Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

Кэмерону с любовью

Без науки не было бы тебя; без тебя картина будущего была намного беднее. Славная штука наука

ПРЕДИСЛОВИЕ

Правосудие не всегда было правосудным. Представление о том, что уголовное право должно основываться на доказательствах, сложилось лишь недавно. Столетиями людей судили и признавали виновными за низкое положение в обществе или инородное происхождение, за то, что они, их жены или матери занимались знахарством, за цвет кожи, за неправильный выбор сексуального партнера, за то, что оказались не в то время не в том месте, да и просто ни за что.

Что же изменилось? Стало ясно, что место преступления таит множество полезной информации, а новые области науки дают возможность интерпретировать ее и представить в зале суда.

Робкие ручейки научных открытий в XVIII веке к XIX веку стали бурным потоком и нашли применение далеко за пределами лаборатории. Получила распространение идея корректного уголовного расследования, и тогдашние первые детективы стали искать доказательства, подкрепляющие гипотезы, которые возникали у них в ходе расследования преступлений.

Возникла система доказательств, принимаемых судом, то есть наука криминалистика. Вскоре стало ясно, что многие области научного знания способны внести в эту методологию что-то свое.

А вот пример, как на заре криминалистики соединились данные лабораторных методов исследования и (выражаясь современным языком) изучение документов. В 1794 году пистолетным выстрелом в голову был убит Эдвард Калшо. В ту пору пистолеты заряжались через дуло, а для того, чтобы разделить порох и дробь, туда помещался бумажный пыж. Осматривая тело, хирург нашел пыж в ране. Развернув его, он увидел, что бумага оторвана от страницы с балладой.

Обыскали подозреваемого Джона Томса. В кармане нашли листок с балладой. У листка был оторван уголок, который точно совпал с бумажной затычкой из пистолета. Ланкастерский суд обвинил Томса в убийстве.

Только представьте себе, с каким волнением люди следили за научными достижениями, благодаря которым закон становится все более надежным орудием в руках правосудия! Ученые помогали суду превращать подозрения в уверенность.

Взять хотя бы яд. Столетиями он был главным способом убийства. Однако без надежных токсикологических анализов доказать отравление почти невозможно. Но все течет, все меняется.

Поначалу научные доказательства оставляли желать лучшего. Тест на мышьяк, изобретенный в конце XVIII века, определял его лишь при большой дозе. Позже тест был усовершенствован английским химиком Джеймсом Маршем.

В 1832 году Марш выступал экспертом на судебном процессе по обвинению в убийстве: одного человека подозревали в том, что он подсыпал мышьяк в кофе своему дедушке. Ученый исследовал образец подозрительного кофе и доказал наличие мышьяка. Но к тому моменту, как он стал демонстрировать результаты перед присяжными, образец кофе испортился, и результаты перестали быть очевидными. Возникли основания для сомнений, обвиняемого отпустили.

Но это не остановило новоявленных экспертов. Джеймс Марш был настоящим ученым. Неудача лишь подстегнула его. После конфуза в суде он стал разрабатывать более надежный метод. Результатом стал тест, способный выявлять мышьяк в самых ничтожных дозах. В результате многие недооценившие научный прогресс викторианские отравители были повешены. Метод используется и в наши дни.

На криминальные темы — о пути от места преступления к залу суда — написаны тысячи детективных романов. Научный подход к расследованию преступлений — причина, по которой и у меня всегда есть работа. И дело не в том, что криминалисты щедро жертвуют своим временем и знаниями, а в том, что во всем мире их работа преобразила судебный процесс.

Мы, авторы детективов, любим заявлять, что наш литературный жанр уходит в седую древность. Вспоминаем даже Библию: обман в Эдемском саду, убийство Каином своего брата Авеля, злодейство царя Давида по отношению к Урии. Убеждаем себя, что Шекспир был одним из нас.

На самом деле по-настоящему криминальный жанр появился лишь с возникновением юридической системы, основанной на доказательствах. Именно это завещали нам первые ученые и сыщики.

Даже в ту раннюю пору было ясно: не только наука может помочь судам, но и суды способствуют повышению уровня ученых. У обеих сторон есть своя роль в отправлении правосудия. Работая над книгой, я беседовала об истории, практике и будущем криминалистики с ведущими специалистами. Я взбиралась на верхний этаж самой высокой башни музея естественной истории в поисках личинок; я вспоминала о собственных столкновениях с неожиданной и насильственной смертью; я держала в руках сердца других людей. И этот опыт наполнил мое сердце трепетом и уважением. Мало что может быть увлекательнее рассказов ученых о пути — подчас запутанном и извилистом — от места преступления к залу суда.

И уж точно: правда диковиннее вымысла.

Вэл Макдермид,

май 2014 года

ГЛАВА 1

МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Место преступления — безмолвный свидетель.

Питер Арнольд, эксперт-криминалист

«Код ноль. Офицеру полиции нужна помощь» — этот позывной боится услышать любой полицейский. Серым ноябрьским утром в Брэдфорде в 2005 году обрывочные фразы констебля Терезы Миллберн заставили содрогнуться диспетчеров полиции Западного Йоркшира. Ведь случившееся касалось каждого. Страх, с которым копы живут изо дня в день, стал мрачной реальностью для двух женщин.

У Терезы и ее напарницы констебля Шарон Бешенивски, которая лишь девять месяцев назад поступила на эту работу, заканчивалась патрульная смена. Задача была — объезжать улицы и наблюдать. Вмешиваться в случае необходимости. Но главное, чтобы их видели на улицах. Шарон мечтала поскорее очутиться дома на дне рождения четырехлетнего сына. До конца смены оставалось около получаса, так что она вполне успевала к торту и настольным играм…

В 15:26 поступило сообщение. Сработала бесшумная сигнализация, соединяющая напрямую диспетчера полиции и местное отделение турагентства Universal Express. Женщины в любом случае проезжали мимо и решили отреагировать. Они оставили машину напротив агентства и пересекли оживленную улицу, направляясь к одноэтажной постройке. Вертикальные жалюзи на венецианских окнах не позволяли видеть происходящее внутри.

Подойдя ближе, они столкнулись лицом к лицу с тремя во­оруженными бандитами. Выстрел — и пуля пронзила сердце Шарон. Впоследствии на суде Тереза скажет: «Мы были в шаге друг от друга. Шарон шла впереди меня. И тут она остановилась. Остановилась внезапно, так резко, что я чуть не налетела на нее. Я услышала хлопок, и Шарон упала на землю».

Через несколько секунд пулю в грудь получила и Тереза. «Я лежала на тротуаре. Кашляла кровью. Чувствовала, как кровь стекает по носу и заливает лицо. Дышать было тяжело». Из последних сил она нажала на кнопку экстренного вызова, и диспетчерская получила этот страшный позывной: «Код ноль»…

Питер Арнольд, эксперт-криминалист[1], обслуживающий научные подразделения Йоркшира и Хамберсайда, услышал позывной по радио. «Такое не забудешь. То место было видно от полицейского участка: оно находится чуть вверх по улице. И сразу нахлынуло множество полицейских. Я никогда не видел, чтобы сбегалось столько полицейских. Было похоже на эвакуацию при пожаре».

«Поначалу я не знал, что происходит. Потом услышал по рации, что кого-то застрелили, возможно, полицейского. И тоже побежал. Первым из экспертов оказался на месте. Хотелось помочь полиции выставить кордон, чтобы следы не затоптали. Вы ведь понимаете, все были на нервах. А нужен порядок».

«На изучение места преступления у меня ушло почти две недели. Долгие-долгие часы. Я начинал работать в семь утра, а домой приходил к полуночи. Потом был как выжатый лимон, но тогда было не до усталости. И это останется со мной навсегда. Такое не забудешь. И не потому, что об этом столько писали и говорили, а потому что погибла коллега. Ведь Шарон работала в полиции, была частью нашей семьи. Ее друзья страшно горевали, но брали себя в руки — и за дело».

«Мы получили отличные результаты, и не только на месте преступления. Грамотно поработали с машинами, на которых скрылись грабители, и с укрытиями, которые они использовали. Дело сразу сдвинулось».

Бандитов, сделавших мужа Шарон Бешенивски вдовцом, а ее трех детей сиротами, задержали, судили и приговорили к пожизненному заключению. Это удалось в основном благодаря усилиям разных специалистов, людей, которые находят и исследуют улики, а затем представляют их в суде. Как это происходит, мы увидим далее.

У каждого убийства своя история. Чтобы разобраться в ней, следователи начинают с двух главных источников информации: место преступления и тело погибшего. Лучше всего, если тело осталось на месте преступления: легче реконструировать ход событий. Но так бывает не всегда. Скажем, Шарон Бешенивски отвезли в больницу в тщетной надежде спасти ее. Иногда люди, получившие смертельное ранение, умудряются далеко уйти от места нападения. Некоторые убийцы убирают тело, чтобы спрятать концы в воду или пустить полицию по ложному следу.

Так или иначе ученые разработали методы, которые обеспечивают детективов самыми разными данными о том, как произошла смерть. Но для того, чтобы ей поверили присяжные, обвинению нужно доказать надежность и сохранность улик. А значит, действия на месте преступления должны быть предельно четкими. Как говорит Питер Арнольд, «место преступления — безмолвный свидетель. О случившемся не расскажет ни жертва, ни (скорее всего) подозреваемый. Поэтому мы должны построить гипотезу, позволяющую объяснить, что случилось».

Точность таких гипотез возрастала вместе с нашим пониманием того, что можно изучить на месте преступления. В XIX веке, когда нормой стало судопроизводство, построенное на доказательствах, о сохранности улик мало заботились. Правда, это не особенно мешало: уж слишком мало сведений можно было из них выжать. Однако по мере появления новых знаний возможности расширялись.

Большой вклад в развитие криминалистики внес француз Эдмон Локар. Он изучал медицину и право в Лионе, а в 1910 году открыл первую в мире криминалистическую лабораторию. Лионская полиция выделила ему две комнаты на чердаке и двух помощников. Ресурсы не ахти какие, но из них вырос международный центр. Локар с детства увлекался Конан Дойлем, а особенно на него повлиял «Этюд в багровых тонах», где Шерлок Холмс появляется впервые. В этом рассказе Холмс говорит: «Я специально изучал пепел от разных сортов табака; если хотите знать, я написал об этом целое исследование. Могу похвастаться, что с первого же взгляда определю вам по пеплу сорт сигары или табака»[2]. В 1929 году Локар опубликовал доклад «Анализ следов пепла», посвященный определению сорта табака по пеплу.

Он написал фундаментальный семитомный учебник по криминалистике, но самым, пожалуй, важным его вкладом в судебную науку стала формулировка, получившая название «локаровский принцип обмена»: «Каждый контакт оставляет след». По его словам, «преступник не может не оставить следов своего присутствия, тем более при серьезном преступлении». Это могут быть отпечатки пальцев, обуви, волокна с одежды, мелкие частицы веществ, клетки кожи, волосы, оружие или предметы, случайно оброненные или оставленные на месте происшествия. Верно и обратное: преступление оставляет следы на преступнике. Грязь, текстильные волокна, ДНК, кровь и другие вещества. Силу данного принципа Локар доказал собственными расследованиями. В одном случае он разоблачил человека, который имел, казалось, железное алиби во время убийства своей подруги. Локар обнаружил следы розовой пыли под ногтями подозреваемого: это оказалась пудра, причем приготовленная по индивидуальному рецепту специально для жертвы. Под напором улик убийца сознался.

Усилия судмедэкспертов очень важны. Но без тщательного осмотра места происшествия у них не будет материала для работы. Среди пионеров метода считывания информации на месте преступления была Фрэнсис Глесснер Ли — богатая чикагская наследница, которая основала в 1931 году Гарвардскую школу судебной медицины, первое в Америке учебное заведение такого рода. Ли соорудила ряд точных копий подлинных мест преступлений, включая окна, двери, буфеты и освещение. Эти жуткие кукольные домики она называла «маленькими пособиями по необъяснимой смерти» и использовала на учебных семинарах. Участники семинаров получали до полутора часов на осмотр диорамы, после чего должны были написать отчет. Эрл Стэнли Гарднер, автор детективов о Перри Мейсоне, положенных затем в основу телесериала, восхищался: «Изучение этих моделей позволяет за час узнать о косвенных уликах больше, чем за месяц абстрактных штудий». Даже сейчас, полвека спустя, эти 18 моделей все еще используются для обучения судмедэкспертов в Мэриленде.

Но хотя Фрэнсис Глесснер Ли поняла принципы осмотра места происшествия, многого она еще не знала. Бумажные комбинезоны, нитриловые перчатки, защитные маски — все эти приспособления современных экспертов обеспечивают точность, о какой сыщики былых времен могли лишь мечтать. Так нашли и убийц Шарон Бешенивски — хрестоматийный пример того, как улики шаг за шагом приводят к результату. И как всегда, следствие активно использовало данные судмед­экспертизы.

В этом процессе важнейшую роль играют эксперты-криминалисты, работающие на месте преступления. Сначала их долго готовят по особой программе, учат искать, собирать и хранить вещественные доказательства. Потом под руководством более опытных сотрудников они нарабатывают опыт, двигаясь от самых мелких преступлений к все более серьезным делам. Чтобы доказать свою компетентность, им нужно научиться собирать полный набор улик.

Все мы видели детективы по телевизору и вроде бы представляем себе осмотр места преступления: специалисты в белых халатах тщательно фотографируют, упаковывают и сохраняют важные улики. Но как обстоит дело в реальности? Чем занимаются эксперты? Что происходит после обнаружения трупа?

Обычно первыми прибывают полицейские в форме. Решение о том, считать ли смерть подозрительной, принимает инспектор уголовной полиции в штатском или сотрудник рангом выше. Если не исключена возможность убийства, обеспечивается сохранность места преступления, чтобы эксперты собрали все улики. Полицейские ограничивают доступ к месту преступления и фиксируют все происходящее. Ведется журнал учета лиц, которые приходят и уходят. Таким образом, отображаются все возможные источники внешних воздействий на вещественные доказательства.

Назначается старший следователь по делу. Все эксперты подотчетны ему и несут ответственность за результат. Старшего следователя консультирует руководитель бюро судмедэкспертизы, после чего тот координирует все научные ресурсы, которые понадобятся следствию.

Питер Арнольд, руководитель бюро судмедэкспертизы с цепким взглядом и бешеной энергией, — редкий энтузиаст своего дела. Его бюро работает на четыре полицейских подразделения. Это самая большая экспертная служба после лондонской со штатом около 500 человек. Она действует круглосуточно — сотрудники работают посменно, обеспечивая помощь в расследовании любого преступления. Бюро находится возле магистрали М1, неподалеку от Уэйкфилда, в современном здании, названном в честь Алека Джеффриса — основоположника ДНК-дактилоскопии. Отсюда открывается безмятежный вид на искусственное озеро, резко контрастирующий с передовой наукой внутри здания.

«Едва получив сигнал, я начинаю координировать ресурсы, — объясняет Питер. — Если преступление произошло в помещении, особой спешки нет, поскольку следы не занесет снегом и не зальет дождем. Место находится в целости и сохранности, и можно действовать с чувством, с толком, с расстановкой. Но если преступление произошло на улице, а на дворе зима и вот-вот пойдет дождь, нужно реагировать очень оперативно, пока не уничтожены улики».

Поскольку Шарон Бешенивски убили на оживленной улице, важно было сохранить следы. Однако у Питера с его коллегами и без того хватало забот. «Люди думают, что при убийстве мы обследуем только место преступления. А ведь зачастую есть и другие объекты: машина, в которой ехали подозреваемые; дома, где они скрывались и где их арестовали. Если тело подбросили в другое место, надо изучить и его. Набирается пять-шесть объектов, и с каждым из них надо разбираться отдельно».

Начинается все с безопасности. Допустим, человека убили, а убийца разгуливает на свободе. Эксперты не носят защитные жилеты, у них нет ни пистолетов, ни электрошокеров, ни наручников. Они не обучены захватывать бандитов, следы преступления которых исследуют. Поэтому при необходимости экспертов охраняют полицейские с оружием.

Затем важно сохранить место преступления. Питер объясняет: «Если убийство совершено в доме, не всегда достаточно поставить кордон вокруг дома. Возможно, подозреваемые убежали, затем сели в машину и скрылись. По улице ездят машины, они могут наехать на пули, или пятна крови, или следы шин. Поэтому важно перекрыть движение на этом участке, пока не собраны улики».

Когда кордон установлен, к делу приступает менеджер, ответственный за место преступления. Он надевает специальное обмундирование: белый комбинезон, шапочку или капюшон, две пары защитных перчаток (ибо некоторые жидкости могут просочиться под первую пару), бахилы, а также хирургическую маску, чтобы не оставить на месте преступления свою ДНК, а себя защитить от биологически опасных веществ — крови, рвоты, фекалий и т.д.

Затем он обследует место преступления, ступая на особые подставки, чтобы защитить рабочую поверхность. При первом беглом осмотре он ищет следы, позволяющие быстро установить преступника. Это может быть кровавый отпечаток пальца на стекле, оставленный, когда преступник вылезал из окна, или следы крови, капавшие с него, когда спасался бегством. Можно всего за девять часов составить ДНК-профиль человека по пятну крови; издержки зависят от длительности выполнения заказа.

Питер должен учитывать все эти тонкости. В выходные дни Национальная база ДНК работает не всегда, поэтому бессмысленно переплачивать за срочную работу, если за нее возьмутся не сразу. Лучше заплатить за сутки, чтобы все было готово к утру понедельника и началу рабочей недели. «Приходится думать, как раздобыть нужные результаты. На практике многое происходит далеко не так, как в кино. Разве что в виде исключения. А сроки — дело серьезное. Экспертам необходим сон: иначе они не смогут работать. Но в случае ареста подозреваемого нужно действовать оперативно: если с уликами не поспешить, его придется отпустить. Поэтому необходимо выяснить, есть ли основания предъявить обвинение. Здесь требуется гибкость».

Пока решаются организационные вопросы, идет работа на месте преступления. Эксперты делают снимки из каждого угла комнаты. Снимают абсолютно все, включая пол и потолок, чтобы потом, если какая-то вещь окажется передвинутой, было известно, где она находилась первоначально. Бывает, что ключей к разгадке не видно, но лет через десять при пересмотре нераскрытых дел подсказки обнаруживаются.

Иногда эксперты ставят в центре помещения вращающуюся камеру. Она делает серию снимков, позволяющих с помощью компьютерной программы виртуально перемещаться по комнате и рассматривать предметы. Можно кликнуть на дверь и зайти в соседнюю комнату. Питер приводит даже такой пример: «Допустим, стреляли с улицы. Несколько пуль пробили стекло и убили человека. В компьютерной модели можно не только обследовать комнату, но и выйти из дома и очень точно показать траекторию пули — до места, где находился стрелок». Возможность такого двойного обзора — улицы и места преступления — очень удобна для изложения дела перед судом присяжных.

Тем утром в Брэдфорде эксперты обследовали улицу (место убийства) и помещение туристического агентства, сотрудников которого избили и связали, угрожая пистолетом. На улице остались пятна крови. Их нужно было сфотографировать и исследовать, чтобы проверить свидетельские показания и уточнить последовательность событий. Были также найдены три гильзы от пистолета калибра 9 мм — одного из тех видов нелегального оружия, которое легко добыть и которое используют профессиональные преступники.

Тщательно изучив помещение турагентства, эксперты нашли важные улики: сумку для ноутбука, в которой пронесли оружие; нож одного из бандитов и пулю в стене. Специалисты по баллистике выяснили, из какого пистолета пуля была выпущена. Ведь стволы делают с винтообразными нарезами, обеспечивающими пуле вращательное движение и устойчивую траекторию. У каждой модели своя нарезка. По следам, оставленным пулей в стене брэдфордского агентства, эксперты определили, что она выпущена из пистолета-пулемета MAC-10. Впоследствии выяснилось, что MAC-10 заклинило, и это, видимо, спасло несколько жизней.

Проводя идентификацию оружия, эксперты в Брэдфорде использовали мощные микроскопы и обширные цифровые базы, но судебная баллистика уходит корнями в сыскное дело XIX века. В ту пору пули делались не огромными партиями на заводах, а по индивидуальному заказу (часто владельца оружия). В 1835 году Генри Годдарда, одного из «бегунов с Боу-стрит» (Bow Street Runners — первое в Великобритании отделение сыскной полиции), пригласили расследовать дело в дом миссис Максвелл в Саутгемптоне. Ее дворецкий Джозеф Рандалл уверял, что на дом напали грабители, стреляли, но он вступил с ними в схватку и спас имущество, рискуя жизнью. Годдард отметил, что задняя дверь взломана, в доме царит беспорядок, но все же история вызвала у него подозрения. Он взял у Рандалла пистолет, амуницию, формы для отливки пуль и пулю, якобы выпущенную в него. Выяснилось, что все они подходят друг другу: на пуле имелся крошечный круглый выступ, который точно соответствовал дефекту в форме для отливки пуль, принадлежавшей Рандаллу. Под напором улик дворецкий сознался, что инсценировал налет в надежде получить от миссис Максвелл награду за храбрость. Это был первый случай, когда сыщики определили, из какого пистолета выпущена пуля.

Место преступления — свидетель безмолвный, но часто есть живые очевидцы, и они могут рассказать немало ценного. В деле об убийстве Шарон Бешенивски свидетели показали, что бандиты скрылись на внедорожнике 4×4 серебристого цвета. Дорожная полиция немедленно начала проверку записей с камер видеонаблюдения и определила, что это автомобиль Toyota RAV4. Еще несколько месяцев назад на том история и закончилась бы. Однако в 2005 году Брэдфорд одним из первых английских городов установил камеры, фиксирующие каждое транспортное средство. Программа Big Fish делает и запоминает до 100 000 снимков в день.

Полиция потеряла след автомобиля, когда он покинул центр Брэдфорда. Однако с помощью технологии автоматического распознавания номерных знаков удалось выяснить, что внедорожник был взят в аренду в аэропорту Хитроу. Через считаные часы лондонская полиция нашла его и арестовала шесть подозреваемых.

Но тут, казалось, удача изменила детективам. Шестеро арестованных быстро доказали, что не участвовали в налете на брэдфордское агентство. Их выпустили на свободу, не предъявив обвинения. Тупик?

Опять-таки на помощь пришли эксперты. Они обследовали внедорожник и нашли немало интересного: коробку из-под сока Ribena, бутылку воды, упаковку из-под сэндвича и кассовый чек. Кассовый чек был выдан автозаправочной станцией Вулли Эдж возле магистрали M1 к югу от Лидса. На чеке стояло время 18:00, то есть два с лишним часа после убийства Шарон Бешенивски. Все эти предметы — классический набор вещественных доказательств, которые можно быстро отследить для оперативной идентификации.

Полиция изучила данные с камер видеонаблюдения в магазине и выявила человека, покупающего продукты, найденные во внедорожнике. Тем временем купленные товары проверили на предмет отпечатков пальцев и следов ДНК, и, когда результаты сопоставили с национальными базами данных, выяснились имена шести подозреваемых. Все они были связаны с одной из лондонских преступных группировок.

Оставалось лишь поймать их. Трех бандитов — тех, что вели машину и стояли на стреме, — посадили за грабеж и непредумышленное убийство. Двое получили пожизненный срок. Одному удалось бежать из страны к себе на родину в Сомали, надев паранджу и выдав себя за женщину. Однако полиция Западного Йоркшира не сдавалась. После тайной операции спецслужб он был экстрадирован, предан суду и приговорен к пожизненному заключению. Коллеги Шарон Бешенивски не пустили дело на самотек. Они задействовали для торжества правосудия все возможные средства.

Не надо думать, что команды криминалистов выкладываются по-настоящему лишь в случае громких дел. Если преступление серьезное (скажем, кража со взломом) и есть шанс найти улики и поймать преступника, берут мазок из ротовой полости для анализа ДНК, отпечатки пальцев и обуви. Иногда ответ проясняется после первого анализа, и нужда в сложных исследованиях отпадает. Допустим, на ноже есть отпечатки пальцев убийцы: зачем исследовать еще и ДНК? Питер объясняет: «Нет нужды использовать передовые технологии, если результат получен просто и дешево». Любители детективов подчас забывают об этом. Эксперт Вэл Томлинсон рассказывает: «Бывают такие следователи, которые словно с луны свалились. Помню случай: нашли покойника с ножом в груди. И следователь говорит: "Надо изучить следы металла на краях раны, чтобы убедиться, что рана именно от этого ножа". Я отвечаю: "Может, не будем, раз нож торчит из тела?"»

Но если в передовых технологиях есть нужда, возможности очень широки, как мы увидим далее. Питеру особенно нравится Британская национальная база отпечатков обуви, которая помогает выявить связь между преступлениями. Как-то раз он обратился к ней, найдя необычный след на месте изнасилования. Такой же след был обнаружен и на других местах преступления в Западном Йоркшире. Это совпадение помогло полиции сосредоточить внимание на одном человеке, которого затем и осудили.

Питер говорит, что успешные дела лучше запоминаются. «Вот удивительный случай. Эксперт отправился фотографировать женщину, которая была сильно избита и попала в реанимацию. Потом она скончалась от полученных травм, но эксперт заметил на ее лице следы странной формы. Тогда наш специалист провел съемку в ультрафиолетовых и инфракрасных лучах. Исследовав снимки, мы увидели явственные отпечатки кроссовок».

«Потом мы получили кроссовки подозреваемого и нашли на них кровь. Более того, по числу и виду характерных отметин эксперт по обуви доказал, что женщину ударили ногой по лицу раз восемь, если не больше. Дело ясное: женщину зверски избили. Подозреваемый утверждал, что "случайно наступил на ее лицо". Но срок ему дали большой: выводы экспертизы были недвусмысленными».

В конечном счете долгое изучение места преступления ведет в зал суда, где доказательства, собранные Питером и его коллегами, проверяются адвокатами, взвешиваются судьей и присяжными. Это уже совсем далеко от бесстрастного мира науки. И по словам Питера, на суде ни перед кем не расшаркиваются.

«Помню, однажды меня три часа промариновали на свидетельском месте, подвергая перекрестному допросу. Анализ ДНК показал, что подозреваемый напал на женщину и ограбил ее. Но добыть улики мне было очень непросто. Пожалуй, намного сложнее, чем обычно».

«С самим анализом ДНК никто не спорил, но защита придерживалась линии, что я подбросил улики. На кону было мое доброе имя, и тут ключевую роль сыграла документация. Я предоставил все снимки, сделанные до того, как прикоснулся к чему-либо. Присяжные смогли увидеть место преступления, каким оно было изначально. А снимки делались пошагово вплоть до того момента, как мы нашли предмет, позволивший сделать ДНК-профилирование. Присяжные увидели, что и в какой последовательности я делал, особенности, позволявшие идентифицировать тот или иной предмет.

Потом встал вопрос о том, не подделал ли улики кто-нибудь позже. У меня был задокументирован каждый этап процесса. Ни к чему не подкопаешься. Однако на меня нападали и нападали. В итоге я прямо в зале суда надел комбинезон, маску, перчатки и капюшон. Достал стерильный лист бумаги. Достал вещдок. Показал его присяжным, потом показал фотографии, чтобы они убедились: это та самая вещь с ее уникальными особенностями. В итоге улики выдержали испытание, но я понял, сколь далеко могут зайти адвокаты, пытаясь отмазать клиента.

Приятного мало, и все же я считаю, что состязательность судопроизводства необходима. Мне бросили вызов, но в результате это лишь усилило доказательства, поскольку стало ясно, что улики бесспорны. И сейчас уже 10 лет прошло, а никто так и не подал апелляцию, пытаясь бросить тень на вещественные доказательства. Хотя лично я не против. Пожалуйста, пусть оспаривают».

Технологии проделали огромный путь. Но до совершенства еще далеко. И по словам Питера, мы, авторы детективов, не всегда помогаем делу. «Часто люди ждут от нас чудес, которые видят по телевизору. А когда мы приходим и объясняем, почему не можем провести тот или иной анализ, нам не всегда верят. Даже совестно: получается, обманули чужие ожидания».

Питер имеет в виду «эффект CSI», названный так по американскому сериалу «C. S. I.: Место преступления». Есть мнение, что сериал создал ошибочное представление о возможностях криминалистики. В частности, присяжные часто полагают, что без анализа ДНК не обойтись. Однако многие смотрят на «эффект CSI» иначе: простые люди получили представление, пусть и не всегда точное, о том, чем занимается криминалистика. Когда эксперты и судьи делают свою работу добросовестно, они могут помочь присяжным понять важность разных видов улик.

В 2011 году был удивительный случай в Уилтшире, когда девушка повторила увиденный ею в «CSI» трюк, чтобы изобличить преступника. Месяцами в Чиппенхеме действовал насильник. Он намечал жертву, надевал черную балаклаву и перчатки и затаскивал женщину в машину. Потом увозил ее подальше от людных мест (скажем, в заброшенный дом), насиловал и после этого заставлял уничтожить все следы насилия с помощью полотенца. А вот как его поймали: последняя жертва вырвала у себя несколько волос и оставила их в салоне машины, пока они ехали обратно. Впоследствии она объяснила: она не знала, останется ли в живых, но понимала, что будет расследование, и полиция сделает анализ ДНК. «Я всегда обожала "CSI". Видела множество серий. Представляю, что делать и как работает полиция». Ее волосы и слюна, которую она также оставила на сиденье, дали возможность привлечь младшего капрала Джонатана Хейнса к ответственности за шесть изнасилований.

Питер Арнольд полагает, что британские эксперты могут поучиться у телегероев. «У нас нет нормального мобильного приложения с доступом к базам данных, которое избавило бы от необходимости постоянно мотаться между бюро и местом преступления. Казалось бы, очень удобно. Ходишь себе с айфоном, и масса информации всегда под рукой. Однако разработать и внедрить такую программу недешево. У нас нет миллионов фунтов на разработку программного обеспечения. Кроме того, существует проблема безопасности данных.

Но если бы была разработана система криминалистики в реальном времени, это существенно упростило бы все процедуры. Сейчас, если дом ограбили и есть образец для ДНК-профилирования, все равно мы должны доставить его с курьером в лабораторию. Пока сделаем заказ, пока его выполнят… Хотя кражам мы уделяем большое внимание и с экспертизой спешим. ДНК-профилирование делаем часов за девять. Зачем ждать два-три дня для идентификации грабителя, когда ее можно осуществить за девять часов, после чего быстро взять его под стражу и тогда уже вечером он никого не ограбит? Эти принципы действуют в случае важных дел. Так и с отпечатками пальцев. Мы сильно ускорили дело, но, если обрабатывать информацию на месте, это позволит еще больше ускориться.

Вы только подумайте. Допустим, мы прибудем на место в течение часа и за полчаса его исследуем, тогда имя грабителя у нас может быть через полтора часа после преступления! Полиция постучится в дверь бандитов, пока у них еще сумки с краденым не распакованы. Жертва получает свое добро обратно, а до преступного мира доходит, что с полицией шутки плохи».

Работа приносит не только радости, но и стресс, и напряжение. Мы многого требуем от вершителей правосудия, но не всегда понимаем, чего им стоят их труды. Питер Арнольд говорит: «Мы видим худшее, на что способен человек, и меня до сих пор потрясают некоторые вещи. Большинство людей могут пойти домой и обсудить свою работу с близкими. А мы не можем. Но даже если б могли, я бы не хотел, чтобы моя семья знала, что мне приходится видеть».

ГЛАВА 2

РАССЛЕДОВАНИЕ ПОЖАРОВ

Обычно там темно, зловонно, неуютно и физически тяжело. Работы много. Домой приходишь грязная и пропахшая горелым пластиком. Все это малоприятно, но интересно.

Ниам Ник Дейд, специалист по расследованию пожаров

Воскресенье, 2 сентября 1666 года. Лондон, в доме на Пудинг-лейн от собственного кашля просыпается слуга. Осознав, что горит магазин на первом этаже, он стучится в спальню хозяина, пекаря по имени Томас Фарринер. Все жильцы спасаются из дома по крышам, за исключением горничной Розы, которая парализована от страха и гибнет в пламени.

Вскоре огонь перекидывается на стены соседних домов. У лорд-мэра Томаса Бладворта просят разрешения снести здания, чтобы остановить пожар. Однако Бладворт недоволен, что его вытащили из постели, и отказывается от решительных мер. «Ерунда! — отвечает он. — Его потушит и писающая женщина». И уходит спать.

Так описал то утро в своем дневнике Сэмюэл Пипс: «Ветер очень силен и гонит огонь в город. После столь долгой жары горит все, даже камни церквей». Днем Лондон уже объят огненным смерчем, пожирающим «склады масла, вина и бренди», деревянные дома, соломенные крыши, древесную смолу, пеньку, жир, уголь, порох — многие жизненно важные материалы XVII века были горючими. Воздух, нагретый огнем, вытесняется все новым и новым свежим воздухом, подпитывая кислородом этот ад. Великий лондонский пожар создал собственную погодную систему.

Через четыре дня пожар затих, уничтожив большую часть средневекового Лондона, в том числе более 13 000 домов, 87 церквей и собор святого Павла. Около 70 000 лондонцев (при общем числе жителей в 80 000) остаются без крова.

Не успел еще остыть пепел, а по городу поползли темные слухи. Большинство горожан не могли поверить, что пожар был случайностью. Уж слишком много совпадений: пожар начался среди деревянных зданий, стоящих тесно друг к другу, когда все спали, причем в тот единственный день недели, когда тушить его было почти некому, да еще во время сильного ветра и отлива Темзы.

Слухи о заговоре множились. Хирург Томас Миддлтон, стоявший на церковной колокольне, вроде бы видел, что пожар начался одновременно в нескольких точках, расположенных далеко друг от друга. «Эти и другие подобные наблюдения укрепили меня во мнении, что имел место поджог», — писал он.

Под особое подозрение попали иностранцы. В Мурфилдсе одного француза чуть не забили до смерти за то, что он нес в ящике «огненные шары». Но это оказались теннисные мячи. Стихи и песни выражали недоумение по поводу причин пожара:

Нам знать не суждено, за что проклятие Господне. Откуда принесло беду — из Рима, Амстердама, преисподней?

Аноним. «Поэма о лондонском пожаре» (1667)

Желание разобраться в ситуации началось с верхов. Ведь король Карл II потерял больше имущества, чем кто-либо еще. Он поручил парламенту создать комитет по расследованию происшествия. Отыскались многочисленные свидетели. Некоторые заявили, что видели, как кто-то кидает в дома зажженные факелы, или даже признавались, что сами их кидали. Некий Эдвард Тейлор сообщил, что в субботу вечером пошел со своим дядей-голландцем на Пудинг-лейн, увидел открытое окно пекарни Томаса Фарринера и швырнул в него «два огненных шара, сделанных из пороха и серы». Но поскольку Эдварду Тейлору было всего лишь 10 лет, ему не поверили. Зачинщиком пожара назвал себя и Робер Юбер, простолюдин и сын французского часовщика. Никто не верил ему, но, поскольку он настаивал, его осудили и отправили на виселицу в Тайберне.

Один из членов парламентского комитета, сэр Томас Осборн, писал, что «все обвинения очень легковесны и вообще люди убеждены, что пожар был случайностью». В итоге комитет решил, что ужасное происшествие вызвано «рукой Божьей, сильным ветром и засушливым временем года».

Негусто, однако ничего удивительного. Чтобы исследовать причины пожаров, нужно понимать физику огня. А в XVII веке научные познания на сей счет были, увы, незначительны. Лишь в 1861 году, когда Майкл Фарадей в книге «Химическая история свечи» изложил шесть своих лекций об огне, эти сведения стали достоянием широкой публики. Это были лекции, прочитанные для детей, но книга до сих пор остается классикой. На примере свечи Фарадей объяснил процесс горения. В одной из лекций он потушил свечу, накрыв ее банкой. Ученый объяснял: «Воздух совершенно необходим для горения; мало того: вы должны понять, что необходим свежий воздух»[3]. Под «свежим воздухом» он имел в виду кислород.

Довелось Фарадею выступать и в роли судебного эксперта, причем он брал с собой лабораторные материалы. В 1819 году владельцы сахарного завода в Уайтчепеле (район Лондона), уничтоженного пожаром, подали в суд на страховую компанию, которая отказалась выплатить 15 000 фунтов компенсации. Вопрос упирался в то, способствует ли возгоранию процесс, включающий разогретый китовый жир. Это нововведение владельцы внедрили без ведома страховщиков. Перед свидетельством в суде Фарадей провел эксперименты над китовым жиром, нагревая его до 200°C, чтобы продемонстрировать: «Все испарения жира, за исключением водных, более огнеопасны, чем сам жир. Один из присяжных не поверил ему. Тогда Фарадей поджег в сосуде одну из фракций китового жира (нафту), и «по залу суда разнесся весьма неприятный запах».

Самое важное криминальное расследование Фарадея было связано со взрывом на Хэсуэллской шахте в графстве Дарем (1844 год), унесшим жизни 95 мужчин и мальчиков. Взрыв произошел в период волнений среди рабочих. Адвокат скорбящих родственников обратился к премьер-министру Роберту Пилю с просьбой провести правительственное расследование. В комиссию вошел и Фарадей.

Комиссия провела день, осматривая шахту и особенно интересуясь воздушными потоками. В какой-то момент Фарадей осознал, что сидит на бочке с порохом возле зажженной свечи. Он тут же вскочил, распекая коллег за беспечность. В итоге был вынесен вердикт, согласно которому взрыв произошел случайно. Фарадей согласился с ним. Однако по возвращении в Лондон комиссия представила доклад, в котором указывала, что существенную роль во взрыве сыграла угольная пыль, и рекомендовала улучшить вентиляцию. Владельцы шахты заупрямились, не желая лишних расходов. И этим риском пренебрегали еще 60 лет, пока в результате такого же взрыва на Сененизской шахте в Уэльсе (1913 год) не погибли 440 шахтеров. В истории Великобритании это была самая серьезная авария на шахте.

В ХХ веке расследованиями пожаров занимались и пожарная служба, и научное сообщество. Свою лепту вносило правительство, желающее знать число и причины пожаров. В 1960–1970-е годы расследования обрели более солидную научную основу: был создан протокол действий; новые инструменты позволили выявлять на месте пожаров сложные химические смеси (в частности, бензин); появились и соответствующие специалисты. Во многом благодаря этим новым знаниям теперь пожар или взрыв (по сути, ускоренный пожар) редко влечет за собой столь ужасные человеческие потери. А когда такое все же случается, это надолго остается в памяти следователей.

В числе пионеров этой новой области была ирландская супружеская чета. Их дочь Ниам Ник Дейд, судебный химик из Университета Данди, продолжила их дело, доискиваясь до правды на мрачных пепелищах. Ниам объясняет: «Пожалуй, это у нас семейное. Ведь независимыми пожарными дознавателями были мои родители. Моя мать и сейчас этим занимается. Так я и росла с этим. Мы с братом зарабатывали деньги на карманные расходы, вклеивая картинки в доклады родителей: одна картинка — пять пенсов. И как вы понимаете, за едой разговоры были сплошь о пожарах».

Гибнет ли имущество человека или дорогие ему люди, дознаватель оказывается свидетелем того, как самая свирепая сила природы рушит человеческий мир. Я не могла не вспомнить об этом, когда спрашивала Ниам о наиболее запомнившихся ей пожарах. Она ответила, не задумываясь: «Пожар в дискотеке Stardust».

Ранним утром Дня святого Валентина в 1981 году я безмятежно спала в своей постели в Дербишире. Я была молодой журналисткой северного отдела новостей одной национальной воскресной газеты. Мне никогда не доводилось писать о крупном бедствии, пока однажды ни свет ни заря меня не разбудил звонок. Знакомый хриплый голос новостного редактора произнес: «Сгорела дискотека в Дублине. Десятки жертв. Полетишь семичасовым самолетом».

К тому времени как я добралась до Манчестерского аэропорта, радио подтвердило услышанное. Большой пожар. Погибли молодые люди. Отправились повеселиться ночью и не вернулись домой. В аэропорту было много журналистов и фотографов, которые ждали коллег, чтобы договориться, кто чем займется.

Моя собственная команда — еще три репортера и два фотографа — пробилась к стойке бара. Мне налили двойной виски. Даже тогда, работая в газете и будучи далеко не трезвенницей, я не привыкла начинать день подобным образом. «Пей, — сказал коллега, — поверь, тебе скоро это понадобится».

Он оказался прав. Когда мы приземлились в Дублине, ирландский собкор сообщил печальные вести. Погибло более 40 человек. Поскольку предполагалось, что мне как женщине легче найти подход к скорбящим людям, но при этом хватит хладнокровия, чтобы получить нужную информацию, меня послали к семьям погибших. Их высказывания и фотографии погибших должны были сделать наш рассказ более красноречивым.

Остаток дня я провела в Кулоке, микрорайоне Дублина, где жили многие из подростков, погибших в Stardust. Семьи были потрясены, но, как ни странно, испытывали благодарность за то, что кому-то есть дело до их детей. Никогда еще у меня не было такого горестного рабочего дня. А ведь я была лишь зрителем. И на душе становилось тяжко, когда я представляла, что переживают эти люди.

После сдачи первого материала я встретилась с одним из членов нашей команды на месте пожара. Возле входа мало что было видно: разбитые окна на втором этаже да идущий из них дым. От копоти и гари щипало в горле, а в остальном ничто не напоминало о том, что 48 человек погибли и более 240 получили травмы. Внутри здания царила полная разруха, но снаружи на пожар указывали только пожарные и полицейские машины, заполнившие улицу.

Мать Ниам Ник Дейд была среди тех, кому поручили расследование ночного пожара в Stardust.

Да, совсем по-другому надеялись запомнить праздничную ночь гости дискотеки. Мальчики и девочки не старше 20 заплатили по три фунта за билет, дававший им право на сосиску с чипсами и танцы до двух ночи. Их было 841.

За 20 минут до закрытия диджей объявил победителей танцевального конкурса. Еще через минуту некоторые гуляки заметили, что из-за занавеса слева от танцпола идет дым. Но большинство решили, что так задумано, и продолжали танцевать.

За занавесом располагались ярусами пять рядов кинокресел. Отодвинув занавес, люди увидели, что кресла в заднем ряду горят. Их полиуретановый наполнитель испускал черные клубы ядовитых паров синильной кислоты. Поначалу казалось, что пламя небольшое и с ним нетрудно справиться. Но оно быстро разгоралось, а водяные огнетушители оказались бессильны. Через пять минут расплавленный пластик стал капать на людей на танцплощадке. Часть потолка обвалилась, и густой ядовитый дым наполнил зал. Впоследствии выжившие говорили, что их потрясло то, как быстро развивались события.

Когда начинается паника, люди инстинктивно пытаются покинуть здание тем же путем, которым вошли. Поэтому в узком фойе возле главного входа сразу возник затор. Увы, входные двери оказались заперты, и прошло несколько драгоценных минут, прежде чем местный вышибала протиснулся с ключом сквозь обезумевшую толпу.

Но бедствия можно было избежать. В дискотеке имелось шесть пожарных выходов. Однако владелец Имон Баттерли опасался, что кто-нибудь откроет двери снаружи и проникнет, не заплатив, поэтому один из пожарных выходов был заперт, а на других дверях были намотаны цепи, чтобы они казались запертыми. К счастью, в конце концов их удалось открыть. Еще один пожарный выход перекрывали столы и кресла, а другой — пластиковые мусорные контейнеры.

В 1:45, когда потолок в зале обрушился и электричество вырубилось, внутри оставалось еще около 500 человек. Бушующее пламя стало единственным источником света. Музыка группы Adam and the Ants сменилась отчаянными воплями. Уже через девять минут после того, как пожар был замечен, в Stardust пылало все: сиденья, стены, потолок, пол, столы и даже металлические пепельницы.

В суматохе некоторые бросились в туалеты. Но за шесть недель до праздника Баттерли узнал, что через окна туалетов некоторые клиенты пытаются передавать выпивку, и приказал забить их стальными листами (в дополнение к металлическим прутьям снаружи). Когда пожарные прибыли на место — через 11 минут после начала пожара, — они протянули тросы от решеток к машинам и нажали на газ. Однако им удалось лишь погнуть решетки. Люди в туалетах оказались запертыми среди огня и дыма…

У каждого жителя близлежащих рабочих районов Артейн, Килмор и Кулок были знакомые среди тех, кого коснулась трагедия. Погибших оплакивала вся Ирландия. Пятеро были настолько обожжены, что их не смогли идентифицировать. (Лишь в 2007 году их тела эксгумировали из братской могилы и опознали с помощью анализа ДНК.)

Утром Дня святого Валентина, в 8:35, детектив Гарда Симус Квинн начал расследование в разоренной дискотеке. Он затратил на осмотр пять часов и не нашел ни следов горючих веществ, ни проблем с электропроводкой в том месте, где впервые был замечен пожар. Он также обнаружил, бросив зажженную сигарету на схожее кресло, что огнестойкая ПВХ-ткань не загорелась. Может, кто-нибудь специально порезал кресло, а затем поджег полиуретановый наполнитель?

Британский Центр по предупреждению и защите от пожаров провел в своем ангаре в Кардингтоне, графство Бедфордшир, полномасштабную реконструкцию события. Следователь Билл Малотра сумел поджечь кресла, разрезав обивку и засунув в них газетную бумагу. Пламя поднялось до низкого потолка и оплавило плитку, в результате чего горячие капли стали падать на другие кресла. Все кресла в узком пространстве нагрелись, и кипящие капли одолели полихлорвиниловое покрытие. А после того как загорелись пять кресел в заднем ряду, пламя перекинулось и на другие ряды. Таким образом эксперименты Квинна и Малотры наводили на мысль о поджоге.

В июне 1982 года, через 18 месяцев после пожара, ирландские власти опубликовали результаты публичного расследования. О причинах в докладе было сказано весьма двусмысленно. С одной стороны: «По-видимому, пожар был умышленным». С другой: «Причина пожара не известна и, вероятно, никогда не будет известна. Нет доказательств ни случайного, ни преднамеренного характера его возникновения». Судебные эксперты, дававшие показания по делу, разделились. Квинн, Малотра и еще один криминалист полагали, что имел место поджог, а еще двое не исключали неисправность электропроводки.

Доклад ставил многое в вину Имону Баттерли, в частности то, что он не обеспечил безопасность электропроводки, а для охраны дверей использовал засовы вместо привратников. Дополнительную охрану можно было нанять всего за 50 фунтов — чуть больше фунта за каждую потерянную жизнь. Относительно заколоченных окон в туалете говорилось: «Хотя их основной целью была вентиляция, в случае необходимости через них можно было выбраться». Все же доклад снимал ответственность с Баттерли, поскольку пожар, «видимо, был вызван поджогом». Поэтому в 1983 году государство выплатило Баттерли компенсацию за злоумышленное причинение вреда в размере 500 000 фунтов. В 1985 году каждая из семей погибших получила в среднем лишь 12 000 фунтов.

Впрочем, семьи не столько беспокоились о деньгах, сколько пытались понять, почему погибли их близкие. Но как докопаться до правды? Столько потенциальных улик уничтожено огнем. Однако люди не оставляли надежды. В 2006 году Комитет жертв Stardust привлек к сотрудничеству новых экспертов, чтобы добиться нового публичного расследования. Эти эксперты отметили следующее обстоятельство: при реконструкции в кардингтонском ангаре огонь спалил за 13 минут все кресла и совершенно не повредил крышу, тогда как на дискотеке огонь был замечен в 1:41, и уже через пять минут зарево полыхало в ночном небе. Концы с концами не сходились.

Эксперты обратили внимание на некоторые показания очевидцев. Люди, стоявшие снаружи, утверждали, что видели пламя на крыше за несколько минут до 1:41. По словам работников дискотеки, в течение нескольких недель, предшествующих трагедии, из ламповой комнаты над главным баром, находившимся как раз возле загоревшихся кресел, появлялись дымок и «искры». В саму роковую ночь Линда Бишоп с подругой сидели под вентиляционной решеткой, слушая Born to be Alive, как вдруг почувствовали, что стало очень жарко. Линда глянула на новые электронные часы, подаренные ей на Рождество. На них было 1:33. Бармен, боровшийся с огнем, заявлял, что перед пожаром «ощущал сильнейший жар, идущий от потолка», а потому «уверен, что с потолка пожар и начался».

Эксперты, нанятые Комитетом жертв Stardust, пришли к выводу, что огонь перекинулся именно с потолка на кресла, а не наоборот. А потолок загорелся от неполадок с электропроводкой в ламповой комнате, расположенной под крышей и оборудованной точечными светильниками и пластиковыми сиденьями. Рядом с ламповой комнатой была кладовка, и, по мнению экспертов, при первоначальном расследовании их ввели в заблуждение относительно вещей, хранившихся в ней. Адвокат Имона Баттерли описал «приблизительное содержание» кладовки: «отбеливатели, восковая паста, аэрозоли, моющие средства и растворы на основе бензина». Однако он не упомянул крайне огнеопасные «ящики с маслом для приготовления пищи». А они также там находились.

Майкл Делихациос, профессор динамики пожара, полагает, что если из ламповой комнаты шел сильный жар, то огнеопасные субстанции в кладовке могли воспламениться. Это объясняет невероятную быстроту, с которой развивался пожар, когда на головы танцующих людей стал осыпаться горящий пластик, а затем обрушился весь потолок. В 2009 году власти поручили старшему юрисконсульту Полу Коффи изучить доводы в пользу нового публичного расследования, представленные Комитетом жертв Stardust. Он пришел к выводу, что первоначальный вывод о, «вероятно, умышленном» пожаре «так сформулирован, что могло возникнуть ошибочное впечатление… будто умышленное возникновение пожара — доказанный факт, а не гипотетическое объяснение возможных причин пожара». Он высказался против нового расследования, но предложил изменить формулировку публичного доклада таким образом, чтобы констатировать неясность причин. Таким образом, через 27 лет после самого трагического пожара в истории Ирландии правительство официально объявило, что его причины неизвестны. Поскольку ламповая комната «полностью уничтожена», 800 свидетелей и множество объективных криминалистов никогда не узнают, в чем подлинная причина возгорания. Ключ к тайне уничтожил огонь. И это стало одним из разочарований долгого расследования.

Пожары имеют разную степень сложности, но ломать голову, восстанавливая картину событий, приходится даже в относительно простых случаях. Возьмем типичный сценарий. Прохожий видит, что дом горит, и вызывает пожарную команду. Пожарные тушат огонь. Инженер-строитель объявляет, что входить в здание безопасно, и приезжает пожарный дознаватель — такой, как Ниам Ник Дейд, — чтобы выяснить причины возгорания и как распространялся огонь.

Обычно Ниам начинает с устного опроса очевидцев, что необычно для судебных экспертов. В каком именно месте они видели огонь? Был ли это желтый огонь с белым дымом, как при горении бензина, или черный дым, как бывает, когда горит резина? Чтобы получить максимум информации от очевидцев, нужен навык. Ведь зачастую это люди, доведенные до отчаяния, для которых мир рухнул. Иногда дознаватели «прекращают допрос и уведомляют полицию, что данный человек вызывает подозрения». Известна аксиома: пожары на промышленных объектах нередко возникают, когда в бизнесе нелады, ибо фирмам выгоднее получить страховку, чем спасать убыточное предприятие. Но даже если поджога нет, люди могут лукавить. Скажем, в ответ на вопрос, где они курили перед пожаром в офисе, они обычно отвечают: в курилке. Однако опыт подсказывает Ниам, что «во время дождя люди обычно курят в вестибюле черного хода, где навален всякий хлам».

После расспросов Ниам обходит здание снаружи и тщательно все осматривает. Как выглядят следы дыма на стенах? Какие окна разбиты? Есть ли что-нибудь потенциально важное в саду (скажем, канистра бензина или брошенные окурки)? Затем проходит в помещение, «держа руки в карманах и ни до чего не дотрагиваясь». Опять-таки ее интересует все необычное. Начинается грязная работа. Вне помещения она разбирается с увиденными канистрами и окурками, «фотографирует их in situ [лат. «на месте»] с линейкой, если возможно, указывает их местонахождение на плане, а потом упаковывает и помечает ярлычками». В помещении она работает с очагом пожара — местом его вероятного возникновения, постепенно переходя от участков, наименее поврежденных огнем, к наиболее поврежденным. Все документируется и снимается на пленку.

По мере распространения пожара от источника его возникновения жар усиливается, и при наличии кислорода воспламеняются все новые горючие материалы, вызывая цепную реакцию. Зачастую рушатся потолок и стены, погребая под собой вещи. Поэтому в происшедшем разобраться сложно, тем более после того, как пожарные вылили в огонь тысячи литров воды. «От дома остается только остов. Все сожжено и перемешано. Чтобы докопаться до причин, нужно снимать слой за слоем, как при археологических раскопках». Подобно патологоанатому, который пилит кости при вскрытии грудной клетки, Ниам в поисках ответов на свои вопросы вынужденно усиливает разрушения. Она начинает с наименее пострадавшего участка: «Если большая черная дыра в углу — это место, куда был налит бензин, а вы к нему подойдете и начнете рядом ходить, вы все затопчете». В особых случаях пожарище делят на секторы с помощью клейкой ленты, каждый квадрат пронумеровывают и выносят оттуда все без исключения, чтобы не пропустить ни одной важной улики.

Поскольку пожар обычно распространяется в боковых направлениях, иногда остается след в виде буквы V, указывающей на очаг пожара. Сложнее обстоит дело, когда поджигатель расплескивает бензин по всему дому. Если на полу заметна узкая и сильно выгоревшая полоска, окруженная менее обгорелыми участками, это может быть след от бензина — при этом пламя распространяется по дорожке с такой скоростью, что точное место его возникновения определить почти невозможно. На поджог могут указывать множественные и независимые друг от друга очаги пожара: нечасто случайное возгорание возникает одновременно в нескольких местах.

Найдя очаг/очаги пожара, Ниам ищет потенциальные источники — спички, зажигалки, свечи и горючие компоненты — телевизор, газеты, мусорные ведра. Поджигатели часто оставляют спички, полагая, что те полностью сгорят. Однако спичечная головка содержит окаменелые остатки одноклеточной водоросли под названием «диатомея». Панцирь диатомеи состоит из диоксида кремния, который достаточно абразивен, чтобы зажечь спичку, но достаточно прочен, чтобы выдержать очень высокие температуры. У каждого из 8000 известных видов диатомеи своя уникальная структура панциря, распознаваемая в микроскоп. Разные бренды используют для своих спичек материал из разных месторождений. Поэтому, если судебным экспертам удается найти диатомеи, они могут выяснить и марку спичек. Таким образом карманы подозреваемого или данные с камер видеонаблюдения в местных магазинах дают возможность обнаружить улики.

Ниам мысленно пытается представить, как выглядело место, когда начался пожар. Затем она делает попытку реконструкции. Иногда дознаватели ошибаются, как убедилась Ниам в случае с подозрительным пожаром, начавшимся на письменном столе. Полиция попросила дознавателей положить предметы на стол, как они лежали изначально. Когда поинтересовались мнением Ниам, она решила провести собственную реконструкцию и сравнить с реконструкциями, сделанными до нее.

«Другие дознаватели не учли важные факты. Скажем, не заметили круглый след на месте, где стояла чашка, и по­этому не было копоти. Неправильно расположили предметы, из-за чего на их фотографиях картина событий искажалась. Когда же всем предметам вернули их правильные места, стали проясняться причины пожара». В 2012 году Ниам провела в Шотландии ряд семинаров по расследованию пожаров. Согласно ее выводам, не все дознаватели достаточно компетентны: «97% пожаров в Шотландии расследуются людьми, обучавшимися этому делу не больше недели». Правда, многие случаи не представляют особой сложности, но вопрос компетентности стоит остро. Чтобы выяснить причины бедствия, нужны опытные профессионалы, особенно если «имеются жертвы, — тогда на дознавателях лежит долг и перед жертвами, и перед их семьями, которым необходимо объяснить, как погибли люди».

Неумелое обращение с уликами создает путаницу, и на суде возникают разные версии событий. Поэтому важно с самого начала все делать правильно, тем более что многие потенциальные вещдоки очень хрупкие. Можно ли добыть отпечатки пальцев? Можно ли получить образцы ДНК? Можно ли извлечь информацию из жесткого диска в обгоревшем компьютере? «Да, можно, если понимать, как вести себя, чтобы ничего не повредить».

Легко сказать, что надо действовать осторожно. На Ниам надеты тяжелые сапоги с металлическими набойками, каска и защитный комбинезон. На месте пожара могут быть и оголенные провода под током, и битое стекло, и частично обрушившиеся стены. «Обычно там темно, зловонно, неуютно и физически тяжело. Работы много. Домой приходишь грязная и пропахшая горелым пластиком. Все это не слишком эстетично, но потрясающе интересно».

В очаге пожара Ниам собирает обломки и просеивает их вручную. «Даже удивительно, сколько всего уцелевает. Пожары разрушительны, но обычно после них и многое остается. Такие вещи, как пуговицы, зажигалки, бутылки, банки из-под пива, все металлическое остается в относительно неплохом состоянии. Вещи из пластика могут оплавиться с одной стороны, но отлично сохраниться с другой. Поэтому иногда получается снять отпечаток пальца с обратной стороны телевизионного пульта».

Электричество может стать добрым другом в расследовании, подкрепляя обнаруженные физические улики по делу, причины и ход распространения пожара. Такие дознаватели, как Ниам, ползают в грязи с плоскогубцами, следуя за кабелем, словно Тесей — за нитью Ариадны. «Многие следователи не понимают ценности электрической цепи. Да, с ней приходится основательно повозиться, зато она дает объективные данные, в отличие от обгоревших образцов, интерпретация которых более субъективна».

Стену кабинета Ниам украшает пара фотографий двенадцатиэтажного здания возле станции метро «Пикадилли» в Лондоне. Сильный пожар на его семи верхних этажах причинил ущерб в 12 миллионов фунтов. Уборщица сообщила, что пожар начался с электропроводки одного из этажей. Но даже по этой важной подсказке найти очаг пожара было нелегко. Ниам и ее коллеги провели в здании два дня, пока не установили причину: короткое замыкание в кулере для воды. «Это очень интересный пожар. Пришлось много заниматься электрооборудованием, чтобы выяснить, от чего произошло возгорание. Мне до́роги воспоминания о том, как мы работали, — отсюда и фотография на стене».

Некоторые пожары возникают из-за короткого замыкания. Причины других — не столь невинны. Поэтому дознаватели часто подключают к делу собак-ищеек, чей нюх в 200 раз тоньше, чем у человека. Ищейки обучены находить акселеранты, ускорители горения, в частности легковоспламеняющиеся и горючие жидкости (бензин, керосин, растворители красок и т.д.). В Великобритании есть около 20 команд кинологов с такими собаками. На лапы часто надевают маленькие башмачки, чтобы они не поранились (и чтобы защитить место пожара от загрязнения). «Я видела их в деле. Впечатляет. Просто сидят и дают знать, когда учуют что-либо», — говорит Ниам.

Как только собака выявила присутствие горючего, дознаватель должен упаковать находку. Поскольку пластиковые пакеты вступают в реакцию с углеводородами в таких веществах, как бензин, подозрительный материал кладут в нейлоновые сумки и отвозят в судебную лабораторию. Если это, скажем, кусок ковра, важно взять для сравнения еще один кусок, не обож­женный огнем. В лаборатории судебные химики тщательно изучат пробы. Для выявления акселераторов они используют различные методы, в частности «извлечение методом газовой экстракции». Обычно это делается так: материал помещают в баллон и нагревают до выделения пара. Затем пар собирают с помощью абсорбента и проводят экстракцию с помощью химического сольвента. Судебный химик пытается разделить летучие компоненты, обычно используя газовую хроматографию. Это довольно сложный научный процесс, который заставляет молекулы паровой смеси разделяться в соответствии с их размером. Ниам объясняет: «Вообразите водосточную трубу три метра длиной, в которую вы заливаете вязкую жидкость, так что она покрывает всю трубу изнутри. Затем вы берете коробку со стеклянными шариками разного размера и высыпаете эти шарики в трубу, при этом маленькие шарики будут застревать там дольше, чем большие. Сначала появятся большие, потом маленькие. Если вкратце, в этом и состоит суть газовой хроматографии. И присяжные легко схватывают его».

Если анализы показывают наличие бензина, то — в зависимости от ситуации — следующим шагом может быть определение его марки. При комнатной температуре испаряется большинство молекул бензина (поэтому мы чувствуем его запах!), но не присадки (благодаря которым моторы лучше работают и выдерживают высокие температуры). Для каждой марки есть свои присадки. Они очень стабильны и могут оставаться на одежде, пока их не смоют детергентом.

Определение марки бензина помогло найти виновных в одном из самых трагических недавних пожаров. Он начался 11 мая 2012 года в четыре часа утра возле входной двери в доме 18 по Виктори-роуд, Аллентон, пригород Дерби. За две минуты огонь взметнулся по ковру лестницы к детской спальне. Отец семейства Мик Филпотт набрал 999: «Помогите! Дом горит, а в нем мои дети!» Но Джейд, Джон, Джек, Джесси и Джейден Филпотты (младшему было пять, а самому старшему 10) так и погибли в спальне, а Дуэйн Филпотт (13 лет) умер чуть позже в больнице. Причина смерти у всех одна: вдыхание дыма.

Через несколько часов по окончании пожара на место прибыл Мэт Ли, сотрудник Дербиширской пожарной службы. К тому моменту его коллега уже нашел неподалеку от Виктори-роуд пустую канистру из-под бензина и перчатку. Поэтому Ли был особенно начеку и учитывал возможность поджога. Когда он убрал верхний слой обломков возле входной двери, собака-ищейка залаяла. Ли собрал пробы и отправил их судебному химику Ребекке Джуэлл.

Через пять дней после трагедии родители погибших детей Мик и Марейд Филпотты дали пресс-конференцию, чтобы поблагодарить друзей и семью за поддержку. Однако их поведение возбудило подозрения у полиции. Стив Коттрилл, помощник главного констебля, подумал, что Мик больше напоминает «взволнованного ребенка», чем страдающего отца. «Я думал, что он будет убит горем, — объяснит позднее Коттрилл, — а тут больше походило на спектакль».

Полиция установила скрытое наблюдение за Филпоттами. «Жучок» в гостиничном номере, где они остановились, записал слова Мика, сказанные жене: «Держись своей версии». И позже: «Они ведь ничего не найдут, правда? Понимаешь, что я имею в виду?» 29 мая Филпоттов арестовали по обвинению в предумышленном убийстве (хотя потом обвинение переквалифицировали в непредумышленное убийство).

Полгода с лишним к Ребекке Джуэлл поступали пробы с места пожара и с одежды обвиняемых. В старом пластмассовом баке она нашла присадки, в том числе для бензина Shell. Нашла следы бензина на придверном коврике, но выяснить его марку не удалось: присадки были сильно загрязнены. Нашла присадку для Shell на семейных трусах и правой кроссовке Мика. И присадку Total на леггинсах, трусиках и сандалии Марейд, а еще — на одежде Пола Мосли, которого обвинили в том, что он помогал Филпоттам инсценировать пожар.

На судебном процессе, который начался в феврале 2013 года, выяснилось, что Филпотты и Мосли осуществили поджог с целью скомпрометировать Лизу Уиллис, бывшую любовницу Мика Филпотта. Лиза 10 лет жила в доме с Миком, их четырьмя детьми, ее пятым ребенком от предыдущего союза, а также Марейд и их детьми, но недавно забрала своих детей и уехала к сестре. На утро после пожара было назначено слушание об опеке, и Мик Филпотт надеялся обвинить Лизу в поджоге, чтобы она не получила право оставить себе их детей. Мик и Марейд уложили детей спать в одну спальню, а к окну приставили лестницу. План состоял в том, что Мик должен взобраться по лестнице и спасти их, став в результате жертвой и героем. Однако огонь распространился слишком быстро. Времени на то, чтобы влезть в окно и спасти детей не осталось. В итоге все трое были обвинены в непредумышленном убийстве, но Марейд и Мосли получили срок 17 лет, а Мик — пожизненный. О пожаре у Филпоттов в СМИ говорили неделями. Газета Daily Mail озаглавила статью «Мик Филпотт: горькие плоды социальной защиты». Кое-кто полагал, что дети для Филпоттов были способом получать пособие (13 фунтов в неделю). Между тем Ниам Ник Дейд занимали иные мысли: «Почему детей не разбудили детекторы дыма?»

Один из ее студентов работал с пожарными дознавателями. Вместе они решили, что для своей дипломной работы он изучит способность детекторов дыма будить детей. Они попросили родителей 30 детей установить сигнал тревоги на случайные часы ночи. «80% детей не проснулись, хотя некоторые родители установили детектор прямо в детской спальне». Детекторы с изменяющейся частотой, призванные решить проблему крепкого детского сна, редко давали желаемый результат. Зато к числу наиболее эффективным относятся детекторы, в которых мать сама записывает команду, например "Вставай!", и дети реагируют на тембр и частоту ее голоса». Это важный вывод, и изготовители детекторов дыма сейчас сотрудничают с исследовательской командой Ниам.

Поджог ради получения опеки над детьми — случай уникальный. Более частые мотивы — месть, желание получить страховку или скрыть преступление (кражу, убийство). Однако избавиться от трупа, устроив пожар в доме или подпалив труп, как убийца Джейн Лонгхерст, не просто. Любой эксперт, имеющий дело с пожарами, быстро научается отличать естественные повреждения от насильственных. Но независимо от того, был ли человек жив в начале пожара, конечности обгоревшего человека складываются в характерную позу «боксера». Из-за сильного испарения жидкостей ткани уплотняются, и тело теряет до 60% веса. Мышцы лица искажаются, а на коже по всему телу образуются разрывы, которые неопытный эксперт может принять за раны, полученные до смерти. Поскольку под действием высоких температур кости становятся хрупкими, то при перевозке тела в морг они часто ломаются. Но даже если тело обуглено снаружи, внутри оно обычно на удивление неплохо сохраняется. В крематории под воздействием температуры 815°C тело превращается в пепел примерно через два часа. И хотя при пожарах в помещениях температура может достигать 1100°C, она не держится достаточно долго, чтобы полностью уничтожить следы преступления.

Некоторые люди так любят огонь, что устраивают пожары без видимых мотивов. Пироманы. Начинают с малого, но всегда переходят к более серьезным поджогам. Преодолеть свою склонность им удается редко. Их тяга часто включает сексуальный элемент, и возникает сильное привыкание.

Один серийный пироман начал поджигать калифорнийские здания в 1984 году, и это сходило ему с рук до ареста в 1991 году. По оценкам агентов федеральной службы, за семь лет он осуществил более 2000 пожаров. О нем Джозеф Уэмбо написал книгу «Любитель огня» (Fire Lover, 2002), а телекомпания HBO сделала триллер «Точка возгорания» (2002).

Эта история началась в 1987 году, когда капитана Марвина Кейси из Бейкерсфилдского управления пожарной охраны вызвали на пожар в магазине тканей. Не успел он начать дознание, как поступил сигнал о пожаре в магазине товаров для рукоделия. Второй пожар быстро потушили, и Кейси нашел зажигательное устройство: зажженную сигарету, а рядом три спички, завернутые в лист желтой почтовой бумаги и скрепленные резинкой для волос. Поджигатель поместил сигарету так, чтобы ее основание соприкасалось с головками спичек. Тем самым в запасе было 15 минут, прежде чем сигарета догорит и все вспыхнет.

Спустя несколько часов Кейси узнал еще о двух пожарах во Фресно, в 150 километрах по магистрали 99 от Бейкерсфилда. Не слишком ли много для простого совпадения? Кейси заподозрил, что действует серийный поджигатель. Любопытно, что во Фресно проходила конференция специалистов по расследованию поджогов, которая закончилась незадолго до пожаров.

Кейси послал самоделку из бейкерсфилдского магазина дактилоскописту, и тому удалось снять с почтовой бумаги отчетливый отпечаток левого безымянного пальца. Однако сверка отпечатка с криминалистическими базами данных (как по штату, так и по стране в целом) результатов не дала.

И тут Кейси пришла на ум невероятная гипотеза. А что, если поджоги устроил кто-то из участников конференции по пути домой? Он выяснил, что из 242 участников 55 покинули конференцию в одиночестве и проследовали к югу по магистрали 99. Он решил обратиться за помощью в ФБР и позвонил спец­агенту Чаку Гальяну из Фресно. «55 имен уважаемых пожарных дознавателей? Я подумал, что у Кейси мозги не на месте», — объяснял потом Гальян. Так след оборвался.

Двумя годами позже, в 1989 году, еще одна конференция по поджогам состоялась в Пасифик-Гроув. И опять за ней последовала череда почти одновременных пожаров, вдоль магистрали 101, пролегающей по побережью между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. Кейси не мог поверить в это. Он вычислил, что из людей, ехавших на юг, только 10 были и на конференции во Фресно, и на конференции в Пасифик-Гроув. На сей раз Чак Гальян согласился запросить сверку с базой данных по работникам из сферы общественной безопасности. Опытный специалист тщательно все сверил, но не нашел соответствий.

Между октябрем 1990-го и мартом 1991 года новые пожары произошли вокруг Большого Лос-Анджелеса, в сетях розничных магазинов Thrifty Drug Stores и Builders' Emporium. Глен Люсеро из Лос-Анджелесского управления пожарной охраны рассказывает: «Большей частью пожары случались в рабочие часы, тогда как обычно поджигатели действуют под покровом ночи. Это дело было из ряда вон выходящее и выдавало браваду и уверенность в себе».

В конце марта пожары достигли апогея. Пять магазинов были подожжены в один день. В лавке товаров для рукоделия пожар погасили в самом начале, и дознаватели нашли точно такое же зажигательное устройство, неплохо сохранившееся, что и четырьмя годами ранее в Бейкерсфилде. Впоследствии обнаружили еще шесть зажигательных устройств. Некоторые из них были спрятаны в подушки, поэтому поджигателя прозвали «Подушечный пироман».

Следователи понимали, что имеют дело с хитрым, опытным и очень опасным преступником. Он знал, как устроить поджог, чтобы огонь быстро распространился. В любой момент могла повториться трагедия, которая случилась в хозяйственном магазине в Южной Пасадене в 1984 году. Там пожар начался среди полиуретановых изделий, и помещение быстро превратилось в ад, полыхающий синим пламенем с жутким свистящим звуком. Вспышка — когда температура превысила 500°C, — и пламя охватило все горючие материалы в замкнутом пространстве, а сильно обожженные тела выбросило из помещения. Четыре человека погибли, включая женщину средних лет и ее двухлетнего внука.

В апреле 1991 года была создана опергруппа по поимке «Подушечного пиромана». Она состояла из 20 человек и координировала усилия с полицейскими управлениями всей Калифорнии. Три следователя навестили Марвина Кейси в Бейкерсфилде, который охотно показал им отпечаток пальца, найденный в 1987 году. Поскольку в свое время проверка не дала результатов, следователи не питали особых надежд. Но вдруг «Подушечного пиромана» на чем-то поймали за последние четыре года? Отпечаток послали Рону Джорджу в Департамент шерифа округа Лос-Анджелес.

В департаменте была большая база данных с отпечатками пальцев преступников и полицейских округа, а также всех, кто когда-либо хотел поступить на работу в полицию. И на сей раз совпадение обнаружилось: отпечаток принадлежал капитану Джону Орру, пожарному дознавателю с 20-летним опытом работы в Глендейлском управлении пожарной охраны. Поначалу следователи не поверили в его виновность и решили, что он оставил отпечаток случайно. 17 апреля Рон Джордж позвонил в опергруппу и сказал агенту: «Это Джон Орр. Вот растяпа. Скажите этому ослу, чтобы не прикасался к уликам».

Отпечатки Орра попали в базу данных потому, что в 1971 году он пробовал устроиться на работу в полицию Лос-Анджелеса. Тогда его подвела характеристика с прежней работы («заносчивый, безответственный, незрелый»). Дальнейшие психологические тесты подтвердили его непригодность к работе в полиции, и Орр получил отказ. Однако его последующая работа в пожарной службе была безупречной: лично подготовил 1200 сотрудников, организовывал семинары по расследованию пожаров, писал статьи для American Fire Journal. Но как он мог дотронуться до улик на пожарище в Бейкерсфилде, в 150 километрах от его работы в Глендейле?

Напрашивался самый неприятный ответ. Орра взяли под наблюдение и потихоньку переговорили с его коллегами. Оказалось, что у одного из них были подозрения. Уж очень быстро прибывает Орр на место пожара и уж очень быстро доискивается до причин. Завидная способность! (Вспомним объяснения Ниам Ник Дейд: дознаватели действуют шаг за шагом и не сразу начинают работать с очагом пожара.) Однако большинство коллег Орра не верили в его виновность. Да, скромностью не отличается, но хороший специалист, да и вообще «свой».

Еще одна конференция должна была пройти в Сан-Луис-Обиспо. Опергруппа ожидала от Орра новых поджогов и надеялась поймать его с поличным. С него не спускали глаз все выходные, но он вел себя тише воды, ниже травы. Казалось, почуял опасность.

В итоге Орра подвело тщеславие. Он написал роман и отослал его издателю с пояснительной запиской. В записке говорилось: «Мой роман "Точки возгорания" основан на фактах, взятых из жизни реального поджигателя, который устроил ряд пожаров в Калифорнии в последние восемь лет. Кто он, не известно. Его пока не арестовали и в ближайшем будущем едва ли арестуют. Этот человек — работник пожарной службы, как и в моем романе». Когда следователи добрались до романа, они не могли поверить своим глазам.

Случаи, описанные в романе, до мельчайших деталей соответствовали многим деяниям «Подушечного пиромана» (за исключением имен). Главный герой — следователь по имени Аарон, желающий поймать этого безумца. Сопоставив время поджогов с рабочими часами пожарных дознавателей, он осознает, что совершить поджоги мог лишь один человек: Аарон…

Утром 4 декабря 1991 года оперативники прибыли к дому Орра. В его машине, под ковриком за сиденьем водителя, они обнаружили блок желтой почтовой бумаги. В черной холщовой сумке лежали пачка сигарет Camel без фильтра, две упаковки картонных спичек, несколько резинок и зажигалка.

На следующий день после ареста Орра следователь Майк Матасса стал обзванивать людей, с которыми тот работал в последнее время. Одним из них был Джим Аллен, пожарный дознаватель и приятель Орра. Он сказал Матассе: «Помните пожар в хозяйственном магазине? Тот, в Южной Пасадене в октябре 1984 года? Джон просто помешался на нем. Страшно сердился, когда пожар называли несчастным случаем». Повесив трубку, Матасса кое-что вспомнил. Как и другие следователи, он читал ксерокопию романа «Точки возгорания». И тут сообразил, что в шестой главе описан пожар в хозяйственном магазине, в результате которого погибли пять человек, включая маленького мальчика. Когда этот пожар сочли несчастным случаем, пироман отправился в хозяйственный магазин неподалеку от первого и подпалил там пенопласт, чтобы до следователей наконец дошло. Сходство было фантастическим.

Впрочем, роман сам по себе не мог быть основанием для обвинительного приговора. Но были и другие улики: отпечаток пальца и данные «маячка», установленного за приборной доской автомобиля. В результате Джона Орра признали виновным в 29 поджогах и четырех убийствах. Он был приговорен к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения. Орр так и не признался в поджогах. Однако герой «Точек возгорания» делает интересное замечание: «Истории серийных преступлений начинаются у человека с первых опытов в молодости, и, оставаясь не пойманным, он делает это снова и снова. А с годами в этой страсти появляется нечто сексуальное. Такие люди слишком не уверены в себе, чтобы иметь нормальные личные отношения с себе подобными. Огонь становится их другом, наставником и иногда любовником. Да, это сексуальный момент».

ГЛАВА 3

ЭНТОМОЛОГИЯ

…Бывало встарь, что камни с мест сходили,

Деревья говорили и, гадая

По вóронам, сорокам и грачам,

Отыскивали áвгуры убийцу,

Как ни таился тот…

Шекспир. Макбет (III. IV.)[4]

Желание узнать, как умерший человек встретил свой конец, не ново. Более 750 лет назад, в 1247 году, китайский чиновник Сун Цы написал «Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений». Там приводится первый известный нам случай, когда для расследования преступления обратились к энтомологии, науке о насекомых.

Жертву нашли заколотой возле дороги. Следователь изучил раны на теле мужчины, затем опробовал различные лезвия на трупе коровы и пришел к выводу, что орудием убийства был серп. Но чья рука держала этот серп? Следователь задумался о возможных мотивах. Имущество жертвы осталось нетронутым. Значит, грабеж исключался. Вдова уверяла, что врагов у мужа не было. Но оказалось, что убитый не смог вернуть деньги человеку, который недавно потребовал выплаты долга.

Кредитор в ответ на обвинения отрицал свою причастность к убийству. Однако следователь не уступал в пытливости нынешним героям детективов. Он приказал 70 взрослым мужчинам из окрестных мест выстроиться в ряд, положив к ногам свои серпы. Ни на одном из серпов следы крови не были заметны. Однако уже через несколько секунд на серп кредитора села муха. Ее привлекли невидимые для глаза следы крови. За ней последовала вторая муха, потом третья… И тогда следователь обвинил кредитора. Тот «кинулся ему в ноги» и во всем признался. Попытка скрыть преступление не удалась: его выдали жужжащие у его ног насекомые…

Этот учебник был написан Сун Цы в XIII веке и столетиями оставался главным руководством для следователей Восточной Азии.

«Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений» — древнейший трактат по судебной медицине. В течение 700 лет его дополняли и переписывали. Еще в прошлом веке китайские чиновники брали его на место преступления. А когда первые португальские торговцы достигли Китая в начале XVI века, их поразило, что местные суды приговаривают к смертной казни лишь после досконального изучения фактов. Возможно, современные судебные энтомологи обладают более широкими и более глубокими знаниями, но они продолжают традицию тщательного расследования, которая в свое время удивила португальских купцов.

Обычно судебная энтомология помогает установить время смерти. Эта информация зачастую важна для проверки алиби подозреваемого, его виновности или невиновности. В ее основе лежит то печальное обстоятельство, что трупом есть кому полакомиться.

Когда патологоанатомы (см. главу 4) изучают труп, прежде всего они пытаются установить время смерти по трупному окоченению, охлаждению трупа и гниению. Однако примерно через два-три дня эти часы перестают тикать. И тогда нужно обращать внимание на насекомых. Ибо разные виды насекомых являются в «буфет» в разное время и в определенной последовательности. Опираясь на знание этой последовательности, энтомологи способны определить время смерти. Таким образом, насекомое царство невольно помогает погибшим жертвам найти убедительные улики против убийц.

Большинство судебных энтомологов начинают с увлечения насекомыми, а не с юриспруденции. С годами появляется опыт, позволяющий интерпретировать результаты расследования уголовных дел на основе наблюдений за насекомыми, которые можно предъявить в суде в качестве убедительных доказательств. Однако задачи увлеченного энтомолога — тщательно отбирать и сортировать информацию, вскрывать причины странного поведения, обосновывать теории фактами — согласуются с целями здоровой правовой системы.

Одним из основателей современной судебной энтомологии был Жан-Пьер Меньен. Как и Сун Цы, он написал книгу, завоевавшую удивительную популярность. Называлась она «Фауна трупов» (Les faune des cadavres, 1893). Меньен заметил, что трупы животных привлекают сотни видов насекомых. И как ветеринар, служивший во французской армии, он имел все возможности выявить последовательность, в которой они стекаются к трупам, что более детально описано в его ранней книге «Фауна могил» (Faune des Tombeaux). Он сделал рисунки множества видов (особенно клещей и мух) на разных стадиях развития — от личинок до взрослого состояния — и опубликовал свои иллюстрации для широкой аудитории.

Тщательные наблюдения и понимание временны́х изменений, которые демонстрировал Меньен, задали тон новой научной дисциплине: судебной энтомологии. Скрупулезность его исследований позволила выявить взаимосвязи между насекомыми и трупом, которые стали учитываться в юриспруденции. Меньена вызывали в качестве эксперта в 19 расследованиях во Франции. И все же энтомология считалась наукой случайной и бессистемной. Слишком уж много факторов энтомологам приходилось учитывать: температуру, положение тела, вариации почвы, климата и растительности. В XIX веке они не имели в своем распоряжении и необходимых технологий. И все же европейские и американские ученые оценили труды Меньена и на протяжении ХХ века активно искали способы точнее выявлять виды насекомых и лучше понимать стадии их развития.

В 1986 году Кен Смит, энтомолог из лондонского Музея естественной истории, написал «Учебник судебной энтомологии», посвятив его Жану-Пьеру Меньену. Это был настоящий прорыв. Смит собрал всю доступную информацию по насекомым-падальщикам, особенно мухам, и показал намного точнее, чем кто-либо прежде, как с их помощью устанавливать время смерти. Это был очень практичный учебник, пригодный для использования при расследовании. Он описывал последовательность появления насекомых у погребенных трупов, у оставленных без погребения и у брошенных в воду. Кроме того, Смит был отличным систематиком и создал руководства по идентификации, которые используются и в наши дни. Читая учебник вместе с руководствами, можно выяснить, где мухи впервые нашли труп, даже если впоследствии труп переложили в другое место.

Преемник Кена Смита в Музее естественной истории — высокий жизнерадостный Мартин Холл — уверенно шагает по музейным галереям и воодушевленно рассказывает об экспонатах. Его увлечение 30 миллионами образцов, которыми он заведует, очевидно и заразительно.

Свою должность в музее он совмещает с работой судебного энтомолога. В любой момент у него может зазвонить мобильный телефон: полиция просит оставить все дела и поспешить на место преступления. «Собирать насекомых с трупа неприятно, — говорит он, — но даже удивительно, насколько профессиональный интерес перевешивает».

Увлечение Мартина возникло еще в детстве, на Занзибаре, у восточного побережья Африки. Там он осознал, что москитная сетка, висящая над кроватью, удерживает насекомых в его мире еще эффективнее, чем мешает в него проникнуть. И каждый вечер его засыпающий мозг улавливал, как ползают, жужжат или летают богомолы, палочники, а иногда даже летучие мыши.

Он учился в Англии, потом вернулся в Африку, где семь лет изучал муху цеце. Однажды он увидел огромный труп взрослого слона в саванне. Труп облепили бесчисленные личинки. Неделей позже Мартин вернулся и обнаружил лишь гигантский скелет, объеденный дочиста. Еще неделя — и падальные мухи тучами закружили вокруг остова. «Поразительное зрелище. Хотя были и другие падальщики вроде гиен и стервятников, именно личинки поглотили 40–50% биомассы». Слон превратился в миллион мух, а начинающего энтомолога пленяла жизнь…

Своим энтузиазмом Мартин заражает всех. Когда я была у него в музее, он быстро увлек меня «за кулисы» и провел по десяткам каменных ступеней на вершину одной из готических башен, откуда открывается замечательный вид на Лондон. Но я пришла не любоваться видами. Я хотела вникнуть в эксперименты, с помощью которых Мартин и его команда раздвинули границы своих знаний. В этом мире знакомые предметы обретают иной смысл. В переносных чемоданах лежат свиные головы: ученые выясняют, каким мухам удастся отложить яйца в зазорах застежки-молнии. В клетках для собак гниют свиные тушки. Пластиковые коробки для сэндвичей наполнены личинками. Вид у всего этого крайне неаппетитный. Чуть позже Мартин предложит мне сэндвич. Нет уж, спасибо…

Среди насекомых экспонатов есть и такие, которые сыграли свою роль в истории. Показав мне одну из склянок, Мартин тихо произнес: «Это знаменитые личинки. Из дела Бака Ракстона».

Дело Бака Ракстона — одно из самых известных в истории английской криминалистики. Оно стало вехой в судебной практике по нескольким причинам, но судебные энтомологи вроде Мартина Холла знают его как первый в Великобритании случай, когда насекомые помогли раскрыть преступление. Дело стало сенсацией. Осенью 1935 года о нем взахлеб писали газеты.

Бак Ракстон был врачом отчасти парсийских, отчасти французских кровей. Учился в Бомбее, затем поселился на севере Англии. Жил с шотландкой по имени Изабелла (окружающие знали ее как «миссис Ракстон») и тремя детьми. До него все врачи в Ланкастере были белыми, что делало его очень популярным, особенно среди пациентов победнее.

Одним воскресным утром доктор Ракстон открыл входную дверь щуплому девятилетнему мальчику, за которым стояла мать, укрывавшая его от осеннего холода. «Извините, — сказал доктор, — не могу сегодня оперировать. Жена уехала в Шотландию. В доме только мы со служанкой. Скоро придут маляры, а нам нужно перенести ковры наверх. Видите, у меня руки перепачканы». Несчастной женщине ничего не оставалось, как увести сына, впрочем, ее удивило, что рука, которую доктор высунул наружу, казалась совершенно чистой.

В семье Ракстонов действительно работала служанка: 19-летняя Мэри Роджерсон. Через несколько дней после инцидента у двери семья сообщила о ее исчезновении. Полиция навестила доктора Ракстона, и тот сообщил, что жена со служанкой уехали в Блэкпул и он думает, что у жены есть любовник. Изабеллу же в последний раз видели, когда она уезжала из Блэкпула в 23:30, проведя вечер с друзьями. Вообще она любила повеселиться, что было причиной постоянных семейных ссор. Доктор Ракстон обвинял жену в изменах, нередко устраивая ей скандалы на глазах Мэри.

Когда следователи пришли к нему во второй раз, Ракстон заявил, что Изабелла и Мэри поехали в Эдинбург. Но людям рот не закроешь. В Ланкастере пошли пересуды. Ракстон был уважаемым человеком, но говорили, что летом их перепалки с женой стали особенно шумными и что неспроста исчезла Изабелла.

Затем 29 сентября женщина, проходившая по мосту над оврагом неподалеку от Моффата — на дороге из Карлайла в Эдинбург, c ужасом осознала, что видит на его склоне торчащую из почвы человеческую руку. Она вызвала полицию, которая обнаружила 30 кровавых пакетов с различными частями тела, завернутыми в газету. В следующие несколько дней полицией и обычными людьми в той же местности были найдены и другие части тела. В итоге нашли 70 частей, принадлежавшим двум телам. Без сомнения, трупы расчленили, чтобы помешать идентификации (кончики пальцев были отрезаны), причем сделал это человек, сведущий в анатомии.

Личинки, питавшиеся гниющими останками, были отосланы в Эдинбургский университет. Энтомологи определили, что это один из видов падальных мух (каллифорид). Так выяснилось и время убийства: 10–12 дней назад. Поэтому полиция связала найденные останки с исчезновением Изабеллы и Мэри.

Для начала уже немало. Однако улики против Бака Ракстона не ограничивались личинками. Патологоанатом и судебный медик из университетов Глазго и Эдинбурга тщательно реконструировали тела жертв. Они наложили фотографии живой Изабеллы на фотографии одного из черепов, после чего стало ясно, что череп принадлежит Изабелле. А вот еще деталь: некоторые части тела были завернуты в приложение к газете Sunday Graphic, которое распространялось только лишь в Ланкастере и Моркаме 15 сентября. Еще некоторые части были завернуты в одежду, принадлежавшую детям Ракстонов.

Ракстону явно изменила выдержка. Спеша убраться от оврага и вернуться в Ланкастер, он наехал на велосипедиста. Велосипедист записал номер его автомобиля. Этот номер прямиком привел к машине Ракстона. Дата несчастного случая точно сходилась с данными, основанными на личинках и Sunday Graphic.

И последний элемент головоломки — знание местных особенностей. Вода в ручье 19 сентября еще была. На тот момент тела уже находились там, поскольку некоторые его части, например торчащая рука, находились на уровне, которого достигал поток.

Бака Ракстона арестовали и обвинили в убийстве. Через девять месяцев после преступления его повесили в манчестерской тюрьме Стрейнджвейс. Мы никогда не узнаем точных обстоятельств того преступления, получившего название «убийство-головоломка». Однако аутопсия показала, что, скорее всего, Ракстон задушил жену голыми руками. А служанке перерезал горло: видимо, чтобы она не рассказала о преступлении.

Свидетельство насекомых — лишь часть мозаики, составляющей общую картину. Однако успех методов, использованных в деле Ракстона, увеличил доверие публики и специалистов к возможностям криминалистики, в том числе судебной энтомологии. Люди поняли: даже если бы Ракстон завернул расчлененные останки в белые бумажные пакеты, а не в местную газету, если бы не сбил велосипедиста и даже если бы его не подвел ручей, на него указали бы личинки. Поэтому интерес к судебной энтомологии усилился.

Значительную часть жизни Мартин Холл посвятил падальным мухам: насекомым, которые особенно часто слетаются на падаль. Это семейство насчитывает около 1000 видов. По ряду причин Мартин считает падальных мух «золотым стандартом» криминалистики. Благодаря острому обонянию, способному за 100 с лишним метров уловить малейшие следы крови и гниения, они облепляют трупы быстрее других насекомых. Стадии их развития хорошо изучены и задокументированы, поэтому они обычно лучше всего показывают минимальное время, прошедшее с момента смерти. И поскольку в Великобритании обитает много их региональных разновидностей, эти мухи могут показать место убийства, даже если тело подбросили куда-то еще.

Другие семейства насекомых пользуются обонянием, пока не подлетят к пище достаточно близко, чтобы подключить зрение. Падальная муха же задействует обоняние до тех пор, пока не опустится на предмет, источающий запах. Поэтому очень сложно спрятать тело так, чтобы мясные мухи не нашли его. Допустим, тело находится под половицами. Запах гниения постепенно просочится сквозь щели, и мухи будут проползать к телу.

Но даже если тело изолировать от внешней среды, ключи к его местонахождению могут быть заметны. Несколько лет назад в американском штате Индиана пропал человек. Полиция, которая разыскивала его, наткнулась на закрытый колодец, над которым растерянно кружили мухи. Оказывается, убийца сбросил в него тело. Колодец был достаточно хорошо закрыт, чтобы насекомые в него не попали. Но легкий запах гниения просочился сквозь щели. Так облако мух стало своего рода надгробным камнем. Их привлек запах, распознать который было не под силу человеческому обонянию.

Незадолго до того, как Барак Обама стал президентом в 2009 году, падальная муха жужжала вокруг его головы во время интервью на канале CNBC. Затем она села на тыльную сторону левой ладони, и Обама быстро прихлопнул ее правой рукой. «Неплохо исполнено?! — воскликнул он». В 2013 году на президента села еще одна муха, на сей раз между глаз. Получилась хорошая фотография. Однако когда Мартин Холл видит подобные сцены, у него сразу возникает мысль: а если бы президент был не в состоянии отделаться от мух? «Они бы занялись его телом. Самки, готовые отложить яйца, нашли бы подходящее место, скажем, в отверстиях головы — ноздрях, глазах и рте. Они отложили бы яйца».

И начался бы пир… В 1767 году Карл Линней, создатель единой системы классификации животного мира, заметил, что «три мухи поглощают труп лошади так же быстро, как и лев». Это неожиданное наблюдение стало возможным благодаря новаторским исследованиям итальянца Франческо Реди. В 1668 году он доказал с помощью серии экспериментов, что личинки не появляются в трупах сами по себе, а выводятся из яиц, отложенных мухами.

Как только самка падальной мухи отложит яйца, биологические часы начинают тикать. На весь цикл в разгар лета в Великобритании уходит дней 15. Чтобы из яйца вывелись личинки, нужно около дня. Личинка зарывается в гниющую плоть с помощью двух ротовых крючков. Поскольку она ест и дышит органами, находящимися на противоположных концах тела, то может одновременно есть и дышать круглые сутки. В течение следующих четырех дней она ненасытно питается и увеличивается раз в 10 (от 2 мм до 2 см). Затем набухшая личинка отваливается от тела, подыскивая темное место, где ей не грозит быть съеденной другими падальщиками: птицами и лисами. Если дело происходит на улице, она зарывается на 15 см в почву. Если в доме — ей подойдет нижняя часть шкафа или пространство между половицами. В темноте и безопасности личинка окукливается, а ее внешний слой затвердевает, образуя оболочку. Дней через 10 взрослое насекомое взламывает свой каркас и улетает. Если же окукливание происходит в почве, ей еще нужно проделать туннель к поверхности. Путь к свободе нелегок. Муха использует в качестве тарана мешочек на своей голове, наполняя его кровью, и за счет его пульсации сдвигает почву, пробираясь наружу. Достигнув поверхности, она расправляет крылья и почти сразу начинает спариваться. Через два дня самка откладывает яйца, иногда на труп, который вскормил ее. Впрочем, поскольку за неделю личинки способны поглотить 60% человеческого тела, от трупа уже немного остается.

В лесах и спальнях, на аллеях и пляжах, куда вызывает Мартина Холла полиция, он слышит странную музыку — гудение роящихся мух. Многое довелось ему повидать и многие запахи ощутить. «Иногда говорят о "сладком запахе тлена". Но он может быть не только сладким, но и практически невыносимым. Мне попадались случаи, когда верхняя часть туловища была полностью скелетирована, поскольку высовывалась из спального мешка, а нижняя выглядела так, словно человек умер не очень давно. Вроде бы ничего ужасного, но откроешь мешок — и запах сбивает с ног. Смрад идет не только от трупа, но и от личинок, которые его облепили. Они выделяют много аммиака, и это невыносимо».

Насекомых, собранных с трупов, энтомологи иногда получают от экспертов. Однако Мартин предпочитает лично выезжать на место происшествия. Так больше вероятность, что суд учтет информацию, основанную на найденных образцах. А еще Мартин не упускает шанс поискать в тех местах, куда иной и не подумает заглянуть. Ищет личинки на трупе и куколки под слоем почвы. Пытается найти самые старые образцы: это покажет, когда мухи обнаружили труп, а значит, позволит точнее установить время смерти. Одни личинки Мартин убивает в кипящей воде и сохраняет в этиловом спирте, а другим сохраняет жизнь. Чем выше температура, тем быстрее развиваются личинки. Поэто­му Мартин устанавливает термометр, который ежечасно фиксирует температуру в течение следующих 10 дней. Он запрашивает данные за последние пару недель у метеостанции, расположенной ближе всего к месту происшествия, чтобы приблизительно выяснить температуру, при которой развивались личинки.

В лаборатории Мартин идентифицирует сохранившиеся личинки. «Даже виды, связанные между собой тесным родством, развиваются с разной скоростью. И если тут дать маху, полиция получит ошибочную информацию». Для проверки идентификации он инкубирует личинки, пока они не станут мухами. Тщательно оценивает анатомию сохранившихся личинок: на какой стадии развития они находятся. Соединив эти данные с данными о температуре, выстраивает график, который показывает, когда первая муха отложила яйца. Обычно это очень важная информация: самая ценная, какую может дать энтомолог следователям.

Но что, если труп лежал дольше семи дней, которые необходимы для окукливания личинки? Могут ли энтомологи заглянуть в более отдаленное прошлое? Все больше и больше узнавая о насекомых, ученые лучше понимают, как читать биологические часы куколок.

За 10 дней куколка превращается во взрослое насекомое. Именно эта метаморфоза придает насекомым загадочность, столетиями удивляя поэтов и энтомологов. Раньше наблюдать такое было невозможно: сквозь оболочку ничего не видно. Однако с помощью рентгеновских лучей и миниатюрных компьютерных томографов Мартин и его команда в Музее естественной истории сделали шаг вперед. Надежно описав темпы развития личинок падальных мух, они сосредоточились на старении куколки: «На тридцатом часе я сделал рентгеновский снимок образца и увидел лишь личиночные ткани. Попил чаю, через три часа вернулся в лабораторию — образцы совершенно изменились. На месте однородной личиночной ткани ясно просматривались голова, грудная клетка, брюшко, развивающиеся ноги и крылья».

Может показаться, что судебные энтомологи, вооруженные новейшими открытиями, начинают выдавать результаты предельной точности. Однако присяжные и начинающие энтомологи не должны обольщаться на сей счет. В 1994 году программу Би-би-си под названием «Свидетелем была муха» сопровождал рисунок: увеличительное стекло (из тех, что были у Шерлока Холмса) занесено над личинкой. Личинка держит плакат с надписью: «Убийство произошло в пятницу, в 15 часов». Забавно, но неверно. Личинки не скажут, когда произошло убийство. По ним лишь можно узнать, когда мухи отложили яйца в труп, а значит, к какому моменту человек точно был мертв. Теплым летом иногда получается сузить «окно», скажем, до пятницы или даже до дневного времени пятницы. Однако ожидать, что энтомолог назовет час преступления, — все равно что в ноябре спрашивать у метеоролога погоду на Рождество. Точность снижают многие факторы.

Один из этих факторов — стадность личинок. Они питаются не поодиночке, а массой, целой ордой, при этом выделяется аммиак, разъедающий ткани. Их пищеварительная деятельность столь интенсивна, что они разогревают труп подчас до 50°C. Это удобно для мушиного семейства, поскольку теплые условия ускоряют рост, но крайне неудобно для энтомологов, пытающихся построить временной график. Правда, личинки образуют большой жар лишь на поздних стадиях развития. Поэтому чем раньше энтомолог доберется до них, тем меньше будет воздействие их массы.

А если самые старые личинки обнаружить невозможно, поскольку все они стали мухами? Тогда энтомолог может взять за основу наблюдения Жана-Пьера Меньена о последовательности, в которой насекомые стекаются к трупу. Когда труп начинает высыхать, его заселяют различные семейства мух: сырные мухи, серые мясные мухи, мегазелия скалярис и т.д. Когда он становится слишком сухим для личинок, приползают жуки, обладающие более мощным жевательным механизмом. Они поедают иссохшую плоть, кожу и связки. И наконец, над волосами трудятся личинки моли и клещи, оставляя лишь скелет, символизирующий ушедшую жизнь. Все эти виды следуют своему графику. С его помощью энтомолог может приблизительно выяснить время смерти.

В 1850 году штукатур обнаружил за камином одного из домов в Париже мумифицированного ребенка. Молодую пару, жившую в доме, заподозрили в убийстве, но доктор Бержере Д'Арбуа исследовал насекомых и пришел к выводу, что в 1848 году тело «обработали» серые мясные мухи (они отличаются от большинства других мух тем, что откладывают в гниющую плоть и открытые раны не яйца, а живых личинок), а в 1849 году в тело, уже иссохшее, откладывали яйца клещи. Тогда под подозрение попали прежние жильцы дома. Их арестовали и впоследствии осудили.

Иногда загадку представляет не время смерти, а что-то другое. Некоторое время назад в Ливерпуле был такой случай. Полиция обыскивала дом подозреваемого и нашла множество пустых пупариев (личиночных шкурок). Поначалу думали, что дело в мертвом голубе на чердаке. Но все же странно: почему пупариев так много? Ведь у темно-коричневых оболочек не спросишь, когда из них вылупились мухи… Потом следователю пришла в голову идея послать оболочки на токсикологическую экспертизу. Результаты оказались поразительными. Пупарии содержали следы метаболитов героина. Поскольку голуби героином не питаются, были сделаны дополнительные тесты. Мартин объясняет: «Личинки впитывают целый коктейль из ДНК. Вещества попадают в спину. Пупарий — это шкурка личинки последнего возраста, и на ней могут оставаться следы человеческой ткани». Когда пупарии подвергли дополнительному исследованию, на них обнаружились следы человеческой ДНК, которая соответствовала ДНК пропавшего наркомана. Тогда за владельца дома взялись всерьез. На основании ряда улик он получил пожизненный срок за убийство. От тела жертвы он избавился, но о свидетельстве насекомых не подумал.

Более типичный случай в судебной энтомологии — когда определение времени смерти играет решающую роль на суде. Десятилетняя англичанка Саманта познакомилась в парке с мужчиной лет 30. Он завоевал доверие девочки, угостил конфетами. Вернувшись домой, Саманта рассказала матери о новом знакомце, но та не придала этому значения. Через некоторое время девочка вновь встретила этого человека, и он пригласил ее к себе в гости. Ничего страшного не случилось. Последовали новые встречи: девочка и мужчина ходили на прогулки, смотрели телевизор. Иногда к ним присоединялись его приятели и приятельницы. В итоге Саманта позвала его к себе домой, и очень скоро у него начался роман с ее матерью. А через несколько недель он обольстил и Саманту. Обида, злоба, негодование стали постоянными спутниками жизни всех троих. Потом Саманта исчезла.

Полиция начала поиски и быстро обнаружила ее тело под грудой битого кирпича и камня в подвале больницы. Девочка была убита сильным ударом тяжелым предметом в левый висок. Для осмотра тела пригласили видного судебного энтомолога Закарию Эрзинчлиоглу. Он нашел в теле крохотные личинки и яйца мух: по его расчетам, девочка умерла вскоре после того, как ее видели с мужчиной. В суде тот поначалу отпирался, но уже в середине процесса, когда представили данные, основанные на личинках, во всем признался. После того как девочка пригрозила сообщить матери о том, что он делает с ней, он нашел способ заставить ее замолчать…

В ходе 30-летней судебной карьеры Закария Эрзинчлиоглу помог расследовать более 200 убийств и написал о множестве других. Однако его яркие мемуары «Личинки, люди и убийства» (Maggots, Murder and Men, 2000) гораздо богаче, чем можно подумать по названию. Например, он описывает случай, имевший место в Финляндии. Однажды утром государственный чиновник, войдя в свой кабинет, обнаружил под краем ковра несколько крупных личинок. Он позвал уборщицу и спросил, когда она в последний раз делала уборку. Она ответила: «Вчера вечером». Он просто не мог поверить, что такие «жуки» могут появиться за одну ночь, и немедленно уволил женщину.

Однако этот типичный бюрократ сохранил несколько личинок, а впоследствии воспользовался возможностью показать их профессору Хельсинкского университета. Оказалось, что это личинки падальной мухи в стадии миграции. Они закончили питаться (возможно, крысой где-то в здании) и поползли искать место для окукливания. И за ночь вполне могли по­явиться в кабинете. Испытывая угрызения совести, пристыженный чиновник связался с уволенной сотрудницей и предложил ей вернуться на работу…

Постепенно наука начинает играть все большую роль на службе правосудия. Факты, установленные в абстрактном мире лаборатории, используются в жестоком, реальном мире криминалистики. «В научной среде все иначе, — объясняет Мартин, — а тут испытываешь настоящее удовлетворение, когда знания о насекомых так быстро приносят пользу. Многие ученые, не только энтомологи, годами работают на износ, а плодов своего труда не видят. А я часто уже спустя несколько месяцев вижу, что мои усилия не пропали втуне».

Мартин вспоминает случай в Йоркшире. Один старик продал за бесценок всю свою старинную мебель незнакомцу, которому удалось — слово за слово — попасть в дом. Аферист сказал, что в мебели поселился жук-точильщик, продемонстрировал в доказательство личинки с пола и скрылся с добычей. Крайне расстроенный, старик позвал соседа. Сосед подобрал несколько личинок, оставшихся на полу, и отдал их в полицию, которая в свою очередь связалась с Мартином. Тот быстро установил, что это личинки караморов (комаров-долгоножек), которые питаются растениями и совершенно не интересуются деревом.

Мартин рассказывает: «К счастью, мошенника удалось найти, и мебель вернули старику. Даже суровый йоркширский полицейский чуть не прослезился, рассказывая мне, как обрадовался бедняга возвращению своего добра. А все благодаря знанию насекомых». Да, бывают у подобных историй и счастливые концы. Но вообще энтомологические улики не всегда надежны, особенно в условиях состязательного судопроизводства.

В пятницу 1 февраля 2002 года Бренда Ван Дам отправилась с двумя подругами в бар в Сан-Диего (Калифорния), а троих детей оставила дома с мужем. Домой вернулась в два часа ночи. Лишь проснувшись утром, она обнаружила, что нигде нет Даниэллы, ее семилетней дочери. Женщину охватила паника. Ведь в последний раз она видела дочку вечером, когда та писала что-то в своем дневнике, а ее отец и братья играли в видео­игры.

Полиция опросила соседей и выяснила, что инженер Дэвид Уэстерфилд, живший двумя этажами ниже, уехал на выходные в своем автодоме. Остальные соседи были дома. Еще выяснилось, что несколько дней назад Даниэлла с матерью стучались в дверь Уэстерфилду, продавая герлскаутское печенье. 4 февраля Уэстерфилда взяли под круглосуточное наблюдение. Полиция произвела обыск в его автодоме и обнаружила детскую порнографию, несколько волосков Даниэллы, а также отпечатки ее пальцев и следы ее крови. В ходе поисков, в которых участвовали сотни волонтеров, обнаженное тело Даниэллы было найдено 27 февраля в зарослях сухого кустарника возле дороги. Ее ссохшаяся кожа была почти полностью мумифицирована.

На суде энтомологические улики были в числе главных. Уникальный факт: для показаний вызывали четырех энтомологов. В теле Даниэллы было совсем немного личинок. Энтомологи, вызванные защитой, пытались доказать, что мухи отложили яйца в середине февраля. Защита утверждала, что это произошло уже после того, как за Уэстерфилдом установили слежку, а значит, он не мог подбросить ее тело на обочину дороги. Прокурор обвинял энтомолога, выступавшего со стороны защиты, в использовании неправильных метеорологических сводок. Он презрительно спрашивал его, сколько ему заплатили, намекая на небеспристрастность экспертизы. В результате поднялся такой шум, что слушания пришлось отложить.

Энтомологи, вызванные обвинением, датировали инфестацию мясными мухами 9–14 февраля, то есть через несколько дней после того, как Уэстерфилда взяли под наблюдение (4 февраля). Однако они утверждали, что позднее появление насекомых на трупе и небольшое их количество могут объясняться другими факторами. Необычайно сухая погода — самая сухая за последнее столетие — вытянула влагу из тела Даниэллы, сделав его менее привлекательным для личинок. Возможно, ее тело было покрыто одеялом, которое затем унесли собаки. Муравьи могли похитить яйца и личинки, появившиеся на трупе раньше всего. Эти гипотезы опровергал энтомолог, выступавший со стороны защиты.

Дэвида Уэстерфилда признали виновным в похищении и убийстве и поместили в камеру смертников. В Калифорнии период ожидания, пока смертный приговор будет приведен в исполнение, составляет в среднем 16 лет. И Уэстерфилд по сей день продолжает заявлять о своей невиновности. В 2013 году он подал официальное прошение о новом слушании. Верховному суду еще предстоит с этим разбираться.

Противоположные выводы четырех экспертов, выступавших по делу Уэстерфилда, нанесли урон репутации судебной энтомологии. И дело не в том, что кто-то из них действовал по чьей-то указке. Просто это был трудный случай с разноплановыми факторами: мало личинок, разные сводки погоды, повышенное внимание прессы. Лишь один из энтомологов имел возможность осмотреть тело на месте происшествия. Вообще успеху науки больше всего способствуют совместные усилия. Если бы ученые сопоставили свои находки, не подвергаясь внешнему давлению — как часто и бывает в английской системе правосудия, им наверняка удалось бы снять часть разногласий.

Со времен «убийства-головоломки» Бака Ракстона в 1935 году англичане мало-помалу оценили значение судебной энтомологии. Пожалуй, сейчас ее репутация высока как никогда благодаря международному успеху телесериала «C.S.I.: Место преступления», главный герой которого Гилберт Гриссом зачастую использует насекомых для раскрытия преступлений. Да и в реальной жизни энтомологи подчас находят удивительные способы обратить науку на пользу правосудию. Не так давно в Соединенных Штатах передвижения подозреваемого удалось отследить благодаря следам насекомых, разбившихся о лобовое стекло его автомобиля.

Однако такие чудеса случаются нечасто. Основная часть работы судебных энтомологов состоит в детальной проработке огромных объемов информации и умении различать насекомых, которые мы сочли бы идентичными. Энтомологи, тяготеющие к криминалистике, вступают в область, которая ставит сложные эмоциональные и интеллектуальные задачи. Пытаясь прочесть под микроскопом показания биологических часов, они должны использовать свои знания и навыки по максимуму. Ведь какими бы ни были виды насекомых, они не любят выдавать свои тайны.

ГЛАВА 4

ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ АНАТОМИЯ

И, чтобы отнять у нее [смерти] главный козырь, изберем путь, прямо противоположный обычному. Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом.

Монтень. Опыты (I: 20)[5]

Поэт Джон Донн напоминает нам: «Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством». Это благородные слова. И все же не будем отрицать: нас больше затрагивает чья-то внезапная и насильственная смерть, если она имеет какое-то отношение, пусть отдаленное, к нам самим. Так для меня было в случае с Рэйчел Маклин, которая училась в том же маленьком колледже Оксфордского университета для женщин, что и я. Мы никогда не были знакомы, но я не могу избавиться от ощущения некоторой причастности к ней и ее судьбе.

Девятнадцатилетняя Рэйчел Маклин училась в Колледже святой Хильды, когда за ней стал ухаживать Джон Тэннер. Через 10 месяцев отношений, 13 апреля 1991 года, он сделал ей предложение. Такую важную новость любая девушка сообщила бы всем друзьям. Но в следующие несколько дней никто из знакомых в колледже, да и во всем университете, не видел Рэйчел. Прилежная, дружелюбная, открытая — никто не мог поверить, что она взяла и уехала, никому ничего не сказав. Тэннер звонил ей домой и просил позвать ее к телефону, но соседка по дому отвечала, что не знает, где Рэйчел.

Руководство колледжа беспокоилось все сильнее и через пять дней уведомило полицию. Полицейские связались с Тэннером — он жил в Ноттингеме, где учился в университете, — и тот сообщил, что в последний раз видел подругу 14 апреля 1991 года в Оксфорде, когда уезжал на поезде в Ноттингем, а она помахала ему рукой с платформы. Длинноволосый молодой человек, с которым они познакомились в станционном буфете, предложил подвезти ее обратно на Аргайл-стрит.

Тэннер сотрудничал с полицией, помогал в поисках и даже принял участие в телевизионной реконструкции ее отъезда со станции в Оксфорде, чтобы освежить память тех, кто мог видеть Рэйчел. По-видимому, это был первый убийца, который участвовал в такой реконструкции. На пресс-конференции он взволнованно говорил друзьям и репортерам, что они с Рэйчел любили друг друга и собирались пожениться.

Однако полицейские заподозрили, что Тэннер что-то скрывает. Они подговорили репортеров задать ему провокационные вопросы, например: «Это вы убили Рэйчел?» То, как он отвечал — с глупой ухмылкой, без особых эмоций, убедило полицию, что он знает об исчезновении больше, чем говорит.

В доме на Аргайл-стрит, где Рэйчел жила вместе с подругами, был произведен обыск. Однако казалось, что все в порядке. Половицы никто не трогал, и ничто не выглядело подозрительным. Детективы почти отчаялись найти улики, которые позволили бы арестовать Тэннера или хотя бы надавить на него. Водолазы обшарили реку Червелл, а другие сотрудники прочесали близлежащие кустарники.

Тогда полиция попросила муниципальный совет выяснить, есть ли в доме на Аргайл-стрит подвал. Поступил ответ: подвала нет, но некоторые дома на этой улице построены на свайном фундаменте. А значит, под полом есть пространство.

Вооруженные этой информацией, 2 мая полицейские произвели в доме повторный обыск. И на сей раз нашли тело Рэйчел, частично мумифицированное, под лестницей. Тэннер просунул ее в 20-сантиметровое пространство внизу шкафа под лестницей и затолкнул в подпол. Хотя с момента гибели прошло 18 дней, тело почти не разложилось. Холодный и сухой воздух, проходивший сквозь пустотелый кирпич, высушил кожу.

Однако находкой тела заканчивается лишь первая часть расследования. После этого патологоанатом начинает собирать факты, которые лягут в основу обвинения. В случае с убийством Рэйчел Маклин эта задача была возложена на Иана Уэста, руководителя отделения судебной медицины в лондонской больнице «Гайс Хоспитал». В ходе аутопсии он обнаружил синяк размером 1 см слева от гортани Рахили и четыре пятнышка справа от гортани. Он сфотографировал их, а также петехии — точечные кровоизлияния на лице и глазах. Внутренний осмотр показал перелом хрящей гортани. Все эти травмы указывали на смерть от удушения. На голове также не хватало пучка волос. По мнению Уэста, он вырвался, когда Рэйчел пыталась ослабить хватку на своем горле.

Когда полиция предъявила Джону Тэннеру улики, основанные на данных экспертизы, он не выдержал и сознался в убийстве. На суде он сказал: «В ярости я набросился на нее и схватил ее за горло. Думаю, я потерял власть над собой, поскольку последующее помню лишь смутно». По его словам, он убил Рэйчел после того, как она призналась, что изменила ему. А потом провел ночь возле ее бездыханного тела. Утром же стал искать, куда бы его спрятать. Затолкал труп в зазор внизу подлестничного шкафа и сел на поезд до Ноттингема. Тэннера приговорили к пожизненному заключению. В 2003 году он был освобожден и вернулся к себе на родину, в Новую Зеландию.

Судебная медицина напоминает пазл. Патологоанатом должен зафиксировать все необычные детали, обнаруженные на теле и внутри тела, и на основании этих обрывков информации попытаться восстановить прошлое. Человек всегда хотел понять, почему умерли его близкие. Неслучайно само слово «аутопсия» восходит к древнегреческим словам, означающим «видение собственными глазами». Аутопсия — попытка утолить любопытство с помощью медицины.

Первый известный нам случай судебной аутопсии относится к 44 году до нашей эры, когда врач Юлия Цезаря сообщил, что из 23 колотых ран, нанесенных консулу, смертельной была только одна: между первым и вторым ребром. Во второй половине II века нашей эры греческий врач Гален создал очень авторитетные трактаты по анатомии, основанные преимущественно на диссекции обезьян и свиней. Несмотря на недостаточную солидность базы, его анатомические теории доминировали до XVI века, когда Андреас Везалий описал нормальное строение тела и отклонения, став предтечей современной патологической анатомии — науки о болезнях.

Эпохальный учебник Везалия «О строении человеческого тела» (1543) посвящен Карлу V — императору Священной Римской империи, в чье правление произошел прорыв в судебной медицине. Впервые в истории этого государства были введены правила уголовного судопроизводства. Они устанавливали, какие преступления считать серьезными (например, ведьм сжигали), давали судам полномочия распоряжаться о расследовании тяжких преступлений. Эти правила, вкупе именуемые «Каролинский кодекс», обязывали судей консультироваться с хирургами в тех случаях, когда кого-то подозревали в убийстве, что было важным шагом в развитии судебной медицины.

Каролинский кодекс был принят в значительной части континентальной Европы, и врачи играли все более заметную роль в залах суда. К числу этих врачей принадлежал Амбруаз Паре, «основоположник судебной медицины». В своих трудах он писал о влиянии насильственной смерти на внутренние органы, объяснял, как выявить смерть от удара молнии, утопления, удушья, отравления и апоплексического удара; показывал, как опознать насильственный характер смерти младенцев и как отличить раны, полученные человеком при жизни, от ран, причиненных после смерти.

По мере расширения знаний о человеческом теле происходило становление науки. В XIX веке многое для развития судебной медицины и в Британии, и в других странах сделал Альфред Суэйн Тейлор. Его главный «Учебник медицинской юриспруденции» (A Manual of Medical Jurisprudence, 1831) выдержал 10 изданий еще при жизни Тейлора. К середине 1850-х годов Тейлор выступил консультантом в 500 судебных делах, но узнал на своем опыте, что и судмедэксперты могут ошибаться.

В 1859 году Центральный уголовный суд в Лондоне рассматривал дело доктора Томаса Сметерста, обвиняемого в отравлении его любовницы Изабеллы Бэнкс. На суде Суэйн Тейлор за­явил, что налицо улика: следы мышьяка в бутылке, принадлежавшей Сметерсту. Последовал смертный приговор, но позже экспертизу Тейлора забраковали: по всей видимости, мышьяка в бутылке не было. Изабелла Бэнкс давно болела и умерла, вероятно, своей смертью. Сметерста помиловали: пришлось только отсидеть год за двоеженство. В Lancet и Times и самого Тейлора, и смертный приговор разнесли в пух и прах, а судебную медицину стали называть «грязной наукой». На долгие годы ее репутация была испорчена.

Состязательная система английского правосудия с ее театральностью предполагала, что встать на защиту доброго имени судебной медицины должен был яркий, харизматичный человек. Такой фигурой стал неотразимый Бернард Спилсбери. Красавец и блестящий оратор, он никогда не появлялся на публике иначе как во фраке, цилиндре и гетрах. Его искусство не вызывало сомнений. Он одинаково владел обеими руками и работал с трупом очень быстро и точно, а о своих находках рассказывал ясно и не злоупотребляя терминами.

Спилсбери любили и присяжные, и публика. Для газетчиков он был оплотом закона, о который разбиваются козни негодяев и убийц. После смерти криминалиста в 1947 году журнал Lancet назвал его «уникальным и непревзойденным судмедэкспертом». Спилсбери представлял обвинение более чем в 200 делах об убийстве.

Впервые общественность обратила на него внимание в 1910 году, когда он выступил экспертом на сенсационном процессе по делу доктора Хоули Харви Криппена. Американский гомеопат и продавец лекарств Криппен жил в Камден-тауне со своей женой Корой, певицей мюзик-холла, известной под псевдонимом Белль Элмор. Брак не сложился, а спустя какое-то время друзья заметили, что Кора совсем перестала появляться на людях. Доктор Криппен говорил им то одно, то другое: то она умерла, то уехала выступать в Америку. Это вызвало подозрения, и они обратились в полицию. Полиция допросила Криппена, обыскала его дом, но ничего не нашла. Однако следствие вызвало панику у Криппена, и он бежал со своей юной любовницей Этель Ле Нев на пароходе «Монт­роз» в Канаду. При этом Ле Нев оделась в мужскую одежду и выдавала себя за сына Криппена.

Их побег вновь разжег подозрения полиции. Впрочем, вторичный обыск в доме Криппена ничего не дал. Но сомнения остались, и полицейские провели третий обыск. Под кирпичным полом подвала были найдены человеческие останки: туловище, завернутое в кусок мужской пижамы.

Между тем капитан «Монтроза» обратил внимание на двух странных пассажиров на борту и, пока корабль не вышел из зоны связи, послал английским властям беспроводную телеграмму: «Имею сильные подозрения, что лондонский убийца Криппен находится среди пассажиров вместе с сообщницей. Сбрил усы, отращивает бороду. Сообщница переодета в мальчика. Манеры и телосложение, несомненно, принадлежат девушке». Тогда главный инспектор Дью из Скотланд-Ярда на быстроходном лайнере добрался до Канады раньше Криппена с любовницей и эффектно арестовал их, как только они прибыли. Это был первый арест, осуществленный с помощью беспроводной связи.

Для исследования останков полиция вызвала хирурга из лондонской Больницы святой Марии, а тот в свою очередь привлек к работе молодого Спилсбери. Спилсбери внимательно изучил записи врачей, лечивших Кору Криппен, и выяснил, что она перенесла операцию на брюшной полости. Аутопсия не определила пол трупа, но Спилсбери нашел следы токсических веществ.

На суде Спилсбери предъявил кусок кожи в формальдегиде, на котором был шрам, тело предположительно принадлежало Коре Криппен. Он передал его присяжным в стеклянном сосуде. В соседней комнате Спилсбери установил микроскоп. Так присяжные могли рассмотреть образцы ткани. Судмед­эксперт, выступавший на стороне защиты, пытался доказать, что это не след от шрама, а кожная складка, поскольку на ней есть волосяные мешочки. Однако присяжные поверили Спилсбери. Криппена признали виновным в том, что он опоил и убил свою жену. Его повесили в Пентонвилльской тюрьме в Лондоне, а похоронили, как он просил, с фотографией Ле Нев, которую не признали соучастницей преступления и оправдали.

Образцы ткани поныне хранятся в Королевской лондонской больнице. В 2002 году их изучил профессор Бернард Найт. Он не нашел очевидных следов операционного шрама. Более того, ДНК этих материалов вроде бы не соответствует ДНК некоторых потомков Коры Криппен, а сами останки принадлежат мужчине. Таким образом, перед нами парадокс: именно в том деле, которое сделало Спилсбери символом медицинской криминалистики, он мог трагически ошибаться.

Через пять лет после того, как Криппена повесили, Спилсбери участвовал еще в одном необычном деле, справиться с которым ему не помог бы ни анализ ДНК, ни какой-либо иной современный метод.

В воскресенье 3 января 1915 года бакингемширский садовод Чарльз Бернем присел выпить чаю и открыл газету News of the World. Увидев заголовок на третьей странице, он ахнул: «Смерть в ванной: трагедия с невестой на следующий день после свадьбы». Из короткого сообщения следовало, что некую Маргарет Ллойд нашли мертвой в ее квартире на севере Лондона. «Медицинское освидетельствование показало, что инфлюэнца в сочетании с горячей ванной могли вызвать обморок» — так завершалась статья. А почти годом раньше в ванной умерла дочь Чарльза Бернема, дело было в Блэкпуле, вскоре после ее свадьбы… Бернем отправился в полицию, и оказалось, что мужем Маргарет Ллойд был Джордж Джозеф Смит: человек, который ранее был мужем Элис Бернем.

По поручению полиции Спилсбери провел аутопсию эксгумированного тела Маргарет Ллойд, а затем аутопсию тела Элис Бернем. Вскоре выяснилось, что была и третья женщина — Бесси Уильямс, которая также вышла замуж за Джорджа Смита и умерла при схожих обстоятельствах в своем доме в Кенте 13 июля 1912 года.

В первых двух случаях коронеры не нашли признаков насильственной смерти. Однако при повторном изучении дела полиция обнаружила, что смерть жен была выгодна Смиту: Маргарет застраховала свою жизнь на 700 фунтов, а Элис — на 506 фунтов. От Бесси же вдовец получил 2500 фунтов на трастовом счете (сейчас это эквивалентно сумме около 190 000 фунтов). Вырисовывалась закономерность, и Смит был арестован.

Исследуя трупы Маргарет и Элис, Спилсбери не нашел признаков насилия, яда или сердечного приступа. У Бесси же он обнаружил «гусиную кожу» на бедре, которая иногда указывает на утопление (хотя может быть вызвана и разложением после смерти). Спилсбери прочел записи врача, который первым осматривал труп Бесси, и заметил, что в руке она сжимала кусок мыла.

По его распоряжению все три ванны привезли в полицейский участок Кенти-тауна и поставили рядом друг с другом. Спилсбери внимательно исследовал их. Особенно его заинтересовал случай с Бесси Уильямс. Незадолго до смерти Смит водил ее к врачу по поводу симптомов эпилепсии. Смит сказал Бесси, что она страдает припадками, хотя она не помнила за собой такого, а эпилептиков в роду у нее не было. Может, в смерти виноват эпилептический припадок? Однако возникали сомнения: Бесси была 1 метр 70 сантиметров ростом и довольно тучной. Ванна же, в которой она умерла, была чуть больше полутора метров длиной и с пологой спинкой. Спилсбери знал, что первая фаза эпилептического припадка вызывает полную ригидность тела. А значит, с учетом формы ванны в случае припадка ее голова возвышалась бы над водой, а не погрузилась в нее.

Значит, дело не в эпилептическом припадке. Но в чем? Изучая вопрос, Спилсбери выяснил, что внезапный и резкий приток воды в носоглотку способен повредить блуждающий нерв и вызвать внезапную потерю сознания, чреватую летальным исходом. Часто при этом возникает внезапное окоченение (именно этим Спилсбери объяснял зажатый в руке Бесси кусок мыла).

В 1853 году Альфред Суэйн Тейлор категорически заявлял, что невозможно утопить взрослого человека, не оставив на трупе синяков: жертва отчаянно борется за жизнь. Десятилетиями это мнение считалось бесспорным. Однако инспектор уголовной полиции Нил решил провести до суда серию экспериментов, чтобы проверить гипотезу Спилсбери. Он нашел женщин-волонтеров, вызвавшихся оказывать сопротивление при попытке погрузить их под воду. Первой женщине, лежащей в купальном костюме в полной ванне, удалось ухватиться за край ванны и удержаться. Но когда Нил схватил ее за лодыжки и резко потянул их вверх, она ушла с головой под воду и потеряла сознание. У доктора ушло несколько минут на то, чтобы откачать ее. К счастью, она была жива. Этот опыт не был идеей Спилсбери, но Спилсбери знал о нем и выиграл от этого знания.

Джорджа Смита судили за убийство Бесси Уильямс. На суде Спилсбери высказывался очень авторитетно и легко убедил присяжных. Посовещавшись 20 минут, они нашли Смита виновным. Его повесили в Мейдстоунской тюрьме.

Этот миловидный мошенник и вор совершил первую кражу в возрасте девяти лет, в лондонском Ист-Энде. Повзрослев, стал носить золотые кольца и яркие галстуки-бабочки, мороча голову женщинам. Из-за Первой мировой войны и отъезда молодых англичан в колонии в 1915 году в Великобритании образовался «излишек» в полмиллиона женщин. Смиту было кем поживиться. Подогретый газетами интерес общества к «убийствам невест в ванной», как назвали эти преступления, был велик. Десятки журналистов, желающих поведать, как «ученый разоблачает серийного убийцу», осаждали дверь Спилсбери. Его слава оставалась в зените до самой смерти.

Неоднократно выступал он экспертом в делах о женоубийстве. Даже страшно, скольким из них сошли с рук злодейства, когда наука не умела доискиваться до правды! Все чаще газеты рисовали Спилсбери героем, посвятившим себя разгадке криминальных тайн по следам на телах беззащитных жертв, чтобы убийцы не ушли от правосудия и не нанесли новый удар. В 1923 году ему было пожаловано рыцарство. А годом позже его репутацию еще больше укрепило другое дело.

5 декабря 1924 года Элси Камерон, жившая на севере Лондона, уехала к своему жениху Норману Торну, хозяину птицефермы, в Кроуборо (графство Суссекс). Они были помолвлены в течение двух лет, но Торн завел новую подружку.

15 января 1925 года полиция обнаружила расчлененные останки Элси под куриным загоном на ферме, а ее голову в коробке для печенья. Сначала Торн утверждал, что Элси вообще не приезжала, но после обнаружения останков изменил показания: будто она приехала, сказала о своей беременности и настаивала на женитьбе. И будто в ходе ссоры он выбежал из дома, а когда вернулся два часа спустя, то увидел ее повешенной. Решив, что она наложила на себя руки, он скрыл тело: четвертовал его и похоронил.

Спилсбери провел аутопсию 17 января и в отчете для коронера сообщил, что смерть Элси была насильственной, а предшествовало ей, вероятно, избиение. Он нашел признаки восьми повреждений, в том числе на виске, не видимых снаружи, но заметных при аутопсии. Поскольку странгуляционная борозда, указывающая на повешение, отсутствовала, Спилсбери не изучал под микроскопом материал с шеи. Правда, на шее он заметил две отметины, но счел их естественными складками. На дознании коронер спросил, как можно исследовать труп человека, погибшего шесть недель назад, и Спилсбери уверил его, что гниение не составляет проблемы. Обвиняемый Норман Торн поставил выводы Спилсбери под сомнение на том основании, что снаружи кровоподтеки не заметны, и его просьбу о вторичном вскрытии удовлетворили.

Элси была эксгумирована 24 февраля. Аутопсию проводил Роберт Бронте в присутствии Спилсбери. Такие исследования должны делаться при ярком солнечном свете или в морге с хорошим электрическим освещением. Тут все происходило между полуночью и девятью часами утра перед толпой зрителей и журналистов в тускло освещенной часовенке на кладбище. Гроб был полон воды, и после предыдущего осмотра останков разложение продолжалось еще целый месяц. Все же Бронте заметил на шее отметины и взял образцы для анализа.

Суд над Норманом Торном занял пять дней. Соперничающие друг с другом патологоанатомы разошлись во мнениях. В ответ на вопрос обвинения, имеются ли на теле внешние отметины, указывающие на повешение, Спилсбери ответил: «Нет, никаких». Адвокат Джеймс Касселс пытался доказать, что Элси Камерон была еще жива, когда Торн снял ее с перекладины, получила синяки при падении на пол и умерла от шока 10–15 минут спустя. Так можно было объяснить отсутствие странгуляционной борозды: ее устранила циркуляция крови. Касселс раскритиковал Спилсбери за то, что тот не исследовал шею под микроскопом.

На протяжении процесса судья называл Спилсбери «крупнейшим из ныне живущих патологоанатомов», а резюмируя дело, сообщил, что Спилсбери, «без сомнения, дает самое квалифицированное заключение, какое только можно получить». Меньше, чем за полчаса, присяжные вынесли вердикт: «Виновен». У некоторых было ощущение, что мало внимания уделено разнобою в показаниях медиков-криминалистов и тому, что признаков насильственной смерти Элси Камерон не выявлено. Среди людей, недовольных слишком быстрым согласием присяжных с уверенными выводами Спилсбери, был сэр Артур Конан Дойль, живший неподалеку от Нормана Торна. По его замечанию в Law Journal, «сэра Бернарда должно несколько смущать, что присяжные с готовностью наделяют его папской непогрешимостью».

Нормана Торна повесили в Уондзуортской тюрьме за убийство Элси Камерон, хотя он заявлял о своей невиновности до самого конца. В его знаменитом письме отцу перед казнью есть такие слова: «Ничего страшного, папа, не волнуйся. Я жертва спилсберизма».

По мнению историков Иана Берни и Нила Пембертона, в ходе судебного процесса по делу Торна столкнулись две линии: Спилсбери эффектно выступал в суде во всем блеске своей славы, полагаясь на скальпель и интуицию, а Бронте, лабораторный патологоанатом, исходил из последних достижений криминалистической технологии. Они утверждают, что «виртуозность» Спилсбери в морге и зале суда «угрожала подорвать основы судебной медицины как современной и объективной дисциплины».

В своей книге «Летальный свидетель» (Lethal Witness, 2007) Эндрю Роуз высказывает мнение, что по вине Спилсбери как минимум дважды был вынесен приговор несправедливый и еще несколько раз — недостаточно обоснованный. Доказательств не хватало, но присяжные рассуждали по принципу: раз сэр Бернард Спилсбери считает обвиняемого виновным, значит, он виновен. В некоторых отчетах об аутопсии, а их было более 20 000, Спилсбери умалчивал о свидетельствах, противоречивших его версии.

Например, в 1923 году на основании показаний Спилсбери, молодого солдата по имени Альберт Дернли обвинили в том, что он связал и задушил лучшего друга. До казни оставалось всего два дня, когда начальник тюрьмы прочел письмо, написанное Дернли своей знакомой. Тональность письма обеспокоила его, и он убедил Министерство внутренних дел отложить казнь.

Истина раскрылась очень вовремя: смерть не была насильственной, а стала результатом случайной асфиксии во время садомазохистской гомосексуальной игры. Спилсбери, известный своей гомофобией, подозревал правду, но оставил ее при себе, считая, что извращенцу поделом.

И все же, когда в 1947 году Спилсбери покончил жизнь самоубийством, отравившись газом в собственной лаборатории в Университетском колледже Лондона — после долгих проблем с депрессией и здоровьем, не только Lancet назвал его величайшим судмедэкспертом своего времени. Осторожные оценки утонули в хоре славословий. Лишь постепенно в последующие годы репутация Спилсбери поблекла.

И уже в 1959 году судебный медик Сидни Смит написал: «Можно надеяться, что еще один Бернард Спилсбери никогда не появится».

В наши дни крупнейший судебный патологоанатом Великобритании — Ричард Шеперд. Однако он твердо убежден: он не «звезда» в зале суда, да и не хочет ей быть. И это при том, что ему доводилось проводить аутопсии в нашумевших делах. В частности, он участвовал в расследовании гибели принцессы Дианы и Джил Дандо, жертв теракта 11 сентября в Соединенных Штатах. Но ко всем делам он относится одинаково: аутопсия должна быть «объективной и научной оценкой фактов», кем бы ни была жертва.

А утром он встает на работу ради живых, а не мертвых. «Меня увлекает работа в связке с полицией, судом, другими людьми. Необходимо увидеть, понять и осмыслить проблемы и эту информацию передать остальным. Мне приходится абстрагироваться от разрушительных вещей, которые я делаю, и помнить, что все это — для семей умерших. Если они поймут случившееся, от этого не будет большого практического толка, но у людей появится возможность взглянуть в лицо правде и смириться с ней. Судебная наука шла неправильным путем, когда людям не говорили правды, иногда, возможно, чтобы не расстраивать родственников. Но это не работает».

Полиция должна принять непростое решение о том, какую информацию сообщить патологоанатому, прежде чем он возьмется за дело. Если он будет знать слишком много, это может лишить его объективности. Если же слишком мало, он может не заметить чего-то существенного. Дик Шеперд объясняет: «Если информацию фильтруют другие люди, они иногда утаивают важные вещи. А потом эти факты неожиданно всплывают на суде, и ты думаешь: "Так-растак-перетак". Адвокат спрашивает: "Если бы вам сказали это, вы бы сделали иной вывод?" "Да, иной". — "Спасибо, доктор Шеперд". И адвокат садится с самодовольной улыбкой на лице». Обвинение получает хорошую оплеуху.

Спилсбери редко наблюдал самодовольную улыбку адвокатов еще и потому, что почти всегда знал обстоятельства дела. А сейчас другие времена. Когда Дику Шеперду звонят из полиции или из офиса коронера, его обычно зовут не на место происшествия, а в морг. Такие задачи, как анализ крови и анализ ДНК, которыми раньше занимались судебные медики, возложены на других специалистов. На месте преступления младшие сотрудники упаковывают тело, чтобы защитить его от загрязнения и чтобы не потерялись важные следы (волосы, ворсинки, грязь).

Когда Дик попадает на место преступления — а «иногда это очень полезно, причем не столько для конкретных анализов, сколько для представления об общей картине», — он отмечает положение тела и близость к другой фактуре: оружию, отпечаткам пальцев, местам входа и выхода из помещения. Он всячески старается не потерять и не загрязнить вещественные доказательства, прикасаясь к телу и передвигая его лишь по мере необходимости. Как-то он принимал участие в таком расследовании: полиция полагала, что женщина, найденная у подножия лестницы своего дома, упала случайно. Дик отправился посмотреть, «где и как она лежала и не передвигали ли тело». И вот что он заметил: «Во время вскрытия я нашел повреждения, которые, как я думал, женщина получила, когда спускалась по лестнице и споткнулась. Но поскольку я побывал на месте происшествия, то позже смог объяснить царапины на ее боку тем, что они были получены, когда она повернула за угол».

Следователи всегда хотят узнать приблизительное время смерти. Эта информация способна поколебать, опровергнуть или подтвердить алиби подозреваемого. Чем позже обнаружено тело, тем сложнее определить, когда произошла смерть. И чем точнее оценка, тем полезнее она для следствия.

При осмотре трупа Дик Шеперд прежде всего измеряет ректальную температуру (если нет оснований подозревать изнасилование). Для этого он вводит градусник в прямую кишку. Когда-то считалось, что тело остывает со скоростью 1°C в час, пока не достигает температуры окружающей среды. Скажем, если человек со средней температурой 37°C умер в комнате, где температура воздуха составляет 20°C, потенциально имеется 17-часовой промежуток времени, в течение которого можно прикинуть время смерти. Однако исследования показали, что многое зависит от деталей: скажем, худое тело остывает быстрее полного; чем обширнее поверхность, тем быстрее идет остывание. Играет роль и то, вытянуто тело или лежит калачиком; в одежде или без одежды; в тени или на солнце; в воде или в сухом месте. Но как бы то ни было, если сразу провести четкий анализ, это может стать полезной отправной точкой. Влияние же таких факторов, как температура окружающей среды и вес тела, можно учесть с помощью графика под названием номограмма.

Следующее явление, которое интересует Дика, — трупное окоченение. Симптомы трупного окоченения представляют ценность для патологоанатома в течение примерно двух дней после смерти, поскольку существует определенный цикл. Сначала тело приходит в состояние полного расслабления. Затем, часа через три-четыре, начинают затвердевать небольшие мышцы век, лица и шеи. Обычно окоченение распространяется книзу, от головы к ступням, от маленьких мышц к большим. Через 12 часов трупное окоченение наступает полностью. Оно держится около 24 часов, после чего мышцы постепенно расслабляются. Исчезает окоченение в том же порядке, в каком происходит: сверху вниз. Еще через 12 часов мышцы достигают полного расслабления.

Несмотря на наличие строгого цикла, трупное окоченение нельзя считать хорошим индикатором времени смерти. Чем выше температура окружающей среды, тем быстрее протекает каждый этап описанного цикла. Кроме того, при сгибании и разгибании тела мышечные ткани разрушаются и окоченение нейтрализуется. Этим способом иногда пользуются убийцы, чтобы сбить следствие с толку.

За трупным окоченением следует наименее славный из всех этапов пребывания тела на земле: гниение. Это не очень эстетично, но судебным медикам приходится вникать во все это, чтобы добросовестно выполнить свою работу. Сначала зеленоватые пятна выступают в паховой области и вокруг пупка, это бактерии в кишечнике начинают процесс «самопереваривания». По мере разложения белковых веществ (под влиянием микроорганизмов) появляются гнилостные газы, тело раздувается — начиная с лица, причем язык может высунуться изо рта. Затем венозная сеть начинает просвечивать через кожу: красные кровяные клетки распадаются, высвобождая гемоглобин. Газы продолжают раздувать брюшную полость, пока не найдут выход, иногда взрывным образом. Они создают гнилостный запах. Тело обретает зеленовато-черный цвет, из носа и рта истекают жидкости, а кожа отслаивается, напоминая «гигантский гниющий помидор».

Тем временем в ходе «самопереваривания» внутренние органы превращаются в кашицеобразное месиво, сначала органы пищеварения и легкие, затем мозг. Мухи откладывают яйца через отверстия (глаза, рот, открытые раны), и личинки питаются плотью.

Ученые непрестанно изучают и уточняют способы определения времени смерти. И все же, как объясняет антрополог Сью Блэк, новые знания приходят с новыми проблемами. «Чем больше мы узнаем, тем яснее становится, насколько все неоднозначно. Нет двух тел, которые разлагались бы одинаково и одними и теми же темпами. Два трупа, лежащие в двух метрах друг от друга, могут разлагаться совершенно по-разному. Иногда дело в количестве жира, иногда — в лекарствах, которые человек принимал, или в одежде, которая была на нем, или в том, что один запах более привлекателен для мух, а другой менее привлекателен. Может быть все, что угодно».

Как быть с этим разнобоем факторов? Надо искать новые подходы. Уже многие годы над этим интенсивно трудятся в Антропологическом исследовательском центре при Теннессийском университете. Этот центр, известный под названием «Ферма тел», в 1981 году основал Уильям Басс для изучения процессов гниения. Это первый исследовательский центр, который стал систематически изучать гниение человеческого тела и его взаимодействие с окружающей средой. Ежегодно более 100 людей завещают свои тела для экспериментов, связанных с гниением мертвой плоти в разных условиях. Исследователи на практике пришли к выводу, что одна неделя на открытом воздухе соответствует восьми неделям под землей и двум неделям в воде.

Арпад Васс, адъюнкт-профессор судебной антропологии в Теннессийском университете, разрабатывает новый метод установления времени смерти. Его анализ основан на идентификации около 400 различных запахов, которые источает тело на разных стадиях гниения. Если понять, когда эти запахи возникают (в тех или иных условиях), можно будет устанавливать, когда человек умер, точнее, чем это удавалось до сих пор.

Разработки таких исследовательских центров, как «Ферма тел», понемногу проникают в мир практической криминалистики через журналы и монографии. Они предоставляют судмедэкспертам знания, позволяющие повысить качество расследования преступлений. Обычно патологоанатомы используют эти знания, осуществляя вскрытия в моргах и больницах. Как и почему умер человек? Что это: самоубийство, убийство, несчастный случай, старость или причины не известны? Ответить однозначно удается не всегда. Допустим, в голову попала пуля. Человек мог застрелиться или случайно нажать на спусковой крючок. А возможно, его застрелили.

Когда судебный патологоанатом входит в морг, ему нужно узнать очень многое, переходя от общих наблюдений к мелким деталям, а затем снова вернуться к общей картине (уже с учетом этих деталей). Последовательность, в которой осуществляется аутопсия, мало изменилась с начала ХХ века.

Когда тело привозят в морг, Дик Шеперд делает необходимые фотоснимки. Ассистент берет чехол, в котором лежало тело при транспортировке, и внимательно осматривает его: не остались ли в нем какие-либо улики. Дик снимает одежду, фотографирует ее, упаковывает и документирует. Затем берет биологические образцы: волосы, кусочки ногтей и половых органов. Снимает отпечатки пальцев. Это надо делать осторожно, убедившись, что у человека в руке не зажаты улики.

Затем Дик омывает тело, документируя все шрамы, родинки, татуировки и необычные физические особенности. «Каждый судмедэксперт идет своим путем, — объясняет Дик, — лично я начинаю с головы и всегда занимаюсь в первую очередь левой стороной тела. Осматриваю голову, грудную клетку, брюшную полость, спину, левую руку, правую руку, левую ногу, правую ногу. Все повреждения документируются и снимаются на пленку. Вот привезли тело погибшего в драке в пивнушке, а на нем 970 ссадин. У меня внутри все оборвалось. Разве нельзя написать, что на голенях множественные ссадины? Нет». Мало ли, как повернется дело. Иногда тщательность документации поистине бесценна, как было в случае с еще одной английской женой, умершей в ванне.

3 мая 1957 года, в 23 часа, Кеннет Барлоу, санитар из Брэдфорда набрал номер 999 и сообщил, что нашел жену лежащей в ванне без сознания. По его словам, он вытащил ее из воды и долго пытался оживить, а до этого в тот вечер ее мучили рвота и жар. Однако у полицейских вызвали подозрение два использованных шприца на кухне. Кеннет объяснил, что лечил у себя абсцесс пенициллином. Тесты подтвердили наличие пенициллина.

И все же у патологоанатома Дэвида Прайса оставались сомнения. В ходе аутопсии он исследовал с увеличительным стеклом каждый дюйм кожи миссис Барлоу. И в итоге нашел два крошечных следа, словно от шприца, по одному на каждой из ягодиц. А поскольку Кеннет упоминал, что его жена страдала от гипогликемии (пониженного содержания сахара в крови), у Прайса возникло подозрение, что женщине была введена смертельная доза инсулина. Тесты на инсулин в ту пору не делались, поэтому Прайс взял ткани вокруг мест укола и ввел их мышам. Мыши быстро скончались от гипогликемии. Барлоу обвинили в убийстве и приговорили к пожизненному заключению.

После тщательного внешнего осмотра начинается внутренний. Патологоанатом ищет внутренние повреждения и другие медицинские указания на естественную смерть. Дик Шеперд делает на теле Y-образный разрез от плеч до паха, рассекает реберные хрящи и вскрывает грудную полость, обнажая сердце и легкие. Исследует шею: не повреждены ли хрящи гортани? Это может указывать на удушение. Затем извлекает какой-то один орган (например, печень) или совокупность органов (допустим, сердце и легкие), изучает их поверхность и делает надрезы, чтобы исследовать их изнутри. Сохраняет образцы органов. «Сейчас Министерство внутренних дел требует, чтобы все основные органы изучались под микроскопом в любом случае, даже если это 18-летний подросток, погибший от удара бейсбольной битой по голове». Что ж, понятно: лучше перестраховаться. Полученные образцы Дик отсылает в лабораторию. Потом он делает разрез от уха до уха и снимает скальп. Распиливает череп и снимает крышу черепа, после чего осматривает мозг. Затем мозг также вынимается для более тщательного осмотра.

И наконец, Дик зашивает сделанные им разрезы на органах, возвращает их на свои места и зашивает большой Y-образный разрез. Наступает время поговорить со следователями и другими экспертами и высказать свое мнение: что вызывает подозрения и нуждается в дополнительном изучении. Очень часто впоследствии делается вторичная аутопсия, в ходе которой другой медик может проверить выводы Дика. После того как поступают отчеты от патологов всех мастей — костных патологов, невропатологов, педиатров-радиологов и т.д., Дик пишет отчет для коронера.

В крайних случаях делается несколько аутопсий. 23 августа 2010 года в ванне в одной из квартир в лондонском районе Пимлико полиция нашла красную туристическую сумку марки North Face. Квартира принадлежала валлийцу Гарету Уильямсу, талантливому математику и дешифровщику из MI6. Запертые молнии соединял навесной замок. Когда полицейские взломали его и открыли сумку, они нашли внутри нагое, разлагающееся тело 31-летнего Гарета Уильямса.

Полиция сочла смерть подозрительной. Семья Уильямса была убеждена, что здесь не обошлось без MI6 или иной спецслужбы: будучи частью команды, которая пыталась проникнуть в хакерские сети, Уильямс сотрудничал еще и с ФБР.

Дик Шеперд был одним из трех патологоанатомов, проводивших аутопсию. Все они согласились, что Уильямс умер около семи дней назад. Они не нашли следов удушения и физической травмы, но установить причину смерти затруднились из-за быстрого разложения тела: дело было летом, да еще все радиаторы в доме работали на полную мощность. Токсикологи не усмотрели следов отравления, но состояние трупа было таково, что исключить отравление не могли. Но более вероятным казалось удушение.

Аутопсии выявили небольшие ссадины на локтях Уильямса, которые могли быть результатом попытки выбраться из сумки. Дик Шеперд подытоживает ситуацию: «Когда молния заперта на замок, из сумки уже не вылезти. Остается вопрос: сам он запер ее или это сделал другой человек?»

Питер Фолдинг, бывший военный, который специализируется на спасении людей из запертых мест, сообщил дознанию в мае 2001 года, что 300 раз пытался запереть себя в такой же сумке North Face размером 81 х 48 см, но безрезультатно. По его словам, даже Гарри Гудини «было бы непросто запереть себя в этой сумке». То же самое 100 раз проделал еще один эксперт, однако и у него ничего не вышло.

Однако у Дика Шеперда было ощущение, что Уильямс задохнулся и, скорее всего, был жив, когда оказался в сумке. Он рассуждал так: едва ли тело перед трупным окоченением можно назвать гибким, и трудно представить, чтобы его кто-то втиснул в сумку… Ни один эксперт не вызвался проверить данную теорию. На дознании также выяснилось, что ДНК, обнаруженная на пальце Уильямса при первой аутопсии, не имеет отношения к таинственной средиземноморской паре, за которой уже год гонялась полиция. Сотрудник компании LGC, делавший анализ, ввел в базу неправильное описание ДНК. На самом деле ДНК принадлежала одному из следователей, работавших на месте происшествия. Компания принесла семье Уильямса «глубочайшие извинения» за ошибку.

В квартире Уильямса обнаружили дизайнерскую женскую одежду на 20 000 фунтов, а также женские туфли и парики. Кроме того, следователи нашли фотографии мужчин в женской одежде и свидетельства того, что Уильямс ходил по сайтам для любителей острых ощущений, которые связывают себя или запираются в закрытом пространстве.

Коронер Фиона Уилкокс постановила, что, хотя доказательств насильственной смерти нет, нельзя исключить, что кто-то запер Уильямса, еще живого, в сумке и поставил ее в ванну. Она добавила, что нет никаких свидетельств, указывающих на то, что Уильямс был трансвеститом «или интересовался подобными вещами».

Вскоре после вердикта одна 16-летняя девушка и 23-летняя журналистка независимо друг от друга попытались запереть себя в идентичных сумках North Face: они залезли внутрь, подтянули ноги, застегнули молнию почти до конца, просунули пальцы сквозь щель и приладили замок. Затем напрягли мышцы, и замок защелкнулся. Журналистка схожего сложения с Гаретом Уильямсом повторила этот трюк несколько раз, пока не научилась выполнять его за три минуты.

На Питера Фолдинга все это не произвело впечатления. «Все мои выводы остаются в силе. Девушка, залезшая в сумку, не дискредитирует следствие. Мы прекрасно знали о разных способах закрыть сумку, но ни она, ни кто-либо еще не в состоянии сделать это, не оставив на ванне своего ДНК и своих следов. А ведь в этом-то и дело».

Дик Шеперд остается при своем мнении. «Мне никогда не убедить коронера. Она была взбешена моей позицией, буквально кипела от ярости. Но одна из главных причин, почему я думаю, что Уильямс сам это сделал, — его уединенный образ жизни, то, что он носил женскую одежду, напряженно работал, был одержим математикой. Пусть это и не патология, но и не норма».

Поскольку коронер указывала на возможную причастность сотрудников MI6, в 2013 году Служба столичной полиции провела внутреннее расследование. К ноябрю Скотланд-Ярд получил его результаты: скорее всего, Уильямс погиб в результате несчастного случая, заперев себя в сумке. Таким образом, вывод Дика Шеперда подтвердился.

Для расследования загадочных случаев часто нужно воображение. Вспомним патологоанатома, который ввел мышам ткань с женских ягодиц, или журналистку, которая закрыла себя в дорожной сумке, хотя этого не мог сделать военный эксперт. Эти люди следовали первоначальному смыслу понятия «аутопсия»: хотели увидеть все своими глазами. И с каждой новой техникой наша любознательность возрастает. Новые технологии позволяют медикам-криминалистам проникать в недоступные прежде глубины человеческого организма, не закатывая рукава в буквальном смысле слова. В Швейцарии была разработана «виртуальная аутопсия» (виртопсия), которая соединяет КТ и МРТ, создавая из сканов мертвого тела компьютерную модель 3D. Немецкие патологоанатомы, использующие ее, обнаружили, что она выявляет разрывы тканей и кровоизлияния, незаметные при обычной аутопсии. Техника для виртопсии включает сканер высокого разрешения, позволяющий увеличивать изображение кожи, чтобы проверить, есть ли на ней ссадины и места уколов. Одно из достоинств виртопсии состоит в том, что она не так болезненно воспринимается живыми людьми, которым тяжело думать о надругательстве над телами их близких.

Некоторые ученые-криминалисты старой закалки относятся к виртопсии как к новомодному и неоправданному увлечению. Однако в лаборатории патологической анатомии приходят люди нового поколения, которые с техникой на «ты» и начинают ею пользоваться. К январю 2013 года три из 35 криминалистических институтов в немецких университетах были оснащены подобным образом. Правда, эксперты склонны прибегать к виртопсии лишь как к дополнительной мере. Тем не менее появляется все больше доказательств ее ценности. Взять хотя бы случай с альпинистом, разбившимся в Швейцарских Альпах: не потребовалось ни одного разреза, чтобы установить, что у него сломаны череп и голень и раздроблен поясничный отдел позвоночника.

Еще один плюс виртопсии состоит в том, что компьютерную модель могут исследовать разные специалисты независимо друг от друга, а при необходимости продемонстрировать в зале суда, чтобы присяжные составили собственное мнение. Возможно, Спилсбери это не понравилось бы, но его жертвы были бы довольны.

ГЛАВА 5

ТОКСИКОЛОГИЯ

Вот так и в этом маленьком цветочке:

Яд и лекарство — в нежной оболочке…

Шекспир. Ромео и Джульетта (II. III)[6]

Лекарства коварны. Небольшое количество дигиталиса (наперстянки) помогает при сердечной недостаточности. Однако при передозировке возникают тошнота и головокружение, есть опасность остановки сердца. Праотец современной токсикологии Парацельс в 1538 году заметил: все может быть ядом или лекарством; и то и другое определяет доза.

Яд — один из древнейших видов оружия, которые люди использовали друг против друга. По мере развития науки по­явилась профессия токсиколог. Токсикологи выявляют смертельно опасные вещества и ищут противоядия. Основателем токсикологии был Матьё Орфила́ в начале XIX века, который изучал медицину сначала в Валенсии и Барселоне, а затем в Париже. Исследуя действие ядов, Орфила три года испытывал их на нескольких тысячах собак, подвергая их страшным мучениям. (Обезболивающие средства появились лишь в 1840-е годы, да и вообще они исказили бы результаты опытов.) В возрасте 26 лет он опубликовал труд «Трактат о ядах, или Общая токсикология» (около 1813 года), в котором перечислил все известные минеральные, растительные и животные яды. Это 1300-страничное сочинение оставалось главным справочником по токсикологии в течение 40 лет.

В одном из важнейших разделов «Трактата» Орфила описал усовершенствованные им тесты на отравление мышьяком (веществом, которое у нас ассоциируется с отравителями XIX века). Он понял, что сильная рвота способна удалить все следы мышьяка из желудка. Однако, делая пробы тканей отравленных собак, ученый выяснил, что из желудка мышьяк разносится по всему организму. Кроме того, Орфила показал, что погребенное тело может впитывать мышьяк из окружающей почвы, в результате чего создается впечатление, будто человека отравили при жизни. Поэтому после выхода в свет «Трактата» эксгумацию трупов стали сопровождать исследованием земли вокруг могилы.

В 1818 году Орфила опубликовал «Руководство по лечению отравлений, выявлению ядов и примесей в вине, а также способов отличить настоящую смерть от кажущейся», дабы «в популярном виде изложить наиболее важные сведения из моего "Трактата о ядах"». Люди начали понимать, что свое­временная и правильная помощь при случайном отравлении способна уменьшить или нейтрализовать действие яда. Орфила беспокоило массовое невежество в данном вопросе, в то же время он понимал, что на новой научной дисциплине можно делать деньги. Во вступлении к книге были такие слова: «Чрезвычайно важно, чтобы клирики, судьи, крупные чиновники, отцы семейств и вообще жители страны» имели познания в токсикологии. Многочисленные переводы книги — на немецкий, испанский, итальянский, датский, португальский и английский языки — укрепили репутацию Орфила. Если на суде требовались показания токсиколога, приглашали именно его (особенно после того, как он стал лечить короля Людовика XVIII).

В 1840 году Орфила принял участие в знаменитом судебном процессе по делу Мари-Фортюне Лафарж, обвиняемой в убийстве мужа. Со всей Европы стекались люди, чтобы посмотреть, как решится участь его хрупкой, утонченной наследницы.

Мари воспитывалась в парижском пансионе благородных девиц, и многие из ее подруг вышли замуж за богатых людей. К 23 годам желание девушки заключить такой же брак стало столь сильным, что дядя нанял профессионального брачного посредника. Задача последнего оказалась несложной: как-никак у Мари были молодость, красота и приданое в 100 000 франков. Посредник нашел холостяка по имени Шарль Лафарж, владельца монастыря XIII века в области Лимузен (Центральная Франция).

Поместье Лафаржа находилось в упадке, но Шарль был исполнен намерения восстановить его былое величие. Потратив уйму денег, он устроил литейную мастерскую, в которой использовал новые технологии. Но дело не пошло, и в итоге от затеи пришлось отказаться. В 1839 году бедолага был на грани банкротства и видел лишь один выход из положения: выгодный брак. Шарль связался с брачным посредником в Париже. Свои финансовые затруднения он утаил, но зато упомянул стоимость поместья (200 000 франков) и привел хвалебное рекомендательное письмо от своего священника.

Мари сразу невзлюбила Шарля. Нашла его грубым и записала в дневнике, что «и лицом, и фигурой, он похож на рабочего». Но ей хотелось жить в большом поместье, нежиться на роскошных диванах, гулять в благоухающих садах… И разве может владелец старинного монастыря не быть поэтом в глубине души?

После четырех дней знакомства было объявлено о помолвке, и вскоре экипаж уже вез их в Лимузен. Поездка оказалась непростой. Когда Шарль начал есть жареную курицу руками, запивая ее «Бордо» прямо из бутылки, Мари предпочла пересесть к вознице. Однако все это были пустяки в сравнении с шоком, которое она испытала по приезде. Родственники ее супруга были одеты «с худшим провинциальным вкусом», мебель оказалась «ветхой и до смешного старомодной», а дом кишел крысами. В первую же ночь, 13 августа 1839 года, Мари заперлась у себя в комнате и написала мужу весьма эмоциональное письмо, умоляя расторгнуть брак. «Или я приму мышьяк, который у меня с собой… Я готова отдать тебе жизнь. Но принимать твои объятия — никогда».

Успокоившись, Мари согласилась остаться с Шарлем, но при одном условии: она не станет исполнять супружеские обязанности, пока он не найдет деньги, чтобы привести поместье в порядок. Окружающим показалось, что молодожены поладили. Мари нравилось гулять у развалин готической церкви и монастыря. В своих письмах к подругам по пансиону она рисовала сцены семейной идиллии… Впрочем, о мышьяке, купленном ею от крыс, она не упоминала.

Потом Мари предложила мужу составить завещания в пользу друг друга — обычное дело для молодоженов. Но Шарль сделал хитроумный ход: втайне написал еще одно завещание, в котором все получала его мать.

Месяца через четыре после свадьбы, в декабре, Шарль отправился по делам в Париж, чтобы добыть деньги. Пока он был в отлучке, Мари посылала ему нежные письма, в которых рассказывала, как скучает по нему. А еще отправила домашний рождественский пирог. Когда Шарль отведал кусочек пирога, ему стало плохо, началась рвота. Все еще в ослабленном состоянии он вернулся в Лимузен, все-таки выручив немного денег. Мари встретила его участливо и настояла на том, чтобы он лег в постель. Кормила его трюфелями и олениной. Однако ему становилось все хуже и хуже. Позвали семейного врача. Тот не исключил холеру, что вселило панику в домочадцев.

На следующее утро у Шарля начались сильные судороги в ногах и ужасная диарея. Сколько бы он ни пил воды, он не мог ее унять. Позвали второго врача. Тот согласился с диагнозом «холера» и предложил подкрепить силы Шарля эггногом (напитком из взбитых яиц с сахаром и ромом. — Прим. пер.). Однако Анна, одна из женщин, ухаживавших за больным, заметила, как Мари подмешала в коктейль белый порошок. Она спросила, что это, и Мари ответила: «Флердоранжевый сахар». Все же у Анны остались сомнения, и она спрятала эггног в буфете.

Днем 13 января 1840 года Шарль Лафарж скончался. А Анна уже рассказала родственникам о своих подозрениях. Сдержанная реакция Мари на смерть мужа, поначалу казавшаяся проявлением достоинства, стала вызывать подозрения. На следующий день Мари отправилась к нотариусу с документом, который считала завещанием Шарля.

Между тем брат Шарля пошел в полицию. Через два дня после смерти Шарля в поместье приехал мировой судья. Он арестовал Мари и начал расследование. Местные врачи проверили эггног, желудок и частицы рвотной массы Шарля. Следы мышьяка были найдены в напитке и в желудке, но не в рвотной массе.

Казалось, дела Мари плохи. Однако у адвоката появилась идея. Он написал Орфила, «зная, что в таких вопросах М. Орфила — дока». В ответ Орфила объяснил, что местные врачи, делая тесты на мышьяк, использовали методики XVII века. А нужно было взять на вооружение модифицированный тест, разработанный четыре года назад английским химиком Джеймсом Маршем. Когда Марш опубликовал подробности своего очень эффективного метода, в Pharmaceutical Journal of London восторженно писали: «Самыми опасными свидетелями для отравителей теперь станут мертвецы». У теста Марша были свои недочеты, но Орфила устранил большинство из них. Два года спустя появился еще один тест: его придумал Гуго Райнш. Эти тесты оставались главным способом выявления мышьяка вплоть до 1970-х годов, когда им на смену пришли более современные методы: газовая хроматография и спектроскопия. Ссылаясь на письмо Орфила, адвокат дискредитировал первоначальный тест, и судья велел местным врачам сделать пробу заново и по новой методике Орфила.

Врачи провели новые тесты на желудке Шарля Лафаржа, его рвотной массе и эггноге. На сей раз они вообще ничего не нашли.

Однако обвинитель уже заполучил копию «Трактата о ядах» Орфила и внимательно ее прочел. Теперь он знал, что сильная рвота может удалить следы мышьяка из желудка. Но если яд там был, то кровообращение должно было разнести его по всему организму. Поэтому он заявил о необходимости эксгумировать тело Шарля и проверить остальные органы. Судья согласился, и местные врачи сделали еще один тест Марша (на сей раз в присутствии толпы зрителей, причем некоторые теряли сознание от «зловонных испарений»). И снова мышьяк не был найден! Узнав эту новость в суде, мадам Лафарж расплакалась от радости.

Но прокурор не сдавался: сколько раз в жизни эти врачи делали тест Марша? Ответ: нисколько. Тогда прокурор заявил, что столь важное дело нельзя доверять паре провинциальных лекарей. По его словам, единственным надежным экспертом может быть сам Матьё Орфила, крупнейший токсиколог мира. Добравшись до места скорым поездом, Орфила немедленно взялся за работу. Он исследовал то, что осталось от печени, сердца, кишечника и мозга. И на сей раз тест Марша дал позитивный результат. Более того, Орфила показал, что мышьяк не попал в тело из почвы, в которую был закопан гроб.

Мари Лафарж приговорили к пожизненной каторге. В 1841 году, находясь в тюрьме, она написала мемуары. В них она заявляла о своей невиновности, что и продолжала делать до самой смерти от туберкулеза в возрасте 36 лет.

Теперь тест Марша в исполнении Орфила считается переломным моментом в борьбе с отравителями, ознаменовавшим торжество судебной токсикологии. Но тогда у публики голова шла кругом: что такое судебная токсикология — наука, искусство или шарлатанство? Одна газета подытожила: «Сначала наука оправдывает обвиняемого, а через два дня она же осуждает его». То есть недостаточно запросить экспертизу судебного токсиколога. Нужно еще, чтобы токсиколог был правильный.

А ведь отравителей в XIX веке хватало. Ими двигали корысть и жажда мести, самозащита и садизм. Неслучайно французы прозвали мышьяк «порошком престолонаследия» (poudre de succession). По другую сторону Ла-Манша, в Англии и Уэльсе, между 1840 и 1850 годами состоялось 98 судебных процессов по делам об отравлении. Даже странно, что «десятилетие отравителей» последовало за внедрением в практику теста Марша (1836 год). Однако до появления этого теста смерть от мышьяка чаще всего принимали за смерть от «естественных причин».

Выявить действие мышьяка было очень сложно. Ведь он не имеет запаха, а вкус у него приятно-сладковатый. Продавался же на каждом углу. Он плохо выводится из организма, и при регулярных небольших дозах отравление мышьяком напоминает медленное развитие болезни. Клиническая картина может быть разной: среди симптомов — слюнотечение, боли в животе, рвота, понос, обезвоживание, желтуха. Из-за многообразия симптомов убийцы могли наносить удар неоднократно, не вызывая подозрений у местных врачей, которые в качестве диагноза предлагали то холеру, то дизентерию, то лихорадку с расстройством желудка. Наиболее хитроумные из убийц отравляли человека не сразу — чтобы не вызвать подозрения, — а постепенно, давая маленькие дозы в течение долгого времени.

В ответ на все это в 1851 году парламент издал Закон о мышь­яке, затрудняющий покупку мышьяка. Продавцы должны были регистрироваться, а покупатели — ставить подпись и обосновывать покупку. Все препараты мышьяка, кроме предназначенных для медицинских и сельскохозяйственных целей, должны были подкрашиваться сажей или индиго, чтобы их нельзя было перепутать с сахаром или мукой.

Однако Закон о мышьяке и тест Марша остановили не всех убийц. Взять хотя бы Мэри Энн Коттон (в девичестве Робинсон), родившуюся в 1832 году под Даремом на северо-востоке Англии. Когда ей было девять лет, у нее погиб отец: сорвался и упал в ствол шахты. Для семьи настали нелегкие времена. Талантливая Мэри Энн еще подростком вела занятия в методистской воскресной школе. В 19 лет она забеременела от шахтера по имени Уильям Моубри, и они вместе ездили по стране в поисках работы. В этот период скитаний Мэри Энн произвела на свет пятерых детей, но четверо из них умерли (возможно, от естественных причин).

В 1856 году супружеская пара перебралась на север, где Мэри Энн родила от Моубри еще троих детей. Но дети скончались от болезни, среди симптомов которой был понос. Горе не помешало Мэри Энн получить за них выплату по страховому полису. Потом Моубри упал, повредил ногу и вынужден был уйти с работы. А вскоре и он заболел — врачи поставили диагноз «желудочная лихорадка» — и умер в январе 1865 года. Мэри Энн пошла в офис страховой компании Prudential и получила около 30 фунтов, на которые чуть раньше уговорила мужа застраховать свою жизнь.

В последующие 10 лет Мэри Энн стала самой успешной серийной убийцей-женщиной в Британии. Мы никогда не узнаем, скольких людей она отправила на тот свет. По-видимому, среди жертв были ее мать, трое из четырех мужей (еще один отказался страховать свою жизнь), любовник, восемь из 12 детей и семь приемышей — в общей сложности как минимум 20 человек.

В 1872 году Мэри Энн положила глаз на таможенника Ричарда Квик-Манна, значительно более обеспеченного, чем ее предыдущие мужья-рабочие. У нее на пути стоял лишь семилетний пасынок Чарльз Коттон. Она попыталась устроить Чарльза на воспитание к его дяде, но безуспешно. Тогда у нее возникла мысль сдать его в работный дом. Однако смотритель согласился взять его лишь с тем условием, что Мэри Энн сама там поселится. Она ответила, что мальчик хвор и умрет, «как остальные Коттоны», если смотритель не передумает.

В итоге она отравила Чарльза. Услышав о его внезапной смерти, смотритель приюта поспешил в полицию. Однако врач, лечивший Чарльза, не нашел при аутопсии следов отравления. Поэтому коронер счел смерть ненасильственной. Все же врач сохранил желудок и кишечник Чарльза и впоследствии выполнил тест Райнша. Так был обнаружен смертельный яд.

Эксгумировали тела недавних жертв Мэри Энн. Как выяснилось, они содержали высокие дозы мышьяка. Адвокат пытался доказать, что Чарльз надышался парами мышьяка, исходившими от обоев на стене комнаты. Однако под грузом улик — эксгумированные тела, показания свидетелей — Мэри Энн признали виновной в убийстве и приговорили к смерти. Сейчас, конечно, диву даешься, как долго она оставалась вне подозрений. Однако до отравления Чарльза она была чрезвычайно осторожной и действовала, пуская в ход и ум, и обаяние, меняя фамилии, а часто и дома. Кроме того, в те времена детская смертность в рабочей среде составляла около 50%.

Ее повесили, и после смерти она обрела славу. Появился стишок, начинавшийся словами: «Мэри Коттон умерла, и в гробу она сгнила». Несколько месяцев история не сходила с газетных страниц. Убивала ли она из-за денег? Или ею двигали какие-то другие темные мотивы? Может ли такая история повториться? Почему убийца так долго уходила от возмездия? Может ли кому-то сойти с рук отравление?

Викторианцев завораживал образ отравительницы, милой и очаровательной, которая подкладывает мужу в чай лишнюю ложечку сахара… смертельную. Этот образ роковой женщины увлекал, пугал и волновал читателей. На самом деле более 90% людей, осужденных за убийство супругов в Англии XIX века, были мужчинами. Но мужчины обычно душили или резали жен. Жены, если судить по судебным процессам, в два раза чаще прибегали к более осторожному способу: отравлению.

Разобраться в ситуации не всегда было легко. Ведь мышьяком часто пользовались в повседневной жизни. Мышьяк входил в состав красителя, который применяли и для детских игрушек, и для книжных обложек, и для занавесок зеленого цвета. Его включали в состав косметических средств. Он был ингредиентом в таблетках для восстановления мужской силы, кремах от прыщей и даже в дешевом пиве. Поэтому в случае неожиданной смерти токсикологи должны были внимательно оценить количество мышьяка в трупе, чтобы не отправить на скамью подсудимых невиновного.

Годами ядовитые вещества применяли при производстве самых разных изделий: иногда это делалось по невежеству, а иногда с расчетом на невежество покупателя. Однако в начале ХХ века деятельность двух врачей существенно осложнила жизнь и халатным корпорациям, и потенциальным убийцам.

В 1918 году появилась должность главного судмедэксперта Нью-Йорка, и ее занял Чарльз Норрис, который и создал эту первую в мире организованную судебно-медицинскую службу, ответственную за изучение тела в случае неестественной или подозрительной смерти. Ранее этим занимались «избираемые коронеры», по большей части парикмахеры, владельцы похоронных бюро, а то и случайные люди. Судебный историк Юрген Торнвальд подсчитал, что между 1898 и 1915 годами в Нью-Йорке на должность коронера избирались «восемь владельцев похоронных бюро, семь профессиональных политиков, шесть агентов по торговле недвижимостью, два парикмахера, один мясник, один молочник и два владельца салонов». Система была некомпетентной и коррумпированной. Но теперь главный судмедэксперт и его коллеги должны были быть дипломированными врачами, «квалифицированными патологоанатомами и микроскопистами».

Норрис назначил Александра Геттлера химиком-патологом и попросил его создать судебно-токсикологическую лабораторию (первую в Соединенных Штатах). Геттлер изобрел целый ряд способов выявления токсинов. В эпоху, когда отравления нелегальным алкоголем достигали масштабов эпидемии, химик придумал массу новых способов идентифицировать активные ингредиенты. Каждый раз, когда ему приходилось иметь дело с неизвестным токсином, он покупал кусок печени в мясной лавке, вводил в него токсин и экспериментировал, пока не научался выявлять и отождествлять его.

Он изучил мозг более 6000 людей и создал «первую научную шкалу интоксикации». После Геттлера патологоанатомы стали проверять — во всех насильственных и необъяснимых смертях — мозговую ткань на наличие алкоголя. Он также изобрел тесты на хлороформ, угарный газ, цианистый калий, кровь, семя и ряд других веществ. Поэтому, когда на скамье подсудимых оказалась сама наука, наиболее подходящими экспертами стали Норрис и Геттлер.

…Эта история началась в 1898 году в Париже, когда Мари Склодовская-Кюри открыла радиоактивные элементы торий, полоний и радий, а затем исследовала их свойства. К 1904 году врачи стали использовать радиевые соли для лечения злокачественных опухолей («радиевая терапия»). Казалось, найдено чудо-вещество. Последним писком моды стали радиевая вода, радиевая сода, радиевые кремы, радиевая пудра и радиевое мыло. Рекламные щиты сияли радиолюминесцентными красками, исцеляющими тело и душу…

Куда только не проникали ласковые радиолучи. Американская радиевая корпорация применяла радиоактивную краску даже для часовых циферблатов, чтобы они светились в темноте. К концу Первой мировой войны американские модники стали носить светящиеся часы, а корпорация процветала.

На заводе корпорации в Ориндже (штат Нью-Джерси) работницы обрабатывали по 250 циферблатов в день. Руководство требовало экономить дорогую краску и наносить ее предельно точно, слюнявя кисточки, чтобы придать им форму. В массе своей раскрасчицами были молодые женщины. В обеденный перерыв они мазали радием ногти и волосы, одна из них как-то раз даже нанесла краску на зубы, чтобы получилась зловещая улыбка.

Однако к 1924 году работницы начали болеть. Их челюстные кости разрушались. Они теряли способность ходить из-за вывихов и переломов. Из-за пониженного уровня эритроцитов постоянно ощущали усталость. Девять из них умерли. Тогда корпорация, опасаясь за свой бизнес, начала расследование с помощью ученых из Гарвардского университета. Те заключили, что смерть работниц связана с трудом на заводе. Руководство помешало публикации доклада, чтобы сохранить прибыли. Однако исследования проводила и другая группа ученых.

Судмедэксперт Гаррисон Мартленд ознакомился с их отчетом и решил разобраться в ситуации. Это был пылкий борец за безопасность труда. Именно он предал огласке сведения о том, что нитроглицерин, важный для взрывотехники, опасен для здоровья рабочих, а бериллий, который взяла на вооружение электронная промышленность, чреват тяжелыми болезнями органов дыхания. Благодаря ему, эти вещества стали использовать более осторожно.

Тщательно осмотрев тела живых и почивших заводчанок, Мартленд опубликовал в 1925 году свои выводы. Он объяснил, что элемент радий структурно соотносим с кальцием. При попадании в организм часть радия метаболизируется, часть передается нервам и мышцам, но в основном он накапливается в костной ткани. Но если кальций укрепляет кости, то радий атакует их радиацией, уничтожая костный мозг и создавая крошечные отверстия, которые со временем увеличиваются.

В том же году небольшая группа бывших работниц отважно подала иск на корпорацию. Но у «радиевых девушек» — так их окрестила пресса — ушло три года лишь на то, чтобы пре­одолеть судебные проволочки и назначить дату суда.

Тем временем Мартленд попросил Чарльза Норриса, главного судмедэксперта Нью-Йорка, собрать данные для суда. Они решили эксгумировать тело бывшей сотрудницы завода, 25-летней Амелии Маггии. В последний год работы она сильно похудела и мучилась от болей в суставах. На следующий год ее челюстная кость стала крошиться, и почти всю ее пришлось удалить. Она скончалась в сентябре 1923 года от «язвенного стоматита» (по словам коронера).

Норрис попросил Александра Геттлера исследовать кости Амелии, включая череп, ступни и правую голень. Сотрудники Геттлера варили их три часа в растворе питьевой соды. Затем разрезали более крупные кости на пятисантиметровые кусочки. Геттлер отнес кости в темную комнату, где находились рентгеновские пленки. Он закрепил кости Амелии на пленках. То же самое он проделал с контрольными костями от другого трупа. Когда через 10 дней он вернулся посмотреть результаты, на рентгеновских пленках вокруг костей Амелии виднелись бледные пятна, а на контрольных пленках их не было. Результаты своего эксперимента Геттлер опубликовал.

Между тем «радиевым девушкам» становилось все хуже и хуже. Двоими из них были Квинта и Альбина Маггиа, сестры Амелии. У обеих разрушались бедра, и Альбина уже не могла вставать с постели; к этому моменту одна ее нога была на 10 см короче другой. Еще одна женщина, Катерина Шауб, надеялась потратить выигранные на суде деньги на розы для своих похорон.

Адвокаты корпорации затягивали дело: мол, женщины не вправе подавать иск, поскольку уже не работают на заводе. Однако обвинение взяло за основу выводы Мартленда и Геттлера и доказывало, что радий оседает в организме навсегда, в отличие от мышьяка и ртути. Когда пятеро «радиевых девушек» выдыхали воздух, выделялся радон.

Заблокировать процесс не вышло. Суды настояли на продолжении дела. В результате было достигнуто соглашение: каждая из женщин получила 10 000 долларов наличными, ежегодную пенсию и оплату медицинских расходов. Корпорация дешево отделалась: не прошло и года, как две женщины умерли.

Печальная история «радиевых девушек» рассказана Деборой Блум в «Учебнике отравителя» (The Poisoner's Handbook, 2010). Далеко не сразу удалось привлечь к ответственности работодателей и хотя бы отчасти компенсировать урон, нанесенный жертвам. И это многое говорит о проблеме отравлений на заводах. Джеймс Уортон, автор книги «Век мышьяка» (The Arsenic Century, 2010), замечает: «Так было уже с мышьяком в составе свечей, бумаги и тканей. Товары поступали в продажу, а потом выяснялось, что они опасны. Поэтому всякие попытки ограничить их использование наталкивались на сопротивление изготовителей… Политики, которые были идеологически против вмешательства властей, пытались заблокировать или игнорировали эти попытки».

Судебная токсикологическая лаборатория Геттлера подала пример остальным. Совместными усилиями люди научились выявлять все новые и новые токсины, и токсинов, которые нельзя отследить, почти не осталось. Ядом для убийства сейчас пользуются реже, а условия труда на заводах и фабриках развитых стран улучшились. Тем не менее велико число людей, которые болеют и умирают от наркотиков: героина, кокаина, метамфетамина. В последнее время судебным токсикологам приходится заниматься главным образом этими случаями.

Роберт Форрест — почетный профессор судебной химии в Шеффилдском университете и крупнейший в Великобритании специалист по судебной токсикологии. Он в криминалистике с тех пор, как учредил в Шеффилде службу клинической токсикологии с ее высокотехнологичной и ультрасовременной аппаратурой. Среди прочего Роберт и его команда делали анализы трупного материала после серии смертей от метадона (заменителя героина).

А потом с Робертом связался местный коронер и попросил помочь с расследованиями. «Мне хотелось подзаработать, и я согласился. С этого все и началось», — объясняет он. Дело было новым и трудным, но профессионализм Роберта постоянно рос. Поскольку изменения, производимые большинством ядов в тканях, невозможно увидеть в микроскоп, Роберт проводил химические анализы крови, мочи, волос и других органов (в том числе впоследствии ногтей), образцы которых получал от патологоанатомов.

Иногда отравление метадоном носит хронический, а не острый характер. Это можно определить по волосам жертвы. Поскольку волосы растут со скоростью приблизительно 1 см в месяц, Роберт разрезает волос на несколько сантиметровых кусочков и исследует каждый из них, определяя время поступления наркотика в организм. Такая техника полезна при лекарственном скрининге, а также при расследовании преступлений, связанных с применением наркотиков. «Допустим, у проститутки есть ребенок. Ей нужно, чтобы он молчал, пока у нее клиент, и она постоянно дает ему метадон. Но однажды неправильно рассчитывает дозу… Она утверждает, что ребенку дал метадон кто-то другой, однако, если оказывается, что ребенок месяцами получал небольшие дозы метадона, ее версия уже выглядит менее убедительной».

Однако метод требует умелого обращения. Светлые волосы содержат меньше меланина, а потому впитывают наркотики хуже, чем темные. Зачастую следы наркотиков исчезают после косметических процедур (скажем, окраски и распрямления волос). И все же анализ на определение наркотиков по волосам весьма эффективен, и проводить его можно даже после смерти.

С годами Роберту стало ясно: концентрации наркотических веществ в большинстве других частей тела сильно меняются после смерти. «Интерпретировать результаты далеко не просто», — признает он. Раньше ученые считали, что «живая кровь» дает те же токсикологические результаты, что и кровь после смерти. «Сейчас мы знаем, что это не так. Поэтому действовать нужно с предельной осторожностью. Все это очень, очень сложно».

Количество и локализация яда зависят от способа, каким он попал в организм. Если яд вдохнуть, то он большей частью осядет в легких. Если ввести внутримышечно, он будет главным образом в мышце в области инъекции. При внутривенном введении яд попадет в кровь, а в желудке и печени его искать практически бесполезно. Зато если яд проглотить, он окажется в основном в желудочно-кишечном тракте и печени. Роберт объясняет: «После смерти обязательно берут образцы крови. К сожалению, часто можно видеть, что на юге Англии патологоанатомы пренебрегают исследованием содержимого желудка, хотя это чрезвычайно важно». Похоже, что в токсикологии, как и во многих других сторонах английской жизни, есть существенная разница между севером и югом.

Токсикология не только выявляет токсины в организме, но и помогает распутывать преступления. Предельно серьезная ситуация возникает, когда убийца — сотрудник государственного учреждения, особенно если оно должно заботиться о слабых и больных людях.

Тридцатитрехлетняя Джесси Мактавиш работала медсестрой в гериатрической палате Рачиллской больницы в Глазго. 12 мая 1973 года она увидела в американском телесериале «Айронсайд», как родственники престарелых пациентов платят медперсоналу за их умерщвление. На следующий день она обсуждала сюжет с коллегами, и один из них упомянул, что отравление инсулином нельзя отследить. А недели через три пациенты в палате Джесси начали умирать. Только в июне скончались пятеро.

1 июля последовала шестая смерть: 80-летней Элизабет Лайон. Врач, констатировавший ее смерть, заподозрил неладное. Переговорив с пациентами из палаты, он обнаружил, что одна из них боится Джесси: та сделала ей укол, после которого самочувствие резко ухудшилось. В ответ на недоуменный вопрос медсестра утверждала, что в шприце была стерилизованная вода, плацебо. Между тем сотрудники больницы сообщили, что Джесси часто делает больным уколы, не отмечая их в медицинской карте. Кто-то слышал, как она шутит, что после всех этих смертей в морге ее называют «сестрой-убийцей».

Мактавиш отстранили от работы и обвинили в том, что она сделала трем пациентам уколы, не предписанные врачом. Один из этих пациентов умер. В те времена токсикологи плохо умели обнаруживать следы инсулина в организме. И все же по тканям обеих рук Элизабет Лайон удалось установить факт инъекций и повышенное содержание инсулина.

В июне 1974 года Мактавиш предстала перед судом по обвинению в убийстве Элизабет Лайон и попытке убить еще трех пациентов путем незаконных инъекций. Против нее дали показания некоторые медсестры и врачи. Одна из медсестер сообщила, что нашла в подсобке пустые ампулы из-под инсулина, хотя ни одному из пациентов инсулин не назначался. Другая медсестра слышала слова Мактавиш: «Даже если трупы откопают, следы инсулина в них не найдут». В итоге отравительницу приговорили к пожизненному заключению.

Однако пять месяцев спустя она подала апелляцию. Адвокат заявил: первоначальный судья лорд Робинсон не сообщил присяжным, что Джесси отказалась от слов, которые ей приписывал полицейский инспектор. Инспектор не записал ее слова на пленку, но утверждал, что в ответ на предъявленное обвинение Мактавиш сказала: «Я дала миссис Лайон полкубика растворимого инсулина, поскольку она хотела избавиться от страданий и у нее плохо работал кишечник». Джесси же опровергала его, уверяя, что упоминала лишь инъекции стерилизованной воды. Более того, инспектор якобы посулил, что, если она признается в инъекциях инсулина, с нее возьмут лишь «пять фунтов штрафа на суде шерифа». Апелляционный суд отменил приговор, согласившись, что лорд Робинсон ввел присяжных в заблуждение.

Мактавиш удалили из шотландского «Реестра медсестер». Вскоре она вышла замуж и взяла фамилию мужа, которая помогла ей в 1984 году зарегистрироваться в «Профессиональном реестре британского центрального совета по уходу за больными, акушерству и патронажной работе».

Обвинение Мактавиш постигла неудача. А вот дело печально известного медика, который делал пациентам уколы морфия и сам выписывал свидетельства о смерти, никаких вопросов не вызывало.

Гарольд Фредерик («Фред») Шипман родился в 1946 году в одном из рабочих районов Ноттингема. Он был способным мальчиком и столь успешно сдал экзамен по окончании начальной школы, что его направили учиться в Хай Пейвмент, лучшую из местных средних школ. Его мать считала, что соседи им не ровня, и внушила Фреду чувство превосходства над окружающими. Это способствовало его отчуждению от сверстников. Он был предан матери, и для него стало потрясением, когда ее жизнь медленно, но верно унес изнурительный рак легких. Днем приходил врач, который делал уколы морфия. Обычно Фред был рядом и беспомощно глядел, как мать проваливается в мирное полузабытье. Она умерла, когда Фреду было 17 лет.

В 1965 году он поступил на медицинский факультет Лидского университета и тогда же познакомился с Примроуз Окстоуби, 16-летней оформительницей витрин. Он женился на ней за три месяца до рождения их дочери. Но еще в свою бытность студентом новоявленный муж и отец пристрастился к петидину, который обычно назначают для обезболивания родов. Дело в том, что в ходе обучения студентов поощряли экспериментировать с лекарствами: в группе из четырех человек двое принимали лекарство и двое отслеживали его действие. По-видимому, так он и попался на крючок.

Годами Шипман подделывал рецепты и доставал петидин, пока его вены не пришли в плачевное состояние. После психиатрического лечения в 1975 году он преодолел свою зависимость. С виду это был добропорядочный семьянин из среднего класса: четверо детей, любящая жена. Правда, коллеги иногда находили его надменным и замкнутым, но пациенты видели в нем толкового врача. Он снискал уважение повсюду, где работал: с 1974 года — в Тодмордене (Йоркшир), а с 1977-го — в Хайде (Ланкашир).

Однако за маской доброго семейного врача скрывался человек, который в течение 25 лет каждый месяц убивал очередного пациента. Сценарий был отлажен. Шипман приходил к одинокой старушке, делал смертельный укол диаморфина и оставлял ее сидящей в одежде на стуле или диване, включив отопление на максимум. На следующий день возвращался и констатировал смерть, а время смерти ставил значительно более позднее, чем время своего предыдущего визита. Ему все сходило с рук, поскольку из-за жара в комнате тело долго оставалось теплым и важный критерий остывания трупа искажался. В качестве причины смерти доктор указывал сердечный приступ или старость. Вскрытие же не требовалось, поскольку пациентки находились под постоянным врачебным наблюдением.

Однако к 1998 году у некоторых жителей Хайда появились подозрения. Местный таксист, часто подвозивший старушек, заметил, что вскоре после визита Шипмана они умирают. Линда Рейнольдс, соседний участковый врач, заметила, что его пациенты умирают в три раза чаще, чем ее. Шипман почувствовал, что к нему стали присматриваться. Следующих трех жертв он специально выбрал среди католичек, чтобы тела не кремировали. Ведь перед кремацией покойника осматривают два врача: нет ли подозрительных обстоятельств, требующих аутопсии.

Последней жертвой стала 81-летняя Кэтлин Гранди, бывший мэр Хайда. По словам Шипмана, дама была «как огурчик», когда 24 июня он брал у нее кровь на анализ. На следующий день она не пришла помогать в столовую для пенсионеров. Двое друзей отправились ее проведать и обнаружили мертвой на диване в гостиной. Они позвонили в полицию, которая поставила в известность Шипмана. Тот явился к ней домой, быстро осмотрел труп и написал свидетельство о смерти, в качестве причины смерти указав «старость». Он также подделал медицинские записи, добавив наблюдения, свидетельствующие о том, что она злоупотребляла кодеином, препаратом от кашля, который после смерти расщепляется, образуя морфин. Таким образом, если бы токсикологические тесты показали наличие морфина в организме, Шипман не оказался бы под подозрением.

Кэтлин Гранди похоронили, как она и хотела. Но затем было обнародовано завещание, по которому все ее состояние (380 000 фунтов стерлингов) переходило Гарольду Фредерику Шипману. «Оставляю все свое имущество, деньги и дом своему доктору, — говорилось в завещании, — моя семья не нуждается, а доктора я хочу вознаградить за заботу обо мне и жителях Хайда». Дочь Кэтлин была в шоке: «непостижимо», чтобы ее мать написала такие слова! Она поставила на ноги полицию, добилась эксгумации и аутопсии. Тем временем следователи обнаружили на завещании отпечаток пальца Шипмана и в результате выяснили, что оно напечатано на пишущей машинке, которую тот хранил у себя в кабинете.

Тело эксгумировали 1 августа, через шесть недель после похорон. Судмедэксперт Джон Резерфорд сделал аутопсию, но не выявил причину смерти. Тогда он отослал ткань с левого бедра и образец печени судебному токсикологу Джулии Эванс. Мышца бедра — самая стабильная ткань в организме, и с нее хорошо начинать поиски следов яда. Джулия Эванс проверила ткани с помощью масс-спектрометрии, которая показывает наличие и количество химических веществ в образце. 2 сентября она сообщила, что Кэтлин Гранди умерла от смертельной дозы диаморфина.

Диаморфин — это медицинский героин, сильный наркотический анальгетик, который прописывают только на финальных стадиях смертельной болезни. Шипман доставал его с помощью поддельных рецептов, а также потихоньку забирал из аптечек раковых больных после их смерти. Диаморфин угнетает нервную систему, снимает боль и успокаивает. Если его ввести в вену, он тут же вызывает остановку дыхания, потерю сознания и смерть. Человек умирает быстро и безболезненно. И все же убийство есть убийство.

Поскольку следы диаморфина можно обнаружить в теле спустя много времени после смерти, коронер отдал распоряжении об эксгумации еще 11 пациенток Шипмана. Во всех случаях были найдены смертельные дозы этого вещества. Шипмана арестовали, а 4 октября 1999 года начался судебный процесс. Доктора обвинили в 15 убийствах и подделке завещания Кэтлин Гранди. В итоге он получил пожизненное заключение, но в 2004 году сделал петлю из простыни и повесился на прутьях тюремного окна.

Для расследования смертей среди пациентов Шипмана (в общей сложности 887) была учреждена комиссия под началом судьи суда первой инстанции кавалерственной дамы Джанет Смит. Согласно окончательному докладу, подготовленному в 2005 году, Шипман убил как минимум 210 пациентов (а возможно, и еще 45). Таким образом, это самый производительный из когда-либо осужденных серийных убийц. В большинстве своем его жертвами становились пенсионерки. Однако имелось и «довольно серьезное подозрение», что среди жертв был и четырехлетний ребенок. То, что преступника не поймали раньше, вызвало общественное недовольство и послужило причиной самокритического анализа среди медиков и криминалистов.

Как Фред Шипман стал расчетливым чудовищем? И почему? Ведь до Кэтлин Гранди он никого не убивал ради наживы. Скорее всего, мы не узнаем правды. Свои мотивы он унес с собой в могилу и до самого конца продолжал лгать, не сознаваясь в убийствах.

Возможно, на него повлияло дело доктора Джона Бодкина Адамса, обвиненного в 1957 году в отравлении морфием 160 богатых пациентов в Истбурне, графство Суссекс. (Хотя Адамс был оправдан, в последние годы многие склонны считать его виновным.) Однако, с точки зрения психологов, сказался детский опыт, когда Шипман видел, как морфий успокаивает его мать. Роберт Форрест, автор нескольких докладов о врачах-убийцах, полагает, что врачи — рядовые члены общества и не наделены «особой харизмой добродетели». Обычно люди идут работать в медицину из интеллектуального любопытства, альтруизма, стремления обрести социальный статус и хороший заработок. По оценкам Форреста, темные мотивы и «нездоровая психика, когда человек ищет острых ощущений или психически болен», встречаются лишь в одном случае на миллион. Шипман и ему подобные «находят вкус в том, чтобы манипулировать пациентами, контролировать их и даже убивать». Если учесть его высокомерное поведение в первые дни после ареста, а также убеждение в своем праве убивать всех, кого захочет, можно предположить, что Шипман наслаждался властью над жизнью и смертью, чувствуя себя чуть ли не Богом.

К счастью, в отличие от врачей, большинство потенциальных убийц не имеют легкого доступа к наркотикам. Редко пользуются они и металлическими ядами вроде мышьяка, которые легко выявляются современной токсикологией. Однако все чаще обращают свой взор на растения и в этом смысле бывают весьма изобретательны. Меня, как писательницу, «сад ядовитых растений» в замке Алник вдохновил на создание образа убийцы, чье увлечение растительными ядами оказалось роковым для нескольких жертв.

Однако жизнь диковиннее вымысла. Вот как убили Георгия Маркова. 7 сентября 1978 года он стоял на автобусной остановке на мосту Ватерлоо в Лондоне, когда вдруг почувствовал острую боль в задней части правого бедра. В тот момент Марков, болгарский писатель и диссидент, бежавший в 1969 году на Запад, ждал автобус, чтобы добраться до радиостанции Би-би-си, где вел передачи, обличающие коммунистический режим в Болгарии. Оглядевшись, Марков обратил внимание на мужчину, который подобрал с земли зонтик, остановил такси и уехал. У Маркова было ощущение, словно его ужалила оса или пчела. Добравшись до работы, он осмотрел ногу и заметил на ней маленький красный бугорок. Вечером нога воспалилась и поднялась температура. Наутро скорая помощь увезла его в больницу. Врачи сделали рентгеновские снимки ноги, но ничего не обнаружили. Несмотря на сильные дозы антибиотиков, через четыре дня Марков скончался.

Коронер заподозрил отравление и велел сделать аутопсию. Патологоанатом Руфус Кромптон обнаружил, что почти все органы повреждены и что причиной смерти стало острое отравление. Он также нашел под кожей бедра крошечную капсулу, размером с булавочную головку. Капсула имела два маленьких отверстия.

Кромптон отослал капсулу и ткань, окружавшую ее, токсикологу Дэвиду Голлу. Тот провел тесты, но не смог определить яд. И все же на основании симптомов болезни он предположил, что в капсуле был рицин — токсин, который получают из жмыха семян касторовых бобов, в 500 раз опаснее цианида. По примеру Матьё Орфила с его опытами на собаках Кромптон решил ввести рицин свинье. «Симптомы оказались индентичными, — объяснял он, — свинья погибла точно таким же образом. Образцы крови показали такой повышенный уровень лейкоцитов, какого не бывает при отравлениях другими ядами».

Если рицин проглотить, мучения будут сильные, но шансы выжить очень велики. При инъекции же и ингаляционном поражении, а также при впитывании рицина через слизистую оболочку доза величиной с несколько крупинок соли способна убить взрослого человека. Рицин останавливает синтез белка, вызывая смерть клеток и поражение основных органов. Симптомы дают о себе знать лишь спустя несколько часов: повышенная температура, судороги, жесточайшая диарея, затруднение дыхания и отеки. Смерть наступает через три–пять дней, причем противоядия не существует. Отравители годами пользовались рицином, поскольку, как и в случае с мышьяком, все выглядит естественно.

Кромптон выдвинул версию, что в случае с Марковым это была капсула с несколькими крупинками рицина, покрытыми сахаром, который при температуре человеческого тела быстро растворился. По-видимому, ее ввели в организм с помощью имитирующего зонтик устройства, действующего по принципу пневматического ружья. За 10 дней до нападения на Маркова сходным образом — с помощью капсулы рицина — в Париже пытались убить другого болгарского перебежчика. Однако он выжил, так как сахарная оболочка растворилась лишь частично.

Поскольку на жизнь Маркова уже покушались дважды, полиция заподозрила в организации убийства болгарские спецслужбы (возможно, действовавшие при поддержке советского КГБ). В 1990 году Олег Гордиевский, некогда двойной агент, утверждал, что КГБ предоставил яд и устройство в виде зонтика. В 1991 году Советский Союз распался, и вскоре бывший шеф болгарской разведки приказал уничтожить десятитомные архивы с подробностями заказных убийств. По-видимому, мы никогда не узнаем, кто именно убил Маркова.

Обычные граждане пользуются растительными ядами менее хитроумным образом. В 2008 году Лахвиндер Чима из Фелтема (Западный Лондон) бросил Лахвир Сингх, мать троих детей, которая была его любовницей в течение 16 лет. Чима, или Счастливчик, как его называли друзья, завел роман с женщиной в два раза моложе нее. Лахвир была безутешна. А Счастливчик еще и объявил, что женится на новой подруге в Валентинов день. И тогда Лахвир решила, что лучше отправить возлюбленного на тот свет, чем вечно мучиться от сознания того, что он пребывает в объятиях другой женщины. Она на месяц съездила в Бенгалию, в предгорья Гималаев, и вернулась с ядом из индийского аконита. Этот аконит очень красиво цветет, но чрезвычайно ядовит. (Кстати, у Роулинг в романе «Гарри Поттер и узник Азкабана» профессор Снегг потчует Римуса Люпина зельем из аконита, чтобы последний не превращался в оборотня.)

26 января 2009 года, за две недели до намеченной свадьбы, Лахвир Сингх проникла в дом бывшего любовника в Фелтеме, взяла из холодильника недоеденное карри и подмешала в кушанье аконит. На следующий день Счастливчик со своей невестой поели карри за ужином. Блюдо показалось Счастливчику столь вкусным, что он полакомился второй порцией. Вскоре у обоих началась рвота. Невеста вспоминала: «Счастливчик говорит: "Мне нездоровится. Лицо онемело. Когда я прикасаюсь к нему, я не чувствую его"». У него начали отказывать руки и ноги. И все же он сумел набрать номер 999 и сказать оператору, что его отравила бывшая подруга. Обеих жертв госпитализировали, но Счастливчика спасти не удалось.

Аконит поражает сердце и другие внутренние органы. После сильной рвоты возникает ощущение ползания мурашек. Затем немеют руки и ноги, дыхание замедляется, сердцебиение ослабевает, нарушая сердечный ритм. Ум же остается ясным. Невесту Счастливчика ввели на два дня в медикаментозную кому, пока токсиколог Дениз Стэнуорт пыталась определить яд. Роберт Форрест объясняет: «К счастью, у Дениз было достаточно материала, основанного на аутопсии. Но лишь когда она стала искать экзотические растительные яды, она нашла аконит». Женщине дали дигиталис, который успокоил сердечный ритм. Впоследствии она полностью выздоровела.

Полиция обыскала квартиру Лахвир Сингх и обнаружила в пальто и сумочке два пакетика с коричневым порошком, аконитом. Лахвир утверждала, что это лекарство от сыпи на шее, но была признана виновной в убийстве и приговорена к 23-летнему тюремному заключению.

Иногда токсикологи имеют дело с ядами до их попадания в организм. Пожарный дознаватель Ниам Ник Дейд, знакомая нам по главе 2, к тому же еще химик-аналитик и специализируется на пожарах, взрывчатых веществах и наркотиках. Если ей нужно узнать, присутствует ли в чем-то кокаин, она сначала использует простой цветовой тест. «Мы опускаем предмет в маленькую ванночку и капаем на него реагент. Если предмет приобретает синий цвет, значит, в нем есть кокаин». Затем она выясняет концентрацию наркотика с помощью более сложных тестов (например, газовой хроматографии).

К Ниам приезжала исследовательница из Таиланда, которая объяснила, что страны победнее не могут позволить себе вторую серию тестов. Получается, людей арестовывают на основании цветового теста, независимо от концентрации наркотика. Поэтому Ниам вместе со своей командой изобрела более дешевое решение. «Вы снимаете цвет на смартфон. Затем, откалибровав камеру, используете этот цвет, чтобы приблизительно оценить процент наркотика в образце. А поскольку у вас есть смартфон, дальше поможет GPS. Сейчас мы вместе с ООН создаем живую всемирную карту найденных образцов наркотиков. Вообще в криминалистике есть масса ценных разработок, которые не требуют сложных технологий. Это могут быть и очень простые вещи». Наверное, Матьё Орфила не пришло бы в голову определять концентрацию кокаина по интенсивности цвета, но почему-то мне кажется, что он оценил бы изящество этого способа.

ГЛАВА 6

ДАКТИЛОСКОПИЯ

И дал ему две скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим.

Книга Исхода 31:18

Основной принцип судебной медицины, сформулированный Эдмоном Локаром в начале ХХ века, гласит: «Каждый контакт оставляет след». Однако следы нужно правильно анализировать, сортировать и понимать. Иначе они ничего не дадут. Поэтому по мере развития науки развивалось и искусство сыска. Революционным прорывом стала дактилоскопия (опознание человека по отпечаткам пальцев).

Криминалистика началась не с дактилоскопии, но именно этот метод захватил воображение людей, как ни одно другое новшество. А поскольку в своей основе он прост, суды быстро к нему привыкли. На заре ХХ века законопослушным гражданам было приятно думать, что вора поймают за руку без шума и пыли, а душегуба отправят на виселицу, опознав по узору на мизинце, и секундная неосторожность приведет злодея на скамью подсудимых благодаря уникальному сочетанию выпуклостей и бороздок на пальцах.

…Одним из первых европейцев, догадавшихся об индивидуальности отпечатков пальцев, был молодой человек по имени Уильям Гершель. В 1853 году он отплыл из Англии, чтобы работать на Ост-Индскую компанию, по сути правившую значительной частью Индии. Через четыре года спор из-за жира, которым был смазан патрон[7], привел к бунту туземной пехоты. Так началось Индийское народное восстание, оно охватило всю страну, привело к многочисленным жертвам и было жестоко подавлено англичанами. Когда страсти улеглись, Ост-Индскую компанию вынудили передать прямое управление Индией британской короне, а многие из ее работников пошли на государственную службу. Гершеля же поставили над одной из областей Бенгалии.

Жестокость колонизаторов накалила эмоции, и многие индийцы вознамерились осложнить британцам жизнь по мере возможности. Они отказывались ходить на работу, платить налоги и обрабатывать британские фермы.

Однако Гершель, человек весьма амбициозный, ему было 25, не хотел, чтобы эти волнения помешали карьере. Одним из его начинаний было решение построить дорогу. Он подписал договор с Конаем, местным жителем, о поставке оборудования. А потом сделал нечто весьма необычное.

«Я покрыл ладонь и пальцы Коная самодельными чернилами, которые использовал для официальной печати, и приложил их к обратной стороне контракта. Затем мы вместе изучили этот отпечаток — попутно рассуждая о хиромантии — и сопоставили его с моим». Правда, когда Гершель делал отпечаток ладони Коная, он не думал о строгой идентификации, а лишь пытался «припугнуть» собеседника, чтобы тот «не вздумал отрицать, что это его отпечаток под договором».

Возможно, идею отпечатка Гершель позаимствовал из обычая под названием «сати» (к 1861 году уже редкого и незаконного), согласно которому вдову сжигали вместе с покойным мужем на погребальном костре. Проходя на пути к смерти сквозь «врата сати», она окунала ладонь в красную краску и прикладывала ее к воротам. Потом камень вокруг отпечатка стесывали, чтобы получился барельеф.

Через 20 лет Гершеля назначили судьей в область Хугли под Калькуттой, где в его ведении были суды, тюрьма и пенсии. Мы воспринимаем мошенничество с пособиями как сугубо современную реальность, но Гершель знал о нем 140 лет назад. По его распоряжению у пенсионеров снимали отпечатки пальцев, чтобы после их смерти никто не присваивал их пенсии. Кроме того, брали отпечатки при вынесении судебного приговора, чтобы за осужденного не отбывал наказание (за мзду) другой человек.

О необходимости однозначно идентифицировать преступников говорили все чаще. Пока Гершель разрабатывал свою систему в Индии, в Париже корпел над систематизацией заключенных полицейский клерк по имени Альфонс Бертильон. Для этого он стал использовать методы антропометрии (измерения физических показателей человека) и остановился на 11 показателях, в частности диаметре головы и расстоянии от локтя до конца среднего пальца. По оценке Бертильона, вероятность того, что у двух людей случайно совпадут все 11 показателей, составляла 1 из 286 миллионов. Полученные данные Бертильон записывал на карточках, а в середине карточки приклеивал две фотографии, в профиль и анфас. Эта практика получила широкое распространение.

Между тем в Токио шотландский врач и миссионер Генри Фулдс стал экспериментировать с отпечатками пальцев. Он обратил внимание на то, что древние гончары помечали свои горшки, прикладывая пальцы к глине. А еще — что незаметные отпечатки можно сделать заметными, посыпав их пудрой. С помощью этого метода Фулдс оправдал человека, подозреваемого в краже. Когда он показал настоящему вору сходство между его отпечатками и отпечатками на окне ограбленного дома, вор не выдержал и во всем сознался. В результате наблюдений Фулдс изобрел метод классификации, в котором фигурировали отпечатки всех 10 пальцев. Он пытался убедить Скотланд-Ярд создать отдел, использующий эту систему, но его предложение отвергли.

Однако Генри Фулдс не унывал. Он изложил свой метод в письме Чарльзу Дарвину. Дарвин заинтересовался, но счел, что для этой работы нужен человек помоложе, а потому поручил дело своему двоюродному брату Фрэнсису Гальтону. Десять лет затратил Гальтон на изучение отпечатков пальцев и написал первую на эту тему книгу («Отпечатки пальцев», 1892), в которой выделил восемь основных типов кожных пальцевых узоров. Он также показал, что каждый человеческий палец соответствует одной из этих категорий строго индивидуальным образом.

Об исследованиях Гальтона узнал Хуан Вучетич, аргентинский криминалист и выходец из Далмации. Он стал брать отпечатки пальцев у арестантов в Буэнос-Айресе. Так Вучетич разработал собственную десятипальцевую систему классификации, которую он назвал дактилоскопией и которая поныне в ходу во многих испаноязычных странах. Она оказалась полезной не только для расследования преступлений: аргентинские власти взяли ее на вооружение как форму идентификации личности в гражданских паспортах.

А вскоре система Вучетича столкнулась с серьезной проверкой на прочность. 29 июня 1892 года в деревне под Буэнос-Айресом четырехлетняя Тереза Рохас и ее шестилетний брат Понсиано были найдены жестоко убитыми у себя дома. Их мать Франсиска осталась жива, но ей перерезали горло.

Франсиска сообщила, что их сосед Педро Веласкес ворвался в дом, убил детей и пытался зарезать ее. Полиция пытала Веласкеса неделю, но он упорно держался своего алиби: во время убийства был с друзьями.

Смущенный его несгибаемостью, инспектор Альварес снова наведался на место преступления. И на сей раз заметил коричневое пятно на дверной раме. Это был кровавый отпечаток пальца. Альварес выпилил запачканный кусок рамы и отвез его вместе с отпечатками пальцев подозреваемого Хуану Вучетичу, который недавно открыл дактилоскопическое бюро в Буэнос-Айресе.

Вучетич уверенно объявил, что отпечатки на дверной раме не принадлежат Веласкесу. Тогда полиция взяла отпечатки у Франсиски Рохас. Они полностью совпали с отпечатками на двери. Перед лицом кровавых улик женщина призналась в том, что убила детей, нанесла себе рану и возвела напраслину на невиновного. Оказывается, она хотела выйти замуж за приятеля, который не любил детей. Вместо этого преступница стала первым человеком, осужденным на основании отпечатков пальцев. Ее приговорили к пожизненному заключению.

После дела Рохас Аргентина отказалась от антропометрической системы Бертильона и положила в основу уголовной картотеки отпечатки пальцев. Ее примеру следовали все новые и новые страны. В следующем году Эдвард Генри, начальник полиции Бенгалии, добавил отпечатки пальцев к антропометрическим данным преступников. Хотя еще 40 годами ранее Уильям Гершель официально задействовал дактилоскопию при решении гражданско-правовых вопросов, полиция ею не пользовалась. Однако Эдвард Генри в сотрудничестве с индийским полицейским Азизулом Хаком усовершенствовал метод Гальтона и создал систему, в которой каждому отпечатку присваивался индивидуальный кодовый номер. Затем на основании этих номеров отпечатки раскладывались по 1024 ящичкам в полицейском участке. При взятии каждого нового отпечатка его особенности фиксировались, и полицейские проверяли, нет ли его уже в картотеке. В 1897 году «система классификации Генри» была принята во всей Британской Индии.

В 1901 году Генри вызвали в Лондон и поручили ему руководить Департаментом уголовного розыска в Скотланд-Ярде. Он немедленно учредил дактилоскопическое бюро, чтобы регистрировать преступников и выявлять рецидивистов. Ведь уголовники нередко избегали сурового приговора, называясь вымышленными именами и делая вид, что попались впервые. Уже в первый год своей работы это бюро разоблачило 632 рецидивиста.

Как это часто бывает с любыми новшествами, новые методы расследования уголовных преступлений внедряются в общественное сознание, когда случается сенсация. Дактилоскопия оказалась в центре внимания через четыре года. Утром 27 марта 1905 года, в понедельник, Уильям Джонс отправился на работу в магазин масел и красок Chapman, расположенный на Дептфорд-Хай-стрит в Лондоне. Шестнадцатилетнего молодого человека удивило, что, хотя было уже 8:30, двери и ставни оказались закрыты. Управляющий с женой жили в квартире на втором этаже и обычно открывали магазин для ранних покупателей часом раньше. Уильям подумал, что они заболели: в таком возрасте — 71 год и 65 лет — это немудрено. На стук никто не открывал, и Уильям приналег на дверь плечом. Та держалась крепко. Тогда он встал на цыпочки и заглянул сквозь щель в ставнях. Можно было разглядеть, что кресло у камина в глубине помещения опрокинуто.

Встревоженный, Уильям побежал за приятелем. Вместе они поспешили к магазину и выломали дверь. Уильям обнаружил, что его начальник Томас Фарроу лежит под перевернутым креслом. Лысая голова была раскроена, и кровь сочилась на пепел камина. В ходе последующей аутопсии патологоанатом высказал мнение, что старика шесть раз ударили по голове (возможно, ломом).

Из полиции на месте преступления первым оказался сержант Альберт Аткинсон. Он и обнаружил Анну Фарроу в своей постели наверху, сильно избитую и без сознания, но еще живую. Возле постели лежал открытый и пустой кассовый ящик. Уильям объяснил, что по понедельникам мистер Фарроу обычно отвозил ящик в банк, чтобы положить на счет еженедельную выручку, составлявшую около 10 фунтов.

Делом занялся сам Мелвилл Макнатен, преемник Эдварда Генри, руководителя Департамента уголовного розыска. В первый же день работы Макнатена в Скотланд-Ярде в 1889 году начальство ознакомило его с загадочными убийствами, совершенными годом раньше Джеком-потрошителем. С тех пор Макнатен держал на письменном столе фотографии изувеченных жертв Потрошителя как напоминание о том, что нужно больше стараться. И все же, как и у любого другого опытного детектива, у него были свои неудачи. Уже через три дня работы в уголовном розыске ему пришлось собирать у реки расчлененные останки женщины. Преступник найден не был, и дело вошло в историю как «тайна Темзы».

Макнатен очень хотел раскрыть зверское убийство Томаса Фарроу, потрясшее округу. В Дептфорде хватало грязи, толчеи, болезней и преступлений. Но хладнокровное убийство было редкостью.

Поскольку стариков нашли в ночном белье и, согласно оценке патологоанатома, Томаса Фарроу убили незадолго до прихода Уильяма, полиция заключила, что ранним утром Томаса обманом вынудили открыть дверь. По версии следствия, убийца сразу напал на Томаса, после чего пошел наверх за деньгами. Наверху лестницы была лужа крови: очевидно, Томас из последних сил поднялся за преступником на второй этаж, где лежала его беззащитная жена. Детективы решили, что убийца прикончил его, нанес смертельный удар его жене, схватил деньги и убежал.

Тщательно обследовав кассовый ящик, Макнатен обнаружил на одном из его внутренних отделений жирный след от пальца. Он взял ящик носовым платком, завернул в бумагу и отвез в дактилоскопическое бюро. Макнатен понимал, что публика может поднять его на смех: хотя с помощью дактилоскопии в 1902 году уже уличили Гарри Джексона, взломщика, для многих этот метод все еще ассоциировался с хиромантией. Во время суда над Джексоном звучали скептические голоса. После объявления приговора аноним, подписавшийся как «Возмущенный судья», написал письмо в Times: «Скотланд-Ярд, некогда лучшая полиция в мире, станет посмешищем для всей Европы, если будет искать преступников по бороздкам на коже».

Чарльз Коллинз, руководитель дактилоскопического бюро, осмотрел ящик с увеличительным стеклом и определил — по размеру отпечатка и характеру папиллярных линий, — что след оставлен большим пальцем правой руки. Рука была потной. Коллинз с удовольствием отметил, что отпечаток не принадлежит ни сержанту Аткинсу, ни чете Фарроу. Значит, когда найдут подозреваемого, у полиции будет серьезная улика.

Хотя бюро существовало всего четыре года, в деревянных отделениях его огромной картотеки уже хранилось около 90 000 отпечатков пальцев. Коллинз проверил данные, но не нашел среди них подходящего.

Новым ударом для расследования стало то, что пять дней спустя Анна Фарроу скончалась от ран. Макнатен надеялся, что она очнется и опишет преступника.

Но затем, как иногда бывает, шум в прессе сыграл правосудию на руку. В полицию обратился молочник, который прочел об убийстве в газетах. Он заметил, как в 7:15 из магазина масел и красок вышли двое мужчин. Он еще крикнул им, что они оставили дверь приоткрытой. Один из них обернулся и сказал: «Да ладно, без разницы». Потом они ушли. Молочник описал их внешность: один — усач в синем костюме и котелке, на другом коричневый костюм и кепка.

Нашелся и второй свидетель, художник, из чьих показаний стало ясно, почему юный Уильям Джонс нашел дверь закрытой. В 7:30 художник заметил, как старик с перепачканным кровью лицом закрывает дверь. «Очевидно, — подумал Макнатен, — Томас Фарроу очнулся, в полузабытьи побрел вниз, запер дверь, после чего сделал несколько шагов вглубь комнаты и окончательно потерял сознание».

Но был еще один свидетель — женщина, которая видела, как двое мужчин, подходивших под описание молочника, убегают по Детпфорд-Хай-стрит в 7:20. Более того, она узнала одного из них: человеком в коричневом костюме был 22-летний Альфред Страттон. Описания его спутника соответствовали внешности Альберта, 20-летнего брата Альфреда. Полиция допросила подружку Альфреда, и та призналась, что за день до убийства у Альфреда не хватало денег на еду, а днем позже он купил хлеб, ветчину, дрова и уголь. Для Макнатена этого было достаточно. Братьев Страттонов арестовали через неделю после убийства Томаса Фарроу.

Но тут везение полиции закончилось. Ни молочник, ни его помощник не сумели выделить Страттонов среди других нескольких человек на процедуре опознания. Братья же вели себя нагло: шутили, что, когда Чарльз Коллинз брал у них отпечатки пальцев, им было щекотно.

Однако хорошо смеется тот, кто смеется последним. Когда Коллинз изучил отпечатки пальцев, он обнаружил, что отпечаток на кассовом ящике принадлежит Альфреду Страттону.

И все же обвинение понимало, что точку ставить рано. Убедит ли присяжных след от потного пальца? На карту было поставлено многое: наказание хладнокровных убийц, репутация Скотланд-Ярда (подмоченная убийствами Джека-потрошителя), признание дактилоскопии надежным методом опознания. Макнатен и Эдвард Генри, начальник лондонской полиции, понимали, сколь многим рискуют.

По иронии судьбы Генри Фулдс, вернувшийся из Японии, был готов выступить свидетелем защиты. У него в деле имелся свой интерес. Скотланд-Ярд отверг его призыв учредить дактилоскопическое бюро, а когда впоследствии сделал это, то за основу взял систему Генри и отказался признавать роль Фулдса в развитии дактилоскопии. Фулдс намеревался заявить, что еще недостаточно проведено исследований, чтобы утверждать, что по отпечатку одного пальца можно с полной уверенностью идентифицировать человека.

Место на свидетельской трибуне занял Чарльз Коллинз с пачкой увеличенных фотографий под мышкой. Он показал присяжным жирный отпечаток, полученный с кассового ящика, а затем отчетливые отпечатки, взятые у четы Фарроу и сержанта Аткинсона. Присяжным не понадобилось долго объяснять, что отпечатки отличаются друг от друга. Затем Коллинз предъявил отпечаток большого пальца Альфреда Страттона. Сходство было очевидным. Коллинз упомянул 11 общих особенностей. На присяжных это произвело огромное впечатление.

На перекрестном допросе, устроенном защитой, Коллинз убедительно доказал, что совершенно одинаковых отпечатков одного пальца не бывает, поскольку сила надавливания и угол наклона могут различаться. Это был ответ на критику Джона Гарсона, первого эксперта, выступавшего со стороны защиты: он пытался дискредитировать 11 пунктов сходства (мол, расстояния между точками на ладони имеют несколько разную длину, а изгиб линий чуть-чуть отличается).

Обвинитель Ричард Мьюир начал перекрестный допрос Гарсона с того, что положил перед ним два письма. Оба были написаны Гарсоном, причем в один и тот же день. Но в одном эксперт предлагал свою помощь адвокатам Страттонов, а в другом — главному прокурору. Получалось, что Гарсон хотел выступить на той стороне, которая предложит наибольшую цену. А значит, его показания проплачены. В ответ на эти намеки обвинения Гарсон сказал лишь: «Я независимый свидетель». И получил резкий ответ судьи: «Абсолютно ненадежный свидетель». Тогда Гарсон покинул свидетельское место. Доверие он утратил.

Следующим должен был давать показания Генри Фулдс. Он уже собирался объявить, что, даже изучив многие тысячи отпечатков, не может ручаться, что для стопроцентной идентификации достаточно отпечатка единственного пальца. Однако адвокаты испугались, что с ним выйдет та же неприятность, что и с Гарсоном, и не дали ему слова.

Присяжные совещались два часа и вынесли вердикт: «Виновен». 23 мая 1905 года, через 19 дней после начала судебного процесса, братьев Страттонов повесили. Британская судебная система вступила в новую эпоху научных доказательств.

К 1905 году дактилоскопические бюро появились в Индии, Великобритании, Венгрии, Австрии, Германии, Швейцарии, Дании, Испании, Аргентине, Соединенных Штатах и Канаде. Однако в качестве доказательств отпечатки пальцев использовали только в Буэнос-Айресе и Лондоне. Дело Страттонов показало, сколь эффективной может быть дактилоскопия. В 1906 году, через год после этого судьбоносного процесса, еще четверо британцев получили обвинительные приговоры на основании отпечатков пальцев. В том же году дактилоскопию стали осваивать в Соединенных Штатах, начиная с Нью-Йоркского управления полиции.

Система классификации и поиска отпечатков, предложенная Эдвардом Генри, практически не изменялась, пока в 1980-х годах компьютеры не позволили автоматизировать этот процесс (и соответственно изменить функции дактилоскописта).

С чем работает дактилоскопист? На коже пальцев есть сложный папиллярный узор. Если покрыть его чернилами и приложить к бумаге, получится отпечаток. Папиллярные узоры возникают еще до рождения, на десятой неделе внутриутробной жизни, когда плод имеет лишь 8 см в длину. Когда один из трех слоев кожи — назальный — начинает расти быстрее других слоев, для ослабления напряжения формируются рельефные линии (подобно разломам в земной коре). Если бы подушечки пальцев были плоскими, давление на кожу было бы одинаковым, и рельефные линии шли бы параллельно. Однако из-за покатости подушечек линии неровности формируются вдоль линий одинакового давления (чаще всего концентрическими кругами). Узоры также присутствуют на ладонях рук и ступнях ног. Они присущи всем приматам, чему эволюционные биологи нашли свое объяснение. Бороздки защищают кожу от повреждений, помогая ей растягиваться и деформироваться; по ним может стекать пот, делая вещи в наших руках менее скользкими, к тому же они обеспечивают более плотный контакт (а значит, и захват) c шероховатыми поверхностями, скажем с древесной корой.

Когда мы дотрагиваемся пальцем до какой-либо поверхности, линии оставляют на ней неповторимый узор. Даже у однояйцевых близнецов отпечатки пальцев разные. За все время существования дактилоскопии не было обнаружено людей с абсолютно одинаковыми отпечатками пальцев.

В домашней обстановке легко определить, где чьи следы: скажем, вот те маленькие и грязные принадлежат ребенку, который не снял башмачки, еще поменьше — собачьи. Но здесь не так много вариантов, да и следы заметны невооруженным глазом. Значительно сложнее обстоит дело с невидимыми и скрытыми следами. Такие субстанции, как пот и грязь, кровь и пыль, могут оставлять как явные, так и скрытые следы. Чем более шероховата поверхность, тем сложнее обнаружить на ней четкий отпечаток пальца. Что касается отпечатков на целлофановых пакетах и человеческой коже, когда-то их было невозможно снять, но современные технологии позволяют это делать.

Британские эксперты пользуются разными методами снятия отпечатков пальцев, причем начинают с наиболее сохранных. Порядок действий прописан в «Руководстве по дактилоскопии» (Manual of Fingerprint Development), составленном Министерством внутренних дел. Сначала проверяют, нет ли явных отпечатков (вроде кровавого отпечатка на дверной раме в доме Рохас). При необходимости фотографируют. Затем с помощью лазера и ультрафиолета высвечивают скрытые отпечатки. Опять же делается снимок. Если специального освещения нет, эксперт покрывает отпечаток дактилоскопическим порошком, фотографирует и затем прикладывает липкую ленту. Впоследствии ленту снимают с предмета и приклеивают к белой карточке. Таков классический метод снятия отпечатков по Генри Фулдсу, и до сегодняшнего дня он остается наиболее популярным. Если отпечаток упорно остается невидимым (что типично для пористых поверхностей), эксперты выявляют его с помощью веществ, которые вступают в химическую реакцию с солью и аминокислотами человеческого пота.

Фотографии и отпечатки отсылают специалисту. Тот проверяет, достаточно ли ясно отпечатался папиллярный узор, чтобы по нему можно было идентифицировать человека. Если отпечаток не слишком смазанный и фрагментированный, дактилоскопист сначала сопоставляет его с отпечатками нейтральных лиц, то есть людей, которые имели полное право находиться на месте происшествия и ни в чем не подозреваются, — в частности, жертв и полицейских — и уже затем переходит к потенциальным подозреваемым. Это неизбежно субъективный процесс. Если соответствия не найдено, эксперт сканирует отпечаток и шифрует геометрические параметры. Затем он включает автоматический поиск по национальной базе данных. В Англии используется система IDENT1, которая содержит отпечатки около 8 миллионов человек.

IDENT1 — современный аналог картотечной системы Эдварда Генри. Как и база данных ФБР, она использует несколько модифицированную версию классификационной системы Генри. Компьютерная программа задает отпечатку ряд вопросов (например: «Сколько у тебя завитков?»). Каждому ответу присваивается числовое значение: скажем, «два завитка» — два балла. Из этих числовых значений складывается общий код. Затем IDENT1 сопоставляет этот код с 8 миллионами других кодов и выдает около десятка наиболее похожих отпечатков.

Теперь остается определить, есть ли среди них абсолютно идентичный. Это тоже достаточно субъективный процесс. Если выявлено сходство общего типа узора, необходимо исследовать локальные признаки («минуции»): точки, где линии начинаются и обрываются; где расходятся, а где сливаются; где образуют маленькие мостики между двумя другими линиями и т.д.

В 1901 году, когда в Скотланд-Ярде появилось дактилоскопическое бюро, специалистам вроде Чарльза Коллинза требовалось найти как минимум 12 одинаковых минуций, чтобы засвидетельствовать идентичность личности в английском суде. В 1924 году число минуций увеличили до 16. В большинстве стран требования были ниже, а большинство дактилоскопистов считали, что достаточно восьми. Если дактилоскопист находил от 8 до 15 сходных признаков, он обычно сообщал о них полиции, поскольку это могло навести на след. Однако к 1953 году английская полиция перешла на стандарт в 16 минуций.

Со времен братьев Страттонов доверие к дактилоскопии со стороны суда, полиции, да и населения разных стран постоянно росло. Многие люди, в том числе эксперты, считают дактилоскопический метод безошибочным. Джон Фрейзер констатирует в книге «Судебная наука» (Forensic Science, 2010): «С точки зрения большинства дактилоскопистов, идентифи­кация личности по отпечаткам пальцев может быть однозначной и стопроцентной».

Что ж, если отпечаток отчетливый, вероятность ошибки почти исключена. Но если отпечаток смазан или есть какие-то дополнительные следы или кровь, мнения дактилоскопистов могут расходиться. В 1997 году, 6 января, произошел случай, который всерьез поставил под вопрос объективность дактилоскопии. В Шотландии, в Килмарноке, в частном доме было найдено тело его хозяйки Марион Росс. С ней жестоко расправились: колотые раны, сломанные ребра и ножницы в горле. Взявшись за дело, эксперты обнаружили в доме Марион более 200 скрытых отпечатков пальцев. Эти отпечатки были отосланы в Шотландский архив уголовных материалов: сначала надлежало проверить нейтральных лиц — санитаров, врачей и полицейских.

Настоящую бурю вызвал отпечаток большого пальца левой руки на дверной раме ванной комнаты. Хотя он был сильно смазан, дактилоскопист уверенно заявил, что отпечаток принадлежит 35-летней женщине-констеблю Ширли Маки, которой полагалось находиться в оцеплении возле дома, пока эксперты осматривают место происшествия. Чтобы коснуться двери, ей нужно было бросить свой пост, вопиющим образом нарушив правила.

Тем временем отыскался первый подозреваемый: 20-летний рабочий по имени Дэвид Эсбери. Следователи нашли его отпечатки в доме Марион и ее отпечатки на жестяной коробке в его доме. Эсбери объяснял это тем, что недавно помогал ей по хозяйству. Однако полиция сочла улики достаточными для его ареста.

В ходе судебного процесса над Эсбери Маки заявила, что внутри дома Марион Росс никогда не была и, следовательно, отпечаток не может ей принадлежать. Ее свидетельство было подтверждено 54 работниками полиции, которые работали на месте преступления. Тем не менее ее отстранили от работы в полиции Страсклайда, а впоследствии уволили.

Но это было лишь началом кошмара. Однажды рано утром в 1998 году Маки арестовали. Она оделась под бдительным взором сотрудницы полиции и была препровождена в участок, которым руководил ее собственный отец Иан Маки. Ей устроили досмотр с полным раздеванием, после чего заперли в тюремную камеру. Оказалось, что ее обвиняют в даче заведомо ложных показаний. А это — восемь лет тюрьмы. На основании своего долгого и славного полицейского опыта отец Ширли был убежден, что дактилоскопия не ошибается. Ему легче было поверить в ложь собственной дочери, чем в ошибку экспертов. «Людей вешали на основании отпечатков пальцев», — напомнил он ей.

В мае 1999 года Ширли Маки предстала перед Высшим уголовным судом Шотландии. Два американских эксперта, изучившие отпечаток пальца, заявили, что он ей не принадлежит. По словам одного из них, «достаточно несколько секунд», чтобы увидеть «очевидные» различия. Поэтому суд признал Маки невиновной в лжесвидетельстве. А в августе 2002 года Апелляционный суд по уголовным делам в Эдинбурге аннулировал обвинительный приговор Дэвида Эсбери, признав дактилоскопические улики ошибочными. А ведь он провел в тюрьме три с половиной года!

Когда невиновность Ширли Маки была установлена, зазвучали голоса, что Шотландский архив уголовных материалов и четыре сотрудника страйсклайдской полиции плохо исполняли свои обязанности. Впоследствии Маки подала иск о компенсации и в 2006 году добилась выплаты 750 000 фунтов.

Но к тому времени она потеряла любимую должность, годы проработала в сувенирном магазине и получила сильнейшую депрессию. Иан Маки теперь ездит по всему миру с призывами улучшить качество экспертизы и предостерегает людей от излишнего доверия дактилоскопистам. В 2001 году в Англии и Уэльсе отказались от стандарта в 16 минуций: отчасти из-за фиаско с делом Маки — Эсбери и отчасти потому, что он плохо работал. Если дактилоскописты отыскивали 14 сходств, они подчас старались найти еще два, чтобы все «сошлось». Их начинали интересовать сходства, а не различия. А это опасно. После отмены требования совпадения 16 минуций численного стандарта не существует. Однако другие эксперты очень редко оспаривают те или иные конкретные решения дактилоскопистов.

Кэтрин Твиди — одна из немногих людей, чья работа состоит в том, чтобы сомневаться в выводах дактилоскопистов. На первый взгляд Кэтрин похожа на педагога, любимого детьми за то, что он выявляет в них лучшие качества — своим интересом, знаниями и поддержкой. Однако уже через пять минут общения в ней открывается нечто иное: железная логика, нацеленная на строго объективные обоснования, и страстное стремление к справедливости. Кэтрин изучала дактилоскопию на курсах в Великобритании и в других странах, включая программу «Новейшие подходы к скрытым отпечаткам пальцев» в полиции Майами (штат Флорида). Сейчас она работает дактилоскопистом в юридической фирме. Как правило, проводит экспертизу для защиты, проверяя часть идентификаций отпечатков пальцев, сделанных официальными экспертами. К сожалению Кэтрин, такой проверки удостаивается намного меньшее число отпечатков, чем надо бы. «Я занимаюсь этим с середины 1990-х годов, — говорит она, — и у меня изначально был научный подход. Я прихожу в отчаяние от того, сколь часто люди полагали, что перед ними строгие научные данные. А это вообще не наука. Это сравнение». Риторика, которой обосновывали судебную дактилоскопию, всегда имела научную тональность. Однако Кэтрин Твиди уже 20 лет напоминает людям, что движение к определенности — еще не определенность и нельзя утверждать, что мы не идем в ложном направлении.

В 2006-м — когда Маки получила денежную компенсацию — Шотландия последовала примеру Англии и Уэльса, отказавшись от стандарта в 16 минуций. В 2011 году были опубликованы результаты публичного расследования фиаско с делом Маки — Эсбери. Доклад объяснял неверные идентификации «человеческой ошибкой», а не некомпетентностью страсклайдской полиции. Было рекомендовано считать показания дактилоскопистов «показаниями в форме мнения», а не фактом и оценивать их «соответственно».

Однако, по словам Кэтрин Твиди, не все дактилоскописты поняли случившееся. «Они не привыкли думать, что их мнение — всего лишь мнение. Если тебя научили, что нечто есть факт, очень сложно смириться с мыслью, что все не так однозначно. А во многих случаях стопроцентной уверенности быть не может, поскольку имеется лишь фрагментарный отпечаток».

Но даже если отпечатки пальцев действительно совпадают, есть опасность неправильно это истолковать. Кэтрин вспоминает одно из своих первых дел. Четырнадцатилетнего мальчика по имени Джейми обвинили в том, что он обокрал дом в Северной Ирландии. Его отпечаток нашли на наружной стороне подоконника ванной комнаты. Когда Кэтрин встретилась с Джейми, тот сказал, что никогда в жизни не заходил в этот дом. Она наведалась на место происшествия и поняла: мальчик может говорить правду. В доме царил такой бедлам, что скрупулезный осмотр был чрезвычайно затруднен. Правда, отпечаток пальца явно принадлежал Джейми. Но если кто-то влез в окно ванной комнаты (или вылез из него), он физически не мог не оставить следов в ванной и в раковине и не разворошить мусор под подоконником.

Оперативники не изучали ни другие комнаты, ни две внешние двери. Кэтрин провела собственное исследование и не нашла никаких признаков пребывания мальчика в доме.

Воодушевленные выводами Кэтрин, защитники Джейми выяснили следующее. Хозяева обворованного дома бездушно выставили на улицу собственную дочь в день рождения. (Ей исполнилось 16 лет.) Она пожила пару недель у друзей, а потом, когда родители отправились за покупками, вернулась домой, открыв дверь своим ключом, и забрала часть своих вещей: магнитофон, копилку, немного одежды и видео­кассеты.

Родители же по возвращении из магазина обнаружили пропажу и вызвали полицию. Однако следствие началось и закончилось отпечатком пальца на подоконнике. Вникать не стали. А когда Кэтрин расспросила друзей Джейми, те рассказали, что любили играть в «пиратов» во дворе этого дома. «Пираты» — разновидность салок, в которой тебя могут осалить, только если ты стоишь ногами на земле. Джейми же, как выяснилось, отлично лазает. И у него был излюбленный трюк: вскарабкаться по водосточной трубе и повиснуть, ухватившись одной рукой, на подоконнике ванной комнаты…

Если бы не Кэтрин с ее настойчивостью, такая ловкость закончилась бы для него весьма плачевно.

Бывают и более страшные обстоятельства, связанные с дактилоскопией. 11 марта 2004 года в часы пик в пригородных электричках Мадрида одновременно взорвались десять бомб. Они унесли жизни 191 человека и еще 1800 ранили. ФБР заподозрило «Аль-Каиду».

Испанская полиция обнаружила полиэтиленовый мешок с оставленными в нем детонаторами. На мешке был фрагментированный отпечаток пальца. Его сверили с базой данных ФБР и выявили 20 возможных соответствий.

Одним из кандидатов был Брэндон Мэйфилд, адвокат родом из Америки, житель Орегона. Его отпечатки попали в базу данных ФБР, поскольку он отслужил в американской армии. Однако для борцов с терроризмом был существеннее другой факт: он женился на египтянке и обратился в ислам. Более того, защищал одного из членов «портлендской семерки» — группы мужчин, которые пытались отправиться в Афганистан, чтобы воевать за талибов. Правда, защищал лишь по делу об опекунстве. Но он также ходил в одну мечеть с ними.

ФБР заподозрило Мэйфилда в причастности к теракту, хотя отпечатки пальцев соответствовали не полностью, а срок действия его паспорта закончился, и, судя по документам, он уже много лет не был за границей. Все же Мэйфилда и его родственников взяли под наблюдение.

Испанская полиция была убеждена, что на эту дактилоскопическую идентификацию полагаться нельзя. Тем не менее агенты ФБР прослушивали телефон Мэйфилда, обшарили дом и офис, изучили письменный стол, финансовую отчетность и компьютеры, а также приставили к нему «хвост». Поняв, что его «пасут», Мэйфилд запаниковал. Тогда ФБР задержало его, чтобы предотвратить побег. Минули еще две мучительно долгие недели, прежде чем испанцы идентифицировали по отпечатку реального преступника: алжирца по имени Уан Дауд.

Мэйфилд подал иск за незаконное задержание, а в 2006 году получил официальные извинения и 2 миллиона долларов компенсации.

Впоследствии своей ошибкой в деле Мэйфилда ФБР признало то, что при исследовании отпечатков пальцев эксперты не разделили стадии анализа и сравнения. Сначала необходимо изучить отпечаток, описав как можно больше минуций. И лишь затем браться за сопоставление с другими отпечатками. А если делать анализ и сравнение одновременно, эксперты рискуют найти несуществующие сходства, поскольку нацелены на них. Итил Дрор, когнитивный психолог из Университетского колледжа Лондона, замечает: «В подавляющем большинстве отпечатки пальцев не создают проблем, но, если это не так хотя бы в 1% случаев, это означает тысячи потенциальных ошибок ежегодно».

Один американский эксперимент, проведенный в 2006 году, показал, что даже опытных дактилоскопистов сбивает с толку контекстуальная информация. Шести экспертам показали отпечатки, которые те ранее уже анализировали. Однако на сей раз им сообщили некоторые подробности дела: например, что подозреваемый находился под стражей в момент совершения преступления или что подозреваемый признался в преступлении. В 17% случаев эксперты меняли свои решения в направлении, которое подсказывала дополнительная информация. Иными словами, они не могли абстрагироваться от контекста и вынести объективное суждение. Правда, в Великобритании такая пристрастность менее вероятна, ибо в большинстве полицейских подразделений криминалистические лаборатории работают самостоятельно.

Несмотря на сомнения, высказанные Кэтрин Твиди и другими специалистами, суды всего мира склонны считать данные дактилоскопии непогрешимыми. На основании одного отпечатка пальца человека могут отправить за решетку. В своем «Сборнике уголовных историй» (The Forensic Casebook, 2004) Найри Джендж пишет: «Для аналитиков существует либо 100%, либо 0%». Однако швейцарский криминалист Кристоф Шампо призывает оценивать данные дактилоскопии — как и другие виды экспертизы — в категориях вероятности. Вообще, по его мнению, этот метод переоценен: «Данные дактилоскопии можно использовать лишь для подтверждения».

Если представить криминалистику в виде семьи, дактилоскопия будет самолюбивым дедом, который всех поучает из своего лучшего кресла, не ведая, что времена меняются. Лишь заметив, что ему случается путать людей, места и ситуации, домашние станут относиться к его высказываниям с осторожностью. Тогда его вклад в семью станет здоровым и конструктивным.