2

«Человеческий материал»

Зигмунд Рашер

Мюнхен и Дахау разделяют всего 10 километров, однако целый мир отделяет сверкающий баварский город от старейшего концентрационного лагеря Германии. Идея возникла у местного жителя и правой руки Гитлера Генриха Гиммлера. В переводе с немецкого его фамилия означает «небеса» (Himmel), однако он никогда не испытывал недостатка в дьявольских идеях. Собственно, именно по его приказу в холодном феврале 1944 года раскачивающийся автомобиль, точнее, грузовик для перевозки угля запачкал снежный ландшафт. На этом мрачном черно-белом фоне грузовик в обстановке полной секретности перевозил тяжелый груз в еще более мрачный пункт назначения – лагерь Дахау. Внутри – длинный вертикальный ящик, который походил бы на гроб, если бы не был оснащен большими рычагами, позволяющими не только закрывать его, но и регулировать давление, то есть контролировать уровень ада для тех, кто находится в нем.

На другой стороне получатель, невысокий коренастый мужчина с редкими, несмотря на возраст, рыжими волосами, ликовал. Десятью днями ранее доктор Зигмунд Рашер отметил тридцать девятый день рождения. Гиммлер не мог преподнести ему лучшего подарка: великолепную барокамеру, к которой прилагались все необходимые разрешения для проведения экспериментов по аэронавтике, о которых он мечтал, но в которых отказывали коллеги. Действительно, еще со времен службы в военно-воздушных силах Рашер питал истинное восхищение и страсть к авиации. Между тем проблема была в том, что самолеты, завлеченные их противниками из Королевских ВВС, летают на все больших высотах, поэтому при катапультировании из кабины пилоты подвергаются все большим перепадам давления и температуры – условиям, которые невыносимы для человеческого организма и могут привести к смерти. Тела летчиков то и дело находили с лопнувшими барабанными перепонками, с жидкостью в мозге и легких, а также с сердцем в весьма удручающем состоянии. Возникает естественный вопрос: что именно приводит к смерти? Теоретически человек способен достичь любой высоты… если находится в самолете с герметичной кабиной. Но как только герметичность нарушается, организм подвергается воздействию низкого давления, холода и нехватки кислорода, пропорциональных высоте. За изучение физиологии сердечно-дыхательной системы на большой высоте отвечает немецкий испытательный центр авиации в Адлерсхофе, недалеко от Берлина. Хотя медицинская наука того времени знала все о влиянии на человека высоты вплоть до 8 тысяч метров, за этой отметкой практически ничего не было известно. Центр попытался провести несколько экспериментов на животных. Однако, с одной стороны, непросто попросить их раскрыть в воздухе парашют, а с другой – вышел закон, запрещавший эксперименты на животных.

Будучи молодым амбициозным исследователем, доктор Рашер не пропускал ни одной конференции по данной тематике, а в 1941 году даже прошел специальную подготовку по авиационной медицине. Сама по себе эта область была весьма увлекательной: авиация на тот момент являлась передовым направлением. Задача состояла в том, чтобы спасти человеческие жизни, определив предельную высоту, выше которой человек не может выжить, и снабдить пилотов протоколом, в котором, помимо прочего, указывалось бы, на какой высоте можно катапультироваться и когда следует открывать парашют. По данным вопросам медицина топталась на месте, человеческие жертвы росли с каждым днем, а британский враг (как они это сделали? что они знали? – вернусь к этому позже), казалось, набирал силу с каждым днем.

В своей обширной переписке с Гиммлером Рашер говорит, что у него есть идеи на этот счет. Но, чтобы выиграть время (а значит, спасти больше немецких летчиков), придется проводить эксперименты непосредственно на людях. Он открыто спрашивает у Гиммлера, не найдется ли у него несколько приговоренных к смерти заключенных, которые могли бы помочь совершить скачок в авиационной медицине – вперед, по мнению Рашера, и назад, по мнению значительной части научного сообщества того времени, которое было настроено на этот счет весьма сдержанно.

Прискорбно, что эксперименты нельзя проводить на человеческом материале, поскольку, ввиду чрезвычайной опасности экспериментов, никто не вызывается принимать в них участие добровольно. В связи с чем я задаю ключевой вопрос: не могли бы вы предоставить нам двух-трех закоренелых преступников для проведения экспериментов?

(Письмо З. Рашера Г. Гиммлеру от 15 мая 1941 года)

Гиммлеру не составило труда убедить себя в правильности теорий молодого врача, который осыпал его письмами и лестью, заканчивая словами «Высокочтимый рейхсфюрер!» и не скупясь на напоминания о своей благодарности и преданности фюреру Гитлеру. Но прежде всего самому Гиммлеру. В письмах прослеживается неприкрытое раболепие и честолюбие, хотя это не преступление. К тому же подхалимство не обязано быть тонким. В молодости Рашера не было ничего, что могло бы навести на мысль о чудовищности его поступков.

В конце концов, кто такой доктор Рашер?

Так получилось, что при поступлении на работу в университет он предоставил краткую биографию, сохранившуюся в архиве. Родился в Мюнхене в семье врачей: отец и дядя были врачами. Недолюбливал старшего брата-музыканта, немного презирал отца и лучше ладил с дядей. Ничего необычного. Он получил блестящее медицинское образование, учился в лучших университетах Мюнхена и Фрайбурга. В 1936 году получил квалификацию хирурга, однако хотел заняться научной деятельностью. Рашер стал ассистентом профессора Трамба, которому помогал в гематологических исследованиях. Результатом совместной работы стал антикоагулянт Polygal – предназначался для спасения жизни немецких солдат.

Как и многих молодых немцев, Рашера интересовала политика, «новый человек», которого хотели создать различные режимы. Для него, как и для большинства врачей того времени, таким новым человеком должен был стать национал-социалист. В 1933 году вступил в партию, а в 1936-м году – в штурмовые отряды[7]. До этого момента Зигмунд Рашер был «человеком своего времени», чьи личные амбиции являлись частью эпохи, которая сформировала его и помогла превратить в монстра. У нас есть и паспортная фотография, сделанная в это время: на ней изображен молодой человек «лямбда», не посредственный, а просто средний, хорошо причесанный, с пробором сбоку, немного неуютно чувствующий себя в костюме с плохо завязанным галстуком. Как и многие другие, пылкий молодой человек, который боится, что не сможет реализовать амбиции: молодой немец 1930-х годов, мечтающий быть суперменом, стать хорошим арийцем. Однако его терзает смутное осознание, что он может быть… просто ни на что не годным.

Не то чтобы я оправдывал того, кого считаю негодяем. Просто в случае с Рашером я убежден: решающую роль сыграли обстоятельства и люди, окружавшие его – начиная с жены и Гиммлера. Подонки, или даже монстры в варианте Рашера, бывают разные. Среди этих категорий «мразь по стечению обстоятельств» в моих глазах не является ни наименее отталкивающей, ни наименее опасной. Рашер менялся вместе со страной: сначала в 1933-м, когда вступил в партию, затем в 1939-м, когда повстречал сорокалетнюю певицу Каролину Дильс (Нини) – она познакомила его с Гиммлером и предложила стать офицером СС. Скорее всего, певица была любовницей Гиммлера, прежде чем посвятить свои таланты счастью и карьере Зигмунда Рашера. Поддавшись ее чарам, Рашер подчинился, получил повышение и потерял душу.

Коллеги в лагере описывают его как человека с натянутой приветливостью и неестественным рвением, но без жестокости. Рашер из тех, кто улыбается, чтобы показать зубы, но никогда не кусается. Нефф, один из ассистентов, описывает его как человека, довольно мягко обращающегося с несчастными, которых использует в качестве подопытных кроликов: без жалости, но и без жестокости. Что это – стремление к справедливости или просто желание заслужить уважение окружающих? Когда один из охранников лагеря приводит к нему депортированных вместо приговоренных к смерти, о которых просил доктор, Рашер отказывается начинать эксперимент, а также доносит на охранника начальнику, и того переводят в другой лагерь. Надо отметить: когда дело доходит до доноса, Рашер никогда в долгу не остается. В 1939 году он сообщает в гестапо об отце. Тот, честный врач из Мюнхена, оказался настолько непримечательным, что гестаповцы отпустили его через пять дней. Что бы вы думали? Сын донес на него еще раз: отца снова арестовали, а затем отпустили.

 

Безвольный и лишенный сострадания, рычащий и скалящийся на некоторых, Рашер готов на все, чтобы принести кость начальникам, и Гиммлер – не единственный хозяин: на конце поводка – Нини Дильс, которая дает советы и манипулирует им.

 

Как в личной, так и в профессиональной сфере Рашер раздвигает границы знаний и этики. Поскольку он и его жена не могут иметь детей, супруги крадут новорожденных: от этого преступного союза «рождаются» три мальчика. Каждый раз сценарий, достойный греческой трагедии, один и тот же: радостное изумление супругов, письмо Гиммлеру, подушки и шиньоны, а через девять месяцев – конец комедии для бывшей певицы. Все хорошо, что хорошо кончается, и Гиммлер присылает шоколадные конфеты для всей семьи. Эта невероятная афера так и не была до конца раскрыта, хотя и выплыла на свет. По одним данным, младенцев «приютили», поскольку в военное время нет недостатка в сиротах и брошенных детях, по другим – горничная Рашеров выступила в роли «суррогатной матери». Короче говоря, «Лебенсборн»[8] на дому, своего рода арийские ясли. Таким образом, Нини Дильс стала самой старой новоиспеченной матерью рейха в возрасте пятидесяти лет, что для того времени было чудом, причем невиданным. Именно это последнее обстоятельство и привело к падению дома Рашера: к этому я еще вернусь.

На одной из самых известных фотографий доктор с полысевшей головой улыбается, прижимая чисто выбритую щеку к телу младенца, одного из трех мальчиков. Я нахожу этот снимок особенно впечатляющим и показательным. В то время как доктор, одетый в униформу, смотрит в камеру с гордым, восхищенным выражением лица, младенец кричит во всю мощь легких и выглядит испуганным. Конечно, в те времена фотографии делались не так, как сегодня, когда можно стереть их по своему усмотрению и сделать заново. Однако фотограф, возможно вопреки себе, запечатлел всю правду этой омерзительной ситуации.

Как бы то ни было, в начале 1940-х годов в Германии не было недостатка в людях, приговоренных к смерти. Гиммлер был твердо убежден в необходимости экспериментов на людях. Сложнее всего преодолеть враждебный настрой медицинского сообщества и получить знаменитую камеру. Рашеру было сложно не скрежетать зубами от злости, затаив обиду на коллег. После того как удалось подавить скептицизм медицинского сообщества, на что даже Гиммлеру потребовалось некоторое время, доктора Рашера назначили научным сотрудником в Дахау, чтобы наконец-то провести эксперименты, о которых он столько мечтал. Ему дали карт-бланш. Задачей было спасать жизни, находясь в концлагере.

3

«Я экспериментирую на людях, а не на подопытных кроликах и мышах»

Зигмунд Рашер

Гипоксия и гипотермия, недостаток воздуха и недостаток тепла – вот два подводных камня для летчиков. Теоретически человеческий организм в герметичной кабине способен выдержать любую высоту, однако в военное время кабины остаются таковыми недолго. В итоге немецкие летчики погибали либо от гипоксии, либо от переохлаждения в ледяных водах Северного моря или Ла-Манша, даже если их сразу спасали. Экспериментальных данных не хватало, хотя некоторые эксперименты все же проводились, в частности, доктором Вельцем в Хиршау недалеко от Дахау. Теперь нужно было перейти к более крупным животным, например к обезьянам, чтобы наука могла добиться должного прогресса. Однако по ряду причин, в том числе из-за законов о защите животных 1933 и 1935 годов, найти шимпанзе в лаборатории оказалось невозможно. После битвы за Британию, а затем нападения на Советский Союз вопросы гипоксии и гипотермии становились все более актуальными. Гиммлер мог предложить медицинскому сообществу гораздо больше: если нет обезьян, ученые могут экспериментировать на заключенных. Вот он и ответил Рашеру: Заключенные будут с радостью предоставлены в ваше распоряжение для исследований воздействия больших высот[9].

 

Одни герои авиации погибли в море, другие – в воздухе, а около сотни – на земле, не имея возможности летать, в мрачном блоке, выделенном Рашеру для одиозных экспериментов.

 

Изначально доктор предпочитал действовать в одиночку, возможно, желая сохранить секретность, а возможно из-за боязни неудачи. Однако вскоре обратился за помощью к коллеге, лагерному врачу СС, а затем приехал сам Гиммлер, так как открытия приняли столь «необычайный поворот».

Эксперименты, проведенные мной и доктором Ромбергом, показали следующее: опыты по прыжкам с парашютом доказали, что недостаток кислорода и низкое атмосферное давление на высоте 12 или 13 км не приводят к смерти. Всего проведено 15 экспериментов в подобных экстремальных условиях, которые вызывали сильнейшие судороги и потерю сознания, однако все сенсорные функции полностью восстанавливались по достижении высоты в 7 км.

Ни боль жертв, крики которых, судя по всему, были слышны далеко за пределами блока, ни полное отсутствие какой-либо методичности в выборе испытуемых, ни пренебрежение этическими нормами не могли остановить врача, который решил пойти дальше отметки в 12 километров, лишив подопытного кислорода. Вскоре (менее чем через десять минут) бедняга терял сознание, дыхание замедлялось до трех вдохов в минуту, а затем и вовсе прекращалось. На этой стадии появился выраженный цианоз, выступившая изо рта пена высохла, а электрокардиограмма превратилась в прямую линию. Так и хочется сказать «упокой его душу» этому человеку, единственной информацией о котором осталось расистское описание Рашера – «еврей в хорошей форме, 37 лет». Но нет, не прошло и часа, как врач уже наточил скальпели и подготовил инструменты для проведения вскрытия. В своем сухом формальном отчете он описывает перелом грудной клетки, желтоватую жидкость, вытекающую из перфорированного перикарда, и сердце, которое снова начало биться (рефлекторные удары). В этот момент врач решает вскрыть череп, чтобы извлечь мозг с сильным отеком. Сердце продолжает биться еще восемь минут.

Подобный ужас не требует комментариев, любой человек, читающий эти строки, может испытывать лишь отвращение и возмущение, не говоря о ярости, однако в заключении доктор Рашер говорит:

Анатомические препараты будут сохранены для последующего изучения. Последний случай, насколько мне известно, является первым в своем роде, когда-либо наблюдавшимся у человека. Вышеописанные удары сердца представляют тем больший научный интерес, что они были до самого конца зафиксированы на электрокардиограмме.

Эксперименты будут продолжены и расширены. О новых результатах будет сообщено дополнительно.

Действительно, эксперименты были продолжены и расширены: Гиммлер в восторге, очень впечатлен тем, что считал воскрешением, и попросил использовать эксперименты, чтобы определить, можно ли вернуть этих людей к жизни.

Он добавил:

Если этот эксперимент удастся, смертный приговор будет заменен на пожизненное заключение в концентрационном лагере. Держите меня в курсе этих экспериментов. Искренне Ваш, и хайль Гитлер!

Поскольку эксперименты с условиями, связанными с большими высотами, неминуемо приводили к смерти подопытных, доктор Рашер решил переключиться на другую проблему – переохлаждение, от которого страдали не только авиаторы, но и моряки, а также солдаты на Восточном фронте. В то время, да и в конце 1980-х годов, когда этот вопрос все так же активно изучался, целью было оценить влияние на выживаемость быстрого согревания (в ванне с горячей водой) или медленного согревания (например, человеческим теплом). Таким образом, с научной и исторической точек зрения исследования гипотермии полностью оправданы. С другой стороны, нет оснований для проведения подобных исследований на людях. Я спросил мнение коллеги Ксавье Бигара, и он написал, что ответы на поставленные практические вопросы могли бы дать и другие, более ранние работы, проведенные на животных моделях в прекрасных научных условиях (я имею в виду работы Лепчинского в конце XIX века по экстренным мерам при переохлаждении). Все эти эксперименты, часть которых проводилась на физиологически близких к человеку животных моделях без меха (модель свиньи), приводили к выводам, строго идентичным тем, что были получены в этически неприемлемых условиях. Немецкие специалисты знали об этом (возможно, знал и Рашер, хотя и не был специалистом, но изучил вопрос), поскольку в Хиршау, недалеко от Дахау, проводились эксперименты по гипотермии с использованием животных. Между тем над центром Хиршау нависла тень доктора Вельца, возможно скрывавшего проведение там экспериментов на людях.

Очевидно, Гиммлер не сдержал слова (если пожизненное заключение в нацистском лагере может быть более завидной участью, чем немедленная смерть), и эксперименты с гипотермией оказались, пожалуй, еще более жестокими, чем с воздействием высоты. Чтобы избежать изменений в крови, Рашер специально не вводил жертвам анестетики. Проводились два типа экспериментов: с воздействием сухого и влажного холода. В первом случае подопытных просто оставляли на улице в лохмотьях – считай, голышом – в суровую немецкую зиму. Крики жертв, чьи тела начинали замерзать, были настолько громкими, что Рашер попросил Гиммлера проводить эксперименты в Освенциме, где рядом с лагерем больше пустого пространства. Эксперименты с влажным холодом проводились в резервуаре размером два на два метра, заполненном водой, температура которой поддерживалась на уровне двух градусов путем добавления льда. Мужчин бросали в ледяную воду либо одетыми в костюм летчика со спасательным жилетом, либо голыми. Рашер, которому помогал профессор Хольцленер, засекал время и прослушивал сердце и дыхание специальным удлиненным стетоскопом непосредственно под водой. Время от времени мужчин вынимали оттуда, чтобы врач мог измерить температуру, желательно ректально. Оставшимся в живых предлагались на выбор несколько вариантов согревания: либо их бросали на соломенный тюфяк, либо давали одеяло, либо предоставляли проституток. Гиммлер и Рашер, который пошел по его стопам, верили в согревание человеческим телом – по сути, в магию жизни. А еще развлекались тем, что требовали от несчастных заниматься любовью, хотя многие после подобных процедур были на это попросту неспособны.

По ходу дела произошла одна мини-драма, трагикомическое событие: одна из проституток оказалась не просто красивой женщиной, но еще и голубоглазой блондинкой. Возмущенный тем, что молодая арийская женщина используется в качестве подстилки для заключенных, Рашер добился от Гиммлера, чтобы она прекратила участвовать в эксперименте.

В итоговом отчете в Нюрнберге отмечено, что в ходе экспериментов погибло тринадцать человек. На самом же деле жертв, вне всякого сомнения, гораздо больше.

К счастью, даже в подобных ситуациях всегда находятся выжившие, дающие печально красноречивые показания. Хендрику Бернарду Кнолю было двадцать лет, когда он оказался в Дахау в августе 1942 года. Он стал жертвой обоих экспериментов – по воздействию и высоты, и холода. После освобождения он дал показания в Амстердамском бюро по военным преступлениям:

Однажды утром мне приказали выгрузить из грузовика глыбы льда и бросить их в ванну, наполненную водой. Я не понимал цели данной операции, но потом она стала ясна. Когда я закончил эту работу, врач взял у меня кровь на анализ; это было в феврале 1943 года. В девять часов вечера мне приказали раздеться, дали спасательный пояс и разные незнакомые инструменты. При этих приготовлениях присутствовал лично Гиммлер в сопровождении своей собаки. Неожиданно меня пнули ногой, и я упал в ледяную воду. Пока я там находился, Гиммлер спросил, красный я или зеленый[10]. Я сказал, что я красный, и он ответил: «Будь ты зеленым, у тебя был бы шанс на свободу».

Не знаю, сколько времени я пробыл в ледяной воде и что со мной случилось, потому что потерял сознание. Когда пришел в себя, я лежал в кровати между двумя совершенно голыми женщинами, которые пытались спровоцировать меня на сексуальный акт, но безуспешно.

Когда я полностью пришел в себя, меня отвезли в госпиталь, где в течение трех дней должным образом лечили, после чего я снова вернулся к работе. Вскоре у меня воспалились пальцы на ногах, и меня снова отправили в госпиталь. Когда я выздоровел, примерно летом 1943 года, меня снова вызвали, одели в полную экипировку летчика, снова дали спасательный пояс и применили те же медицинские инструменты, что и при первом купании. Меня снова бросили в ванну со льдом, я потерял сознание, а когда пришел в себя, оказался в ванне с горячей водой, грудь сильно вздулась, меня сразу же поместили в какой-то горизонтальный ящик, где было ужасно жарко. Я обильно потел; не знаю точно, сколько времени я пролежал там. После три дня проспал, а затем снова вернулся к работе.

К такому точному и пронзительному рассказу особо ничего не добавить, разве что то, что инструменты, о которых идет речь, лежат в основе этической проблемы, возникшей позже. В отличие от экспериментов с высотой, эти проводились с научной строгостью, необходимой, чтобы результаты можно было использовать. Более того, если неэтичные эксперименты проходят в тени, опыты Рашера проводились с одобрения тогдашнего правительства. Хотя лаборатория была уничтожена, Лео Александер, эксперт, которому поручили изучить их после Освобождения, получил в свое распоряжение груды хорошо задокументированных результатов. Выдающийся доктор Александер заканчивает отчет следующими ужасными словами:

Следует признать, что доктор Рашер, хотя и погряз в крови (немедленное вскрытие только что убитых испытуемых) и непристойностях (оставлял охлажденных испытуемых умирать в постели с голыми женщинами, чтобы продемонстрировать относительную неэффективность этого метода согревания, а сам в это время измерял ректальную температуру тех, кто достаточно оправился для совершения полового акта), тем не менее, похоже, решил вопрос лечения холодового шока.

Процессы, приводящие к смерти, оптимальные способы согревания человека, неэффективность применявшегося до этого этанола – все это вопросы, на которые дают ответ результаты экспериментов в Дахау. Однако не стоит забывать: для их получения достаточно и экспериментов на животных. Теперь представьте, как бы вы поступили? Как бы вы поступили, тем более некоторые выжившие жертвы разрешили использовать результаты экспериментов, которым они подвергались? Как бы вы поступили, если бы узнали, что некоторые из ученых впоследствии использовали свои таланты на службе величайших демократий мира?[11]

Что касается Зигмунда Рашера, его заключили в тюрьму вместе с женой по приказу Гиммлера весной 1945 года, перед самым освобождением лагеря. Рейхсфюреру не понравилось, что инфернальная парочка за его спиной обзавелась не одним, а несколькими детьми.

 

Порой сама история вершит правосудие: после попытки побега Рашер и его жена были убиты эсэсовцами.

 

4

«Вы сойдете с ума»

Вильгельм Байгльбёк

Жажда принимает труднопереносимые формы, пациент лежит неподвижно с закрытыми глазами. […] Общее состояние тревожное, дыхание затруднено. Глаза глубоко западают. Слизистые оболочки рта и губ сухие, покрыты корками. […] Больной лежит на спине и переворачивается, у него также наблюдается судорожный приступ органической ригидности с интенсивными тетаническими признаками…[12]

Множество страниц клинических описаний. Десятки строк, скрупулезно и методично отмечающих симптомы «недугов»: человек, который пишет, отмечает и подводит итоги, – это серьезный врач, я бы даже сказал, настоящий ученый.

Он должен доводить эксперименты до конца. Он должен уметь делать однозначные, недвусмысленные заключения.

Сам Гиммлер рассчитывал, что этот человек спасет жизнь летчикам Люфтваффе, которые упали в море и пролежали там несколько дней, прежде чем (возможно) их удалось найти.

Многие умирали от жажды после того, как самолеты оказывались сбитыми в открытом море.

Гиммлер хотел, чтобы нашли решение этой проблемы.

Необходимо было сделать морскую воду пригодной для питья или по крайней мере определить устойчивость человека к приему воды, которую организм не может усвоить.

Два человека вели ожесточенную борьбу за признание их открытий.

Оба были убеждены, что справились с задачей.

У Берка, инженера-химика, разработавшего «Беркатит», в этом не было никаких сомнений: ему удалось избавиться от отвратительного вкуса морской воды. Чтобы выжить, летчикам достаточно пить его «воду».

Второй, Шефер, считал Берка шарлатаном. Он был убежден, что пить «Беркатит» – это верная смерть. Сам он усовершенствовал процесс опреснения морской воды, который делал ее по-настоящему пригодной для питья. Суть проблемы подытожил генерал Шредер, начальник медицинской службы ВВС, в своих показаниях на Нюрнбергском процессе врачей: «В мае 1944 года я поехал в институт, где Шефер показал мне свой процесс и дал выпить немного этой фильтрованной воды. Она была точно такой же, как пресная. Все это сложно было уместить в аварийной экипировке, которая должна была быть очень легкой. Шефер пообещал усовершенствовать процесс».

Выбор несложный. С одной стороны, морская вода, пригодная для питья, а значит, безвредная для организма, однако требующая оборудования, которое невозможно взять с собой в полет. С другой – вода, пригодная для питья «по вкусу», требующая лишь немного сахара и легкое оборудование, но безвредность еще нужно доказать.

Именно такая миссия была возложена на Вильгельма Байгльбёка на фоне войны за влияние между заинтересованными ведомствами: выяснить, какая из «вод» спасет оказавшихся в море пилотов. Время поджимало: 1944 год, империя, которая должна была просуществовать тысячу лет, переживала не лучшие времена, поэтому решили начать испытания на людях.

Все медицинские эксперты, опрошенные в Берлине весной 1944 года, сошлись во мнении: оба метода должны испытываться параллельно.

Обсуждался вариант обратиться за помощью к студентам-медикам Берлинской академии, однако это оказалось невозможным, так как их направили в разные части.

Что касается студентов военного госпиталя – они оказались перегружены количеством раненых. Тогда технический отдел предложил воспользоваться услугами концентрационных лагерей, в которых, как утверждалось, в изобилии содержались заключенные, признанные виновными в определенных преступлениях и способные своим участием как бы искупить вину перед обществом.

В ожидании административных формальностей Байгльбёк не терял ни минуты. Несколько недель он провел в Берлине, читая и перечитывая всю медицинскую литературу по проблеме жажды. И не нашел ничего, ни одного исследования, посвященного количеству морской воды, которое мог бы безбоязненно употребить человек, оказавшийся в открытом море.

Он узнал, что в неблагоприятных условиях человек может обходиться без питья не более трех-четырех дней, а в идеальных условиях – от восьми до четырнадцати дней. При употреблении соленой воды почки вынуждены выводить избыток соли. Вскоре они устают, быстро достигая предела возможностей по выведению соли.

Каждый врач знает: соль притягивает воду. Увеличение количества соли в моче подобно выкачиванию воды из организма. Объем мочи становится все больше и больше, что приводит к обезвоживанию. Оно, в свою очередь, вызывает страшную жажду. Проблема в том, что единственная вода, доступная летчику в море, – морская… получается порочный круг.

Ко всему прочему добавляется понос, вызванный попаданием солей в кишечник и, опять же, притоком воды. Поскольку организм не может вывести всю выпитую соль, оставшаяся вода наполняет органы, такие как печень, которые начинают разбухать.

Все эти симптомы были известны уже к весне 1944 года.

Мы знаем, какие страдания испытывали люди, лишенные воды.

Опасность для жизни и здоровья хорошо известна.

Более того, на совещании 19 мая 1944 года метод Берка подвергся резкой критике. Врачи заявили, что каждый, кто выпьет его воду, умрет в течение двенадцати дней. Берк был упрям и на все имел ответ: он считал, что добавление витамина С в его смесь поможет почкам выводить избыточную соль.

Он полагал, выражаясь немедицинской терминологией, что его раствор позволяет соли «проходить через организм», образуя «соединение между сахаром и солью, своего рода смешанную кристаллизацию».

На следующий день на другом совещании один из самых известных и всемирно признанных немецких врачей, профессор Ганс Эппингер, поручил проведение экспериментов своему близкому сотруднику Вильгельму Байгльбёку.

Гиммлер ликовал и согласился.

Первый эксперимент должен был длиться не более шести дней. Второй – двенадцать… Методика простая, строгая и научная.

Одни будут пить морскую воду, другие – воду, очищенную по методу Берка. Третья группа будет получать воду Шефера, четвертая – питьевую. Пятая и вовсе будет лишена воды.

«Добровольцами» стали цыгане, депортированные из Бухенвальда.

Их отобрали, как им было сказано, для расчистки развалин разбомбленных зданий в Мюнхене. Только они оказались не в Мюнхене, а в Дахау, расположенном в нескольких километрах от большого немецкого города.

Их осмотрели, сделали рентген и сказали, что они будут участвовать в медицинских экспериментах.

Врач Люфтваффе обратился к сорока с лишним цыганам:

Вы отобраны для экспериментов с морской водой. Вначале вам дадут хорошую пищу, подобной которой вы в жизни не видали, затем будете поститься и пить морскую воду.

Вы знаете, что такое жажда? Вы сойдете с ума, вам будет казаться, что вы в пустыне, вы будете пытаться слизать песок с земли.

И не ошибся.

Уже через несколько дней подопытные кролики корчились от боли. Умоляли.

Свидетельства вызывают ужас. Некоторые описывали лай.

Байгльбёк наблюдал и делал записи.

На Нюрнбергском процессе, отвечая на один вопрос, Байгльбёк сказал:

Я мог гарантировать подопытным, что с ними ничего не случится. Что они будут подвергаться жажде в течение нескольких дней, но не мог сказать им, сколько именно, и добавил, что они не будут испытывать жажду дольше, чем я мог бы взять на себя за это ответственность. Я сказал, что, если они не смогут этого вынести, пусть скажут мне и я рассмотрю этот вопрос.

Этот «вопрос» никогда не рассматривался.

Подопытные кролики, которые пили морскую воду или воду, обработанную по методу Берка, страдали от жажды, боли, конвульсий и бреда, будучи заключенными в 14-й блок Дахау. Им делали пункцию печени, чтобы наблюдать за развитием органа.

Одна депортированная медсестра забыла половую тряпку после мытья пола. Люди бросились высасывать из нее воду.

Тем самым они портили эксперимент, и Байгльбёк это замечает. Рассердившись, он наказывает их. Двое заключенных, выпивших свежую воду, были привязаны к койкам. Показания выживших на Нюрнбергском процессе ставят под сомнения обстоятельства смерти двух подопытных кроликов и прежде всего поведение и личность Байгльбёка. Одни защищали его «гуманность», другие характеризовали как мучителя. 27 июня 1947 года бывший подопытный кролик Холленрайнер, вызванный для дачи показаний, вскочил на скамью подсудимых и попытался ударить Байгльбёка. Приговоренный к трем месяцам тюремного заключения, он рассказал: Я очень взволнован. Этот человек – убийца. Он разрушил мое здоровье.

Повторно допрошенный через месяц, он свидетельствует:

Я пил морскую воду наихудшего качества, желтого цвета. Мы сходили с ума от жажды и голода, но доктор не жалел нас, он был холоден как лед. […] Другой цыган отказался пить воду. Его заставили проглотить трубку длиной около 50 см, через которую заливали воду.

Хотя Байгльбёк защищался, клялся, что сделал все возможное, чтобы эксперименты проходили в наименее неблагоприятных условиях, он признал, что подделал записи, имеющиеся в распоряжении суда, чтобы страдания, перенесенные «добровольцами», отраженные в записанных симптомах, не повлияли на суд.

 

Человек со шрамом на лице, охарактеризованный экспертами как «развитая личность, но подверженная жестоким регрессивным напоминаниям», пытался всеми силами доказать: проводимые эксперименты необходимы в данном контексте, у него не было выбора, кроме как подчиниться приказу начальства.

 

Изменения, внесенные им в документы перед судом, в конечном счете сделали их бесполезными для науки.

С научной точки зрения Байгльбёк объяснил: хотя его эксперименты не привели к каким-либо убедительным выводам, главным образом из-за «жульничества» некоторых подопытных, ему все-таки удалось получить ряд практических результатов.

Небольшое количество морской воды предпочтительнее жажды, в то время как большое чрезвычайно опасно. Человеку, который длительное время пьет морскую воду, целесообразно давать кальций.

Что касается дилеммы Берка/Шефера, она подтверждает то, что мы знали давно, а именно: вода Берка бесполезна, а метод Шефера давал питьевую воду.

Профессора Эндрю Айви вызвали для дачи показаний, чтобы подтвердить: метод идентичен тому, который использовался американской армией. В своих выводах суд указал: «врач не может прятаться за спину начальника, даже военного, даже в военное время».

Если согласиться с профессором Айви, что не было предварительного преднамеренного намерения привести к летальному исходу, факт остается фактом: здесь, как и в других экспериментах […], опыты проводились на заключенных, которые не могли их избежать, опыты, которые не предполагалось проводить на настоящих немецких добровольцах, студентах или солдатах. Экспериментальный демон, одушевлявший Гиммлера и его врачей, похоже, завладел высшими медицинскими сферами военно-воздушных сил, где не веяло нацистским духом, но где тем не менее был заключен договор с этим демоном.

Байгльбёка приговорили к пятнадцати годам лишения свободы, однако он не отсидел и половину срока: в 1952 году он заступил на работу главным врачом в больницу Букстехуде, где и оставался до своей смерти в 1963 году.

5

«Продолжайте пробовать, может, что-то и выйдет»

Наука по Гиммлеру

Гиммлер не был врачом, однако на его прикроватной тумбочке лежало издание трудов Гиппократа: что делал «отец медицины» у постели «убийцы века», der Jahrhundertmörder, как его прозвали в конце Второй мировой войны?

Книгу подарила первая жена Маргарет фон Боден. Медсестра, старше его на несколько лет, именно она познакомила маленького, непритязательного инженера-агрария со всеми модными псевдонауками: гомеопатией, радиэстезией[13], месмеризмом[14], овсяными ваннами и траволечением. Хотя я не верю в эффективность альтернативной медицины, я не имею ничего против нее. Однако никогда бы не подумал, что удастся превратить простого фермера из Вальтрудеринга, разводящего кур, в массового убийцу. Ведь прежде, чем Генрих Гиммлер стал «рейхскомиссаром по укреплению расы», «верховным шефом полиции и СС», короче говоря, до того, как стал Гиммлером, Генрих Гиммлер был сельскохозяйственным инженером. Он только что с трудом окончил Мюнхенский технический университет, верил в возвращение к великой природе, в добродетель обработки земли и любил животных, которым суждено было оказаться на бойне.

Он верил во многое, если обратить внимание на «научные» исследования, которые поручал «Аненербе» – исследовательской организации, основанной в 1935 году и управляемой почти исключительно СС, точнее, самим Гиммлером. Убежденный, что «арийцы», в отличие от vulgum pecus, произошли не от обезьян (всегда следует опасаться тех, кто отвергает дарвинизм), а из Атлантиды или с небес, в зависимости от климатологии и вечных снегов (еще две «научные» ненависти Гиммлера), он отправил археологические миссии в четыре конца света, чтобы привезти «доказательства» первобытной германской цивилизации.

Во Франции, в Монсегюре, одна экспедиция отправилась искать святой Грааль. Сам Гиммлер прибыл на поиски источника жизни. Несомненно, устрашенный великолепной статуей Черной Мадонны, установленной в аббатстве, он вскоре отправился в Барселону, где его ждали франкисты, а затем в Берлин.

Цель поездки в Италию заключалась не только в том, чтобы доказать, что итальянские союзники являются, в конце концов, двоюродными братьями, но и в том, чтобы получить книгу, которую Гиммлер хотел бы превратить в новую Библию, – «Германию» Тацита. Саму Библию Гиммлер считал вырожденным аватаром еврейской цивилизации и поэтому лишь немногим менее опасной.

В Тибете пытались доказать, что после падения Атлантиды там нашли убежище арийцы.

В Карелии (Финляндия) этномузыкологи отправились записывать местных «магов», чтобы воссоздать – благодаря их заклинаниям? – главное оружие, которым является не «Мессершмитт» и не прототип ракеты V-2, а молот Тора! Все это сопровождалось своеобразным эсэсовским мистицизмом, хаосом верований, сочетающих греческую и германскую мифологию в вагнеровском антураже.

 

Гиммлер дошел до того, что организовывал для эсэсовцев языческие обряды, такие как великий брачный фестиваль, где измученным участникам по окончании вакханалии вручался канделябр жизни, а каждому родившемуся «арийцу» крестный отец (обычно сам Гиммлер) дарил ленту жизни.

 

А когда расцветет Великий рейх, который просуществует тысячу лет, будет разрешено многоженство – из-за необходимости заселить опустошенные земли… Это ницшеанство для подростков с заниженной самооценкой, настолько упрощенное, что от него мурашки по коже, содержит небольшую дозу идеализма на фоне потоков враждебности.

Присмотритесь повнимательнее: мальчик, над которым доминировали братья и сестры, с плохим зрением (он был настолько близоруким, что не мог обходиться без очков, благодаря чему его узнали, когда он бежал в 1945 году), жаждущий поступить на военную службу в 1914 году, однако из-за юного возраста и близорукости очутившийся на фронте уже под занавес. Его отец был интеллектуалом (наставник наследного принца Баварии Генриха фон Виттельсбаха), сам же Гиммлер считался посредственным учеником. Он желал стать врачом, а смог добиться лишь стажировки в качестве лаборанта. Ко всему прочему, терпел редкие (так как был чрезвычайно застенчив), но регулярные неудачи с женщинами. Все, что оставалось, – много читать, из чего он вынес только возможность лучшего мира, мира лордов, высоких блондинов с голубыми глазами, которых впоследствии отобрал в особую охрану фюрера. Высказывались предположения, что привязанность к нордическому телосложению исходила от его первой жены Маргарет или от любви к греческой античности, где герои всегда блондины, от Ахилла до Ореста… Говорят даже, Гиммлер заказал исследование «греческого носа», чтобы благодаря «Лебенсборн» (нацистским яслям) создать элитный отряд клонированных аполлонов. Несомненно, его телосложение вряд ли могло служить примером для подражания. Вместе с тем арийские законы порой были неясными: Аттила, Чингисхан и Сталин возводились в ранг «носителей утраченных германских генов», своего рода вампиров первого сорта, подлежащих уничтожению вместе со славянами и неполноценными.

Гиммлер был одержим медициной и любил представлять себя не только защитником науки, но и провидцем, давая карт-бланш на деятельность самого сомнительного рода.

Так, когда в августе 1943 года свергли Муссолини, Гиммлер созвал хиромантов, магов и ясновидящих для проведения спиритического сеанса – телепатическая связь с дуче[15] не удалась.

Тем не менее Гиммлер не терял надежды, и даже в лагерях было опубликовано следующее объявление[16]:

Рейхсфюрер СС и начальник немецкой полиции обращается к специалистам по оккультизму, хиромантии и радиэстезии с просьбой оказать помощь в одном секретном и чрезвычайно важном для безопасности рейха деле. Все, кто обладает знаниями в данной области, будь то профессионал или любитель, должны явиться этим вечером к руководителю своего блока. Если готовность к участию окажется искренней, они могут рассчитывать на улучшение условий своего заключения или даже на полное освобождение.

Лагерь Заксенхаузен изобиловал талантами всех мастей, и на призыв откликнулось не менее двухсот человек. Отобранные вручную, некоторые были отправлены в Ванзее с заданием «связаться с важным человеком».

Один из них, аббат Ле Муан, вспоминает:

– Сначала я подумал, что это Геринг и они боялись, что он ушел в подполье. Вервайену задали тот же вопрос. Он был осведомлен лучше меня и сразу понял, что речь о Муссолини, – они пытались выяснить, где его держат. Я слышал, как упоминалось имя дуче. Когда на столе разложили большую карту Италии, я начал двигать маятник, и он остановился на острове Эльба. Я подумал о Наполеоне, который очень интересовал Гиммлера.

– Гиммлера?

– Да, он был там с несколькими офицерами своего штаба. Однако я наблюдал за ними, но они, похоже, не были в восторге от того, что маятник остановился… Я снова стал двигать его в направлении Сардинии… Их лица сияли… Но был ли дуче на Сардинии или на корабле? Этого я не знал. Маятник начал вырисовывать большие восьмерки и спирали, охватывая значительную часть этого средиземноморского региона. Одна из этих восьмерок прошла над островом Ла-Маддалена. Гиммлер вздрогнул. Тут я остановился. Гиммлер сказал адъютанту: «Аббату де Пари – три сигары».

Дуче действительно нашли несколько дней спустя, однако далеко от Сардинии, в Гран-Сассо, на вершине Апеннин, а вывезти его удалось не на лодке и благодаря не маятнику, а виртуозности пилота планера Скорцени: остальные предсказания оказались – как бы это сказать? – пугающе точными…

Все эти дикие теории почти смехотворны, и, если думаете, что они могли бы послужить сценарием для голливудского блокбастера, вы правы: именно исследовательские миссии Археологического института «Аненербе» вдохновили Стивена Спилберга на создание трилогии об Индиане Джонсе. Между тем он не решился включить в фильм фигуру Карла Марии Вилигута, которого в 1927 году выпустили из психбольницы по приказу Гиммлера. Он возглавил исследования по предыстории германских народов, в 1935 году завершив блестящую карьеру в личном штабе Гиммлера. Порой реальность настолько немыслимая, что служит вдохновением для вымысла.

Все теории были бы почти смехотворны, если бы не были поддержаны многими «настоящими» учеными того времени и не привели к страданиям и смерти их жертв. Об этом, к сожалению, свидетельствует состав «Аненербе». Так, именно по поручению «Аненербе» Бруно Бегер с улыбкой на лице отправился в Тибет, чтобы изучить жителей плато, которое, по преданию, ранее населяли атланты. Основанный историком Германом Виртом, институт с 1937 года возглавлял Вальтер Вюст, декан Мюнхенского университета. Его личность и научная аура привлекали в институт ученых, в основном в области истории, лингвистики, археологии и медицины. Именно «Аненербе» мы «обязаны» страданиями подопытных кроликов Рашера (см. главы 2 и 3), экспериментами Байгльбёка с морской водой (см. главу 4) и убийством около сотни узников Натсвиллера с целью заполнить скелетами Страсбургский анатомический институт (см. главу 8). Впоследствии участники организации объясняли свое членство тем, что не хотели связываться с убийствами на фронте: их оправдывали за неимением доказательств, после чего они возвращались к университетской деятельности, где лишь совесть оставалась им судьей. Только Вольфрама Зиверса, административного директора, приговорили к смертной казни в одном из самых знаменитых показаний Нюрнбергского процесса: полный ненависти, Зиверс поведал публике, что по его приказу в лагере Нацвейлер-Штрутгоф убили более сотни еврейских заключенных, чтобы останки пополнили коллекцию скелетов профессора Хирта.

Гиммлер в Нюрнберге не присутствовал: успел скрыться. Он был арестован англичанами в Люнебурге в мае 1945 года. То ли по соображениям совести, то ли по приказу начальства он имел при себе капсулу с ядом. Сержант-майор Эдвин Остин так описывает встречу с бывшим рейхсфюрером 23 мая 1945 года:

Мы не знали, что это Гиммлер, я знал только, что это важный заключенный. Когда он вошел в помещение, не тот элегантный человек, которого мы все знаем, а в армейской рубашке и рейтузах, обернутый пледом, я сразу узнал его. Я заговорил с ним по-немецки, указал на свободный диван и сказал: «Вот ваша кровать, раздевайтесь». Он посмотрел на меня, потом на переводчика и сказал: «Он не знает, кто я такой!» Я ответил: «Нет, я знаю, вы Гиммлер, и это ваша кровать, раздевайтесь!» Он уставился на меня, я уставился на него, наконец он опустил глаза, сел на кровать и начал снимать штаны. Вошли доктор и полковник, они искали яд, мы подозревали, что он прячет что-то на теле. Доктор посмотрел между пальцами ног, по всему телу, под мышками, в ушах, за ушами, в волосах, а затем дошел до рта. Он попросил Гиммлера открыть рот, тот повиновался и смог довольно легко пошевелить языком. Однако доктор не был удовлетворен, он попросил его придвинуться ближе к свету, тот придвинулся и открыл рот. Доктор попытался засунуть ему в рот два пальца, чтобы лучше рассмотреть. Тогда Гиммлер одним махом высвободил голову, укусил врача за пальцы и раскусил капсулу с ядом, которая уже несколько часов находилась у него во рту. Врач сказал: «Он сделал это, он мертв». Его накрыли пледом и оставили там.

По словам его личного секретаря, у Гиммлера была своеобразная мания к экспериментам, по воле которой он постоянно испытывал новые процедуры во всех областях. Так, по приказу Гиммлера провели эксперименты с ЛСД и мескалином с целью получения знаменитой «сыворотки правды» после покушения на Гитлера в июле 1944 года. В Дахау отобрали восемь заключенных для испытания пейота – мексиканского растения, из которого получают мескалин.

Этот псевдопочитатель Гиппократа говорил врачам, предлагавшим все более жестокие эксперименты: «Продолжайте пробовать, может, что-то и выйдет». Вспомним в ответ слова Амбруаза Паре: «Лечить иногда, облегчать часто, утешать всегда».

6

«Мясник из Маутхаузена»

Ариберт Хайм

Рожденный 28 июня 1914 в Радкерсбурге в немецкой семье, я получил образование в народной школе и перешел в гимназию в Граце, которую окончил со степенью бакалавра. С 1931 года учился в Венском университете, где получил диплом по латыни на гуманитарном факультете. В 1933 году начал изучать медицину. Чтобы оплачивать учебу, подрабатывал по вечерам репетитором. В 1937 году я учился в Ростоке и начал практиковать в университетской клинике. В январе 1940 года я завершил обучение в Вене, сдал государственный экзамен и получил повышение. В связи с этим прошел курс челюстной хирургии и 17.04.1940, отслужив в армии, вступил в ряды войск СС. После окончания обучения в батальоне СС «Дойчланд» до конца июня 1940 года в Мюнхене я выполнял обязанности военного врача в следующих местах: был фельдшером в Праге, врачом скорой помощи в Берлине, в северной дивизии СС, и фельдшером в России, Финляндии, Норвегии и Франции…[17]

К этой образцовой биографии Ариберт Хайм мог бы добавить, что состоял в Красном Кресте, профессионально занимался хоккеем и работал врачом в лагерях Бухенвальд, Заксенхаузен и Маутхаузен. Между тем этот крупный мужчина атлетического телосложения (рост превышает метр девяносто) стеснялся говорить о своей верной службе в концлагерях: прошли годы, прежде чем стала известна страшная правда о его деяниях.

Медленно, мучительно, благодаря настойчивости и случайности, она всплыла на поверхность. Хотя «карьера» Хайма в качестве врача лагерного лазарета оказалась короткой, она была чрезвычайно насыщенной: ему хватило нескольких недель в лагере Маутхаузен, чтобы оставить неизгладимый след на пациентах, прозвавших его Мясником. Поскольку Маутхаузен был крупнейшим трудовым лагерем в оккупированной Европе, в нем свирепствовали всевозможные болезни и эпидемии. Врачей призвали навести порядок, другими словами, ускорить смерть заключенных: так молодой доктор Хайм раскрыл истинную сущность и превратился в доктора Тода, Доктора Смерть – его второй псевдоним наряду с Мясником из Маутхаузена.

Первое прозвище связано с непревзойденной ловкостью в проведении смертельной инъекции бензина или яда в сердце за рекордно короткое время, чтобы как можно быстрее избавиться от больного. Будучи спортсменом, он засекал время, чтобы узнать, побил ли новый рекорд в любимой дисциплине – серийных убийствах. Заключенные дрожали от страха при мысли, что могут заболеть, а значит, столкнуться лицом к лицу со скальпелями и шприцами доктора Хайма. Другие врачи, Рашеры и Клаберги, какими бы отвратительными ни были, хотя бы пытались спасти жизнь тем, кого считали более человечными.

 

Доктор Хайм просто хотел убивать, чтобы с секундомером в руках увидеть, как быстро смерть поглощает жизнь.

 

В университете он полюбил препарировать (что для врача является лишь инструментом обучения, прежде чем приступить к практике) и придумал направление исследований, которое служило не более чем оправданием садизму: как долго можно прожить без печени, почек или сердца – вот вопрос, над которым размышляет жестокий колосс. Доктор Тод откладывает секундомер, только чтобы взять в руки скальпель. Жертвы не только живы, иногда они находятся в сознании, поскольку «мясник» не видит смысла в наркозе. По его словам, это хороший способ проверить, сколько страданий они могут вынести.

Студент, который так любил практические работы по вивисекции, не забыл и курсы по челюстной хирургии.

Полученные навыки он использует, не скупясь, не забывая заглядывать в рот заключенным, чтобы проверить состояние зубов. Зачем? Ответ, вырванный из контекста, кажется немыслимым и бесчеловечным. Если при осмотре зубы оказывались в безупречном состоянии, он убивал жертву смертельной инъекцией, после чего обезглавливал и «жарил» голову в крематории, пока с черепа не сойдет вся живая плоть. Наконец, обрабатывал череп, чтобы сделать украшение для кабинета себе или своим друзьям. Этому приему он, несомненно, научился у коллег из Бухенвальда[18].

Не оставались без внимания и другие заключенные, с менее здоровыми зубами. Пациент подвергался подробному опросу о семейной истории – не медицинской, как это обычно бывает, а финансовой.

На самом деле не исключено, что врач, грабя жертв, получал, помимо прочего, солидные гонорары, но это не доказано. Во всяком случае, по окончании стоматологического обследования он проводил операции на здоровых людях, совершенно не нуждавшихся в хирургическом вмешательстве, всячески убеждая их, что предстоит лишь незначительная операция, и обещая освобождение после выздоровления.

Вопрос, был ли Хайм человеком слова, на деле так никогда и не ставился: все сложные операции, которые он делал – на желудке, печени, сердце, – приводили к неминуемой смерти.

Хотя после чудовищных процедур никто не выживал, другие заключенные, пережившие концлагерь, смогли дать показания, в том числе и Карл Кауфман, бывший капо[19], действовавший по указанию Хайма:

В то время в Маутхаузен прибывало много машин с заключенными, среди которых было много евреев и представителей других национальностей. Доктор Хайм был лагерным врачом. Его основная работа заключалась в том, чтобы три-четыре раза в неделю после переклички приглашать в санитарную машину по 26–30 инвалидов, которых убивал там, вводя бензин в сердце или в вену.

[…]

Многие заключенные знали, что это конец, и оказывали сопротивление, но старшие заключенные, которых сегодня уже нет в живых, заставляли их вернуться в блок и запирали в маленькой комнате, пока не приходил доктор Хайм и не выводил их по одному. То же самое повторялось и с еврейскими заключенными. Все эти несчастные еврейские товарищи знали, что никогда не выйдут из комнаты живыми. Ближайшим сотрудником был заключенный, некий Франц Коллич из Вены, который находился в лагере Маутхаузен как преступник. Коллич тоже, когда ситуация изменилась, был ликвидирован другими заключенными.

Однажды, в воскресенье, дату не помню, когда подошла очередь 30 евреев, которых должны были казнить, седьмым оказался голландский еврей, лет 30–35. Доктор Хайм стоял у своего прибора, сложив руки, в машине скорой помощи, и дал мне следующее указание: «Ты, обермахер, я уже с шестью людьми расправился, давай, выполняй свой долг». Я ответил, что никогда не сделаю этого и как заключенного меня нельзя принудить. Доктор Хайм спросил, что я буду делать, если он воткнет мне ножницы в спину. Я ответил, что даже в этом случае не смог бы, и объяснил, что в канцелярии имеется приказ руководителя группы, доктора Пола, в котором говорится: заключенных нельзя заставлять делать подобные вещи. Все это время еврей, о котором идет речь, лежал на операционном столе. Доктор Хайм подошел к нему, взял за шею, оттащил от операционного стола и подвел к зеркалу на стене: «Посмотри на свое лицо, как ты думаешь, нужно ли это фюреру?» – после чего приказал вернуться на операционный стол. Заключенный лег и сказал: «Давай, массовый убийца». Доктор Хайм побледнел, бросился к еврею и стал бить его кулаками по груди и лицу. Затем сделал ему смертельный укол.

Однажды, в воскресенье, чешский еврей из Праги, еще один заключенный Маутхаузена, был доставлен в машину скорой помощи с симптомами воспаления кожи на левой ноге. Доктор Хайм сказал, что собирается оперировать воспаление. Заключенного раздели, положили на операционный стол, и доктор Хайм, полностью отдавая себе отчет в том, что делает, вспорол ему живот сверху донизу. Заключенный умер быстро и в мучениях, так как доктор Хайм удалил ему часть кишечника, печени и селезенки. Почему доктор применил эту процедуру именно к этому заключенному, никто из нас так и не смог выяснить. Во всяком случае, проводил он эти операции с улыбкой на лице. Как-то в операционную в тот день, когда мы с доктором Хаймом присутствовали на операции, зашел пожилой заключенный-еврей. Этот 70-летний мужчина сказал примерно следующее: «Господин оберштурмфюрер, вы любите оперировать, послушайте, я старый человек, мне недолго осталось жить, оперируйте меня, у меня большая грыжа. Я знаю, что через несколько дней умру». Доктор сразу согласился, и мы прооперировали. Но не на грыже, поскольку доктор Хайм осмотрел всю полость живота, чтобы увидеть печень и селезенку, а затем после вскрытия диафрагмы кожа живота была зашита. Как бы то ни было, желание несчастного заключенного было исполнено – он покинул операционную мертвым. Сколько заключенных убил доктор Хайм своими экспериментами и инъекциями бензина, я сказать не могу… Во всяком случае, исключений не было. Евреев ликвидировали вне зависимости от возраста, и другие национальности тоже, однако среди последних ликвидировали только слабых и неспособных к работе.

За несколько страшных недель 1941 года, с октября по ноябрь, было прооперировано не менее 240 человек. Их имена занесены в «Книгу мертвых» Маутхаузена. По свидетельствам очевидцев, некоторые пропали без вести, причем не из-за халатности доктора Тода: темп был бешеный, их просто оказалось слишком много. Затем, к концу года, страницы начали заполняться в более спокойном темпе. Неужели эпидемия наконец-то прекратилась? Нет, доктор Тод улетел распространять чуму в другие места – сначала в соседний лагерь, затем в Финляндию, в качестве члена горно-пехотной дивизии СС «Норд». «Смерть» спряталась среди солдат.

После освобождения его арестовали сюзники. Между тем его задержали не как Мясника из Маутхаузена, а как простого офицера и через несколько недель освободили. Он женился и начал работать гинекологом в Баден-Бадене. Хайм жил в счастливом браке, в любви, пока закон не очнулся и не понял, какое чудовище выпустил на свободу.

Шел 1962 год, после совершенных преступлений прошло более двадцати лет. Богиню правосудия часто изображают с завязанными глазами, и я задаюсь вопросом, не мешает ли это иногда видеть преступников. Ариберт Хайм не только не был арестован до 1962 года, но и сумел скрыться, несмотря на возбужденное против него дело. Как бы то ни было, он оказался в пожизненной ссылке.

С 1960-х годов в прессе регулярно появлялись самые невероятные слухи о самом разыскиваемом в мире нацистском преступнике после Алоиза Бруннера, одного из архитекторов «Окончательного решения» (еврейского вопроса). Монстра видели в Уругвае, Чили, Швейцарии и Испании. В течение ряда лет Хайм был воплощением чистого зла: главный подозреваемый в трагедиях и катастрофах, который при этом оставался неуловимым… до 2012 года. В 2009 году New York Times и ZDF (Zweites Deutsches Fernsehen, второй по величине телеканал Германии) заявили, что нашли доказательства смерти Хайма: проживая в Каире, он принял ислам и умер от рака кишечника в 1992 году под именем Тарек Хусейн Фарид. Газета публикует в интернете документы, найденные в его тайном сундуке. Среди них – газетные вырезки, посвященные Мяснику из Маутхаузена и его травле, документы, касающиеся его медицинской карты, завещание и «объяснительное» письмо, которое снимает вину с семьи Хайма и… отвергает обвинения в антисемитизме! Действительно, в действиях доктора Тода было мало места для идеологии, поскольку он убил бы любого скальпелем, но это не оправдание!

 

Хайм – садистское чудовище, обращающееся с узниками лагеря как с животными, хотя любой нормальный врач никогда бы не осмелился подвергнуть такому обращению даже лабораторную мышь.

 

Несмотря на многочисленные доказательства, Центр Симона Визенталя, занимающийся розыском бывших нацистских преступников, сохранял скептицизм, пока в 2012 году немецкое правосудие не постановило: Dr Tod ist tot – Доктор Смерть мертв.

7

«Добровольно или нет, эксперименты все равно состоятся»

Август Хирт

Круглое лицо. Тонкие, поджатые губы – Август Хирт, профессор Хирт, мягко говоря, не очень популярен среди коллег на медицинском факультете Страсбурга, где практикует. И у них есть основания сердиться.

Хирт страдает паранойей и невероятно наблюдателен.

Ему везде мерещатся враги. Персональные и те, кто представляют опасность для страны.

Поэтому он шпионит, подглядывает и доносит.

Он терроризирует коллег.

Хирт был не только эсэсовцем, настоящим сторонником жесткой линии, прошедшим путь от самых низов до штурмбаннфюрера, но и убежденным расистом. Член «Аненербе»[20], он был также ключевой фигурой в RuSHA, организации, отвечавшей за контроль идеологической и расовой чистоты всех членов СС, и в частности за выдачу членам СС сертификатов расовой чистоты и разрешений на брак.

Он признан одним из ведущих специалистов по иприту – горчичному газу, который использовался во время Первой мировой войны. В то время его применение стало страшной неожиданностью для союзников. Даже противогазы не защищали людей от его воздействия.

Простое соприкосновение с кожей приводит к катастрофическим последствиям. В момент контакта пострадавший абсолютно ничего не чувствует. Затем, в течение нескольких часов, появляются покраснение и жжение. Через два-три дня появляются волдыри и кожа начинает шелушиться.

Между тем не Хирта попросили попытаться найти противоядие, которым был так одержим Гиммлер. Он был убежден: союзники начнут химическую войну, применят отравляющие газы, и это будет означать конец Третьего рейха.

Немецкие войска не были готовы к подобным атакам. Он доверился фюреру, но безрезультатно: Гитлер думал о наступлении на Востоке.

Гиммлер попросил Гравитца, начальника медицинской службы СС, дать ответы.

Гиммлеру рекомендовали не Хирта, а доктора Зоннтага. Он тоже являлся специалистом по боевым газам.

Зоннтаг проводил эксперименты в течение трех недель в лагере Заксенхаузен.

Ставшие подопытными кроликами люди перенесли чудовищные страдания.

Никаких результатов. Эксперимент провален. Гиммлеру посоветовали назначить на эту должность старика из Страсбурга – Августа Хирта.

После того как Эльзас-Лотарингию аннексировала Германия, знаменитый медицинский факультет Страсбурга полностью отдали нацистской медицине.

Для Хирта, жаждавшего признания, как и многие его коллеги, принявшие доктрину СС, наступил день славы. Он улыбался бы от уха до уха, если бы пуля времен Первой мировой войны не раздробила ему челюсть и не помешала улыбаться в полную силу. Во всяком случае, он знает, что скажет Гиммлеру. До войны он уже испытывал противоядие от иприта. На крысах.

Несколько капель иприта на спину животных вызывали смерть в течение 24–48 часов.

Перед отравлением Хирт попробовал в качестве профилактики обработать их витамином А. Подвергнутые данной обработке крысы оставались в живых в течение нескольких недель, и, что особенно важно, при вскрытии он заметил, что в печени грызунов высокая концентрация витамина А и низкое количество токсичного продукта.

На бумаге «научный» принцип прост: нужно лишь воспроизвести эксперименты на людях и провести вскрытие в случае их смерти.

У Хирта был покровитель, человек с большими полномочиями: Зиверс – директор-распорядитель «Аненербе».

Эта научная организация, несмотря на мессианскую миссию по поиску «местонахождения, духа и особенностей индогерманской расы и доведения результатов до людей в доступной форме», проявляла ярко выраженный интерес ко всему таинственному: Зиверс (которого он сам называл двойным агентом) не хотел, чтобы его имя было слишком прямо замешано в экспериментах.

Он знал Хирта, который еще в 1941 году прислал длинный отчет о Получении черепов еврейских большевистских комиссаров для научных исследований в Страсбургском университете.

Он был убежден: с помощью измерений, фотографий и других данных, полученных по голове и черепу человека, можно доказать связь с преступностью. Гиммлер был убежден в этом не меньше.

Таким образом, игра началась еще до встречи с рейхсфюрером 24 апреля 1942 года: Гиммлер ознакомился с гипотезами Хирта, и ему понравился такой экспериментатор.

Пришлите мне отчет о ваших предыдущих работах с ипритом, и мы позаботимся о том, чтобы у вас больше не было никаких препятствий.

Хирт ликовал.

Эксперименты проводились в лагере Нацвейлер-Штрутгоф с конца 1942 года.

Хирту было удобно, что лагерь всего в нескольких километрах от Страсбурга. Командовал там Йозеф Крамер. Здесь жители Страсбурга предавались загородному отдыху. Люди приезжали на эту маленькую гору, чтобы гулять летом и кататься на лыжах зимой. В двухстах метрах ниже расположился отель Le Struthof. Склоны были крутыми для заключенных, которым приходилось таскать огромные камни на тачках.

Анри Рассиет, оставшийся в живых, рассказал, какие испытания выпали на долю его и других заключенных:

Приходилось подниматься с грузом на крутой холм, ведущий к лагерю. В пути эсэсовцы и капо играли с ними в любимую игру, изводя собаками, обученными кусать по нарастающей! Недокормленные и больные, многие умирали от истощения, не дойдя до оврага, куда нужно было сбрасывать камни[21].

Когда эсэсовцам хотелось развлечься по-настоящему, они сбрасывали несчастных с обрыва, до которого те с таким трудом добирались… только чтобы услышать крики и звук падающих в двадцати метрах внизу тел.

Крамера не нужно было убеждать. Недалекий и очень ограниченный в интеллектуальном плане, он характеризуется как настоящий садист.

Именно в Штрутгофе Крамер и его приспешники донимали так называемых заключенных «ночи и тумана», которые вели подпольную борьбу с нацистскими оккупантами.

Возможность оказать помощь протеже Гиммлера была для него своего рода признанием.

Так что Крамер с некоторым ликованием отбирал заключенных, которым предстояло стать подопытными.

Он выстроил их перед лазаретом, чтобы напоследок отозвать тех, кто казался слишком слабым. Крамер осторожен: «товар» должен понравиться Хирту.

После окончательного отбора капо отвели заключенных в комнату «дезинфекции».

Их погрузили в чаны, чтобы избавить от всех паразитов.

В чанах – крезол. Этот бактерицид, который можно встретить и сегодня, настолько силен, что его продают для дезинфекции фургонов по перевозке лошадей.

Укусы собак, раны, синяки – тела несчастных созданий истерзаны. Контакт с дезинфицирующим средством вызывает агонию.

Они кричат, хотят вырваться, их бьют снова и снова.

Крамер шутил со своими эсэсовцами: «Эти господа не любят мыться».

Он приказал подольше оставаться в резервуарах и прежде всего просил замолчать: «Мы не можем работать в подобном шуме».

Затем заключенных отвели в лазарет, где их обильно накормили. Они были в недоумении. Еще большее изумление вызывало обещание освободить их от тяжелой работы и впредь хорошо кормить.

Самые сообразительные понимали: подобные блага не предвещают ничего хорошего.

Хирт прибыл рано утром. Из шестидесяти человек, представленных Крамером, оставил только около тридцати. Остальные вернулись в казармы.

Хирт обратился к отобранным мужчинам:

Через две недели вы будете подвергнуты серии краткосрочных медицинских экспериментов. Я хотел бы уточнить, что они не представляют ничего серьезного. Кроме того, вы будете находиться под постоянным медицинским наблюдением. Никаких особых страданий не испытаете.

Хирт прекрасно знает о необратимых последствиях воздействия иприта на человека.

Он пытался успокоить заключенных, но никто не верил. Тем не менее, воспользовавшись ситуацией, он повысил голос и показал, что у него есть связи, предложил вызваться добровольцами в обмен на обещание поговорить с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером насчет их освобождения. Никто не поднял руку.

 

Наличие или отсутствие «добровольцев» роли не играло, ведь в любом случае Хирт, циничный до крайности, сам сказал: «Добровольно или нет, эксперименты все равно состоятся».

 

Крамер сформировал две группы по пятнадцать человек.

Их развели по двум помещениям. Впервые у них было место для сна и хорошее питание.

До этого заключенные ежедневно подвергались укусам собак, избиениям эсэсовцев и питались невнятными супами из картофельных очисток. Они знали: особое обращение – знак, что что-то случится. И ожидали худшего. Это и произошло две недели спустя.

Хирт и его помощник вернулись в лагерь. Заключенные по одному подходили, обнаженные, называли себя и протягивали руку, на которую капали иприт.

Одна-единственная капля. Капля смерти.

О чем могли думать эти люди, которых всего несколько дней назад так «баловали»? Они только-только начинали обретать если не свободу, то хотя бы немного сил в своих истощенных и избитых телах.

Зная о жестокости палача, могли ли они после бесконечного ожидания представить, что их отобрали, только чтобы нанести на руку каплю безвредного препарата?

Фердинанд Холл, лагерный медбрат, держал руки подопытных. Он давал показания в Нюрнберге.

Люди отбивались. Кричали. Им только что капнули на руку иприт.

Им приказали стоять в течение часа с вытянутыми руками.

Следующие несколько часов ничего не происходило. Я могу только представить мучения пленных. Они знают, что им предстоит страдать. Они чувствуют. Капля неизвестного средства на руке. Они ожидают худшего. Не может быть, чтобы все ограничилось проверкой на коже. И все же ничего не происходило. Никаких симптомов. Никакой боли. Даже покалывания. Мышцы начинают расслабляться, надежда возвращается. Тем временем яд продолжал оказывать на организм этих несчастных людей свое губительное действие.

Хирт знал, сколько времени проходит от контакта с ипритом до появления первых симптомов: шесть часов.

Так что вернулся вечером с фотографом, который сопровождал его на протяжении всего эксперимента, чтобы увековечить страдания, а иногда и смерть. Этим Хирт намерен доказать научному миру, что он прав: он нашел противоядие.

Палач уже видит себя спасителем сотен тысяч немцев в случае химической атаки. Будучи параноиком, однако, он собственноручно собирает пленки. Никому не доверяет. В лазарете через шесть часов после попадания капли иприта проявляются первые симптомы.

На руках ожоги. Подопытные понимают: это только начало.

Хирт работает на всех фронтах: наносит мази и кремы, вводит лекарства, делает внутривенные инъекции, испытывает свои препараты.

Конечно, он не забывает, что для научной безупречности необходимо оставить одну группу без лечения. Всю ночь заключенные страдают, кричат, умоляют. На следующий день у некоторых ожоги расходятся по всему телу.

Иприт продолжал свою работу. Хирт – свою. Сотни фотографий запечатлели на пленке неумолимый прогресс яда.

За несколько дней мужчины становятся неузнаваемыми. Раны деформируют их тела. Повсюду. Начиная с рук и кистей.

Фердинанд Холл вспоминает:

Они так страдали, что находиться рядом было почти невозможно.

На шестой день – первое освобождение, первая смерть.

Уже на следующий день Хирт захотел провести вскрытие, желая узнать, какие органы пострадали, а какие удалось защитить с помощью лечения.

Он поручил перенести тело двум польским санитарам и поговорил с ассистентом. Они говорили по-немецки, не подозревая, что поляки его понимают.

На следующий день об этом знал весь Штрутгоф. Хирт не был ни хирургом, ни судебным медиком.

Ему понадобился помощник для проведения вскрытия.

Им стал Богаерт, бельгийский хирург, которого также задержали.

Каждый извлеченный орган помещался в банку.

Каждая банка была доставлена в Институт патологической гигиены «Аненербе».

То, что оставалось от трупа, сжигалось в крематории.

Тем временем фотограф продолжал свою грязную работу. Хирт доверил пленки молодому французу Шарлю Шмидту, работавшему с ним в Страсбургском университете.

Возмущенный тем, что он обнаружил, молодой человек рассказал все французским коллегам. Хирт узнал и стал угрожать.

Шли дни. Заключенные уже не могли стоять на ногах.

Двое ослепли.

Восемь умерли.

Хирт начал следующую серию испытаний. На этот раз отобрали сто двадцать русских и польских подопытных кроликов, сорок из них умерли.

Оставшиеся в живых были отправлены в неизвестном направлении. Ни один не был впоследствии найден.

Что касается погибших, всех препарировали.

Хирт попросил Шмидта сделать очень тонкие срезы удаленных органов.

Теперь он мог написать отчет, которого так ждал Гиммлер.

Это работа всей его жизни.

Он писал его с научной дотошностью, которая только усиливала восхищение неосведомленного читателя.

Все подробно описано.

Лечение умеренно тяжелого случая.

Роль витаминов.

Повязки.

Таблетки.

Он даже проявляет сочувствие. Ну, относительное… когда он пишет:

Мазь с маслом печени трески Lexer не следует оставлять более чем на два часа из-за боли.

Он даже выступает в роли психиатра: предлагает в серьезных случаях практиковать «энергичную систематическую психотерапию»… даже психотерапия должна быть основательной…

И добавил:

Ввиду возможности воздействия таким образом на парасимпатическую систему (кровообращение и кровеносная система) психологическое лечение пациентов, подвергшихся сильной апатии под воздействием иприта, представляет важную составляющую лечения.

Гиммлер был впечатлен качеством доклада, тем более Гитлер теперь был убежден в необходимости подготовки к химической войне… что стало результатом отравления русскими спецслужбами. Неконтролируемый психоз охватил ряды немецкой армии.

Таким образом, Хирт стал одной из ведущих фигур в медицине Третьего рейха.

Карл Брандт, личный врач Гитлера, специально назначенный фюрером, встретился с ним в Страсбурге.

О чем они говорили? История не знает, поскольку рекомендации Хирта не были реализованы на практике. Через несколько месяцев после этой встречи союзники освободили Страсбург. Хирт бежал до их прихода, в самый последний момент. Доктор затаился в Шварцвальде, недалеко от Тюбингена. Он покончил жизнь самоубийством в июне 1945 года, оставив после себя, помимо ужаса воспоминаний, жуткую и печально известную коллекцию…

8

«Черепа еврейских большевистских комиссаров», или Страсбургская коллекция

Хирт был не только специалистом по отравляющим газам, его интересовали также анатомия и антропология «рас».

Он мечтал создать собственный Музей человека – музей, где посетители могли бы наблюдать не анатомические различия между современным человеком и его далекими предками, а особенности «недолюдей».

 

Для музея нужны скелеты, черепа тех, кого Хирт считал не принадлежащими к человеческому роду: евреев.

 

Война предоставила ему возможность воплотить мечту в жизнь.

Убедить Гиммлера? Лишь формальность.

В письме к любимому посреднику Зиверсу он объяснял:

Существуют большие коллекции черепов почти всех рас и народов. Однако образцов черепов еврейской расы мало для точного изучения и выводов. Война на Востоке дает нам возможность исправить это упущение. У нас есть шанс получить научное и вещественное доказательство, добыв черепа большевистских комиссаров-евреев, олицетворяющих неполноценное, отвратительное человечество.

Лучшим способом быстро и без затруднений получить эту коллекцию было бы дать указание, чтобы в будущем вермахт передавал всех еврейских большевистских комиссаров живыми фронтовой полиции. […] Какому-нибудь молодому врачу нужно поручить сделать серию фотографий и антропологических измерений.

После смерти этих евреев, чьи головы должны остаться неповрежденными, он отделит голову от туловища и отправит ее по нужному адресу в консервирующей жидкости.

Стиль – холодно-описательный и точный, по крайней мере по нацистским стандартам.

Гиммлер с энтузиазмом отнесся к этому проекту и дал добро. Однако даже в военное время, да еще в Третьем рейхе, администрация не всегда так оперативна, как нейроны мучителей, и потребовалось несколько напоминаний, прежде чем Хирт смог наконец начать собирать коллекцию.

Вряд ли у кого-то были хоть малейшие сомнения по поводу этого ужасного проекта. Надо сказать, что Хирт пользовался уважением. Он разработал микроскоп, в котором для наблюдения за живыми тканями использовалась флуоресценция.

Наиболее практичным для него было то, что жертв убивали в Натсвиллере. Они поступали «свежими» на страсбургский факультет, где тела можно было подготовить на месте.

Лучшие образцы Хирт получал из Освенцима. К 15 июня 1943 года отбор был завершен.

Зиверс писал, что они обработали 150 человек, в том числе 79 евреев, 2 поляков, 4 азиатов и 30 еврейских женщин.

В итоге 86 заключенных перевели из Освенцима в Натсвиллер.

Там их ждал зловещий комендант лагеря Йозеф Крамер. Хирт передал ему бутылку в четверть литра с солями цианида.

Первая «партия» состояла из пятнадцати женщин. Однажды вечером в августе 1943 года их отвели в газовую камеру Штрутгофа.

Крамер описал сцену:

Закрыв дверь, я поместил некоторое количество соли в воронку, расположенную над смотровым окном, через которое наблюдал за происходящим в комнате. Женщины продолжали дышать в течение полуминуты, затем упали на пол… Я велел нескольким эсэсовским медсестрам погрузить тела в фургон и на следующее утро в половине пятого перевезти их в Анатомический институт (в Страсбурге).

В двух или трех эпизодах Крамер казнил таким образом десятки заключенных.

На Нюрнбергском процессе он признался:

Я не испытывал никаких эмоций, когда совершал эти действия, поскольку мне было приказано казнить восемьдесят шесть заключенных так, как я вам описал; во всяком случае, так я был воспитан.

Трупы поступили еще теплыми в Анатомический институт в Страсбурге.

Их принял французский гражданин Анри Анрипьер, который после ареста в Компьене работал препаратором в лаборатории Хирта. Его показания на Нюрнбергском процессе пролили свет на коллекцию Хирта.

В июле 1943 года, за несколько дней до казни заключенных, ему приказали подготовить чаны для хранения трупов.

Он добавил синтетический спирт температурой 55 градусов.

Первая колонна прибыла в семь часов утра. Это были женские трупы.

Анрипьер сообщает:

Когда их привезли, они были еще теплыми. Их глаза были широко открыты и блестели. Они казались затекшими, красными и вылезали из глазниц. Вокруг носа и рта следы крови. И фекалий. Трупное окоченение отсутствовало.

Я обратил внимание на ряд цифр, которые были нанесены этим женщинам на левом предплечье.

Я записал их на листке бумаги, который хранил дома. Каждый номер состоял из пяти цифр.

Несколько колонн следовали одна за другой. Все были полны трупов, в том же состоянии, что и первые.

Хирт предупредил Анрипьера: «Если не будешь держать язык за зубами, ты тоже умрешь». Помещенные в чаны трупы оставались там в течение года, и никому не разрешалось прикасаться к ним.

5 сентября 1944 года, в свете наступления союзников, Зиверс отправил телеграмму Карлу Брандту. Он просил распоряжений, опасаясь, что тела могут попасть в чужие руки:

Из-за большой научной работы подготовка скелетов еще не завершена. Хирт спрашивает, что следует предпринять […] в случае, если Страсбург окажется в опасности. Он мог бы подвергнуть их мацерации, сделав неузнаваемыми.

Но в этом случае часть работы была бы проделана напрасно, и это большая научная потеря для уникальной коллекции, так как слепки невозможно будет сделать.

Чтобы спасти коллекцию, Зиверс придумал следующее: если союзники найдут тела в чанах, можно будет сказать, что это человеческие останки, которые французы бросили там, когда спешно покидали факультет.

Наконец, Анрипьеру и его коллегам приказали разрезать 86 тел и сжечь их в страсбургском крематории.

Из-за нехватки времени и сил не все превратились в пепел. Некоторые остались на дне чанов. Вместе с останками тех, кто был частично расчленен. Когда союзники обнаружили ужасы анатомической лаборатории, они сфотографировали трупы и чаны. Фотографам помогал препаратор. Трупы опознали. Без Анрипьера у них не было бы ни истории, ни имен: сегодня на еврейском кладбище Кроненбурга прохожие могут отдать дань уважения или просто поприветствовать память этих мужчин и женщин, от Акуни до Воллински, убитых во имя «нацистской науки».

9

Возвращение в Страсбург

Когда я узнал, что Хирт был вынужден бежать из Страсбурга, оставив трупы из своей коллекции, в голову пришли десятки вопросов. Сохранились ли чаны, в которых они содержались? Головы, руки, ноги? Сохранились ли где-нибудь эти части людей? Были ли уничтожены? Когда? Почему? Кем?

Нужно выяснить. Кого я могу спросить? В Страсбурге никого не знаю.

Декан факультета – первый, кому я напишу. Уверен, он ответит.

Действительно, его письмо пришло очень быстро. Он посоветовал связаться с руководителем Института анатомии профессором Жаном-Люком Каном. Однако предупредил, что «это деликатная тема».

Деликатная? Учитывая ужас событий, этот термин кажется несколько слабым, но верно то, что время, а наша эпоха в особенности, любит сбавлять тон.

И хотя я вполне могу представить, что оккупационное прошлое факультета – не первое, что выходит на передний план, когда им руководишь, я чувствую, здесь есть кое-что еще. Моя интуиция вскоре подтвердилась.

Еще до того, как я позвонил, профессор Кан, которому декан сообщил о моих запросах, прислал электронное письмо с предложением связаться с другим профессором, историком факультета.

Со своей стороны, я взял на себя инициативу связаться с другим врачом, который десятилетиями боролся за существование мемориальной доски в память о Менахеме Таффеле, одной из жертв Хирта, опознанной по номеру, вытатуированному на руке.

Вот что он мне написал:

Вероятно, до сих пор хранятся анатомические разрезы, сделанные в нацистскую эпоху, несмотря на отрицания руководителей института. Существует «исторический» отчет о вскрытии 17 целых тел и 166 частей, обнаруженных 1 декабря 1944 года в резервуарах Института нормальной анатомии, датированный 1946 годом. Я могу предоставить его в Ваше распоряжение.

Значит, до сих пор существуют части тел и органы этих несчастных людей, которые Хирт хотел выставить в музее «вымерших рас»!

Как такое возможно? Почему никто не попытался передать останки родственникам?

Почему они не были захоронены по официальной церемонии, рядом со стелой в память о случившемся?

Вопросов становилось все больше и больше.

И я получил ответ. Он пришел от доктора Узи Бонштейна. Этот врач приехал во Францию в конце 1960-х годов. Увлеченный анатом, он вскоре стал ассистентом в Страсбургском институте.

Он рассказал, что однажды один из тогдашних врачей повел его на экскурсию по институту. Потом остановился перед шкафом, открыл дверцы и попросил Узи посмотреть. Перед глазами молодого врача предстали банки.

В каждой – рука, рот, нос… и этикетка: Juden готическими буквами. Шрифт не оставляет сомнений в происхождении и датировке этих этикеток.

Потрясенный увиденным, Узи похоронил эти изображения глубоко в памяти, перед этим поведав о них жене.

Спустя сорок лет, давно покинув Страсбург… Узи вспомнил. Своеобразная реминисценция и призыв: он должен разобраться с этими банками и рассказать о них.

Мужчина звонит на медицинский факультет и просит записать его на прием к профессору Кану. Он хочет увидеть.

«Что увидеть? – спросил заведующий кафедрой. – Там ничего нет!»

Человек был формален и немного снисходителен: нет ни чашек нацистского периода, ни баночек, ни этикеток. Естественно, Узи Бонштейна пригласили убедиться в этом лично.

Профессора Сирка, врача, который когда-то открыл ему дверцы шкафа, попросили сопровождать гостя во время визита.

Узи ничего не увидел.

Ему дали полный доступ.

Он находит шкаф. Пусто.

«Вот видите», – говорит профессор Кан. Он обращается к профессору Сирку: «Вы можете поклясться своей честью, что никогда не открывали шкаф с человеческими останками в банках в присутствии доктора Бонштейна?»

«Клянусь честью».

Дело закрыто.

Узи Бонштейн мечтал об этом моменте.

Он пытался убедить себя, поверить, но не мог не сомневаться. В ходе разговора жена подтвердила, что он действительно рассказал ей тогда о банках.

Я решил поехать в Страсбург, попросил о встрече с профессором Каном, и мне удалось попасть на специальную экскурсию по институту, которая открыта для общественности только раз в году.

 

Передо мной предстало великолепное здание Страсбургской больницы: расположенная в самом центре старого города, она с первых же шагов дает ощутить давящий груз истории – совсем не то, что современные учреждения, бездушные факультеты, студентам которых так необходима их современность.

 

Профессор Кан попросил меня встретиться с ним в его кабинете в Институте анатомии.

Роскошная лестница только что перекрашена. Здесь тоже все помещения поражают великолепием.

Между тем мне как-то не по себе… Почему именно этот карминно-красный цвет с черными линиями?

Беспокойство проходит, когда я убеждаю себя, что это глупая ассоциация.

Просто немыслимо, чтобы тот, кто выбрал эти цвета здесь, где происходили столь чудовищные события, думал о флаге Третьего рейха и нарукавных повязках, которые носили приезжавшие к Хирту врачи СС.

Профессор Кан начинает экскурсию… Я не могу не сказать о том, как мне неловко, и, как это часто бывает, пытаюсь разрядить обстановку шутками.

Попытка оказалась бесплодной, так как вместо улыбки профессор, похоже, вдруг осознал всю нелепость такого выбора цветов, предложенного дизайнером интерьера.

«Вы правы, но я никогда об этом не думал», – говорит он, с явным беспокойством глядя на красивую лестницу.

Он упоминает об этом несколько раз за время визита… Я немного злюсь на себя, так как понимаю, что теперь он будет думать об этом каждый раз, поднимаясь по лестнице.

Институт анатомии состоит из музея, открытого для посетителей только в Дни наследия, учебных классов и подвальных помещений, где находятся чаны, в которых до сих пор хранятся тела, подаренные науке. В них Хирт раньше хранил тела, которые должны были пополнить его коллекцию.

Все витрины и шкафы открыты для меня.

Здесь невероятные экспонаты, восхищающие меня как врача. Эти конечности, черепа, части грудной клетки, кости таза – все это сокровища, даже банки с тем, что в фетальной медицине называют монстрами.

Безмозглые, безглазые зародыши, сиамские близнецы с двумя головами и одним телом.

Банки, которые не показывают обычным людям. Оно и понятно.

Тем временем мой гид объясняет: «Все эти анатомические экспонаты были датированы и каталогизированы. Из всех анатомических объектов, хранящихся в музее, 99 % получены до 1918 года. Хотя коллекция продолжает постоянно пополняться, в ней нет ничего, относящегося к нацистскому периоду».

Неужели Хирт с коллегами в течение трех лет, проведенных в институте, не добавляли свои экспонаты к коллекции? Профессор Кан говорит, что он в это не верит, ведь у них были другие заботы.

Затем проводит меня в амфитеатр. Я вздрагиваю: вероятно, это тот самый амфитеатр, где профессор Хирт проводил занятия по анатомии. Сегодня он полон студентов, которые не знают истории этого места.

Профессор сожалеет и откровенно сообщает: если несколько лет назад он еще проводил настоящий урок истории, рассказывая о Хирте студентам на первом занятии по анатомии, то теперь давление стало настолько большим, учебная нагрузка настолько сложная, что он не чувствует себя достаточно смелым, чтобы перегружать новичков повествованием об ужасах, происходивших в подвале.

Мы спускаемся туда на лифте. Это старая кабина, длинная, чтобы влезала каталка. Мы заняли места, она достаточно длинная, что можно даже лечь. Клаустрофобам и особо чувствительным просьба воздержаться: именно в ней перевозятся тела, пожертвованные науке, которые потом будут использоваться в обучающих целях. Именно через этот лифт, должно быть, прошли 86 замученных людей по прибытии из Штрутгофа. Именно этот лифт использовал Хирт, чтобы незаметно добраться до чанов.

Даже профессор Кан, который до этого момента вел себя довольно приветливо и непринужденно, стал более серьезным, когда открыл двери, ведущие в два тесных зала.

Сегодня прекрасный день. Свет проникает через небольшие окна и освещает большие изразцовые чаны, похожие на внушительные морозильные камеры, открывающиеся сверху.

Вот оно, то самое место.

Именно здесь союзники нашли трупы, невероятный клубок тел, конечностей… все то, что эсэсовцы не успели сжечь перед поспешным отъездом. Если здесь и были тела, то точно не было ни одной из их 86 голов.

Я вдруг переношусь в 1943 год, представляю тела депортированных, погруженные в ванну со спиртом. Передо мной в чанах также тела. Они предназначались для обучения. Ванна с жидкостью, покрывало, торчащая нога…

Воздух давит тяжестью. Мы покидаем это место, где царит смерть.

После этого спуска в ад, вернувшись в его кабинет, я спрашиваю, что стало с телами и конечностями, найденными в этих чанах. Где тот шкаф, о котором говорил доктор Бонштейн?

«Там ничего не осталось», – клянется он.

Он очень хорошо помнит доктора Бонштейна, его визит и их разговор.

«Но дело даже не в том, что ничего не осталось: зачем нам вообще хранить или прятать такие ужасные вещи, которые только навевают воспоминания о болезненном прошлом?»

Он рассказал, что согласно отчету врачей о вскрытии после освобождения все тела, конечности – все, что нашли в институте, – захоронили на еврейском участке Кроненбургского кладбища, о чем свидетельствует мемориальная доска внизу здания, которая, как я не могу не заметить, датируется только 2005 годом.

Профессор Кан не может поклясться в этом, поскольку его там не было, но все предшественники уверяли, что в институте не осталось никаких следов злодеяний Хирта. От ужаса, от позора не осталось ничего, кроме памяти о жертвах этих подлых деяний.

 

Мемориальная доска у входа гласит: «Помните их, чтобы медицина никогда не была использована не по назначению».

 

Ах да! Еще эта красно-черная лестница.