе с отказом от него; запруженное либидо оказывается в таком случае в состоянии поиска какого-либо — редко отсутствующего — более слабого места в строении Vita sexualis ^[83], чтобы там прорваться к невротическому замещающему удовлетворению в форме симптомов болезни. Тот, кому удается проникнуть в причины нервных заболеваний, скоро убеждается, что их рост в нашем обществе проистекает из увеличения сексуальных ограничений.

Теперь затронем вопрос: может ли половое общение в законном браке полностью возместить ущерб от добрачных ограничений? Тут материал для отрицательного ответа на него настолько богат, что обязывает нас к кратчайшему его изложению. Прежде всего мы вспоминаем о том, что наша культурная сексуальная мораль ограничивает половые сношения и в самом браке, принуждая супругов довольствоваться производством чаще всего очень небольшого количества детей. С учетом этого удовлетворительное сексуальное общение в браке имеет место только на протяжении нескольких лет, разумеется, за вычетом времени, потребного для обережения женщины по гигиеническим соображениям. После этих трех, четырех или пяти лет брак дает сбой в обещанном удовлетворении сексуальных потребностей; так как все средства, предлагаемые до сих пор для предотвращения зачатия, ослабляют сексуальное наслаждение, то они наносят ущерб тонкой чувствительности обоих участников или даже действуют просто болезненно; из-за страха перед последствиями полового общения сначала исчезает физическая нежность между супругами, а дальше в большинстве случаев следует утрата душевной симпатии, призванной стать наследницей первоначальной бурной страсти. В связи с душевными разочарованиями и физическими утратами, которые становятся, таким образом, судьбой большинства браков, обе стороны возвращаются к прежнему добрачному состоянию, только теперь утратив иллюзии и вынужденные заново демонстрировать свою решимость овладеть сексуальным влечением или перевести его на другие пути. Нет нужды исследовать, в какой мере подобную задачу удается решить мужчине в зрелом возрасте; как показывает опыт, теперь он довольно часто пользуется той частью сексуальной свободы, которую предоставляют ему даже самые строгие сексуальные установления, правда только при условии полного умолчания и не особенно охотно; действующая в нашем обществе для мужчин двойная мораль — лучшее признание того, что само общество, выдвинувшее предписания, не верит в их исполнимость. Но опыт показывает также, что женщины, которые в качестве подлинных носительниц сексуальных интересов человека наделены даром сублимировать влечения только в незначительной степени, которые в качестве замены сексуального объекта довольствуются лишь грудным младенцем, но не подросшим ребенком, — что такие женщины, скажу я, при разочаровании в браке заболевают тяжелыми и надолго омрачающими жизнь неврозами.

В условиях современной культуры брак давно перестал быть эликсиром от нервных недугов женщины, и хотя мы, врачи, все еще советуем его в таких случаях, все же мы знаем, что, напротив, девушка должна быть очень здоровой, чтобы «вынести» брак, а наших клиентов-мужчин настойчиво отговариваем брать в жены нервных еще до замужества девиц. Лекарством от возникающей в ходе брака нервозности была бы, скорее, супружеская неверность; чем строже воспитана женщина, тем тщательнее она соблюдает требования культуры, но тем сильнее боится подобного исхода, а в конфликте между своими страстями и чувством долга она опять-таки ищет убежища для себя в неврозе. Ничто другое не защищает ее добродетель надежнее болезни. Итак, состояние супружества, на которое сексуальное влечение цивилизованного человека возлагало надежду во времена его юности, не способно обеспечить требования его нынешнего периода жизни; нечего и говорить о том, что оно способно возместить ущерб от прежних отказов.

Тому, кто признает эти потери, нанесенные культурной сексуальной моралью, по силам ответить и на наш третий вопрос: верно ли, что культура выигрывает от далеко зашедших сексуальных ограничений больше, чем просто возмещает те недуги, которые в самой тяжелой форме затрагивают все же только меньшинство? Я заявляю, что не способен правильно взвесить в этом случае соотношение выигрыша и проигрыша, но для выявления потерпевшей стороны позволю себе добавить еще кое-что. Возвращаясь к только что затронутой теме воздержания, вынужден утверждать, что абстиненция приносит с собой, кроме неврозов, и другие неприятности и что полное значение этих неврозов в большинстве случаев еще не выявлено.

Замедление сексуального развития и сексуальной деятельности, которого домогается наше воспитание и культура, поначалу вполне безвредно; оно становится необходимым с учетом того, как поздно молодых людей из образованного сословия допускают к самостоятельной деятельности и к заработку. Впрочем, здесь вспоминается тесная взаимосвязь всех институтов нашей культуры и сложность изменения одной из их частей без оглядки на целое. Но воздержание далеко за пределами двадцатилетнего возраста уже небезопасно для молодого человека и ведет к различным расстройствам даже там, где не приводит к нервозности. Хотя и говорят, что борьба с могучими влечениями и требуемое при этом напряжение всех этических и эстетических сил в психике закаляет характер, это верно лишь для некоторых, особенно благоприятно организованных натур; можно согласиться также, что дифференциация индивидуальных характеров, столь заметная в наше время, стала возможной лишь благодаря сексуальным ограничениям. Но в подавляющем большинстве случаев борьба с чувственностью истощает имеющуюся в распоряжении характера энергию, и именно тогда, когда молодому человеку нужны все его силы для завоевания положения и места в обществе. Разумеется, соотношение между возможной сублимацией и необходимой половой деятельностью значительно колеблется у отдельных индивидов и даже у различных профессий. Воздерживающийся художник вряд ли по-настоящему реален, воздерживающийся молодой ученый наверняка не редкость. Последний может использовать высвободившиеся благодаря умеренности силы для своих исследований, у первого же художническая деятельность, напротив, мощно стимулируется сексуальными переживаниями. В общем-то, у меня не сложилось впечатления, что сексуальное воздержание помогает взращивать энергичных, самостоятельных мужей дела или оригинальных мыслителей, отважных освободителей, реформаторов, гораздо чаще оно плодит порядочных, но слабовольных людей, позднее растворяющихся в огромной массе, которая обычно следует, хотя и сопротивляясь, за исходящими от сильных индивидов импульсами.

То, что сексуальное влечение ведет себя своенравно и несговорчиво, проявляется и в результатах усилий по воздержанию. Образование и воспитание стремятся всего лишь к его врéменному, до заключения брака, подавлению, а после этого готовы предоставить ему свободу использования. Но относительно влечения крайние воздействия легче добиваются успеха, чем умеренные; подавление очень часто заходит слишком далеко и приводит к тому нежелательному результату, что после своего высвобождения оно надолго оказывается ущербным. Поэтому зачастую полное воздержание в юности не является лучшей подготовкой молодых мужчин к браку. Женщины догадываются об этом и среди поклонников предпочитают тех, кто уже проявил себя мужчиной с другими женщинами. В высшей степени ощутим ущерб, нанесенный строгими требованиями добрачного воздержания существу женщины. Воспитание явно воспринимает задачу подавить чувственность девушки вплоть до ее замужества как трудную, ибо работает, используя самые жесткие средства. Оно не только запрещает сексуальное общение, сулит высокое воздаяние за сохранение девичьей невинности, но и лишает созревающую женщину даже соблазна, оставляя ее в неведении обо всех фактических данных, касающихся предназначенной ей роли, и не допуская даже зародыша любовного чувства, не ведущего к супружеству. В итоге девушки, если им вдруг выпало влюбиться вопреки воле родителей, не завершают психического развития и вступают в брак, будучи неуверенными в своих чувствах. Вследствие искусственной задержки способности любить они готовят мужу, который сберег для них все свои вожделения, только разочарования; их душевные порывы все еще связаны с родителями, чей авторитет сформулировал у них сексуальное подавление, а в физическом отношении они проявляют себя фригидными, что мешает полноценному сексуальному наслаждению мужа. Не знаю, встречаются ли женщины бесчувственного типа за пределами цивилизованного воспитания, но считаю это вероятным. Во всяком случае, под влиянием воспитания они прямо-таки плодятся, а женщины, не получающие удовольствия, демонстрируют позднее мало готовности рожать, тем более в мучениях. Таким образом, в ходе подготовки к браку расстраиваются цели самого брака; если впоследствии отставание развития у женщины было преодолено и на пике ее женского существования у нее полностью пробудилась способность любить, ее отношение с супругом давным-давно испорчено; в качестве платы за ее былую податливость воспитанию ей остается выбор между незатухающим томлением, неверностью и неврозом.

Сексуальное поведение человека часто становится образцом для всех прочих способов его реагирования в мире. Кто, будучи мужчиной, энергично завоевывает свой сексуальный объект, от того мы ожидаем такой же неуемной энергии и при достижении других целей. Напротив, кто из-за всякого рода опасений отказывается удовлетворять свои сильные сексуальные влечения, тот и в других житейских ситуациях ведет себя скорее скованно и покорно судьбе, чем напористо. Особую применимость этого тезиса о половой жизни как образце осуществления любых других функций можно легко констатировать в отношении всех женщин без исключения. Воспитание отказывает им в интеллектуальных занятиях проблемой пола, вызывающей тем не менее у них огромнейшее любопытство, пугает их осуждением за такую неженственную любознательность, служащую вроде бы признаком греховных задатков. Из-за этого они вообще страшатся мыслить, знание для них обесценивается. Запрет размышлять выходит за пределы сексуальной сферы, частью вследствие неизбежных логических связей, отчасти непроизвольно, совершенно так же, как религиозный запрет мыслить у мужчин делает их лояльными и послушными подданными. Не думаю, что биологический антагонизм между интеллектуальной работой и половой деятельностью объясняет «физиологическое слабоумие» женщины, как доказывал Мёбиус ^[84] в своем многажды оспариваемом труде. Напротив, я полагаю, что несомненные факты интеллектуальной неполноценности очень многих женщин можно объяснить сдерживанием мышления, что необходимо для подавления сексуальности.

При обсуждении вопроса о воздержании гораздо менее строго различают две его формы: отказ от любой сексуальной деятельности вообще и отказ от половых сношений с другим полом. Многим личностям, прославившимся успешным воздержанием, оно удавалось только с помощью мастурбации и сходных удовольствий, родственных автоэротической сексуальной деятельности раннего детства. Но как раз из-за такой связи подобный заменитель сексуального удовлетворения отнюдь не безобиден; он располагает к многочисленным формам неврозов и психозов, причиной которых является возврат сексуальной жизни к ее инфантильным формам. Мастурбация также никак не соответствует идеальным требованиям культурной сексуальной морали и поэтому ввергает молодых людей в тот же самый конфликт с идеалами воспитания, которого они хотели избежать посредством воздержания. Далее она портит характер, развивая изнеженность, и отнюдь не одним способом: во-первых, приучает достигать важных целей без особых усилий, доступными путями, вместо того чтобы добиваться их путем энергичного напряжения сил, то есть по принципу сексуальности в качестве образца, и, во-вторых, поднимая сексуальный объект в сопровождающих удовлетворение фантазиях до такого превосходства, которое в реальной жизни нелегко обрести. Ведь сумел остроумный писатель (Карл Краус в венском «Fakel»), переиначив акценты, высказать правду в циничной форме: коитус — это всего лишь неудачный суррогат онанизма.

Суровость запросов культуры и трудность соблюдать воздержание действовали совместно, чтобы сделать центром последнего уклонение от соединения разнополых гениталий и поощрить иные виды сексуальной деятельности, что равнозначно, так сказать, полупослушанию. С тех пор как нормальные половые сношения стали так безжалостно преследоваться со стороны морали — а из-за возможной заразы и со стороны гигиены, — так называемые перверсивные способы сношения двух полов, при которых роль гениталий взяли на себя другие части тела, несомненно, приобрели массовый характер. Но подобные действия мы не вправе считать столь же безобидными, как аналогичные отступления при любовном общении, они этически предосудительны, так как любовные отношения двух людей из серьезного дела низводят до уровня удобной игры без риска и без душевного волнения. В качестве очередного последствия возросшего осложнения нормальной сексуальной жизни можно привести распространение гомосексуального удовлетворения; ко всем тем, кто уже по своей организации является гомосексуалом или стал таковым в детстве, прибавилось большое число тех, у кого в зрелые годы из-за перекрытия основного потока либидо широко раскрылся обводной канал в виде гомосексуализма.

Все эти неизбежные и непредсказуемые следствия требуемого воздержания сходятся в одном: они основательно вредят предуготовлению к браку, который, по замыслу культурной сексуальной морали, должен стать единственным преемником сексуальных стремлений. Все мужчины, которые в результате мастурбационной или перверсивной сексуальной практики настроились на отличные от нормальных ситуации и условия удовлетворения, проявляют в браке пониженную потенцию. Да и женщины, коим только благодаря сходным подручным средствам удалось сохранить свою невинность, проявляют в браке бесчувственность к нормальному сношению. Брак, начавшийся с пониженной способности любить у обоих его участников, обречен на расторжение гораздо быстрее, чем какой-либо другой. Из-за слабой потенции мужа женщина не удовлетворена, остается невозбудимой даже тогда, когда, благодаря мощному сексуальному переживанию вроде бы была преодолена ее привнесенная воспитанием склонность к фригидности. Даже предохранение от деторождения такая пара находит более трудным, чем здоровая, поскольку ослабленная потенция мужа плохо переносит применение предохранительных средств. При такой беспомощности сексуальное общение, будучи источником всяческих неприятностей, скоро прекращается и в итоге перестает быть фундаментом супружеской жизни.

Я привлекаю все данные для удостоверения, что не преувеличиваю, а описываю обстоятельства, которые можно, как это ни печально, наблюдать сколь угодно часто. Действительно, непосвященные совершенно не представляют, как редко встречается нормальная потенция у мужа и как часто — фригидность у женских половин супружеских пар, находящихся под властью нашей культурной сексуальной морали, с каким самоотречением, часто для обоих участников, связан брак и чем довольствуется супружеская жизнь, к счастью к которой так страстно рвались. То, что при таких условиях исход в виде нервозности наиболее вероятен, я уже заявлял; но хочу остановиться еще на том, каким образом такой брак действует на появившихся в нем — в единственном или малом числе — детей. Тут возникает видимость передачи по наследству, чему в самых крайних случаях содействуют яркие детские впечатления. Неудовлетворенная мужем, невротичная жена становится излишне ласковой и опасливой в отношении ребенка матерью, на которого она переносит свою потребность любить и рано пробуждает в нем процесс сексуального созревания. Плохое взаимопонимание между родителями разжигает в этом случае эмоциональность ребенка, заставляет его в самом нежном возрасте интенсивно переживать любовь, ненависть и ревность. Строгое воспитание, которое ни при каких условиях не потерпит проявления очень рано пробудившейся сексуальности, располагает подавляющей силой, и конфликт с ним в таком возрасте содержит в себе все необходимое для возникновения продолжающейся всю жизнь нервозности.

Теперь вернусь к моему более раннему утверждению, что при оценке неврозов чаще всего их значение не учитывают полностью. Под этим я подразумеваю не недооценку таких состояний, выражающуюся в легкомысленном невмешательстве со стороны родственников и в хвастливых заверениях со стороны врачей: несколько недель холодного водолечения или несколько месяцев покоя и отдыха смогут излечить недуг. Это всего лишь мнения совершенно несведущих врачей и дилетантов, чаще всего только слова, призванные ненадолго утешить страдальцев. Напротив, известно, что хронический невроз, даже если он не подрывает полностью жизнеспособности, представляет собой тяжелое бремя в жизни индивида, что-то типа туберкулеза или порока сердца. И с этим можно было бы примириться, если бы невротические заболевания исключали из культурной работы только небольшое количество чуточку ослабленных людей, а участие других в ней допускали бы только в виде чисто личных трудностей. Напротив, хотел бы обратить внимание на ту точку зрения, согласно которой невроз, в зависимости от его распространения и касательно тех, у кого он закрепился надолго, способен сорвать замыслы культуры и тем исполнить, собственно говоря, дело подавленных, враждебных культуре психических сил, так что общество не вправе зачесть в оплаченную жертвами прибыль совсем даже не прибыль, ведь оно оплачивает податливость своим чрезмерным предписаниям приростом нервозности. Давайте, например, войдем во вполне обычное положение жены, не любящей своего мужа, потому что, согласно предпосылкам своего бракосочетания и опыту супружеской жизни, у нее нет никаких оснований его любить, но которая непременно хотела бы такое чувство испытать, потому что только оно соответствует идеалу брака, в духе которого ее воспитали. В подобном случае она будет подавлять все чувства, которые стремятся выразить истинное положение, противоречат ее идеальному устремлению, и затрачивать особые усилия, чтобы играть роль нежной и заботливой супруги. Невротическое заболевание станет следствием такого насилия над собой, оно через короткое время отомстит нелюбимому мужу и вызовет у него ровно столько же неудовлетворения и беспокойства, словно он понял реальную ситуацию. Этот пример весьма типичен для действия невроза. Подобные провалы компенсации наблюдаются и после подавления других, косвенно сексуальных или враждебных культуре побуждений. Кто, скажем, в результате насильственного подавления прирожденной склонности к жесткости и к жестокости стал сверхдобряком, тот лишился при этом такого количества энергии, что не выполняет все запросы компенсирующего их побуждения и в целом делает все же меньше хорошего, чем совершил бы без подавления.

Учтем вдобавок, что вместе с ограничением сексуальной деятельности у некоего народа шествует общий рост боязни жить и страха умереть, которые мешают способности индивидов наслаждаться и ликвидируют их готовность во имя каких-то целей принять смерть, что проявляется в уменьшении желания производить детей, и такой народ или группа людей отстраняются от участия в будущем, так что, пожалуй, правомерно задаться вопросом, стоит ли наша культурная сексуальная мораль тех жертв, которые она от нас требует, в особенности когда люди еще не настолько освободились от гедонизма, чтобы в число целей развития нашей культуры не включать определенную меру обеспечения индивидуального счастья. Конечно, не дело врача самому выдвигать реформаторские предложения; но считаю, что я сумел поддержать неотложность таковых, расширив Эренфельсов список ущербов, наносимых нашей культурной сексуальной моралью, указанием на ее роль в распространении современной нервозности.

---

О психогенезе одного случая женской сексуальности

1

Женскую гомосексуальность ^[85], безусловно не менее распространенную, чем мужскую, но все же гораздо менее скандальную, не только не заметило уголовное законодательство, но ее обошло вниманием еще и психоаналитическое исследование. Поэтому сообщение о единственном, не слишком ярком случае, в котором последнее стало возможным и психическую историю возникновения которого удалось понять почти целиком и предельно надежно, вправе претендовать на внимание к себе. Даже если его описание доставит всего лишь самые общие сведения о происшедшем и о приобретенных с его помощью представлениях и утаит все характерные детали, на которых основывается интерпретация случая, то такая ограниченность легко объяснима требованием соблюдать в отношении новоявленного случая врачебную тайну.

Восемнадцатилетняя умная и красивая девушка из высоко стоящей на социальной лестнице семьи вызвала недовольство и озабоченность родителей теми нежными чувствами, с которыми она преследовала некую даму из общества, старше ее лет на десять. По утверждению родителей, эта дама, несмотря на свою аристократическую фамилию, обыкновенная кокотка. О ней известно, что она живет у замужней подруги, с которой поддерживает интимные отношения, имея одновременно легкие любовные связи с несколькими мужчинами. Девица не оспаривала эти ходячие пересуды, но не позволяла им отвратить себя от почитания дамы, хотя это отнюдь не мешало ее чувству пристойности и порядочности. Ни запреты, ни самый строгий надзор не удерживали ее от использования любой из редких возможностей, чтобы встретиться с любимой, выведать все о ее повседневных привычках, часами поджидать ее перед воротами ее дома или на трамвайных остановках, посылать ей цветы и т. п. Вполне очевидно, что этот единственный интерес поглощал у девицы все остальные. Она не заботится о своем дальнейшем образовании, не придает никакого значения связям в обществе и девическим утехам, а общение поддерживает только с немногими подругами, которые могли служить ей конфидентками или помощницами. Как далеко зашло дело у их дочери с этой сомнительной дамой, переступили ли они уже границу чисто нежного увлечения, — родители не знают. Какого-то интереса к молодым мужчинам или расположения к проявлениям поклонения с их стороны у девушки они никогда не замечали. Напротив, они вполне отдавали себе отчет в том, что эта нынешняя склонность к женщине всего лишь развивается по восходящей, в последние годы давая о себе знать в отношении других особ женского пола и пробуждая недоверие да и строгость отца.

Две части поведения дочери, вроде бы противоречащие друг другу, обижали родителей более всего. То, что она без всяких колебаний открыто появлялась на оживленных улицах вместе со своей пользующейся дурной славой возлюбленной, а значит, пренебрегала собственной репутацией, и то, что она не брезговала никакими средствами маскировки, никакими увертками и никакой ложью ради возможности незаметно встречаться с ней. Итак: чрезмерная открытость в одном и полнейшее лицемерие в другом случае. Однажды, как при подобных обстоятельствах и должно было когда-нибудь случиться, сложилось так, что отец встретил на улице дочь в сопровождении ставшей ему известной дамы. С разъяренным видом, не сулившим ничего хорошего, он прошел мимо парочки. Почти сразу после этого девушка сорвалась с места и бросилась через ограду на рядом расположенные пути городской железной дороги. За эту, несомненно, серьезную попытку самоубийства она поплатилась долгим пребыванием на больничной койке и, к счастью, быстро зажившими ранами. После выздоровления ситуация для ее желаний оказалась более благоприятной, чем до этого. Родители уже не отваживались ей столь же решительно перечить, а дама, которая дотоле относилась крайне отрицательно к ее прилипчивости, была растрогана несомненным доказательством серьезности ее привязанности и стала обращаться с ней дружелюбнее.

Примерно через полгода после этого несчастья родители обратились к врачу и попросили его вернуть дочь в нормальное состояние. Попытка девушки покончить с собой прекрасно продемонстрировала, что силовые методы домашнего контроля не в состоянии справиться с существующим расстройством. Позиции отца и матери по его поводу лучше рассматривать по отдельности. Отец — серьезный, уважаемый мужчина, в душе очень ласковый, но из-за своей напускной строгости несколько отдаленный от детей. Его обращение с единственной дочерью целиком определялось оглядками на жену, ее мать. Когда он впервые узнал о гомосексуальных наклонностях дочки, то вскипел гневом и намеревался угрозами подчинить ее себе; тогда он, видимо, колебался между различными, но в равной мере неприятными точками зрения: видеть ли в ней порочное, ущербное или же психически больное существо. Даже после происшедшего несчастья он не достиг уровня того взвешенного смирения, которое один из наших коллег-врачей по случаю до некоторой степени аналогичного «слета с катушек» в своей семье выразил следующими словами: «Это такая же беда, как и любая другая!» Гомосексуальность дочери пробудила в отце что-то вроде крайнего озлобления. Он решил давить ее, не гнушаясь средствами; довольно широко распространенное в Вене пренебрежение психоанализом не помешало ему обратиться к его помощи. Если бы и этот путь оказался несостоятельным, у него в запасе оставалось еще одно мощное противоядие: быстрое замужество должно было пробудить природные инстинкты дочери и заглушить ее противоестественные наклонности.

Настроение матери в отношении дочери определить удалось с большим трудом. Она была еще моложавой женщиной, явно не желающей отказаться от претензии привлекать людей своей красотой. Ясно было только, что она восприняла увлечение дочери не так трагично и возмущалась по его поводу не так бурно, как отец. На протяжении довольно долгого времени она пользовалась даже доверием девушки касательно ее влюбленности в упомянутую даму; пристрастность матери против нее, по сути, вызывалась, видимо, той наносящей вред откровенностью, с которой дочь оповещала весь свет о своих чувствах. Мать и сама страдала невротичностью несколько лет, ее радовала мощная поддержка со стороны мужа, с детьми она вела себя очень неровно: жестко, собственно говоря, с дочерью, чересчур ласково со своими тремя мальчиками, младшему из которых, последышу, не было в тот момент и трех лет. Более четко разобраться в ее характере оказалось нелегко, так как под влиянием мотивов, которые удалось понять лишь позднее, сообщения пациентки о матери постоянно страдали сдержанностью, о которой в отношении отца не было и речи.

Врач, который должен был взять на себя психоаналитическое лечение девушки, имел несколько причин чувствовать себя неуютно. Он не оказался в ситуации, которая необходима для проведения анализа и только с помощью которой он мог продемонстрировать свои терапевтические возможности. Как известно, в своем идеальном виде подобная ситуация выглядит следующим образом: некто, все еще владеющий собой, страдает от какого-то внутреннего конфликта, с которым в одиночку справиться не может, и тогда он обращается к психоаналитику, жалуется ему по сему поводу и просит его помочь. Тогда-то врач работает рука об руку с частью болезненно раздвоившейся личности против другой стороны конфликта. Иные, чем эта, ситуации для психоанализа больше или меньше неблагоприятны, добавляют к внутренним трудностям подвергнутого лечению случая дополнительные. По существу, несовместимы с применением психоанализа ситуации, похожие на ситуацию застройщика, который заказывает у архитектора проект виллы на свой вкус и под свои запросы, или ситуация набожного мецената, который поручает художнику написать икону, а в ее углу найти место для своего изображения в молитвенной позе. Правда, уже минули те дни, когда муж уведомлял врача: «Моя супруга стала нервной, поэтому плохо переносит меня. Вылечите ее, так чтобы мы опять могли наслаждаться счастливым супружеством». Однако довольно часто оказывается, что такое поручение невыполнимо, то есть врач не в состоянии достичь результата, ради которого муж возжелал вылечить жену. Как только та освободилась от своих невротических затруднений, она добивается расторжения брака, сохранение которого было возможно только в условиях ее невроза. Другой пример: родители просят вылечить их мальчика, ставшего нервным и строптивым. Под здоровым они понимают такого ребенка, который не доставляет родителям никаких хлопот и только радует их. Излечение врачу может удаться, но после выздоровления ребенок еще решительнее продолжает двигаться избранным им путем, а родители становятся недовольны дитяткой еще больше, чем ранее. Короче, вовсе не безразлично, подвергнется ли человек психоанализу по собственному настоятельному желанию или же из-за того, что его к этому подвигли другие, желает ли он сам перемен в себе либо этого желают только любящие его родственники или те, от кого следует ожидать такой любви.

В качестве дополнительных неблагоприятных факторов нужно рассматривать те обстоятельства, что девушка вовсе не была больной — у нее не было внутренних причин, доставляющих страдания, — и что поставленная задача заключалась не в устранении невротического конфликта, а в преобразовании одного варианта генитальной организации сексуальной жизни на другой. Согласно моему опыту, добиться устранения сексуальной инверсии, или гомосексуальности, никогда не выглядело легким делом. Более того, я обнаружил, что оно достигается только при особенно благоприятных обстоятельствах, и даже тогда успех, по сути, состоял в том, что ограниченному интересом к своему полу человеку удавалось высвободить прегражденный доселе путь к другому полу, то есть восстановить полностью его бисексуальное функционирование. В последующем только от его доброй воли зависело, захочет ли он забросить другой, осуждаемый обществом путь, а в некоторых случаях он именно так и поступал. Нужно напомнить себе, что и нормальная сексуальность основывается на ограничениях выбора сексуального объекта, а в целом операция по превращению полностью сформировавшегося гомосексуала в гетеросексуала выглядит не более обнадеживающей, чем противоположная, только последнюю по серьезным практическим основаниям никогда не проводят.

Естественно, количественные успехи психоаналитической терапии в лечении весьма многообразной гомосексуальности по количеству не очень впечатляют. Как правило, гомосексуал имеет возможность не отказываться от объекта своей любви; его не удается убедить, что удовольствие, которого он лишается при отказе от своей ориентации, будет обретено вновь на другом объекте. Если он вообще чувствует необходимость лечиться, то чаще всего к этому его подвигли внешние мотивы: социальные ограничения и опасности его выбора сексуального объекта, — сказываются также такие компоненты инстинкта самосохранения, как повышенная слабость в борьбе против сексуальных устремлений. Несколько позднее удается раскрыть его тайный план: с помощью очевидной неудачи этой попытки вылечиться он успокаивает самого себя, что сделал все возможное в борьбе со своей специфической природой и теперь с чистой совестью ее можно оставить в покое. Там, где оглядка на любимых родителей и родственников стала мотивом попытки излечиться, дело обстоит несколько иначе. Тогда действительно имеются либидозные устремления, которые способны сформировать противостоящую гомосексуальному выбору объекта энергию, но ее мощи редко оказывается в достатке. Только там, где фиксация на объекте того же пола еще не стала достаточно прочной, или там, где обнаруживают себя корни или остатки гетеросексуального выбора, то есть при еще не установившейся или при явно бисексуальной организации, можно давать благоприятный прогноз психоаналитической терапии.

По этим основаниям я категорически избегал поддерживать надежды родителей на исполнение их желаний. Я объявил только о своей готовности тщательно изучить — на протяжении нескольких недель или месяцев — девушку, чтобы после этого высказаться о перспективах воздействия на нее путем продолжения психоаналитического курса. Ведь во всех без исключения случаях он разделяется на две четко обособленные фазы: на первой врач добывает необходимую информацию о пациенте, знакомит того с гипотезами и постулатами психоанализа и развивает перед ним схему возникновения его недуга, в правильности которой он убеждается на основании доставленного психоанализом материала. Во второй фазе пациент сам овладевает предъявляемым ему материалом, работает с ним, вспоминает из, казалось бы, вытесненного им то, что в состоянии восстановить в памяти, и стремится воспроизвести это иначе путем повторного оживления. При этом он может подтвердить разработки врача, дополнить или уточнить их. Лишь в ходе такой работы путем преодоления сопротивления в нем происходит внутренняя перемена, которую хотели достичь, и он обретает убеждения, делающие его независимым от авторитета врача. Две эти фазы психоаналитического курса лечения не всегда четко разделены; разделение может иметь место только тогда, когда сопротивление соблюдает определенные правила. Там же, где это происходит, допустимо воспользоваться сравнением с двумя похожими этапами путешествия. Первая фаза охватывает все неизбежные, сегодня довольно усложнившиеся и трудноосуществимые приготовления, включая в конечном счете покупку билетов, выход на перрон и посадку в вагон. Тут-то появляется право и возможность отправиться в путешествие в далекую страну, но после всей этой предварительной работы еще не оказываешься в ней, собственно говоря, цель не стала ближе ни на йоту. К этому добавляется еще и то, что само путешествие состоит из отрезков от одной станции до другой, и подобная часть путешествия вполне сопоставима со второй фазой психоаналитического лечения.

Психоанализ моей теперешней пациентки проходил по этой двухфазной схеме, но не вышел за пределы начала второй фазы. Особые обстоятельства сопротивления девушки позволили тем не менее достичь полного подтверждения моих построений и в общем и целом достаточно проникнуть в процесс развития ее инверсии. Но прежде, чем изложить полученные выводы в отношении нее, я обязан довести до конца некоторые моменты, уже затронутые мной, и те, что стали предметом живейшего интереса читателя.

Свой прогноз я сделал отчасти зависимым от того, насколько далеко зашла девушка в удовлетворении своей страсти. Сведения, полученные мною в ходе анализа, казались в этом отношении благоприятными. Ни с одним объектом своих увлечений она не вкусила ничего, кроме отдельных поцелуев и объятий, ее физиологическое целомудрие, если можно так выразиться, осталось нетронутым. Даже дама полусвета, вызвавшая у нее самые первые и беспримерно сильные чувства, осталась для нее неприступной, никогда не дозволяла ей ничего большего, чем возможность поцеловать ей руку. Вполне возможно, что девушка делала из своей нужды добродетель, когда без устали подчеркивала чистоту своей любви и свою физическую неприязнь к половому общению. Однако, возможно, она была не совсем не права, когда хвалила свою возлюбленную аристократку за то, что та, со своим знатным происхождением и только в результате превратностей семейной ситуации вытесненная на теперешнюю позицию, даже здесь сохранила полностью свое достоинство. Ибо эта дама имела обыкновение при каждой встрече убеждать ее в необходимости покончить со своей склонностью к ней и к женщинам вообще и вплоть до попытки самоубийства всегда очень строго соблюдала дистанцию в отношениях с ней.

Второй вопрос, который я сразу же попытался решить, касался мотивов девушки, на которые могло бы, скажем, опереться психоаналитическое лечение. Она не пыталась ввести меня в заблуждение своими заверениями, что у нее есть настоятельная потребность освободиться от своей гомосексуальности. Напротив, она не могла даже представить себе никакой иной влюбленности, но ради родителей, добавляла она, хотела бы честно способствовать успеху психоаналитического эксперимента, поскольку очень тяжело переживала, что причиняет родителям такое горе. Это высказывание я должен был поначалу также воспринимать как благоприятное; я не мог подозревать, какая бессознательная аффективная установка скрывается за ним. То, что тут чуть позднее было обнаружено, решающим образом повлияло на построение курса и его преждевременное прекращение.

Незнакомый с психоанализом читатель уже давненько с нетерпением поджидает ответа на два других вопроса: обнаруживала ли эта склонная к гомосексуализму девушка явные соматические признаки другого пола и представляла ли она собой случай врожденной или приобретенной (развившейся позднее) гомосексуальности?

Я не отрицаю важности первого вопроса. Только не следовало бы его значение преувеличивать и затушевывать ради него факты, что отдельные вторичные признаки другого пола, вообще-то, довольно часто встречаются у отдельных нормальных людей и что также весьма четко выраженные характерные особенности другого пола можно встретить у лиц, чей выбор объекта любви не претерпел никаких изменений в духе инверсии. То есть, выражаясь иначе, у обоих полов мера физического гермафродитизма в значительной степени независима от уровня психического гермафродитизма. В качестве ограничения обоих положений следует присовокупить, что эта независимость у мужчины более отчетлива, чем у женщины, у которой телесное и духовное проявление противоположных половых особенностей встречается гораздо регулярнее. Но я все же не в состоянии ответить на первый из поставленных здесь вопросов применительно к нашей пациентке. Ведь психоаналитик имеет обыкновение в определенных случаях отказываться от тщательного обследования тела пациентки. Во всяком случае, у нее не было бросающихся в глаза отклонений от физического типа женщины. Если красивая, хорошо образованная, рослая, как отец, девушка и демонстрировала скорее жесткие, чем по-девичьи мягкие черты лица, то в этом нельзя усматривать предзнаменование соматической мужественности. К мужской природе можно также отнести некоторые ее интеллектуальные качества вроде резкости суждений и трезвой ясности мышления, когда она не находилась под властью страстей. И все же подобные различия оправданы скорее конвенциональными, чем научными критериями. Разумеется, важнее то, что в своем поведении с объектами любви она проявляла вполне мужской тип отношения, то есть демонстрировала податливость и примечательную их переоценку и, что свойственно влюбленному мужчине, отказ от любого нарциссического удовлетворения, предпочтение любить, чем быть любимой. Стало быть, она не только выбирала объектом любви женщин, но и предпочитала мужскую установку по отношению к нему.

На следующий вопрос: отнести ли ее случай к врожденной или приобретенной гомосексуальности — следует отвечать с помощью всей истории развития ее расстройства. И тогда-то выяснится, насколько сама его постановка бесполезна и неприемлема.

2

После весьма многословного введения могу себе позволить только совсем краткое и наглядное описание истории либидо в рассматриваемом случае. В детские годы девушка прошла нормальную ориентацию женского комплекса Эдипа ^{[86], [87]} малопримечательным образом, чуть позже стала заменять отца чуть более старшим по возрасту братом. Сексуальные сны ранней юности не всплывали в ее памяти и не были обнаружены средствами психоанализа. Проведенное в начале латентного периода (в пять лет или несколько раньше) сравнение гениталий брата с собственными произвело на нее сильное впечатление, а его последствия можно проследить и в дальнейшем. Данных о раннем детском онанизме очень не много, или же психоанализ не проник так глубоко, чтобы прояснить этот момент. Рождение второго брата, когда ей было пять-шесть лет, не сказалось как-то особенно заметно на ее развитии. В школьные предпубертатные годы она мало-помалу знакомилась с фактами, касающимися половой жизни, и восприняла их со смешанным чувством сладострастного волнения и испуганного неприятия, что следует считать нормой. Все эти сведения оказались, право же, скудными, я не могу также поручиться, что они были адекватными. Возможно, юношеский период был все же богаче событиями, мне это неизвестно. Как уже говорилось, через короткое время анализ прекратился, и остался по этой причине лишь один анамнез, не более надежный, чем другие, оспаривающие доказательно анамнез гомосексуальности. Девушка никогда не была невротичной, не сопровождала процесс психоанализа истерическими симптомами, так что поводов к исследованию истории ее детства не могло за такое короткое время просто появиться.

В возрасте тринадцати-четырнадцати лет она обнаружила, по общему мнению, необыкновенно сильную, нежную привязанность к маленькому мальчику, которому не было еще и трех лет и которого она имела возможность регулярно видеть на детской площадке. Она заботилась о ребенке с такой душевной теплотой, что на этой почве сложились продолжительные дружеские отношения с родителями малыша. Из этого события вполне можно сделать вывод, что тогда ее обуревало сильное желание самой стать матерью и иметь ребенка. Однако спустя короткое время мальчик стал ей безразличен, а она начала проявлять интерес к зрелой, но еще моложавой женщине, появление которой навлекло на девушку чувствительное наказание со стороны отца.

С полной достоверностью было установлено, что по времени эта перемена интересов совпадает с одним событием в семье, которое, как мы вправе ожидать, объяснит ее. До него либидо девушки было ориентировано на материнство, после него она оказалась влюбленной в зрелую женщину гомосексуалкой, каковой с той поры и оставалась. Этим очень важным для нашего разумения событием была новая беременность матери и рождение третьего ребенка, когда девушке было около шестнадцати лет.

Взаимосвязь, которую я чуть позже обнаружу, не является продуктом моей способности комбинировать, она буквально навязывалась мне вполне заслуживающим доверия аналитическим материалом, так что я смею настаивать на ее объективности и надежности. В особенности за нее ратуют тесно переплетенные между собой, легко толкуемые сновидения.

Психоанализ позволил со всей определенностью понять, что любимая дама была заменой матери. Хотя сама она матерью так и не стала, но она не стала и первой любовью девушки. Первым же после рождения последнего брата объектом привязанности девицы была на самом деле мать — женщина между тридцатью и тридцатью пятью годами, которая познакомила ее с братиком в кругу семьи то ли на даче, то ли в большом городе. Желание стать матерью было девушкой отвергнуто, потому что она не могла в реальной жизни смириться с другим, становящимся все более важным ребенком. Особенно сильная привязанность к последней возлюбленной — к даме — имела и еще одну причину, которую девушка как-то сама обнаружила без особых затруднений. Стройностью, строгой красотой и суровым нравом дама напоминала ей ее собственного, чуть более взрослого брата. Стало быть, избранный в конечном счете объект любви соответствовал не только ее идеалу женщины, но и мужчины, он соединял гомосексуально направленное желание с гетеросексуальным. Как известно, психоанализ гомосексуалов мужского пола продемонстрировал на многочисленных примерах такое же объединение, подсказывая тем самым, что сущность и формирование инверсии не слишком просты и не следует упускать из виду присущую человеку бисексуальность ^[88].

Однако как же понимать то, что девушка именно из-за рождения последнего ребенка, когда сама она уже достигла зрелости и обладала собственными сильными желаниями, была подвигнута отвратить свою пылкую нежность от роженицы этого ребенка, от своей матери, и сосредоточить ее на заместительнице матери? Судя по всему, что стало известно, следовало бы ожидать чего-то противоположного. При подобных обстоятельствах матери имеют обыкновение перед лицом почти готовой к браку дочери смущаться, у дочерей же заготовлена для матерей смесь чувств из сострадания, пренебрежения и зависти, что не привносит ничего нового в нежность по отношению к ней. У наблюдаемой нами девицы вообще было мало оснований испытывать к своей матери нежные чувства. Для той же, еще молодящейся женщины эта быстро расцветшая девушка стала неудобной конкуренткой, и она пренебрегла ею ради родившегося мальчика, ограничила, насколько возможно, ее самостоятельность и особенно ревностно следила за тем, чтобы та подальше держалась от отца. То есть потребность в достойной любви матери могла строиться на этом основании, но, почему же на этот раз она вспыхнула в виде всепоглощающей страсти к даме, остается непонятным.

Напрашивается следующее объяснение: девушка оказалась в фазе возобновления половой активности детского эдипова комплекса, когда к ней пришло разочарование. К счастью, у нее появилось желание иметь ребенка, и, конечно же, мужского пола; то, что этот ребенок должен быть от отца и точно походить на него, не могло прийти ей в голову. Но тут случилось так, что ребенок появился не у нее, а у бессознательно ненавидимой конкурентки, у матери. Возмутившись и озлобившись, она отворачивается от отца, более того, от мужчин вообще. После этой первой большой неудачи она отвергла свою женскую природу и устремилась к другой ориентации своего либидо.

При этом она вела себя совершенно так же, как и многие мужчины, которые после первого мучительного полового опыта очень надолго порывают с вероломным женским полом и становятся его врагами. Об одной из самых привлекательных и несчастных личностей (княжеского рода) нашей эпохи рассказывают, что он стал гомосексуалистом из-за того, что возлюбленная невеста обманула его с каким-то заезжим парнем. Не знаю, реальный ли это факт, но некая часть психологической истины в этом слухе содержится. В случае нормы все наше либидо на протяжении жизни колеблется между объектами мужского и женского пола; когда холостяк женится, то отворачивается от своих друзей, а когда брак приелся, возвращается за привычный столик в кафе. Разумеется, там, где колебания особенно основательны и результативны, наше внимание направляется на тот специфический фактор, который решающим образом благоприятствует той или другой стороне, возможно только поджидая подходящего времени, чтобы совершить выбор объекта любви в собственном духе.

Итак, наша девица после происшедшего разочарования отказалась от желания иметь ребенка, от любви к мужчинам и от роли женщины вообще. Даже в этом случае дело могло развиваться явно самыми разными путями, происшедшее же на самом деле оказалось крайним вариантом. Она превратилась в мужчину и стала принимать мать в качестве объекта любви вместо отца ^[89]. Конечно, ее отношение к матери было с самого начала амбивалентным, поэтому легко удалось оживить былую любовь к ней и с ее помощью достичь сверхкомпенсации установившейся теперь враждебности к ней. Так как с реальной матерью мало что можно было сделать, то на основе описанной перемены чувств начались поиски ее замены, к которой можно было бы прильнуть пылко и нежно ^[90].

На основе ее реальных отношений с матерью добавился практический мотив в виде «пользы заболевания» ^[91]. Мать все еще ценила то, что мужчины продолжали ухаживать за ней и восхищаться ею. Итак, девушка стала гомосексуалкой тогда, когда мать посвятила себя мужчинам, стала, как говорится, «увертываться» от «нее», устранила ее с дороги, что с тех пор с недоброжелательностью вменялось ей в вину ^{[92], [93]}.

Приобретенная таким путем ориентация либидо начала укрепляться, когда девушка заметила, как неприятна она стала отцу. Со времени первого наказания из-за слишком тесного сближения с некоей дамой она знала, сколько боли доставляет отцу и как она могла бы ему отомстить. Теперь она оставалась гомосексуальной из-за непокорности ему. Девица не испытывала угрызений совести из-за того, что вводила его в заблуждение и лгала ему. В отношении матери она была неискренней всего лишь по необходимости, ради того чтобы ничего не знал отец. У меня сложилось впечатление, что она вела себя согласно основному принципу талиона ^[94]: как ты себя ведешь по отношению ко мне, так и тебе придется терпеть, что я так же поведу себя по отношению к тебе. Да и неосмотрительность во всем прочем деликатной и умной девушки я не могу оценивать как-то иначе. Отец должен был все же познакомиться с дамой, в противном случае девица не освободилась бы от чувства мести, ставшего для нее чрезвычайно настоятельным. Она упорно старалась появиться с возлюбленной на людях, прогуляться по улицам вблизи конторы отца и т. п. Да и эти вещи делались не без умысла. Впрочем, примечательно, что оба родителя вели себя так, словно понимали потаенную психологию дочери. Мать демонстрировала терпимость, словно уступчивость дочери расценивала как любезность, отец не особенно вникал в ее дела, будто чувствовал направленное на него желание отомстить.

Но последнее усиление инверсии девица претерпела тогда, когда в лице дамы она столкнулась с объектом, который доставил удовлетворение ее затрагивающей к тому же того брата части гетеросексуального либидо.

3

Изображение на плоскости плохо подходит для наглядного представления переплетенных друг с другом и протекающих в различных слоях психики психических процессов. Я вынужден придерживаться обсуждения рассматриваемого случая и несколько расширить и углубить сообщенное ранее.

Я упоминал уже, что девица в своем отношении к обожаемой даме придерживалась мужского типа любви. Ее безропотность и непритязательность на ласки, «che poco spera a nulla chiede» ^[95], блаженство при позволении какое-то время сопровождать даму, а при расставании целовать ей руку, радость, когда та хвалила ее красоту. Тогда как подобное признание кем-то другим ничего для нее не значило, паломничество по местам, где возлюбленная хоть раз бывала раньше, утрата всех простирающихся далее упомянутых чувственных желаний, интересов — все эти мелкие детали соответствовали, скорее, восторженной страсти юноши к прославленной художнице, которая, как он полагает, намного превосходит его и на которую он отваживается взглянуть только украдкой. Совпадение с одним из описанных мною «мужским типом выбора объекта любви», особенности которого я объяснил привязанностью к матери ^[96], доходит вплоть до мелких деталей. Видимо, могло удивить, что девицу нисколько не смущала дурная репутация любимой, хотя собственные наблюдения вполне убедили ее в справедливости подобных сплетен. Ведь сама она была, собственно говоря, хорошо воспитанной и целомудренной девушкой, исключавшей для себя какие-либо сексуальные авантюры и воспринимавшей грубые чувственные удовольствия как неэстетичные. Но уже ее первые увлечения касались женщин, которые не могли похвастаться склонностью к особо строгой нравственности. Первый выпад отца против ее избранницы был вызван той непокорностью, с которой она пеклась об общении с некоей киноактрисой из их дачного местечка. При этом речь ни в коем случае не шла о женщинах, которые хотя бы слыли гомосексуалками и тем самым вроде бы давали надежду на соответствующее удовольствие; напротив, вопреки всякой логике, ее привлекали кокетливые женщины в обычном смысле слова; без колебаний она отвергала своих склонных к гомосексуальности подружек-сверстниц, охотно предоставлявших себя в ее распоряжение. Однако именно дурная слава дамы была для нее предпосылкой влюбленности, а вся загадочность такого поведения исчезает, как только мы вспомним, что и для того берущего начало от матери мужского типа выбора объекта любви условие влюбленности заключается в том, чтобы любимая была хоть в чем-то «сексуально сомнительной» и, собственно говоря, могла быть названа кокоткой. Когда позднее она узнала, в какой мере этот признак присущ ее обожаемой даме и что та жила просто за счет своего тела, ее реакция состояла в огромном сострадании и в развитии фантазий и замыслов, как «оградить» любимую от этой недостойной ситуации. Такое же стремление спасать бросилось нам в глаза у мужчин этого описанного мною типа. В упомянутой статье я попытался предложить психоаналитическое объяснение подобного стремления.

В совершенно другую область объяснений ведет анализ попытки самоубийства, которую я обязан счесть совершенной всерьез, хотя после нее существенно улучшились ее позиции как у родителей, так и у любимой дамы. Однажды она прохаживалась с ней в том районе и в те часы, когда встреча с выходящим из своей конторы отцом была вполне вероятной. Отец прошел мимо них и бросил свирепый взгляд на нее и на ее уже известную ему спутницу. Вскоре после этого она кинулась на рельсы городской железной дороги. Ее рассказ о ближайших причинах такого решения звучит теперь вполне убедительно. Она уведомила даму, что господин, который так зло посмотрел на них, — это ее отец, который абсолютно слышать не хотел об их общении. Дама сразу же вскипела, приказала ей немедленно оставить ее и никогда больше не поджидать ее и не заговаривать с ней — этой истории немедленно нужно положить конец. В отчаянии оттого, что она таким образом потеряла любимую навсегда, девушка захотела покончить с собой. Однако психоанализу удалось обнаружить за ее объяснением другое и глубже проникающее толкование и подкрепить его с помощью ее собственного сновидения. Попытка самоубийства имела, как и можно было ожидать, кроме того, еще и двоякий смысл — исполнить наказание (самонаказание) и осуществить желание. В последнем качестве она означала исполнение желания, разочарование в котором подвигло ее на гомосексуальность, а именно желания заиметь от отца ребенка, тогда как теперь из-за своей провинности она потеряла отца ^[97]. Это устанавливает связь глубинного толкования с осознанной девушкой поверхностной интерпретацией, что в тот момент дама говорила точно как отец и требовала соблюдать его же запрет. В качестве самонаказания поступок девицы гарантирует нам, что у нее в бессознательном сформировалось сильное желание смерти какого-то родителя. Возможно, из-за чувства мести, мешающего ей любить отца, а еще вероятнее, мать, когда та была беременна младшим братиком. Все же психоанализ предложил нам объяснение загадки самоубийства: видимо, никогда нельзя найти энергию для него, чтобы, во-первых, не умертвить при этом и объект, с которым самоубийца себя идентифицировал, и, во-вторых, в результате этого обращается на самого себя желание смерти, направленное против другого лица. Постоянному обнаружению таких бессознательных желаний смерти у самоубийцы не нужно, впрочем, удивляться или восторгаться как подтверждением нашей дедуктивной способности, поскольку бессознание всех живущих переполнено такими желаниями даже в отношении обычно любимых персон ^[98]. Но в ходе идентифицирования с матерью, которая должна вроде бы умереть во время рождения этого, незаконно отнятого у нее (у дочери) ребенка, само это исполнение наказания является осуществлением желания. В конце концов то, что самые разные сильные мотивы должны были действовать совместно ради возможности поступка, совершенного нашей девушкой, не будет противоречить нашим предположениям.

В объяснении своих мотивов девушка не уделяет внимания отцу, ни разу не упоминает о страхе перед его гневом. В мотивации же, обнаруженной психоанализом, ему выпадает главная роль. Такое же решающее значение имело отношение к отцу для хода и исхода психоаналитического лечения или, скорее, обследования. За притворной оглядкой на родителей, ради любви к которым девушка захотела поддержать попытку сменить ориентацию, скрывалась непокорность и мстительная установка по отношению к отцу, которые удерживали ее в состоянии гомосексуальности. Обеспеченное таким прикрытием сопротивление высвободило большое пространство для психоаналитической работы. Анализ проводился почти без признаков сопротивления при активном интеллектуальном соучастии анализируемой, однако при ее полном психическом самообладании. Когда однажды я разъяснял ей особенно важную и близко ее касающуюся часть психоаналитической теории, она высказалась в неподражаемой манере: «Ах, до чего же это мне интересно, почти как светской даме, которую ведут по музею и которая рассматривает совершенно безразличные ей экспонаты через лорнет». Впечатление от проводимого с нею анализа было очень сходно с впечатлением от лечения гипнозом, при котором до определенной границы точно так же отсутствовало сопротивление, после чего оно оказывалось непобедимым. Этой тактики (ее можно назвать русской) сопротивление придерживается очень часто в случаях невроза навязчивых состояний, который из-за этого с течением времени представляет самые яркие результаты и допускает самое глубокое проникновение в причины симптомов. В таком случае начинают удивляться, почему столь большое продвижение в их психоаналитическом понимании не несет с собой даже малейших изменений в навязчивых действиях и в торможениях больного, пока в конце концов не замечают, что все проделанное было поражено сомнением, за оборонительной стеной которого невроз мог чувствовать себя в безопасности. «Ведь все было бы совершенно восхитительно, — звучит в пациенте, часто бессознательным образом, — если бы я должна была довериться мужчине, но, разумеется, об этом не может быть и речи, да пока еще не тот случай, чтобы я нуждалась в каких-то переменах». Если затем подключается мотивировка этого сомнения, то борьба с сопротивлениями разворачивается всерьез.

У нашей девицы мотивом было не сомнение, а аффективный фактор мести отцу, который составлял ее ближайший резерв, четко разделял анализ на две фазы, и тем самым целиком и явно выдвигались на передний план результаты первой фазы. Также складывается впечатление, что у девушки не было ничего похожего на перенесение в отношении врача ^[99]. Но это, естественно, абсурд или неточный способ выражения; какое-то отношение к врачу должно сложиться, и оно в большинстве случаев переносилось из инфантильных отношений. В действительности же на меня было перенесено принципиальное отвержение мужчин, которое овладело ею с момента разочарования в отце. Ожесточение против мужчин может, как правило, легко быть удовлетворено на враче, ему не обязательно выражаться в бурном проявлении чувств, оно выражает себя просто-напросто в срыве всех его усилий по излечению и в цеплянии за болезнь. Из опыта я знал, как сложно подвести анализируемого к пониманию именно этой молчаливой симптоматики и сделать осознанной эту латентную, чрезмерную враждебность без угрозы сорвать курс лечения. Итак, как только мною была осознана установка девушки относительно отца, я прекратил лечение и присоветовал продолжить попытку терапии, если и надеяться на нее, у какой-нибудь врачихи. Тем временем девица пообещала отцу отказаться по меньшей мере от общения с дамой, но не знаю, последовала ли моему совету, мотивы которого были весьма прозрачны.

Единственный раз в ходе этого анализа случилось нечто такое, что я мог толковать как позитивное перенесение, как чрезвычайно ослабленное возрождение изначальной пылкой влюбленности в отца. Да и это проявление не было свободно от примеси какого-то другого мотива, однако я упоминаю о нем, потому что оно направляет вопрос по другому руслу интересной проблемы психоаналитической техники. Как-то вскоре после начала лечебного курса девушка поведала о ряде снов, которые можно было, несмотря на их надлежащую искаженность и оформление на обычном языке сновидений, все же легко и надежно истолковать. Однако их выявленное в ходе толкования содержание оказалось необычным. Сновидения предугадывали излечение сексуального отклонения благодаря лечению, выражали ее радость по поводу открывшихся перед ней отныне жизненных перспектив, выступали в поддержку страстного желания полюбить мужчину и иметь детей, могли приветствоваться в качестве благоприятной готовности к желательной перемене. Противоречие с ее тогдашними воззрениями в состоянии бодрствования было разительным. Она не скрывала от меня, что если и подумывает о замужестве, то только ради освобождения от тирании отца и жизни согласно своим подлинным склонностям. С мужем, говорила девушка с некоторым пренебрежением, она уже вроде бы смирилась, да и, в конце концов, можно ведь, как показывает пример обожаемой дамы, в то же самое время иметь сексуальные отношения еще с одним мужчиной или с женщиной. Настороженный из-за какого-то едва заметного впечатления, я однажды заявил ей, что не верю этим снам, что они лживы или лицемерны и призваны обмануть меня, как она обычно обманывала отца. У меня были основания лишить этот вид сновидений упомянутого объяснения. Но все же я полагал, что в них, наряду с намерением ввести в заблуждение, заключалось стремление привлечь на свою сторону; это была, кроме всего прочего, еще и попытка гарантировать мою заинтересованность и хорошее мнение; быть может, чтобы позднее меня гораздо основательнее разочаровать.

Могу представить себе, что ссылка на существование такой лживости и податливости у сновидений вызовет у некоторых, называющих себя психоаналитиками, настоящую бурю бессильного возмущения: «Итак, лгать способно еще и бессознательное, реальное ядро нашей психики, то самое в нас, что гораздо ближе к Божественному, чем наше жалкое сознание! Как же в таком случае можно опираться на психоаналитические толкования и считать надежными наши знания?» Напротив, следует сказать, что признание лживых сновидений не звучит как потрясающая новость. Правда, я знаю, что потребность людей в мистике неискоренима и она беспрестанно пытается получить обратно область, отнятую у нее благодаря «Толкованию сновидений», но в случае, привлекшем наше внимание, дело обстоит достаточно просто. Сон ^[100] — это не бессознательное, а форма, в которой идея, оставшаяся от предсознания ^[101] или даже от сознания бодрствующего человека, смогла, благодаря преимуществам сновидческого состояния, воплотиться в образы сновидения. В этом случае идея получила поддержку со стороны насущных бессознательных желаний, при этом претерпела искажения в результате «работы сновидения», обусловленной действующими в бессознательном механизмами. Намерение нашей сновидицы ввести меня в заблуждение, как она, по обыкновению, поступала с отцом, происходило определенно из предсознательного, хотя она его даже смутно не осознавала; теперь она смогла его осуществить, поскольку оно установило связь с бессознательным порывом желания нравиться отцу (или его заместителю), и таким путем создала лживое сновидение. Оба этих намерения — обмануть отца и понравиться ему — происходят из одного и того же комплекса; первое возникло из вытеснения второго, которое позднее в результате работы сновидения было сведено к более раннему. Об обесценивании роли бессознательного, о сокрушении доверия к результатам психоанализа не может, таким образом, быть и речи.

Не хочу упустить удобный случай, а тут кстати приходит на ум еще и удивление по поводу того, что люди в состоянии проходить очень большой и важный отрезок любовной жизни, подчас даже не заметив этого, не подозревая, по крайней мере, об этом, или что они, даже если это осознают, весьма серьезно обманываются в его оценке. Это имеет место не только в условиях невроза, где мы убедились в существовании такого феномена, но, как кажется, он весьма обычен и при других обстоятельствах. В нашем случае у девушки формируется увлечение женщинами, которое поначалу воспринимается с некоторым раздражением, но едва ли всерьез; сама она, пожалуй, догадывалась, сколь сильно она от него зависит, но все же весьма слабо ощущала необычность сильной влюбленности до тех пор, пока после известной промашки не последовала очень преувеличенная реакция, которая всесторонне продемонстрировала, что дело приходится иметь со всепоглощающей страстью первозданной мощи. О предпосылках, необходимых для возникновения такой бури, девушка ровным счетом и не подозревала. Иной раз на девушек или на женщин нападает тяжелая депрессия, а на вопрос о причинах их состояния они отвечают, что, видимо, они чувствовали интерес к определенному лицу, но он не зашел у них слишком далеко и они очень скоро готовы с ним были покончить, после того как возникала необходимость от него отказаться. И все же этот, по видимости, очень легко переносимый отказ становился источником тяжелого психического расстройства. Или же приходилось иметь дело с мужчинами, которые позволяли себе легкие любовные связи с женщинами и лишь по дальнейшим последствиям вынуждены были признать, что страстно влюбились в предположительно пренебрегаемый объект. Удивляются также неожиданным последствиям, которые может вызывать искусственное прерывание беременности, умерщвление плода, на что решались без сожаления и сомнения. Таким образом, приходится признать правоту писателей, которые с увлечением описывают людей, которые любят, не зная об этом, или людей, которые не уверены, любят они или ненавидят. Нам представляется, что именно сведения, которыми сознание располагает о нашей любовной жизни, особенно легко могут оказаться неполными, зиять пробелами или быть фальсифицированными. При этих рассуждениях я, естественно, не забывал вычесть некоторую долю впоследствии забытого.

4

Теперь вернусь к недавно прерванному обсуждению нашего случая. Мы добились некоего общего взгляда на силы, которые переместили либидо девушки с нормальной эдиповой ориентации на гомосексуальную, и на психические пути, по которым это происходило. Среди них особняком стоит впечатление от рождения младшего брата, а благодаря этому нам удается отнести это событие к случаям, позднее вызвавшим инверсию.

Только тут мы обращаем внимание на ситуацию, которая встречалась нам во многих других примерах психоаналитического объяснения психических процессов. Пока мы прослеживаем ход развития от его конечного результата в обратном направлении, перед нами предстает непрерывная цепь событий, и мы считаем нашу точку зрения вполне удовлетворительной, возможно даже исчерпывающей. Но если мы выберем другой путь — отправимся от обнаруженных психоанализом предпосылок и попытаемся проследить продвижение вплоть до окончательного результата, то наше впечатление от необходимой и никаким другим способом не определимой цепи событий полностью рушится. Мы сразу же замечаем, что она может выглядеть совершенно иначе, и этот иной путь мы вроде бы могли также хорошо понять и объяснить. То есть синтез не так эффективен, как анализ; другими словами, мы не в состоянии на основе знания предпосылок предсказать суть конечного результата.

Очень легко объяснить причины такого прискорбного признания. Если мы даже сможем полностью понять этиологические факторы, предопределившие фактический результат, то мы поймем все же только их качественное своеобразие, а не их относительную силу. Некоторые из них, будучи слишком слабыми, подавляются другими и не принимают участия в окончательном результате. Но мы никогда не знаем наперед, какие из главных моментов проявят себя как более слабые или как более сильные. Только в самом конце мы определяем, какие взяли верх, оказавшись сильнее. Пока выделение причин при предпочтении анализа следует признать в любом случае более надежным, но их предсказание при проведении синтеза следует счесть невозможным.

То есть мы не собираемся утверждать, что любая девушка, чье сексуальное томление, исходящее из эдиповой установки периода половой зрелости, пережило сходное разочарование, впадет по этой причине неизбежно в гомосексуальность. Напротив, из этой травмы чаще всего следует иная реакция. Но так как у нашей девицы решающее значение имели, видимо, особые обстоятельства, находящиеся за границами травмы, скорее всего, внутренней природы, не составит особого труда их выявить.

Как известно, даже нормальным людям требуется некоторое время, чтобы принять окончательное решение относительно половой принадлежности объекта любви. Гомосексуальные пристрастия, чрезмерно сильные, сексуально окрашенные дружеские отношения вполне обычны для обоих полов в первые годы после полового созревания. Так обстояло дело и у нашей девицы, но подобные склонности проявлялись у нее, несомненно, сильнее и сохранялись дольше, чем у других людей. Добавим, что эти предтечи будущей гомосексуальности постоянно обременяли ее сознательную жизнь, тогда как возникшая из эдипова комплекса установка оставалась бессознательной и проявляла себя только в таких предзнаменованиях, как ранее упоминавшиеся нежности с маленьким мальчиком. Будучи школьницей, она была долгое время влюблена в надменную и строгую учительницу — явную подмену матери. Особенно большой интерес она обнаруживала задолго до рождения братика к некоторым ставшим недавно матерями женщинам, то есть определенно до первого выговора со стороны отца. Стало быть, ее либидо с давних пор разделялось на два потока, из которых, конечно же, самый верхний позволительно назвать гомосексуальным. Таковой явился, по всей вероятности, прямым, непреобразованным продолжением инфантильной фиксации на матери. Возможно, что в ходе нашего анализа мы не обнаружили ничего, кроме процесса, который при удобном случае преобразовал глубже расположенный гетеросексуальный поток либидо в явно гомосексуальный.

Далее психоанализ дал понять, что девушка прихватила из своих детских лет сильно выделяющийся «комплекс мужественности». Живая, драчливая, совершенно не желающая отсиживаться за спиной своего чуть более старшего брата, она развила со времен исследования гениталий сильную зависть из-за пениса, отпрыски которой все еще заполняли ее мысли. Собственно говоря, она стала феминисткой, находила несправедливым, что девушка не вправе наслаждаться теми же самыми свободами, что и парни, и вообще противилась женской участи. По моему предположению, в ходе психоанализа самыми нелюбимыми для нее представлениями были представления о беременности и рождении детей, еще и из-за связанного с ними уродования фигуры. На такой защите основывался ее девический нарциссизм ^[102], который уже не вмещался в гордость по поводу своей красоты. Различные признаки указывали на былое очень сильное удовольствие от разглядывания и демонстрации себя ^[103]. Тот, кто хочет видеть роль приобретенного в этиологии не уменьшенной, обратит внимание на то, что описанное поведение девушки было именно таким, каким его должно было определить совместное действие пренебрежения со стороны матери и сравнения своего полового органа с гениталиями брата, а также сильной фиксации на матери. Да и здесь существует возможность свести кое-что к следу от ранее действовавшего внешнего влияния, что охотно сочли бы за конституционную особенность. И все же некоторую часть из этого приобретения — если оно действительно состоялось — следует отнести на счет унаследованной конституции. Таким образом, при наблюдении постоянно переплетается то, что в теории мы хотели бы разложить на пару противоположностей — на унаследованное и приобретенное.

Если раннее, преждевременное окончание психоанализа приводит к выводу, что речь идет о случае позднего приобретения гомосексуальности, то предпринятый теперь пересмотр материала подвигает, напротив, к выводу, что перед нами врожденная гомосексуальность, которая обычно закрепляется только в период после достижения половой зрелости и не вызывает никаких сомнений. Любая из таких квалификаций воздает должное только некоторой части установленных в результате наблюдения обстоятельств дела, пренебрегая другими. Мы поступим правильно, если ценность подобной постановки вопроса оценим как незначительную.

Литература о гомосексуальности имеет обыкновение не разделять достаточно четко вопросы выбора объекта любви, с одной стороны, и половые ориентации — с другой, словно решение по одному пункту неизбежно связано с решением другого. Однако опыт демонстрирует противоположное: мужчина с преобладанием мужских качеств, который к тому же демонстрирует мужской тип любовной жизни, может быть все же относительно объекта любви инвертированным — любить вместо женщин только мужчин. Мужчина же, в характере которого явно преобладают женские качества, который, более того, ведет себя как женщина, вынужден благодаря этой женской установке обращать внимание на мужчин в качестве объектов любви; однако, невзирая на это, он может быть гетеросексуалом, демонстрировать в отношении объекта любви не больше инверсии, чем в среднем нормальный человек. Последнее относится и к женщинам, у них также характерные черты психического пола и выбор объекта любви не образуют прочной связи. Стало быть, тайна гомосексуальности отнюдь не так проста, как это охотно представляют для популярного пользования: к несчастью, в мужском теле оказывается женская душа, которая по этой причине вынуждена любить мужчину, или, к несчастью, в женское тело вселяется мужская душа, которую непреодолимо притягивают женщины. Скорее всего, речь идет о трех рядах характеров:

соматический половой характер
(физический гермафродитизм),

психический половой характер
(мужск. / женск. половая ориентация),

характер, зависящий от способа выбора объекта,

которые до определенной степени варьируются независимо друг от друга и существуют у отдельных людей в различных сочетаниях. Предвзятая литература затруднила выяснение этих отношений, поскольку по практическим мотивам выдвигает на первый план только бросающееся дилетанту в глаза поведение (третий пункт), способ выбора объекта и, кроме того, утрирует прочность связи этого и первого пунктов. Она к тому же преграждает дорогу, которая ведет к более глубокому пониманию всего того, что обыкновенно называют гомосексуальностью, поскольку оно противится двум основным фактам, обнаруженным психоаналитическим исследованием. Первый: гомосексуалистка пережила особенно сильную фиксацию на матери; второй: у всех нормальных людей можно обнаружить, наряду с их явной гетеросексуальностью, очень значительную долю скрытой, или бессознательной, гомосексуальности. Если эти данные принимать в расчет, то это происходит за счет допущения созданного природой в особом настроении «третьего пола».

Психоанализ не призывает ликвидировать проблему гомосексуальности. Из-за этого он вынужден довольствоваться снятием покрова с психических механизмов, которые привели к окончательному выбору объекта, и прослеживанием путей от них к организации влечений. В таком случае он прекращается и передает оставшееся биологическому исследованию, которое именно теперь в опытах Штайнаха ^[104] обнаруживает очень важное разъяснение влияния вышеупомянутых второго и третьего рядов на первый. Он опирается на биологию, поскольку признает их предпосылкой исходную бисексуальность человеческих индивидов, как и животных особей. Но сущность того, чтó в конвенциональном, или биологическом, смысле называть «мужским» и «женским», психоанализ не в состоянии объяснить, он заимствует оба понятия со стороны и кладет их в основу своей работы. В ходе дальнейшего объяснения мужественность превращается в активность, женственность — в пассивность, а этого недостаточно. Как это предположить или подтвердить экспериментально, что также входит в разъяснительную работу, выпадающую на долю психоанализа и дающую повод для устранения инверсии, я уже пытался объяснить. Если сравнивать эту меру влияния с грандиозными преобразованиями, которых в отдельных случаях Штайнах достигал путем оперативного вмешательства, то, пожалуй, это не произведет внушительного впечатления. Было бы опрометчивым или вредным преувеличением, если бы уже теперь понадеялись на общеупотребимую «терапию» инверсии. Случаи мужской гомосексуальности, в которых Штайнах добился успеха, не всегда соответствуют существующему условию чрезвычайно ярко выраженного соматического «гермафродитизма». Терапия женской гомосексуальности аналогичным способом прежде всего совершенно не очевидна. Если она заключается в удалении одних, видимо гермафродитских, яичников и в имплантации других, предположительно однополых, то у нее практически мало перспектив на использование. Лица женского пола, которые чувствуют себя мужчинами и любят по-мужски, вряд ли позволят вытеснить себя на роль женщины, если это должно быть оплачено не вполне выгодной перестройкой вместе с отказом от материнства.

---