Бокал
шампанского

Глава 1

Если бы не дождь и ветер тем промозглым мартовским утром, во вторник, я бы наверняка отправился в банк, чтобы обналичить пару чеков, и Остин Байн до меня бы не дозвонился. Пришлось бы ему искать кого-нибудь еще. Впрочем, сомневаюсь. Думаю, он перезвонил бы позже, так что не стоит, пожалуй, винить во всем погоду. В общем, все вышло так, как вышло: я сидел в кабинете, смазывал пишущую машинку и два «марли» 38-го калибра, на которые у нас имелись разрешения, из одной и той же банки с маслом. Зазвонил телефон, я снял трубку и ответил:

— Кабинет Ниро Вулфа. Арчи Гудвин на проводе.

— Привет. Это Байн. Мозгляк Байн.

Вам-то хорошо, вы это читаете, а я на слух ловил — и не поймал. Мне показалось, в трубку заквакала подыхающая лягушка.

— Лучше прокашляйтесь, — посоветовал я. — Ну или чихните, а потом представьтесь снова.

— Не поможет. Трубы забиты насмерть. Трубы. Забиты. Понял? Это Байн говорит. По буквам разберешь? Б-а-й-н.

— А-а, здорово! Не спрашиваю, как жизнь. По твоему голосу все сразу ясно. Сочувствую, приятель.

— Спасибо. Мне кое-что от тебя нужно. — Теперь его речь звучала чуть разборчивее. — Я нуждаюсь в помощи. Окажи услугу. Для меня это чертовски важно!

Я скорчил гримасу:

— Поглядим. Лишь бы со стула вставать не пришлось и зубами рисковать.

— Ничего такого. Ты ведь знаешь мою тетушку Луизу? Миссис Роберт Робилотти?

— По делам пересекались. Мистер Вулф ей как-то помог, нашел потерянные драгоценности. Ну она наняла его, работал я, конечно, и мы с ней не сошлись характерами. Ей не понравилось одно мое замечание.

— Ерунда! Она быстро забывает такие мелочи. Полагаю, ты слышал о званых вечерах, которые она устраивает ежегодно в день рождения моего дядюшки Альберта, да покоится он с миром.

— Еще бы. Покажи мне того, кто не слышал.

— Отлично. Очередной прием сегодня, ровно в семь. Мне велено развлекать гостей, но куда я гожусь с такой-то простудой? Тетка разозлится как не знаю кто, если выяснится, что нужно срочно искать замену, но я собираюсь ей позвонить и сообщить, что уже подыскал достойного парня вместо себя. Некоего мистера Арчи Гудвина. Кстати сказать, ты всегда умел вести себя в свете, не то что я. Она тебя знает, твое дерзкое замечание давно забыто после доброй сотни моих, которыми она возмущалась, и с дамами ты прекрасно ладишь. В общем, черный галстук, ровно в семь, адрес тебе известен. Когда я позвоню тетке, она, естественно, перезвонит тебе, чтобы удостовериться. Ради ответа вставать со стула тебе не придется, а за столом, уж поверь, не подадут ничего такого, обо что можно обломать зубы. У моей тетки прекрасный повар. Господи, сам не верю, что сумел произнести все это! Ну так что, Арчи?

— Думаю, — рассудительно произнес я. — Потерпи еще чуток, раз уж дергаешь меня в последний момент.

— Извини, но я надеялся, что успею оклематься. А сегодня утром глаза открыл и понял, что не успел. Я тебя тоже однажды выручу.

— Это вряд ли. У меня нет тетки-миллионерши. Сильно сомневаюсь, что она забыла мои слова, я тогда изрядно надерзил. А что, если она меня забракует? Снова позвонишь, скажешь, что все отменяется, потом кинешься искать кого-нибудь другого, охрипнешь окончательно, а я на тебя крепко обижусь.

Разумеется, я просто тянул время, отчасти потому, что мне хотелось кое-что для себя прояснить. В его насморке с кашлем ощущалось какое-то притворство. Когда у тебя забита носоглотка, ты все равно четко выговариваешь свистящие звуки, как в словах «семь» или «цепь», а Байн изображал пришептывание, да и там, где обычно гундосят, как-то чересчур старался. Короче, я заподозрил, что он меня дурачит. Вдобавок не будь я самого высокого мнения о себе, то задался бы вопросом: а с какой, собственно, стати меня выбрали в заместители? Нас с Байном закадычными дружками не назвать. Правда, это пустяки. Если ты себя ценишь как надо, то разыграешь удивление, когда тебе позвонит председатель коллегии выборщиков и скажет, что его партия решила выдвинуть тебя в президенты Штатов, но на самом-то деле ничуть не удивишься.

Помучил я его ровно столько, чтобы убедиться, что простуда не более чем выдумка, а затем согласился. Признаюсь, эта вечеринка меня манила. Новый опыт, как ни крути, который расширит мои познания относительно человеческой природы. Заодно пощекочу себе нервишки, потолкаюсь среди чопорной публики, посмотрю, как они себя поведут. И проверю, как буду чувствовать себя сам. Так что я пообещал сидеть на месте и дожидаться звонка тетушки Луизы.

Звонок раздался меньше чем через полчаса. Я как раз закончил смазывать оружие и укладывал револьверы в ящик письменного стола. Когда я снял трубку, знакомый женский голос сообщил, что звонит секретарь миссис Робилотти и что миссис Робилотти желает поговорить со мной.

— Снова насчет ее бриллиантов, мисс Фромм? — уточнил я.

— Она сама вам все расскажет, мистер Гудвин.

В трубке раздался другой голос, тоже знакомый:

— Мистер Гудвин?

— Слушаю.

— Мой племянник Остин Байн сказал, что созванивался с вами.

— Вроде бы да.

— Вроде бы?

— Ну, по телефону не видно, с кем говоришь. Он назвался Байном, но с тем же успехом это мог быть ученый тюлень.

— У моего племянника ларингит, о чем он вас уведомил. Очевидно, вы ничуть не изменились. Остин сказал, что попросил вас заменить его на обеде этим вечером и что вы согласились, если будет приглашение. Все верно? — (Я не стал отрицать.) — По его словам, вы осознаете размах и значимость мероприятия.

— Вполне осознаю. Как и прочие миллионов пятьдесят населения страны.

— Увы, мне жаль, что это событие получило такую огласку, но я не вправе ничего менять, не оскорбляя память своего покойного первого мужа. Считайте, что вы приглашены, мистер Гудвин.

— Ладно. Я принимаю приглашение из уважения к вашему племяннику. Спасибо.

— Очень хорошо. — В трубке помолчали. — Конечно, гостей, как правило, не принято предупреждать насчет подобающего поведения, но в этом случае, думаю, напомнить о хорошем тоне не помешает. Вы согласны?

— Всей душой.

— От вас потребуются тактичность и скромность.

— Обязательно прихвачу их с собой, — заверил я.

— И достойные манеры.

— Попробую одолжить. — Тут я решил, что пора слегка притормозить. — Не беспокойтесь, миссис Робилотти, я прекрасно все понимаю. Можете рассчитывать на меня вплоть до кофе и даже после. Я все усвоил, честное слово. Такт, скромность, манеры, черный галстук, начало в семь.

— Тогда мы вас ждем. Не вешайте трубку. Мой секретарь сообщит вам имена приглашенных. Будет намного проще, если вы узнаете их заранее.

Снова послышался голосок мисс Фромм.

— Мистер Гудвин?

— По-прежнему тут.

— Возьмите, пожалуйста, бумагу и карандаш.

— Они у меня всегда под рукой. Давайте, я слушаю.

— Прервите меня, если я начну торопиться. За столом будет двенадцать гостей. Мистер и миссис Робилотти. Мисс Селия Грантэм и мистер Сесил Грантэм. Это сын и дочь миссис Робилотти от первого брака.

— Ага, я знаю.

— Мисс Хелен Ярмис. Мисс Этель Варр. Мисс Фэйт Ашер. Успеваете? — (Я подтвердил.) — Мисс Роуз Таттл. Мистер Пол Шустер. Мистер Беверли Кент. Мистер Эдвин Лэйдлоу. Вы. Всего двенадцать человек. Мисс Варр посадят справа от вас, а мисс Таттл сядет слева.

Я поблагодарил и повесил трубку. Теперь, когда меня пригласили и сосчитали, идея подменить Байна несколько утратила свою привлекательность. Да, побывать на вечеринке будет любопытно, но нервотрепки, похоже, не избежать. Ну да ладно, все равно уже согласился. Я позвонил Байну по оставленному им номеру и сказал, что он волен торчать дома и выкашливать легкие. Потом подошел к столу Вулфа и написал на календаре имя миссис Робилотти и номер телефона. Вулф захочет узнать, куда я запропастился, пусть даже сейчас мы не расследуем ничего важного. А вдруг кто-нибудь обратится за помощью и пожелает оплатить наши услуги? Затем я вышел в прихожую, свернул налево и через вращающуюся дверь проник в кухню. Фриц Бреннер за большим столом смазывал анчоусным маслом икру шэда.

— Меня к обеду не жди, — сказал я. — Я подписался выполнить главное доброе дело года и обречен страдать.

Фриц перестал мазать масло и взглянул на меня:

— Тебе же хуже. Будут телячьи рулетики в кастрюльке, как положено, с грибами и белым вином.

— Уже слюнки потекли. Но, может, там, куда я иду, найдется что-нибудь съедобное.

— Например, клиент?

Он вовсе не лез не в свое дело. Фриц Бреннер не из тех, кто обожает копаться в чужом белье — даже в моем. Он лишь проявлял надлежащую заботу о благополучии вверенного ему хозяйства и людей, проживающих в старом особняке из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице; лишь хотел удостовериться, что мое отсутствие за обедом пойдет на пользу нашему дому. Хозяйство требовало изрядных расходов. Нужно платить мне, платить Фрицу, платить Теодору Хорстману, который дни напролет, а случалось, и ночи, проводил в оранжерее, среди десяти тысяч орхидей. Нас всех следовало кормить, причем той едой, которую Вулф предпочитал и обеспечивал, а Фриц готовил. Орхидеи тоже нуждались в постоянной опеке и уходе, а на прошлой неделе Вулф прикупил орхидею целогину из Бирмы за восемьсот баксов, и такие траты были привычным делом. В общем, перечислять расходы можно долго, очень долго, а единственным нашим источником доходов были люди, угодившие в неприятности и способные, а также желающие заплатить частному сыщику за избавление от этих неприятностей. Фриц прекрасно знал, что сейчас у нас на руках нет никакого дела, а потому скромно интересовался, не позволит ли моя отлучка приступить к новому расследованию.

— Нет, клиентов не предвидится, — покачал я головой и, сев на стул, добавил: — Это бывшая клиентка, миссис Роберт Робилотти, та, что пару лет назад лишилась колец и браслетов сразу на миллион, а мы их нашли и вернули. Мне нужен совет, Фриц. Ты, конечно, в женщинах разбираешься похуже, чем в еде, но я-то знаю, что опыт у тебя богатый. Короче, подскажи, как мне вести себя этим вечером.

— С женщинами? — фыркнул он. — Тебе понадобился совет насчет женщин, с твоим-то списком разбитых сердец?! И от кого — от меня? Арчи, ты ничего не напутал?

— Спасибо на добром слове, но там будут особенные женщины. — Кончиком пальца я подцепил каплю анчоусного масла, упавшую на стол, и отправил в рот. — В том-то и закавыка. Первый муж этой миссис Робилотти, Альберт Грантэм, последние десять лет жизни усиленно тратил свое наследство в триста или четыреста миллионов долларов на то, чтобы сделать лучше мир и людей, живущих в этом мире. Думаю, ты согласишься со мной, что дамочка с младенцем, но без мужа заслуживает лучшей участи.

Фриц поджал губы:

— Для начала стоило бы взглянуть на эту дамочку и ее младенца. Не исключено, что они и вправду очаровательны.

— Тут дело не в очаровании. Во всяком случае, не для Грантэма. Вообще-то, попечение о незамужних матерях-одиночках не являлось для него крупной статьей расходов, но он явно испытывал к ним личный интерес. Он редко допускал, чтобы его имя связывали с какими-либо проектами, но здесь отпираться не стал. Построенный на его средства приют для таких матерей в округе Датчесс по сей день называется Грантэм-Хаус... Эй, а что ты сейчас подмешал?

— Майоран. Так, на пробу.

— Не говори Вулфу. Поглядим, почует ли он. Так вот, когда очередная облагодетельствованная мать-одиночка покидала Грантэм-Хаус, ей продолжали платить содержание, пока она не находила работу или мужа, но даже после того приглядывали. Сам Грантэм за несколько лет до смерти установил вот какое правило. На его день рождения они с женой каждый год приглашали четырех дамочек из приюта на обед в дом на Пятой авеню, а заодно, в пару к девицам, звали четверых кавалеров. Грантэм умер пять лет назад, но его жена поддерживает эту традицию. Мол, так она воздает должное своему супругу, хотя сама-то вышла замуж снова за типа по имени Роберт Робилотти, который в благотворительности замечен не был. Сегодня как раз день рождения Грантэма, и я иду на этот обед в качестве одного из кавалеров.

— Нет! — воскликнул Фриц.

— Что «нет»?

— Только не ты, Арчи!

— Почему?

— Ты все испортишь. Бедняжки вернутся в Грантэм-Хаус, не пройдет и года.

— Это ты зря, — сурово проронил я. — Спасибо за комплимент, конечно, но дело серьезное, и мне нужен совет. Сам посуди: кругом молодые мамаши, которым оказали покровительство с тем расчетом, что они сумеют ухватиться за выпавший шанс. Давай допустим, что они так и поступили. Их приглашают на ужин в треклятый особняк, где будут четверо молодых людей, подходящих застольных партнеров, которых они прежде в глаза не видели и, скорее всего, никогда больше не увидят. Весело, правда? Короче, я в растерянности. Грантэм помер, и с ним толковать мне не придется, а миссис Робилотти пускай пропадает пропадом, живая или мертвая, но как мне вести себя с остальными? Готов выслушать полезные советы.

Фриц наклонил голову:

— Зачем ты туда идешь?

— Потому что попросил один приятель. Сам не знаю, почему он выбрал именно меня, но это мы пропустим. Думаю, я согласился пойти, рассчитывая поразвлечься, но теперь сообразил, что обед обещает превратиться в скуку смертную. Так или иначе, согласие дано. И что прикажешь делать? Я могу, конечно, валять дурака, строить из себя клоуна, завести разговор про детей или пуститься во все тяжкие... Или, может, произнести прочувствованную речь о знаменитых матерях — вроде Венеры, жены Шекспира и той римлянки, у которой были близнецы?..

— Ни в коем случае!

— Что тогда?

— Не знаю. Твоя болтовня мешает мне сосредоточиться.

— Ладно, умолкаю.

Он наставил на меня нож:

— Арчи, я хорошо тебя изучил. Наверное, не хуже, чем ты изучил меня. Мне нравятся наши беседы. Никакой совет тебе и даром не нужен. Что делать? — Он взмахнул ножом, будто разрезая невидимый кусок съестного. — Ха! Придешь, осмотришься — и будешь вести себя так, как посчитаешь нужным. Ничего нового. Если тебе станет противно, ты уйдешь. Если одна из девушек окажется миленькой и вокруг нее будут увиваться мужчины, ты отведешь ее в сторонку и предложишь завтра пообедать вдвоем. Если будет скучно, ты объешься, чем бы за столом ни кормили. Если оскорбишься... О, лифт заработал. — Он покосился на настенные часы. — Боже мой, уже одиннадцать! Пора шпиговать! — Фриц устремился к холодильнику.

Я не пошевелился. Вулф, когда спускается, предпочитает видеть меня в кабинете, на рабочем месте, а если я отсутствую, это его будоражит, что хорошо для кровообращения, посему я дождался, когда лифт остановится и в коридоре послышатся его шаги. Никогда не понимал, почему он не производит больше шума. Казалось бы, его ноги, не крупнее моих, должны проседать под тяжестью тела весом в седьмую часть тонны, но этого не происходит. Впечатление всякий раз такое, словно идет человек в половину веса Вулфа. Я дождался, пока он дойдет до стола и усядется в громадное, сделанное по особому заказу кресло, после чего пошел доложиться. Он ворчливо пожелал мне доброго утра, и я ответил ему тем же. Да, общее утро у нас начиналось поздно: Фриц относил завтрак в спальню Вулфа на подносе, а с девяти до одиннадцати Вулф пребывал в оранжерее — каждый день, в том числе по воскресеньям, в компании Теодора и орхидей.

Сев за свой стол, я сообщил:

— Вчерашние чеки не обналичил, погода помешала. Может, развиднеется ближе к трем.

Вулф просматривал почту, которую я сложил на его стол.

— Обратись к доктору Волмеру, — проворчал он.

Это означало, что раз уж такая мелочь, как стылый мартовский дождь, помешала мне добраться с чеками до банка, выходит, я простыл. Поэтому я кашлянул. Потом чихнул.

— Обойдемся без доктора, — сказал я твердо. — Он еще пожелает уложить меня в кровать, а со всей нашей суматохой это не годится. Вам же без меня не справиться.

Вулф метнул на меня пристальный взгляд, кивнул в знак того, что принимает мой довод, и потянулся к перекидному календарю. Так у него было заведено — сначала почта, затем календарь.

— Что это за телефонный номер? — требовательно спросил он. — Миссис Робилотти? Это та женщина?

— Именно она, сэр. Та самая, что отказывалась платить вам двадцать тысяч, но все-таки заплатила.

— Что ей нужно теперь?

— Ей нужен я. Вы найдете меня у нее сегодня вечером после семи.

— Этим вечером придет мистер Хьюитт, он принесет дендробиум и хочет полюбоваться ренантерой. Ты обещал быть здесь.

— Знаю. Я и собирался, но вмешались непредвиденные обстоятельства. Она позвонила мне с утра.

— Вот уж не думал, что она обихаживает тебя — или ты ее.

— Ни то ни другое. Я с ней не виделся и ничего о ней не слышал с тех самых пор, как она выписала чек. Тут особый случай. Может, помните, что, когда она вас наняла и мы с вами ее обсуждали, я упомянул одну историю, вычитанную в журнале, — насчет званых обедов, которые она устраивает ежегодно в день рождения своего первого мужа? Приглашает четырех девушек и четверых парней. Эти дамочки — незамужние матери-одиночки из прию...

— Да, помню. Пустое бахвальство. Мнимая благотворительность. Хочешь сказать, ты в этом замешан?

— Ничего такого я не говорил. Мне позвонил знакомый, Остин Байн, и попросил его подменить, потому что он слег с простудой. Я согласился, решил, что новый опыт не повредит. Закалю себе нервы, попутно кругозор расширю.

Глаза Вулфа сузились.

— Арчи...

— Слушаю, сэр.

— Я когда-либо вмешивался в твои личные дела?

— Конечно, сэр. Регулярно. Сами вы думаете иначе, так что продолжайте.

— Я не вмешиваюсь. Если тебе взбрело в голову зачем-то принять участие в этом нелепом представлении — воля твоя. Я просто указываю, что тем самым ты принижаешь себя. Этих бедолаг зовут на обед с совершенно очевидной целью. В надежде, что они — хотя бы одна из них — встретят мужчину, который настолько проникнется их положением, что пожелает продолжить знакомство и в итоге признает собственным отпрыском если не младенца, который уже родился, то плод, вызревающий в утробе. Следовательно, твое присутствие на обеде будет откровенным обманом, и тебе это хорошо известно. Я, признаться, сомневаюсь в том, что ты позволишь хотя бы одной женщине надеть на тебя ярмо, но, если это однажды произойдет, такая женщина должна обладать качествами, которые сделают для нее невозможной участь подобных несчастных созданий. Коротко говоря, ты намерен податься в мошенники.

— Никак нет, сэр, — замотал я головой. — Вы все неправильно поняли. Я не стал вас перебивать, дал высказаться. Если бы затея сводилась к этому — познакомить девушек с потенциальными женихами, я бы во всеуслышание восхвалил миссис Робилотти, но пойти бы не пошел. Там все другое, уж поверьте. Мужчин зовут из той среды, в которой вращается она сама, — черные галстуки по вечерам шесть дней в неделю, никаких вольностей. Считается, что такая встреча принесет девушкам пользу, укрепит их мораль. Провести вечерок в благородной компании, поесть сливок, попробовать икру, посидеть на стуле работы Конгрива... [1] Конечно...

— Конгрив стульев не делал.

— Знаю, но тут просилось какое-то имя, а его фамилия первой пришла на ум. Конечно, все это слащавая чушь, но мошенничеством здесь и не пахнет. И можете не сомневаться: я иду туда не как на заклание. Наука утверждает, что некоторые девушки расцветают, телесно и духовно, становятся притягательнее после рождения ребенка. К тому же они обладают некоторым семейным опытом...

— Пф! Так ты все же пойдешь?

— Пойду, сэр. Я сказал Фрицу, что меня к обеду ждать не стоит. — Я поднялся. — Пора делами заняться. Если захотите ответить на почту до обеда, позовите, и я приду через пару минут.

Мне вспомнилось, что в субботу вечером кто-то во «Фламинго» пролил какую-то жидкость на рукав моего пиджака от вечернего костюма. Дома я плеснул на ткань пятновыводителем и забыл проверить, сошло пятно или нет. Поднявшись к себе, я осмотрел костюм и убедился, что пятно исчезло.

---

Глава 2

Внутреннее устройство особняка Грантэмов, ныне принадлежавшего Робилотти, на Пятой авеню в районе Восьмидесятых улиц, было мне хорошо знакомо: когда мы охотились за пропавшими бриллиантами, я излазал там каждый дюйм, в том числе и на половине слуг. Поэтому, пока ехал на такси в центр города, я размышлял о предстоящем приеме. Я предположил, что гостей соберут на втором этаже в так называемой музыкальной гостиной. Не угадал — для матерей-одиночек сойдет что попроще.

Открывший мне Хэкетт держался великолепно. Раньше, когда я приходил как наемный детектив, он вел себя безукоризненно строго, а теперь, когда я вдруг сделался приглашенным гостем, он воспринял эту перемену как должное, не моргнув и глазом. Наверное, того, кому поручают открывать двери, можно при желании обучить всем премудростям правильного взятия пальто и шляп у людей разного положения, но как по мне, тут столько всего понамешано, что без врожденного таланта не обойтись. Вид, с которым Хэкетт поздоровался со мной, поневоле заставлял вспомнить наши прошлые встречи и служил наглядным уроком хороших манер.

Я попробовал его растормошить. Когда он принял у меня шляпу и пальто, я высокомерно поинтересовался:

— Как ваши делишки, мистер Хэкетт?

Он ничуть не смутился. У этого типа точно железные нервы.

— Очень хорошо, мистер Гудвин, спасибо, что спросили, — вежливо ответил он. — Миссис Робилотти в гостиной.

— Ваша взяла, Хэкетт. Поздравляю. — Я за десять шагов пересек холл и миновал сводчатую арку.

Потолок гостиной возвышался над полом футов на двадцать, пятьдесят пар танцоров уместились бы в ней без всякого труда, а уголок для оркестра не уступал размерами моей спальне. Освещали комнату три хрустальные люстры, подвешенные еще при матери Альберта Грантэма, и она же велела поставить тридцать семь стульев — в свое время я все их пересчитал — разнообразной формы и размера, изготовленных, конечно, не в духе Конгрива, но и не с фабрик в Гранд-Рапидс [2]. Среди всех помещений — а я повидал их немало — эта комната менее всего, на мой взгляд, подходила для милого общения квартета незамужних матерей-одиночек с незнакомыми мужчинами. Войдя в гостиную и оглядевшись, я прогулялся, иначе не скажешь, до барной стойки, возле которой в окружении других гостей стояла миссис Робилотти. Когда я приблизился, она обернулась и протянула мне руку:

— Рада вас видеть, мистер Гудвин.

Ну да, ей бы следовало поучиться выдержке у Хэкетта, но признаю: в целом она справилась. В конце концов, меня ведь ей фактически навязали. Бледно-серые глаза, посаженные так глубоко, что брови словно переламывались под острым углом, не лучились радушием, но еще вопрос, способны ли они вообще воспламеняться чувством. Надо сказать, угловатость в ее внешности бровями не ограничивалась. Тот, кто составлял ее облик, явно предпочитал углы плавным изгибам и не упустил ни единой возможности это доказать, а минувшие годы — ей, должно быть, под шестьдесят — нисколько не сгладили первоначальный замысел. Ладно хоть, ниже подбородка все было скрыто — платье, бледно-серое под цвет глаз, было с длинным рукавом, а воротник облегал основание дряблой шеи. Когда мы искали бриллианты, мне дважды довелось наблюдать ее в вечернем наряде, и не скажу, что зрелище доставило удовольствие. Сегодня, кстати, она надела только жемчужное колье и пару колец.

Меня представили другим гостям и поднесли коктейль с шампанским. Первый же глоток дал понять, что с коктейлем что-то не так, и я переместился ближе к барной стойке, чтобы выяснить причину. Смешивал коктейли Сесил Грантэм, сын хозяйки от первого брака, и то, что он творил, было хуже простого убийства. Я увидел, как он, держа бокал ниже стойки бара, кладет туда полкуска сахара, роняет две капли биттера, выдавливает сок лимона, наливает до половины содовой, потом ставит бокал на стойку и почти до краев заполняет из бутылки «Кордон Руж». Не спорю, губить добротное шампанское отравой вроде сахара и биттера с лимоном — довольно распространенное преступление, но вот содовая — это вообще за гранью добра и зла. Мотив Сесила был очевиден — понизить градус, чтобы почетные гости не перебрали, однако, поддавшись искушению, видимо, содовая в шампанском подействовала, я решил не спускать с него глаз. Мне хотелось выяснить, сделает ли он такую же бурду для себя, но тут прибыл очередной гость, и пришлось отвлечься на знакомство. Это был последний из двенадцати приглашенных.

К тому времени, когда наша хозяйка повела нас по широкой мраморной лестнице в столовую этажом выше, я успел мысленно рассортировать гостей и сопоставить лица с именами. Разумеется, с четой Робилотти и близнецами, Сесилом и Селией, я встречался раньше. Пол Шустер оказался типом с острым носом и внимательным взглядом темных глаз. Беверли Кент выделялся длинным, вытянутым лицом и большими ушами. Коротышка Эдвин Лэйдлоу то ли забыл причесаться, то ли его волосы не слушались расчески.

Я заранее решил для себя, что с девушками лучше всего держаться этаким старшим братом, который обожает своих родственников и постоянно над ними подшучивает — конечно, с должным тактом и утонченностью. Реакция девушек подтвердила правильность такого решения. Хелен Ярмис, высокая и стройная, пожалуй, ближе к худобе, с огромными карими глазищами и пухлыми губками — вот только бы она научилась улыбаться по-настоящему, а не кривить уголки рта — умело выказывала спокойное достоинство. Этель Варр, приведись мне выбирать свою судьбу, я выбрал бы не раздумывая: нет, красотой она с ног не валила, но свою головку носила на плечах гордо, а лицо у нее было из тех, что понуждают оглядываться, ибо оно непрерывно менялось в игре света и тени.

Фэйт Ашер я бы определил себе в сестры, потому что она, казалось, нуждается в братской опеке больше всех остальных. К слову, она была симпатичнее прочих, миловидная, с зелеными искорками в глазах и ладной фигуркой со всеми нужными округлостями, но усиленно прятала свои прелести, опуская плечи и так крепко напрягая лицевые мышцы, что того и гляди морщины пойдут. Правильный брат мог бы сотворить с ней подлинное чудо, однако за столом меня лишили всякого шанса — посадили напротив, слева от нее очутился Беверли Кент, а справа — Сесил Грантэм.

По левую руку от меня сидела Роуз Таттл, вид которой недвусмысленно намекал, что никакой брат ей не нужен. Голубые глаза, круглое лицо, волосы стянуты в хвостик, фигура пухлая настолько, что хватило бы поделиться с миссис Робилотти и еще бы осталось. Роуз лучилась весельем, и было понятно, что случайным рождением ребенка эту природную радость не омрачить. Даже рождением двух детей, как я вскоре узнал. Нацепив на вилку устрицу, она повернулась ко мне:

— Гудвин — так вас зовут?

— Верно. Арчи Гудвин.

— Забавно. Вон та дама уверяла, что я буду сидеть между мистером Эдвином Лэйдлоу и мистером Остином Байном, а вы говорите, что ваша фамилия Гудвин. На днях я рассказывала подружке, что меня пригласили на вечеринку, и она предположила, что среди гостей должны быть холостые отцы... Вы вроде как поменяли фамилию, а что насчет холостого отца?

Я напомнил себе, что от меня ожидают тактичности.

— Наполовину, — признался я. — Я вполне холост, но отцом, насколько знаю, стать пока не успел. Мистер Байн простудился, не смог прийти и попросил меня его подменить. Что ж, ему не повезло, зато повезло мне.

Роуз съела одну устрицу, вторую — она и ела весело — и снова повернулась ко мне:

— Знаете, я как раз говорила той своей подружке, что, если все мужчины в высшем обществе такие, какие были тут в прошлый раз, мы ничего не потеряем, если не придем, но, сдается мне, они все-таки разные. Вот вы точно отличаетесь. Я видела, как вы заставили Хелен засмеяться — это Хелен-то Ярмис! По-моему, никто раньше не замечал, чтобы она смеялась. Если не возражаете, я расскажу о вас своей подруге.

— Валяйте. — Я прервался на очередную устрицу. — Но хочу вас поправить. Я не из высшего общества. Обыкновенный наемный работник.

— О! — Роуз понятливо кивнула. — Это все объясняет. А чем вы занимаетесь?

Памятуя о необходимости проявлять скромность, я помолчал. Не ровен час, эта мисс Таттл заподозрит, что миссис Робилотти наняла детектива приглядывать за гостями.

— Ну, можно сказать, что я улаживаю проблемы. Я работаю на человека по имени Ниро Вулф. Полагаю, вы слышали о нем.

— Кажется, да. — Устрицы закончились, и Роуз положила вилку на стол. — Уверена, я где-то... А-а, вспомнила! Убийство, какая-то женщина... Сьюзен, по-моему. Вулф — сыщик, правильно?

— Правильно. Я работаю на него. Однако...

— А вы тоже сыщик?

— Когда на работе — конечно, но не сегодня вечером. У меня выходной. Так что я отдыхаю, развлекаюсь и хотел бы уточнить, что вы имели в виду...

Хэкетт с двумя помощницами убирал со стола тарелки из-под устриц, но не это меня остановило. Я отвлекся на Роберта Робилотти, сидевшего напротив, между Селией Грантэм и Хелен Ярмис: он взмахнул рукой, требуя внимания. Когда голоса других стихли, миссис Робилотти возвысила свой:

— Что такое, Робби? Опять про блоху?

Он улыбнулся жене. Из того немногого, что узнал о нем за время охоты за бриллиантами, лично я к нему симпатией не проникся, не важно, улыбается он или нет. Впредь постараюсь относиться к нему непредвзято, и мне известно, что не существует закона, запрещающего мужчинам выщипывать брови, носить тонкие усики и полировать длинные ногти, а мое подозрение, что он носит корсет, было всего лишь подозрением. Если он женился на миссис Альберт Грантэм из-за ее денег, я первый соглашусь, что ни один мужчина на свете не женится без причины, а в ее случае иной причины придумать почти невозможно. Кроме того, допускаю, что у него есть некие скрытые добродетели, которых я не сумел разглядеть. Но твердо знаю одно: будь мое имя Роберт и женись я по некой причине на женщине на пятнадцать лет меня старше, сплошь состоящей из углов, то ни за что не разрешил бы называть себя Робби.

Надо отдать ему должное, он не позволил супруге себя заткнуть. Всеобщего внимания он добивался, чтобы поведать историю о сотруднике рекламного агентства, который изучал блох, — и был решительно настроен досказать до конца. Я уже слышал ее от Сола Пензера, который рассказывал красочнее, но и Роберт сумел заинтриговать слушателей. Трое мужчин из высшего света засмеялись — тактично, утонченно и скромно. Хелен Ярмис наконец-то изогнула уголки рта кверху. Близнецы Грантэм сочувственно переглянулись. Фэйт Ашер перехватила взгляд Этель Варр, сидевшей напротив, едва заметно покачала головой и стыдливо потупилась. Затем Эдвин Лэйдлоу пустился рассказывать об авторе, написавшем целую книгу невидимыми чернилами, а Беверли Кент поделился анекдотом об армейском генерале, забывшем, на чьей стороне он сражается. Мы словно сделались большой и счастливой — ну, почти счастливой — семьей, и тут подали голубей. Я понял, что угодил в неприятности. За столом у Вулфа мы обыкновенно брали птицу руками — это единственный практичный способ, — но здесь же требовалось блюсти манеры! Меня спасла Роуз Таттл: одной рукой она вонзила вилку в птичью тушку, а другой оторвала бедрышко.

Вообще-то, мисс Таттл мимоходом обронила кое-что сильно меня заинтересовавшее, и я был не прочь развить беседу, однако она увлеклась разговором с Эдвином Лэйдлоу, сидевшим слева, поэтому я покосился на Этель Варр справа от себя. Ее лицо продолжало преподносить сюрпризы. В профиль, на таком близком расстоянии, оно выглядело иначе, а когда девушка повернулась и мы встретились взглядами, преобразилось снова.

— Надеюсь, вы не возражаете против замечаний личного свойства, — сказал я.

— По-разному бывает. Не могу ничего обещать, пока не услышу.

— Ладно, я рискну. Вдруг вы решите, что я на вас пялюсь. Хотел сразу объяснить...

— Вот как? — Она улыбнулась. — Может, лучше не стоит? Может, ваше объяснение меня расстроит? Может, я лучше и дальше буду думать, что вам просто хочется на меня смотреть?

— И это правильно. Если бы мне не хотелось, я бы не смотрел, сами понимаете. Но вот какая штука — я все пытаюсь поймать момент, когда вы будете выглядеть одинаково, и у меня не получается. Только вы чуток повернетесь, в любую сторону, как лицо меняется. Знаю, есть люди, которые умеют так делать, но я никогда не видел лица подвижнее вашего. Вам раньше такого не говорили?

Она раздвинула губы, снова их сомкнула и отвернулась от меня. Мне оставалось лишь уткнуться носом в свою тарелку, и я так и поступил, но мгновение спустя Этель вновь заговорила со мной.

— Между прочим, мне всего девятнадцать, — сообщила она.

— Мне тоже когда-то было девятнадцать, — признался я. — Что-то в том возрасте мне нравилось, а что-то было ужасным.

— Вы правы, — согласилась она. — Я пока не научилась вести себя как надо, но обязательно научусь. С моей стороны было глупо отворачиваться от вас. Вы верно сказали, мне и вправду говорили про мое лицо. Много, много раз.

Вляпался, сокрушенно подумал я. Как прикажете быть тактичным, когда неизвестно, что укладывается в рамки, а что за них выпирает? Подвижное лицо вовсе не означает, что девушка непременно обзаведется ребенком. Нужно как-то выпутываться...

— Я предупреждал, что замечание будет личного свойства, и просто хотел объяснить, почему таращусь на вас. Думать не думал, что своим вопросом вас оскорблю. Давайте сочтемся, хорошо? Меня самого раздражают разговоры о лошадях: однажды я зацепился каблуком за стремя, когда спешивался. Можете спросить у меня что-нибудь насчет лошадей, и мое лицо изменится, вот увидите.

— Должно быть, вы катались в Центральном парке? Я права?

— Нет, это было летом на Западе. Продолжайте, у вас неплохо получается.

Мы болтали о лошадях, пока не встрял Пол Шустер, сидевший справа от Этель. Я не виню его, ведь с другого бока от него восседала миссис Робилотти. Но поскольку Эдвин Лэйдлоу по-прежнему занимал Роуз Таттл, лишь во время десерта — принесли вишневый пудинг со взбитыми сливками — мне удалось ее расспросить.

— Вы кое-что сказали, — напомнил я. — По-моему, я не расслышал.

Она проглотила кусочек пудинга.

— Может, я невнятно сказала. Со мной случается. — Она подалась ко мне и понизила голос. — Этот мистер Лэйдлоу, он ваш приятель?

Я покачал головой:

— Сегодня я увидел его впервые в жизни.

— Что ж, вы ничего не потеряли. Он издает книжки. Вот скажите, когда вы смотрите на меня, вам кажется, что я до смерти хочу узнать, сколько книжек вышло в прошлом году в Америке, Англии и других странах?

— Нисколько. Сдается мне, вы отлично обошлись бы без этих познаний.

— То-то и оно. Ну, что я не так сказала?

— Дело не в том, что вы сказали что-то не то. Вы упомянули мужчин из общества, которые были тут в прошлый раз, и я не совсем понял... Вы подразумевали, что уже бывали на такой вечеринке?

— Именно так, — кивнула она. — Это было три года назад. Вы же знаете, вечеринки устраивают каждый год.

— Да, знаю.

— Сегодняшняя у меня вторая. Та моя подруга, про которую я говорила, думает, что меня снова позвали на шампанское из-за второго ребенка, но я вас уверяю: будь я без ума от шампанского, то уж придумала бы, как быстрее попасть сюда опять. К тому же я и ведать не ведала, что меня пригласят. Сколько мне лет, по-вашему?

Я присмотрелся к ней:

— Э-э... Двадцать один?

Она довольно усмехнулась:

— Понятно, что из вежливости вы сбросили пяток, так что ваша догадка верна. Мне двадцать шесть. Сами видите, это неправда, будто после рождения детей девушки выглядят старше. Конечно, если детей много, восемь или десять, ты точно постареешь. Но лично я не верю, что выглядела бы моложе, не будь у меня двоих малышей. Что скажете?

Я помедлил с ответом. Я принял приглашение на вечеринку вполне осознанно. Пообещал хозяйке, что осведомлен о характере и значимости мероприятия и что она может рассчитывать на меня. На мои плечи давило бремя ответственности за общественную мораль, хотя бы в некоторой степени, а эта веселая мать-одиночка сводит все обилие наших социальных проблем к единственному вопросу — состарило ли ее рождение детей! Если я скажу «нет», это будет ответ одновременно правдивый и тактичный. Из него следует, что никаких преград для карьеры на ее жизненном пути не имеется. Сказать «нет» и перечислить реальные препятствия, которые ее поджидают, было бы верно, будь я посвящен в таинства благотворительности и опеки, но я не посвящен, да и сама она наверняка о них знает, однако ничуть не тушуется. В общем, я поразмыслил секунды три. Конечно, совершенно не мое дело, продолжит ли она рожать, но поощрять ее в этом начинании я не собираюсь. Короче, я солгал.

— Увы.

— Что? — возмутилась она. — Да как вы смеете?!

Я проявил твердость:

— Смею. Вы признали, что я мысленно дал вам двадцать шесть и отнял пять лет из вежливости. Будь у вас всего один ребенок, я бы дал вам двадцать три, а если бы детей не было, мог бы дать вам лет двадцать. Не стану утверждать, что наверняка бы дал, но не исключено. Пожалуй, нам стоит заняться пудингом. Вон, некоторые уже доели свои порции.

Роуз весело развернулась к своей тарелке.

По всей видимости, приглашенных уведомили заранее по поводу процедуры: когда Хэкетт по сигналу отодвинул стул миссис Робилотти, а мы, кавалеры, оказали ту же услугу своим подопечным, девушки мигом окружили хозяйку, которая направилась к двери. Когда дамы ушли, мужчины снова уселись.

Сесил Грантэм испустил громкий вздох облегчения:

— Последние два часа были тяжким испытанием.

— Бренди, Хэкетт! — распорядился Роберт Робилотти.

Хэкетт, разливавший кофе, прервался и бросил на него укоризненный взгляд:

— Буфет заперт, сэр.

— Знаю, но у вас же есть ключ.

— Нет, сэр. Ключ у миссис Робилотти.

Как по мне, тут должна была воцариться смущенная тишина, но Сесил Грантэм расхохотался и посоветовал:

— Топор возьмите.

Хэкетт продолжил разливать кофе.

Беверли Кент, тип с вытянутым лицом и большими ушами, прокашлялся:

— Знаете, мистер Робилотти, некоторое воздержание нам не повредит. В конце концов, мы все понимали протокол, когда принимали приглашение.

— Не протокол, — возразил Пол Шустер. — Протокол — это совсем другое. Удивляюсь я тебе, Бев. Ты никогда не станешь послом, если не вызубришь, что такое протокол.

— Я и так не стану, — ответил Кент. — Мне тридцать лет, восемь лет назад я окончил колледж, и что мы имеем? Мальчика на побегушках в миссии при Объединенных Нациях. Какой из меня дипломат? Но что такое протокол, мне полагается знать лучше, чем перспективному молодому корпоративному юристу. Ну-ка, поделись, что знаешь ты.

— Немного. — Шустер отпил кофе. — Да, немного, но мне известно, что это, и я утверждаю, что ты употребил слово неправильно. И зря ты меня причисляешь к перспективным молодым корпоративным юристам. Юристы никогда не дают обещаний. Кое-чего я добился, а поскольку я на год моложе тебя, надежда еще остается.

— Надежда для кого? — требовательно спросил Сесил Грантэм. — Для тебя или для корпорации?

— Что касается слова «протокол», — вмешался Эдвин Лэйдлоу, — думаю, я могу разрешить ваш спор. Раз уж я издатель, за мной обычно остается последний голос в вопросе слов. «Протокол» происходит от греческого «prxtos», «первый», и «kola», то есть «клей». Почему клей? Да потому, что в Древней Греции словом «prxtokollon» называли первый лист с содержанием рукописи, приклеенный к папирусному свитку. Сегодня под протоколом имеют в виду самые разные документы — от черновиков до отчета о слушаниях или какого-либо соглашения. В этом отношении, Пол, ты прав, но и Бев выразился верно, потому что под протоколом еще понимают свод правил этикета. Выходит, вы оба правы. Наша вечеринка действительно предусматривает особый этикет.

— Я за Пола, — объявил Сесил Грантэм. — Запирать спиртное — это никакой не этикет. Это чистой воды тирания.

Кент повернулся ко мне:

— А вы что скажете, Гудвин? Насколько я знаю, вы детектив. Сможете детектировать ответ?

Я поставил чашку на стол:

— Честно сказать, не очень-то понимаю, куда вы клоните. Если вам хочется разобраться, верно ли употреблено слово «протокол», надежнее всего свериться со словарем. Наверху, в библиотеке, словарь точно должен быть. А если вы хотите бренди из запертого буфета, то проще всего отправить кого-нибудь из нас в ближайший магазин. Помнится, есть заведение на углу Восемьдесят второй и Мэдисон-авеню. Можем бросить монетку.

— Сразу видно практичного человека, — заметил Лэйдлоу. — Вы человек действия.

— Кстати, — произнес Сесил Грантэм, — все обратили внимание? Он знает, где находится словарь и где расположен магазин, торгующий спиртным. Детективы знают все на свете. — Он повернулся ко мне. — Неплохо было бы узнать, вы здесь по работе или как?

Я решил проигнорировать его тон и вопросительно изогнул бровь:

— Будь я на работе, что я бы ответил вам?

— А! Значит, признаетесь?

— А если нет, в чем признаваться?

Роберт Робилотти громко фыркнул.

— Туше! — воскликнул он. — Попробуй иначе, Сес.

Он произнес это имя как нечто среднее между «Сес» и «Сис»; мать Сесила звала сына Сесселом, а сестра — Сессом.

Сесил пропустил слова отчима мимо ушей.

— Я же просто спросил. Или спрашивать не стоило?

— Да нет, почему же? Я вам просто ответил. — Я повел головой вправо, потом влево. — Раз вопрос прозвучал, значит все вы задавали его себе мысленно. Будь я здесь по работе, то так и ответил бы Грантэму, но, поскольку я пришел гостем, будет лучше, если вы мне поверите. Остин Байн утром позвонил и попросил его подменить. Если кому-то интересно, валяйте проверяйте.

— Думаю, нас это никоим образом не касается, — сказал Робилотти. — Меня уж точно не касается.

— Меня тоже, — согласился Шустер.

— Ладно, забыли, — процедил Сесил. — Какого черта! Мне любопытно стало, только и всего. Ну что, идем к мамашам?

Робилотти метнул на пасынка взгляд, который никак нельзя было назвать дружелюбным. Ну да, кто в этом доме хозяин?

— Я собирался спросить, не хочет ли кто-нибудь еще кофе. Нет? — Он встал со стула. — Мы присоединимся к дамам в музыкальной гостиной и сопроводим их вниз. Каждый из нас сначала танцует со своей соседкой по столу. Идемте, господа?

Я поднялся и расправил штанины брюк.

---

Глава 3

Будь я проклят, если в музыкальной гостиной не обнаружился оркестр — рояль, саксофон, две скрипки, кларнет и ударные. Как по мне, вполне можно было обойтись магнитофоном с выносным динамиком, но в этом отношении на матерей-одиночек средств не жалели. Правда, если уж говорить о средствах, оркестру заплатили, думаю, почти столько же, сколько сэкономили на напитках — содовая в коктейлях, розовая водичка за столом, которую пытались выдать за вино, запрет на бренди, так что никаких сверхъестественных расходов. Танцы затянулись больше чем на час, потом откуда-то возник Хэкетт и начал разливать всем шампанское у барной стойки — чистый «Кордон Руж», без всяких добавок вроде содовой. До окончания приема оставалось всего ничего, и миссис Робилотти, видимо, решила слегка ослабить удавку.

Как партнерша по танцам, Роуз Таттл оказалась так себе. Нет, она подходила мне по росту и имела некоторое представление о ритме, но этого было мало; мешало ее отношение к танцам. Она двигалась весело, а это, разумеется, никуда не годилось. Весело танцевать нельзя, ведь танец — дело серьезное. Танец может быть диким, торжественным, фривольным, похотливым или даже искусством ради искусства, но веселым он не бывает. Самое главное, веселый человек слишком много болтает. Хелен Ярмис в этом качестве была лучше — точнее, была бы, когда бы не ее скованность. Мы с ней ловили ритм и двигались легко и слаженно, а потом она внезапно замирала и словно превращалась в оживший манекен. К слову, ростом она тоже была мне под стать — доставала макушкой до моего носа, — и чем ближе находились ее пухлые губки, тем сильнее они мне нравились, когда изгибались в улыбке.

На следующий танец Хелен отнял у меня Робилотти. Оглядевшись, я понял, что почти все дамы разобраны, а в мою сторону направляется Селия Грантэм. Я дождался, пока она не подойдет и не остановится на расстоянии вытянутой руки.

— Ну? — спросила она, чуть откинув голову.

Насколько я понимаю, приличия — это для гостей, а от собственной дочери хозяйка ничего такого не требовала. Поэтому я пошел напролом:

— А оно того стоит?

— Нет, — признала она, — и не надейся. Но танца со мной тебе не избежать, как ни крути.

— Да ну? А если я скажу, что у меня ноги болят, и разуюсь?

— Да, — кивнула Селия, — с тебя, пожалуй, станется.

— Еще бы!

— Убедил. Значит, хочешь меня помучить? Неужели я не упаду в твои объятия? Неужели унесу эту боль с собой в могилу?

Возможно, обо мне складывается неверное впечатление, хотя я стараюсь излагать в точности так, как все было. Я видел эту девушку — пусть будет «девушка», даже если она на пару лет старше Роуз Таттл, успевшей дважды родить, — всего четыре раза. Трижды мы с ней встречались в этом самом особняке во время охоты за бриллиантами, а на третий раз, когда ненадолго остались вдвоем, светская беседа неожиданно закончилась согласием пообедать и потанцевать во «Фламинго». Селия пришла, как и обещала, но вспоминать то свидание мне не хотелось. Танцевала она просто отлично, спору нет, но и пила без меры, а ближе к полуночи затеяла ссору с другой дамой, и в результате нас выставили вон. В следующие несколько месяцев она исправно мне названивала — раз двадцать, по-моему, — предлагала повторить попытку, но я отговаривался делами. На мой взгляд, во «Фламинго» был лучший оркестр в городе, и я совершенно не стремился угодить в список нежеланных клиентов. А что до настойчивости Селии, мне приятно было думать, что она, распробовав, так сказать, меня, теперь не польстится ни на кого другого, однако я сознавал, что она слишком уж легкомысленная особа. Вообще-то, я рассчитывал, что она обо мне со временем забудет, но вот поди же ты...

— Да брось, какая боль? Ты предана только себе. И потом, мы же с тобой не сошлись характерами. Что-то подсказывает мне, что, начни мы танцевать, ты быстро высвободишься из моих рук, начнешь драться и говорить грубости, а это испортит вечер. Я по твоим глазам читаю, между прочим.

— В моих глазах бурлит неутоленная страсть. Если ты не догадался, тебе нужно чаще бывать в свете. Библия у тебя при себе?

— Нет, забыл прихватить. Но в вашей библиотеке наверняка найдется. — Из внутреннего кармана пиджака я достал блокнот, который всегда таскал с собой. — Это сгодится?

— Сойдет. Держи ровно. — Она накрыла блокнот своей ладонью. — Клянусь своей честью, что, согласись ты потанцевать со мной, я стану твоей верной кошечкой и никоим образом не заставлю тебя о том пожалеть!

Миссис Робилотти, танцевавшая с Полом Шустером, упорно косилась на нас. Я спрятал блокнот обратно в карман, взял Селию за руку — и буквально через три минуты убедился, что девушке, которая танцует вот так, можно простить что угодно.

Оркестр взял паузу на отдых, я отвел Селию к свободному стулу и задумался, будет ли прилично с моей стороны занять ее на следующий танец, но тут к нам приблизилась Роуз Таттл, одна-одинешенька. Селия накинулась на нее чисто по-женски:

— Если вам понадобился мистер Гудвин, я вас понимаю. Он тут единственный, кто умеет танцевать.

— Мне он нужен для другого, — объяснила Роуз. — Да я и не отважусь выбирать кавалеров, с моей-то неуклюжестью. Нет, я хотела кое-что ему сказать.

— Валяйте, — откликнулся я.

— Это личное.

— Как всегда! — Селия засмеялась и встала. — Мне потребовалась бы сотня слов, а вы справились всего двумя. — Она направилась к бару, где Хэкетт открывал бутылки с шампанским.

— Присаживайтесь, — сказал я, обращаясь к Роуз.

— Нет, спасибо, это ненадолго. Я решила, что вам как детективу лучше об этом узнать. Конечно, миссис Робилотти не хочет никаких неприятностей... Ей я тоже непременно расскажу, но подумала, что и вас поставить в известность не помешает.

— Я здесь не по работе, мисс Таттл. Я ведь говорил, что пришел развлекаться.

— Да, я помню, но вы же детектив, верно? И сможете сами с ней переговорить, если сочтете нужным. Я боюсь ее тревожить, она такая строгая... Но если произойдет нечто ужасное, а я это утаю, то часть вины ляжет на меня...

— Что такого ужасного может произойти?

Роуз взяла меня под руку:

— Я не сказала, что уже произошло... Фэйт Ашер до сих пор носит при себе яд, пришла сюда с ним. Он у нее в сумочке. Ах да, вы же ничего не знаете!

— Чего именно? Что за яд?

— Какой-то особый состав. Когда мы жили в Грантэм-Хаусе, она нам рассказывала, а кому-то и показывала маленький такой флакончик. Он у нее всегда при себе, в карманчике на юбке, и она нарочно нашила карманы на все свои платья, чтобы носить этот яд. Говорила, что подумывает покончить с собой, если жизнь так сложится, и поэтому повсюду ходит с ядом. Некоторые девушки считали, что она рисуется, и кое-кто над ней даже смеялся, но не я. Мне казалось, что она и вправду помышляет о смерти, а если и я начну потешаться, как другие, то окажусь причастной к ее гибели. Теперь она покинула приют и нашла работу. Я было подумала, что у нее все хорошо, но какое-то время назад Хелен Ярмис столкнулась с ней в уборной наверху и увидела тот флакончик в ее сумке. Хелен спросила, по-прежнему ли внутри яд, и Фэйт ответила, что да. — Роуз замолчала.

— Что дальше? — спросил я.

— Дальше? — повторила она.

— Это все, что вы хотели рассказать?

— А разве этого мало? Ну да, вы же не знаете Фэйт так близко, как я. Здесь, в роскошном особняке с дворецким, в компании нарядных мужчин, с бокалом шампанского в руках — именно здесь она могла бы свести счеты с жизнью, если бы все-таки захотела. — Роуз вдруг снова развеселилась. — И я тоже! — воскликнула она. — Я бы капнула яду себе в бокал, присела на стул, подняла бы бокал высоко, громко сказала бы: «За все наши горести!» — так говорила одна девушка в приюте, когда наливала колу, — выпила бы до дна, отшвырнула бокал, встала и начала бы оседать на пол, а мужчины со всех сторон кинулись бы меня ловить... Интересно, как скоро я бы умерла?

— Через пару минут или еще быстрее, если яда будет нужное количество. — Я высвободил локоть, за который Роуз продолжала держаться. — Ладно, вы рассказали что хотели. На вашем месте я бы выкинул все это из головы. Вы сами флакон видели?

— Да, она мне показывала.

— А нюхать нюхали?

— Нет, она не открывала пробку. Та была крепко завернута.

— Флакон стеклянный? Что внутри, видно было?

— По-моему, пластмассовый.

— Говорите, Хелен Ярмис видела этот флакон в сумочке Фэйт? Какая у нее сумка?

— Из черной кожи. — Роуз огляделась по сторонам. — Вон она, лежит на стуле. Наверное, пальцем показать будет неправильно...

— Я проследил за вашим взглядом. Как я сказал, лучше выбросьте все это из головы. Я приму меры, чтобы ничего не случилось. Потанцуем?

Она согласилась, и мы влились в веселый хоровод, а когда оркестр снова взял паузу, подошли к стойке за шампанским. Потом я пригласил Фэйт Ашер.

Раз уж она играла в тягу к самоубийству не меньше года, раз уж во флаконе мог быть аспирин либо соленый арахис и, даже если допустить, что там и вправду цианид, раз уж я не разделял мнения Роуз Таттл об особняке Робилотти как идеальном месте для смерти, шанс того, что здесь действительно случится что-то непоправимое, составлял, по моим прикидкам, один к десяти миллионам, но все равно — на меня взвалили определенную ответственность, и поэтому я продолжал приглядывать за сумочкой Фэйт Ашер и за ней самой. Проще всего наблюдать было, танцуя с ней, поскольку тогда за сумочкой следить не требовалось.

Как было сказано, я бы выбрал ее себе в сестры, потому что выглядела она так, словно нуждается в братской опеке. Возможно, сказывалось и то, что среди всех четырех девушек она была самой привлекательной. От шампанского она не отказывалась, это угадывалось по тому, как расслабились ее лицевые мышцы, и, пускай порой сбивалась с шага, танцевать с ней было подлинным удовольствием. Когда ей нравилось какое-нибудь мое движение или замечание, ее глаза с зелеными искорками посверкивали, и, когда танец завершился, я засомневался в том, нужен ли ей именно брат. Скорее, она хотела бы кузена...

Впрочем, выяснилось, что она себе на уме, если не насчет братьев и кузенов, то уж точно по поводу выбора партнеров. Мы стояли у окна, и к нам подошел издатель Эдвин Лэйдлоу. Поклонившись Фэйт, он произнес:

— Потанцуете со мной, мисс Ашер?

— Нет, — коротко ответила она.

— Я почел бы за честь...

— Нет.

Я не мог не задаться мысленно вопросом о причине отказа. Лэйдлоу был выше Фэйт всего на пару дюймов; возможно, она предпочитала более рослых — вроде меня. Или, может, все дело в его лохматости — то ли он не причесывался, то ли его волосы не желали лежать ровно. Или тут что-то личное, какая-то давняя обида? Вряд ли он сказал ей что-либо неподобающее за столом, они сидели далеко друг от друга, но такой разговор вполне мог состояться раньше или позже. Лэйдлоу молча отвернулся и ушел, оркестр заиграл музыку, и я раскрыл было рот, чтобы предложить Фэйт новый танец, но вмешался Сесил Грантэм, решительно ее перехвативший. Ростом он приблизительно с меня, волосы аккуратно расчесаны, так что, похоже, Лэйдлоу отказали из-за внешнего вида. Я не стушевался, пригласил Этель Варр и за время танца ухитрился не сказать ни словечка по поводу ее меняющегося лица. Пока мы танцевали, я старался не слишком уж явно вертеть головой, но все-таки продолжал наблюдать за Фэйт Ашер и стулом, на котором лежала ее сумочка.

Когда наконец случилось то, что случилось, это событие застигло меня врасплох. Мне нравится думать, что я умею ловить намеки на лету, и часто так и вправду бывает, но на сей раз чутье меня подвело; хуже того, беседуя с Этель Варр, я поглядывал на Фэйт Ашер. Если она собиралась покончить с собой и если у меня на самом деле талант ловить намеки, я бы, наверное, задышал чуть чаще в предвкушении, но и этого не произошло. Я видел, как Сесил Грантэм проводил ее к стулу футах в пятнадцати от того, где лежала сумочка; Фэйт села, а Сесил ушел и вернулся с двумя бокалами шампанского. Он поднял свой бокал и что-то сказал. Вообще-то, я следил за ними краешком глаза, чтобы не обидеть невниманием Этель Варр, но в тот миг мой взгляд целиком сосредоточился на Фэйт. Нет, никакого предчувствия не было, просто в голове засели слова Роуз Таттл насчет яда в бокале шампанского, и я невольно насторожился. Короче, я смотрел на Фэйт Ашер, а она сделала глоток, внезапно словно окаменела, потом содрогнулась всем телом, покачнулась, издала некий звук — что-то среднее между вскриком и стоном — и обмякла без чувств. Пожалуй, она бы упала со стула прямо на пол, не подхвати ее Сесил.

Когда я подбежал, он продолжал держать ее на руках. Я велел положить ее на пол и позвать врача, а сам взял Фэйт за плечи. Она вдруг забилась в судорогах, голова моталась туда и сюда, ноги дергались, и Сесил попробовал схватить ее за лодыжки. Я сказал ему, что это бесполезно, и спросил, позвали ли врача. Кто-то за моей спиной ответил утвердительно. Я опустился на колени, следя, чтобы Фэйт случайно не ударилась головой о пол, выкроил мгновение, чтобы оглядеться, и заметил, что Робилотти, Кент и дирижер оркестра оттесняют от нас всех прочих. Очень скоро судороги ослабли, а затем и вовсе прекратились. Фэйт дышала быстро и натужно, однако вздохи становились все реже, а ее шея под моими пальцами начала затвердевать. Я понял, что наступает паралич и что никакой врач уже не успеет помочь.

Сесил кричал на меня, слышались и другие голоса. Я вскинул голову и рыкнул:

— Будьте так любезны, ну-ка заткнитесь! Мы ничего не можем поделать. — Мелькнуло лицо Роуз Таттл. — Роуз, ступайте охранять ее сумочку. Не прикасайтесь к ней. Просто встаньте рядом и не сводите с нее глаз.

Роуз послушалась.

Миссис Робилотти сделала шаг вперед:

— Вы в моем доме, мистер Гудвин. Эти люди — мои гости. Что с ней случилось?

Я уловил запах дыхания Фэйт, а потому мог бы ответить в подробностях, но это могло подождать до ее скорой кончины. Пропустив слова хозяйки мимо ушей, я спросил:

— Кто пошел за врачом?

— Селия звонила по телефону, — ответили мне.

Продолжая стоять на коленях, я отвернулся от Фэйт и бросил взгляд на свои наручные часы. Пять минут двенадцатого. Она пролежала на полу шесть минут. На ее губах появилась пена, взор остекленел, а шея сделалась твердой как камень. Пару минут я внимательно следил за ней, игнорируя все вопросы, потом взял ее за руку и сильно надавил на ноготь среднего пальца. На ногте остался белый след, который не пропал и спустя тридцать секунд.

Я встал и повернулся к Роберту Робилотти:

— Мне позвонить в полицию или вы сами справитесь?

— В полицию? — переспросил он растерянно.

— Верно. Она мертва. Я побуду тут, а вы звоните, немедленно.

— Нет! — встряла миссис Робилотти. — Врач скоро приедет. И я здесь распоряжаюсь. Я позвоню в полицию, когда сочту необходимым.

Я разозлился. Зря, конечно: злиться в малоприятных ситуациях — всегда ошибка, особенно злиться на себя, но сдержаться я не смог. Не больше получаса назад я уговорил Роуз предоставить все мне: мол, я прослежу, чтобы ничего не случилось. Вот и проследил, называется. Я огляделся. Ничье лицо, ни мужское, ни женское, не сулило надежд. Муж и сын, две гостьи, дворецкий, три кавалера — никто из них, судя по всему, не рисковал возражать миссис Робилотти. Селия отсутствовала. Роуз стерегла сумочку Фэйт. Тут я заметил дирижера, широкоплечего парня с крепкой челюстью, который стоял спиной к оркестровой нише и спокойно взирал на суету вокруг. Я окликнул его:

— Моя фамилия Гудвин. А ваша?

— Джонсон.

— Скажите, мистер Джонсон, вам охота застрять здесь на всю ночь?

— Нет.

— Мне тоже. Я считаю, что эту женщину убили. Если полиция придет к тому же выводу, вы знаете, что это означает. Поэтому чем скорее они прибудут, тем лучше для всех. Я лицензированный частный детектив и не могу отойти от тела. В холле я видел телефон на стойке. Позвоните вот по этому номеру. — Я продиктовал цифры.

— Хорошо. — Он направился к арке.

Миссис Робилотти громко приказала ему остановиться и двинулась было наперерез, но он легко ее обошел, не ввязываясь в пререкания, и тогда она обратилась к мужчинам:

— Робби! Сесил! Задержите его!

Те никак не отреагировали, и она накинулась на меня:

— Вон из моего дома!

— Я бы с удовольствием, — честно ответил я. — Но если я уйду, копы скоро доставят меня обратно. Никто не покинет ваш дом в ближайшее время.

Муж взял миссис Робилотти под руку:

— Не надо, Луиза. Жуткая трагедия, да, но не надо спорить. Прошу, сядь и успокойся. — Он обернулся ко мне. — С чего вы взяли, что ее убили? Почему вы так сказали?

Пол Шустер, многообещающий молодой юрист, добавил:

— Я собирался спросить то же самое, Гудвин. Она носила яд в сумочке.

— Откуда вам это известно?

— Мне рассказала мисс Варр.

— А я узнал от другой гостьи. Вот почему я поручил мисс Таттл охранять сумку. Я уверен, что Фэйт Ашер убили, но объяснения приберегу для полиции. Вы пока можете...

В комнату вбежала Селия Грантэм с криком «Как она?» — и умолкла, уставившись на бездыханное тело Фэйт Ашер.

— Господи боже! — прошептала она, схватила меня за руку и воскликнула: — Почему вы ничего не делаете?! — Потом оглядела музыкальную гостиную, губы у нее задрожали, и я осторожно взял ее за плечи и помог отвернуться. — Спасибо... Мой бог, она такая красавица, даже в смерти...

— Верно. Вы вызвали врача?

— Да, он едет. Нашего я не застала, пришлось звонить... Но зачем врач, если она мертва?

— Никто не считается мертвым, пока врач не подтвердит смерть. Таков закон. — Другие гости снова загомонили, и я повернулся к ним и повысил голос: — Дайте отдых ногам, вокруг полно свободных стульев, но прошу держаться подальше от стула с сумкой. Если захотите выйти из гостиной, я не смогу вас остановить, но лучше послушайте моего совета и оставайтесь тут. Полиция может сделать неверные выводы, и вам придется отвечать на лишние вопросы. — Прозвенел дверной звонок, и Хэкетт сделал было шаг, но я крикнул: — Нет, Хэкетт, вы теперь один из нас. Мистер Джонсон сам откроет.

Так и вышло. Звука открывающейся двери мы не услышали, поскольку двери в особняках нынче распахиваются беззвучно, зато снизу донеслись голоса, и все, кто был в гостиной, повернулись к арке. Сквозь нее прошествовали двое полицейских в форме. Они четко встали рядом, и один позвал:

— Мистер Роберт Робилотти?

— Это я, — откликнулся Роберт.

— Это ваш дом? Нас вызвали...

— Нет, — перебила миссис Робилотти. — Это мой дом.

Глава 4

Когда в двенадцать минут восьмого утром в среду я поднялся по семи ступенькам на крыльцо старого особняка из бурого песчаника и вошел внутрь, настроение было никудышным. Я совсем было собрался швырнуть пальто и шляпу на скамейку в прихожей, но воспитание победило, и я повесил пальто на вешалку, шляпу положил на полку и двинулся в кухню.

Фриц, стоявший у холодильника, обернулся и застыл, разглядывая меня; дверца холодильника осталась открытой.

— Се грядет! — провозгласил он.

По его собственным словам, эту фразу он накрепко запомнил из англо-французского словаря, который штудировал много лет назад, как перевод слова «voila» [3].

— Хочу кварту апельсинового сока, сосиски, яичницу из шести яиц, два десятка блинчиков и галлон кофе, — объявил я.

— А как насчет пончиков с медом?

— Годится. Просто забыл назвать. — Я со стоном плюхнулся на стул, который обыкновенно занимал за завтраком. — Кстати, по поводу яиц. Если хочешь обзавестись другом, который никогда тебя не предаст, сделай мне гигантский омлет с порцией... Нет, это займет слишком много времени. Просто приготовь яичницу, ладно?

— Ни за что, это против моих правил. — Он помешал тесто в миске. — Скверная ночка выдалась?

— Угу. Убийство и все, что прилагается.

— О! Какой ужас! Значит, появился клиент?

Я не притязаю на то, чтобы понимать отношение Фрица к убийствам. Он их осуждает. Даже мысль о том, что одно человеческое существо лишает жизни другое, для него невыносима. Он сам мне об этом говорил и был предельно искренен. При этом он никогда не проявлял ни малейшего интереса к подробностям, не интересовался хотя бы тем, кто жертва, а кто убийца. Если я пытался с ним поделиться, он мгновенно начинал скучать. Помимо признания того факта, что очередной человек совершил нечто невообразимое, Фрица заботило только одно: нашелся ли у нас новый клиент.

— Нет, не появился.

— Раз ты был там, думаю, появится. Тебя что, не кормили?

— Нет. Три часа назад в офисе окружного прокурора мне предложили сэндвич, но мой желудок возмутился. Он, видите ли, предпочитает пищу, которая не просится наружу. — (Фриц вручил мне стакан с апельсиновым соком.) — Большое-пребольшое спасибо, старина. А сосиски пахнут просто чудесно.

Фриц не любит болтать или слушать, когда готовит, пусть даже всего-навсего варит сосиски, поэтому я взял со стола свежий номер «Таймс» и стал просматривать газету. Чтобы убийство попало на первую полосу «Таймс», оно должно быть из ряда вон выходящим, однако ночное событие отвечало этому условию, поскольку произошло во время знаменитого ежегодного приема для матерей-одиночек в доме миссис Роберт Робилотти. Ну да, вон целых три колонки в нижней части полосы и продолжение статьи на странице 23. Правда, в детали репортер не вдавался — преступление ведь случилось поздно ночью; фотографий тоже не было, моей в том числе. Закончив чтение, я бросил газету на стойку для прессы и нацелился на сосиску с блинчиком.

На двух яйцах пашот под четвертый блинчик зазвонил домашний телефон. Я снял трубку, пожелал собеседнику доброго утра и услышал голос Вулфа:

— Итак, ты дома. Когда ты вернулся?

— Полчаса назад. Сейчас завтракаю. Полагаю, в новостном выпуске в полвосьмого уже передавали?

— Верно, я только что прослушал новости. Как тебе известно, я не терплю слово «выпуск». Обязательно его употреблять?

— Поправка. Будем считать, что сообщили в полвосьмого по радио. У меня нет желания с вами спорить, а то блинчики остынут.

— Поднимись ко мне, когда наешься.

Я подтвердил, что понял. Когда я повесил трубку, Фриц уточнил, в каком настроении Вулф, но я ответил, что не знаю и что мне плевать. Честно говоря, я продолжал злиться на себя.

Заканчивать с завтраком я не спешил, выпил три чашки кофе вместо обычных двух и допивал последние глотки, когда Фриц вернулся сверху с подносом, на котором относил еду Вулфу. Я поставил чашку на стол, встал, с зевком потянулся, вышел в прихожую, неспешно поднялся по лестнице, свернул налево, постучал в дверь и вошел, когда мне разрешили.

В дверном проеме я моргнул. Утреннее солнце щедро заливало комнату светом и отражалось бликами от просторной желтой пижамы Вулфа. Он, босой, восседал за столом у окна и поглощал свежие фиги со сливками. Ну да, когда я перечислял потребности нашего хозяйства и необходимые расходы, мне следовало еще упомянуть свежие фиги в марте, доставленные по воздуху из Чили.

Вулф бросил на меня взгляд:

— Ты какой-то неприбранный.

— Так точно, сэр. А также недовольный и не выспавшийся. По радио сказали, что жертву убили?

— Нет. Сообщили, что она умерла от яда и что полиция ведет расследование. Твое имя не назвали. Ты был замешан?

— По самые уши. Ее подруга поведала мне, что девушка носит в сумочке флакон с цианидом, и потому я за ней присматривал. Мы находились вместе в гостиной, танцевали, вся дюжина гостей, не считая дворецкого и музыкантов. Один мужчина поднес ей бокал с шампанским, она пригубила, а через восемь минут умерла. Подтвердили, что это цианид, и по тому, как яд подействовал, понятно, что его растворили в шампанском, но сделал это кто-то другой, не она сама. Я наблюдал за ней и первым готов утверждать, что она ни при чем. Большинству гостей — может, и вообще всем — очень хочется, чтобы это было самоубийство. Миссис Робилотти попробовала меня окоротить, кое-кто из гостей был не против ей помочь. Самоубийство на вечеринке в ее доме уже достаточно скверно, а если докажут, что это было убийство... Короче, я замешан.

Вулф проглотил кусок фиги.

— Действительно. Полагаю, ты проявил благоразумие и воздержался от преждевременных выводов для полиции.

Я оценил его великодушие: он не стал критиковать ни мою наблюдательность, ни остроту зрения. В том состоянии, в каком я пребывал этим утром, подобное отношение дорогого стоило.

— Конечно, я сделал кое-какие выводы. Но пришлось признать, что мне заранее сообщили насчет цианида в ее сумочке, и поделиться этим знанием, поскольку девушка, которая это рассказала, не стала бы запираться перед полицейскими, следовательно, Кремер, Стеббинс и Роуклифф обоснованно исходили бы из того, что я был настороже. Но я, разумеется, не сказал им прямо, что да, я наблюдал за этой девицей и ее сумочкой, что смотрел на нее, когда Грантэм поднес ей шампанское и она отпила из бокала, что она могла, наконец, подсыпать себе что-то в бокал заблаговременно, хотя сам этого не видел.

— Маловероятно, — согласился он. Покончив с фигами, Вулф приступил к закуске из яиц пашот с сосисками в горшочке. — Итак, ты был на месте преступления. Подозреваю, выгодное предложение нам вряд ли поступит.

— Не думаю. Во всяком случае, не от миссис Робилотти.

— Что ж... — Он сунул булочку в тостер. — Напомнить тебе мой вчерашний совет?

— Я и так его помню. Вы сказали, что я принижаю себя. Но не предупредили, что я окажусь замешанным в невыгодное расследование убийства. Ладно, чеки обналичу сегодня...

Вулф отправил меня отсыпаться, но я возразил: мол, если я лягу, то меня не разбудит и старт управляемой ракеты.

Душ, бритье, чистка зубов, свежие рубашка и носки, прогулка до банка и обратно — после всего перечисленного я начал думать, что как-нибудь переживу этот день. Для похода в банк нашлись сразу три причины: во-первых, люди смертны, и, если тот, кто выписал чек, умрет раньше, чем я побываю в банке, денег нам не видать; во-вторых, хотелось подышать воздухом; в-третьих, в офисе окружного прокурора мне велели никуда не отлучаться, но я намеревался воспользоваться своим конституционным правом на свободу передвижений. Обошлось без скандала. Когда я вернулся, Фриц сказал, что звонил только Лон Коэн из «Газетт».

За минувшие годы Лон нередко оказывал нам разные услуги, кроме того, он нравился мне чисто по-человечески, так что я перезвонил ему. Он, естественно, желал узнать от очевидца подробности последних часов жизни Фэйт Ашер, и я сказал, что подумаю и свяжусь снова. Он предложил за мой рассказ пятьсот баксов — не для Ниро Вулфа, а конкретно для меня, ведь я присутствовал на вечеринке не по работе; попытался надавить на меня — журналисты всегда давят, — но я осадил его. Спору нет, наживка шикарная, пятьсот долларов и мой портрет в газете, однако придется ведь откровенничать, а если я расскажу, как все было, если выяснится, что мое упорство — единственная причина усматривать в случившемся убийство, а не самоубийство, на меня набросится весь белый свет, от окружного прокурора до дворецкого. С немалым сожалением я решил, что отвергну щедрое предложение Лона, и тут телефон зазвонил. Я снял трубку и услышал голосок Селии Грантэм. Первым делом она спросила, один ли я. Я ответил, что да, но ровно через шесть минут Вулф спустится из оранжереи.

— Уйма времени, я уложусь быстрее. — Ее голос был хриплым, быть может от выпивки; с другой стороны, все мы, включая меня, очень много говорили за последние двенадцать часов. — Хочу задать тебе один вопрос. Ты не против?

— Спрашивай.

— Вчера ночью ты кое-что сказал, пока я бегала звонить врачу. Моя мать говорит, что, с твоих слов, Фэйт Ашер убили. Ты правда так сказал?

— Да.

— Почему? С чего ты взял? Это мой вопрос.

— Потому что я так думаю.

— Прошу, Арчи, не надо умничать. Почему ты так подумал?

— У меня не было оснований думать иначе. Обстоятельства вынуждали. Если сочтешь, что я уклоняюсь от ответа, то ты права. Я бы с радостью все изложил девушке, которая так здорово танцует, но не могу. Сейчас точно не могу. Извини, но на твой вопрос я не отвечу.

— Ты по-прежнему считаешь, что ее убили?

— Да.

— Но почему?!

Обычно я не обрываю разговор, вешая трубку, однако могло бы дойти и этого, не осознай Селия наконец, что толку от ее расспросов не будет. Мы попрощались в тот миг, когда лифт Вулфа остановился на нижнем этаже. Вулф вошел в кабинет, пересек его, уселся за свой стол, разместился со всеми доступными удобствами, просмотрел почту, глянул на перекидной календарь и откинулся на спинку кресла, читая трехстраничное письмо от охотника за орхидеями из Новой Гвинеи. Он дошел до третьей страницы, когда прозвенел дверной звонок. Я поднялся, вышел в прихожую, различил сквозь одностороннюю стеклянную панель коренастую фигуру и круглое красное лицо, после чего отпер дверь.

— Господь всемогущий, вы что, никогда не спите?

— Бывает иногда, — ответил гость, переступая порог.

Я взял у него пальто, чтобы повесить, и сказал:

— Какая честь, вы ведь пришли навестить меня. А почему просто не вызвали к себе... Кремер?

Он было направился в кабинет, но то, что я назвал его просто «Кремер», а не «инспектор Кремер», настолько изумило полицейского, что он застыл в полном недоумении.

— Ну почему вы не желаете ничему учиться? — требовательно спросил я. — Вам же чертовски хорошо известно, что он терпеть не может вторжений, даже ваших — или ваших в особенности, — но вы все не унимаетесь. Разве вам не я нужен?

— Да, ты, но я хочу, чтобы и он послушал.

— Это очевидно, иначе вы послали бы за мной, а не топали сюда. Если вам будет угодно...

Меня прервал рык Вулфа:

— Да чтоб вас, идите сюда оба!

Кремер развернулся и пошел на зов, я последовал за ним. Вулф приветствовал нас хмурым взглядом:

— Я не могу читать корреспонденцию в таком шуме.

Кремер занял свое обычное место — красное кожаное кресло в торце стола Вулфа.

— Я пришел к Гудвину, но...

— Я слышал ваши объяснения в прихожей. Желаете просветить меня? Для этого я вам понадобился?

Инспектор вздохнул:

— В тот день, когда я и вправду попытаюсь вас просветить, меня отправят в сумасшедший дом. Просто я помню, что Гудвин — ваш человек, и счел за лучшее обрисовать вам ситуацию. А разумнее всего это сделать за разговором с ним в вашем присутствии. Согласны?

— Не исключено. Я отвечу, когда послушаю вашу беседу.

Кремер вонзил в меня пристальный взгляд своих серых глаз:

— Не пугайся, Гудвин, я не собираюсь возвращаться к самому началу. Тебя я допрашивал дважды и твои показания тоже читал. Меня интересует лишь одно, крайне важное обстоятельство. Для начала я скажу кое-что, не подлежащее распространению далее. Показания всех остальных никоим образом не опровергают версию о самоубийстве. Понял? Более того, налицо множество улик, которые в совокупности делают эту версию крайне убедительной. Короче, если бы не ты, все давно признали бы смерть жертвы самоубийством, и кажется — кажется, подчеркиваю, — что именно таков будет окончательный вердикт. Догадываешься, к чему я клоню?

— Ага, — кивнул я. — Я как муха в супе. Мне это нравится не больше вашего. Спросите у мух, каково им в супе, особенно в горячем.

Инспектор достал из кармана сигару, покатал в ладонях, сунул между зубами, белыми и ровными, и извлек обратно.

— Все-таки начну сначала, — заявил он. — Ты там был, когда все случилось. Я помню твой рассказ, и в показаниях ты сообщил, что тебе позвонил Остин Байн, а за ним — миссис Робилотти. Так и было, разумеется. Когда ты сообщаешь то, что можно проверить, твои слова всегда подтверждаются. Но что, если ты или Вулф причастны к преступлению? Зная Вулфа и зная тебя, я должен учесть возможность того, что ты хотел попасть на прием — или Вулф захотел, чтобы ты там был, — и все устроили нужным образом. Какие оправдания у тебя есть?

— Прошу прощения. — Я широко зевнул. — Могу просто ответить, что это глупость, но давайте чуть подробнее разжую. Зачем и как я попал на прием, объясняется в моих показаниях. Уверяю вас, там ничего не упущено. Мистер Вулф отговаривал меня от приема на том основании, что участием в этом сборище я себя унижаю.

— Никто из присутствовавших не являлся или не является клиентом Вулфа?

— Миссис Робилотти обращалась к нам пару лет назад. Мы завершили расследование за девять дней. Кроме нее, никто.

Кремер посмотрел на Вулфа:

— Подтверждаете?

— Да. Это неуместный вопрос, мистер Кремер.

— С вами и Гудвином поди сообрази, что уместно, а что — нет. — Кремер снова развернулся ко мне. — Позволь рассказать, что мы выяснили на данный момент. Первое — это цианид, никаких сомнений. Второе — яд был в шампанском, его следы нашли на полу, куда пролилось вино из упавшего бокала; да и скорость, с какой он подействовал, говорит в пользу такой версии. Третье — маленький пластмассовый флакончик в сумке жертвы оказался наполовину забит кусочками цианида натрия. В лаборатории написали «аморфные объекты», но я говорю по-простому — кусочки. Четвертое — жертва показывала этот флакон разным людям и говорила, что желает покончить с собой. Так продолжалось больше года. — Инспектор поерзал в кресле. Он всегда садился лицом к Вулфу, но сейчас смотрел на меня. — Поскольку сумка лежала на стуле в пятнадцати футах от жертвы, а флакон был внутри, она не могла взять кусочек оттуда, когда Грантэм принес ей шампанское или прямо перед этим, зато могла достать отраву заранее и добрый час прятать ее, допустим, в носовом платке. Проверить платок на следы яда, увы, невозможно, потому что жертва уронила его в пролитое шампанское. Точнее, проверить-то можно, но бесполезно. Такова картина самоубийства. Ты видишь в ней какие-либо изъяны?

— Нет, конечно же. — Я подавил зевок. — Вы описали все просто идеально. Я не утверждал, что она не могла совершить самоубийство, а лишь сказал, что она этого не делала. Когда она приняла бокал от Грантэма правой рукой, ее левая рука покоилась на коленях, и она эту руку не поднимала. Бокал она взяла за ножку, а когда Грантэм поднял свой и что-то сказал, приподняла чуть выше рта, потом опустила и отпила. Инспектор, а вы не прячете в рукаве туза? Может, Грантэм заявил, что, когда он передавал ей бокал, она бросила что-то в вино?

— Нет. По его словам, она могла подсыпать какой-то порошок в вино прежде, чем отпить. Но это лишь догадка.

— Я утверждаю, что она этого не делала.

— Помню. Я же читал твои показания. — Он ткнул в мою сторону сигарой. — Послушай, Гудвин, ты признаешь, что в картине самоубийства нет изъянов, но что насчет картины убийства? Сумка лежала на стуле, все ее видели. Неужели кто-то подошел, раскрыл ее, достал флакон, отвернул крышку, вытряхнул кусок отравы, снова завернул крышку и сунул флакон внутрь сумки, а потом взял и удалился? Для этого, знаешь ли, требуются железные нервы.

— Чушь! Не надо передергивать, инспектор. Нужно было всего-навсего унести сумку — я следил за ней, помните? — в помещение, которое закрывается изнутри, — там поблизости есть одна такая комнатка, — достать яд, спрятать в своем носовом платке — спасибо за эту идею, кстати! — и вернуть сумку на стул. Особого хладнокровия тут не требуется, только осмотрительность, ведь если преступника застали бы за похищением или возвращением сумки, он бы не стал использовать яд. Или ему не представился бы шанс.

Меня настиг новый зевок.

Кремер опять нацелил на меня сигару:

— Отлично! Давай-ка обсудим шансы. Два бокала шампанского, которые взял Грантэм, наполнил дворецкий Хэкетт, он в тот вечер разливал вино. Один бокал простоял на барной стойке четыре или пять минут, а другой Хэкетт наполнил прямо перед тем, как к нему подошел Грантэм. Кто побывал у стойки за эти четыре-пять минут? Мы пока не разобрались до конца, но уже ясно, что каждый из гостей или почти каждый. Ты, например. Согласно твоим показаниям, подтвержденным Этель Варр, вы взяли два бокала шампанского из пяти или шести, стоявших на стойке, и отошли в сторонку, продолжая разговор, а вскоре — по твоим словам, через три минуты — ты увидел, как Грантэм несет два бокала Фэйт Ашер. Повторю, ты был у стойки. Значит, мог подсыпать цианид в один из бокалов. Нет. Даже если допустить, что ты способен отравить чье-то вино, тебе следовало убедиться, что нужный бокал попадет жертве. Какой смысл просто подсыпать отраву в один из бокалов наугад и затем уйти? То же самое справедливо в отношении всех прочих, за исключением Эдвина Лэйдлоу, Хелен Ярмис, а также мистера и миссис Робилотти. Они никуда не отходили, стояли у стойки, когда Грантэм взял два бокала. Подчеркиваю — сразу два. Если бы кто-нибудь из этих четверых бросил яд в один бокал, мы могли бы сделать вывод, что ему или ей все равно, умрет Грантэм или Фэйт Ашер. Как по мне, это большая натяжка. А ты что скажешь?

Он стиснул сигару своими белыми зубами, но раскуривать не стал.

— В вашем изложении я бы не купился, — признал я. — Но у меня два замечания. Во-первых, кое-кто знал, какой бокал достанется Фэйт Ашер. Это он вручил его ей.

— Вот как? Валишь на Грантэма?

— Ни на кого я не валю, лишь указываю, что вы кое-что упустили.

— Это мелочь. Если Грантэм бросил яд в бокал на барной стойке, рядом стояли пятеро, а такой поступок действительно потребовал бы железных нервов. Если же он отравил вино, когда нес бокал Фэйт Ашер, тут необходима изрядная ловкость рук, с бокалом-то в каждой руке. Всыпь он яд позже, ты бы это заметил. Ладно, что насчет второго замечания?

— В наших с вами разговорах и в беседах с другими я не строил домыслов по поводу того, кто это сделал, как и почему. Ваши недавние слова в основном были для меня в новинку. Мне приходилось делить внимание между моей собеседницей Этель Варр и Фэйт Ашер с ее сумкой. Я не знаю, кто был у стойки, когда Грантэм подошел за шампанским, и кто остался там после, когда Хэкетт наполнил бокалы. Я до сих пор не ведаю, кто убил Фэйт Ашер, как и зачем. Но твердо знаю, что она сама ничего не подсыпала себе в шампанское. Выходит, ее отравили и самоубийства она не совершала. Вот так.

— И тебя не переубедить, я вижу.

— Тогда чего ради вы стараетесь?

— Ты исключаешь всякую возможность того, что мог ошибиться?

— Полностью. Вы же не хотите сказать, что я принимаю вас за инспектора Кремера, а на самом деле вы — Уилли Мейс? [4]

Кремер, сузив глаза, долго глядел на меня, затем снова пересел так, чтобы очутиться лицом к Вулфу.

— Если не возражаете, я расскажу вам, как все видится мне.

— Когда вас останавливали мои возражения? — фыркнул Вулф.

— Приношу извинения, но я надеялся, что сегодня до этого не дойдет. Рассчитывал, что Гудвин проявит смекалку. Думаю, я знаю, как все было. Роуз Таттл сообщила ему, что Фэйт Ашер носит в сумочке флакон с цианидом, и прибавила, мол, она боится, как бы мисс Ашер не воспользовалась отравой в особняке. Гудвин велел ей выкинуть эти страхи из головы, пообещал обо всем позаботиться и с этого момента вел наблюдение за Фэйт Ашер и ее сумкой. Тут все ясно.

— Установлено.

— Ладно, установлено. Дальше: он видит, что Фэйт Ашер пьет шампанское, теряет сознание и умирает. Он чувствует запах цианида — и какова же его реакция? Вы его знаете, мистер Вулф, и я тоже знаю. Вам известно, сколь высоко он себя ценит. Гибель жертвы сильно его ранила, до глубины души. Потому он впопыхах, без раздумий, объявляет всем гостям, что ее убили. Когда прибывает полиция, он повторяет свои измышления, зная, что его слова будут записаны, а потом сообщает то же самое мне и сержанту Стеббинсу. Но для нас он придумывает причину, чертовски убедительную. Пока существует сколь угодно малая вероятность того, что жертва была убита, мы вынуждены расследовать дело предельно тщательно. Вот мое объяснение. Я надеялся, что он, выслушав меня, поймет собственное незавидное положение и догадается, что для него же лучше признать свою поспешность в выводах. Он ведь не в состоянии поклясться, что жертва не подмешала ничего в бокал. У него было время поразмыслить, он слишком умен, чтобы отрицать очевидное. Так я думал. Полагаю, вы со мной согласитесь.

— Важно не согласие, важны факты. — Вулф повернулся ко мне. — Арчи?..

— Ерунда, сэр. Никто не ценит меня выше, чем я сам, но настолько далеко даже я не захожу.

— Ты не отказываешься от своих слов?

— Нет, сэр. Инспектор сам себе противоречит. Сначала обвиняет меня в том, что я действовал как деревенский олух, потом хвалит мой ум. Не было никакого самоубийства, хоть режьте.

Вулф приподнял плечи на одну восьмую дюйма, снова опустил и обернулся к Кремеру:

— Боюсь, вы зря тратите свое время, инспектор Кремер. И мое тоже.

Я опять зевнул.

Красное лицо Кремера побагровело — верный знак того, что он дошел до ручки и готов сорваться. Но случилось чудо: на сей раз он сумел вовремя себя обуздать. Приятно наблюдать за такой рассудительностью.

Кремер уставился на меня:

— Мы еще не закончили, Гудвин. Подумай как следует. Разумеется, мы продолжим расследование. Если найдем хотя бы намек на убийство, то непременно потянем за все ниточки. Ты это знаешь. Но с моей стороны будет честно тебя предостеречь. Если в конце концов у нас сложится обоснованное мнение, что имело место самоубийство, а ты расскажешь своему дружку Лону Коэну из «Газетт», что на самом деле произошло убийство, то сильно об этом пожалеешь. Я тебя предупредил. Черт подери, ну почему там оказался именно ты?! Одному Господу ведомо... Заявление от тебя как от очевидца...

Прозвенел дверной звонок. Я вежливо попросил у Кремера прощения, вышел в прихожую и сквозь одностороннюю стеклянную панель увидел своего недавнего знакомца. Мне понадобилось мгновение на то, чтобы его опознать: фетровая шляпа за сорок долларов скрывала взлохмаченные волосы. Я распахнул дверь, прошептал: «Тсс!», прижал палец к губам, сделал шаг назад и поманил его внутрь. Он помедлил, явно в некоторой растерянности, потом переступил порог. Я запер дверь и без задержки, не позволяя ему раздеться, провел в гостиную, с той же стороны прихожей, что и кабинет; жестом велел помалкивать и плотно прикрыл дверь.

— Здесь можно говорить, — сказал я. — Комната звуконепроницаемая, и двери тоже.

— Зачем? — недоуменно спросил Эдвин Лэйдлоу.

— Для приватности. Или вы пришли повиниться в убийстве перед инспектором Кремером?

— Не понимаю, о чем вы. Я пришел к вам.

— Я предполагал подобное и счел, что вы не захотите встречаться с Кремером. Он болтает с мистером Вулфом. Как раз собирался уходить, вот я вас и спрятал.

— Спасибо за заботу. Полиции с меня явно достаточно. — Он огляделся. — Поговорим тут?

— Да, только выпровожу Кремера. Скоро вернусь, а вы пока присядьте.

Я распахнул дверь в прихожую и столкнулся с Кремером, идущим к выходу. Инспектор даже не взглянул на меня, не то что заговорил. Ладно, раз он такой грубый, не стану проявлять вежливость: я позволил ему самому взять шляпу и пальто. Когда дверь за ним закрылась, я вернулся в кабинет и встал перед столом Вулфа.

— Одно замечание, Арчи, — сказал Вулф. — Дразнить мистера Кремера ради благой цели полезно, а ради забавы прискорбно.

— Так точно, сэр. Я бы никогда не посмел. Вы спрашиваете, держусь ли я своей версии теперь, когда мы остались одни? Да, держусь.

— Очень хорошо. Тогда он в очевидном тупике.

— Жаль. Но в тупике не он один, кстати. Вчера, когда меня пригласили на прием и перечислили имена гостей-мужчин, я захотел узнать, кто они такие, и позвонил Лону Коэну. Один гость, Эдвин Лэйдлоу, занимает для своего возраста довольно высокое положение. Раньше он много кутил в городе, но три года назад умер его отец и он унаследовал десять миллионов долларов, а недавно купил контрольный пакет акций книжного издательства «Мелвин пресс». Явно намерен остепениться и...

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— А вы дослушайте. Он сидит у нас в гостиной. Пришел повидать меня, а поскольку мы с ним познакомились только вчера вечером, это может быть любопытно. Конечно, я могу потолковать с ним и там, но подумал, что нужно рассказать вам — вдруг вы захотите принять участие в разговоре. Или подсмотреть в дырку. На случай если мне понадобится свидетель.

— Пф!

— Ну да. Ни на что не намекаю, но клиента у нас нет уже две недели.

Вулф сурово сдвинул брови. Дело было не столько в том, что он ленился встать, выйти из кабинета, пересечь прихожую и укрыться в потайной нише — такая физическая нагрузка полезна для аппетита, — сколько в том, что мысль о клиенте одновременно манила и пугала, ведь на клиента придется работать. Он испустил вздох, сохраняя суровый вид, пробормотал: «Пропади все пропадом!», оперся ладонями о край стола, чтобы отодвинуть стул, и медленно поднялся.

Дырка в стене, в восьми футах от стола Вулфа, была проделана на уровне глаз. Со стороны кабинета ее скрывала миленькая картина с водопадом. С другой же стороны, напротив кухни, ее оставили неприкрытой, и через нее было хорошо видно и слышно. Я как-то простоял возле дырки добрых четыре часа, дожидаясь, пока кое-кто проберется из гостиной в кабинет за предметом на моем столе.

Я дал Вулфу минуту на то, чтобы устроиться поудобнее, затем подошел к двери гостиной и позвал:

— Лэйдлоу, это я! Идите сюда, здесь будет лучше.

Одно из желтых кресел для посетителей я развернул к своему столу.

---

Глава 5

Лэйдлоу сел и уставился на меня. Три секунды молчания. Шесть секунд. Похоже, он дожидается пинка. Ну ладно, мы не гордые.

— По-моему, вечеринка удалась на славу, согласны? Даже с этим протоколом.

— Признаться, не помню. — Он подался вперед, продемонстрировал свои восхитительно взлохмаченные волосы. — Послушайте, Гудвин, я собираюсь задать вам прямой вопрос и хочу получить прямой ответ. Мне кажется, вы на это способны.

— Там поглядим. Спрашивайте.

— Вчера вечером вы кое-что сказали: мол, по-вашему, девушку убили. Вы сообщили это не только нам, но и полиции с окружным прокурором. Между нами говоря, у меня есть один приятель, не важно, кто он и кем работает. Он делится со мной кое-какими подробностями. Насколько я понимаю, полиция готова признать самоубийство и закрыть дело, но вы им мешаете. Значит, у вас должны быть весомые основания. Итак, мой вопрос. Что вам известно?

— Ваш приятель не рассказал?

— Нет. То ли не знает, то ли обязан хранить тайну. Сам он говорит, что не знает.

Я скрестил ноги:

— Понятно, что мне такой отговоркой не отделаться. Смотрите, свою версию я озвучил лишь полиции, окружному прокурору и мистеру Вулфу. Думаю, пока этого достаточно.

— То есть мне вы не скажете?

— Прямо сейчас — нет. Этикет, знаете ли.

— А вам не кажется, что люди, которые присутствовали на месте преступления, вправе знать больше остальных?

— Еще как кажется. По мне, они вправе требовать от полиции честного ответа на вопрос: почему ведется расследование убийства, хотя все улики указывают на самоубийство? От полиции требовать, а не от меня.

— Ясно. — Лэйдлоу поразмыслил. — Но полиция отказывается что-либо говорить.

— Знакомая картина. Я с ними вдосталь наобщался. Совсем недавно тут побывал инспектор Кремер.

Лэйдлоу смерил меня взглядом. Четыре секунды долой.

— Вы занимаетесь расследованиями, Гудвин. Люди нанимают таких, как вы, чтобы получить те или иные сведения, и платят за ваши услуги. Это все, чего я хочу, — сведения, которые позволят ответить на мой вопрос. Я дам вам пять тысяч долларов. Они у меня при себе, наличными. Но я буду ожидать откровенного и полного ответа.

— За пять кусков кто бы не ждал. — Я забавлялся тем, что ловил его взгляд искоса, не позволяя пристальному взору собеседника пронзить меня насквозь. — Лично мне пяти кусков наличными вполне хватит, ведь жалованье от мистера Вулфа щедрым не назовешь. Однако я буду вынужден ответить отрицательно, даже удвой вы эту сумму. Так уж заведено. Когда полиция примет какое-либо решение, подтвердит мои подозрения или опровергнет — не имеет значения, какое именно, — вот тогда я смогу рассказывать обо всем и вам, и кому угодно. Но если выяснится, что я распространяю свою версию событий до официального заявления, то мне вменят в вину препятствование расследованию и привлекут к ответственности. Я лишусь лицензии частного детектива, а на ваши пять штук долго не протянешь.

— На десять можно протянуть дольше.

— Ненамного.

— Я владею издательством и могу дать вам работу.

— А потом быстренько выгоните. У меня с грамотностью не то чтобы здорово.

Он смотрел на меня неотрывно:

— Скажите хотя бы вот что. У вас действительно веские основания видеть в случившемся убийство? Действительно веские, чтобы справиться с миссис Робилотти и ее влиянием на полицию?

— Да, — кивнул я, — на этот вопрос я отвечу. Мои основания привели сюда инспектора Кремера, хотя этой ночью он почти не спал. На мой взгляд, эти основания заставят полицию копать настолько глубоко, насколько они вообще в состоянии.

— Понял. — Он потер ладони, затем провел руками по подлокотникам кресла, и его взгляд сместился с моего лица на пятно на ковре, и это было облегчением. Прошла целая минута, прежде чем он возобновил беседу. — Вы сказали, что поделились только с полицией, окружным прокурором и Ниро Вулфом. Я хотел бы поговорить с мистером Вулфом.

Я вопросительно выгнул бровь:

— Ну не знаю...

— Что конкретно вы не знаете?

— То ли... — Я прервался и скривил губы. — Он не любит вмешиваться в те случаи, которые касаются меня лично. А еще он очень занят. Но я спрошу. — Я встал. — С ним никогда не угадаешь.

Стоило мне свернуть налево в прихожей, как в дальнем конце показался Вулф. Он встал, подождал, пока я не миную дверь, затем последовал за мной на кухню. Когда дверь за его спиной закрылась, я сказал:

— Прошу прощения за шутку насчет жалованья. Я забыл, что вы подслушиваете.

— У тебя прекрасная память, которой следует гордиться, — фыркнул он. — Что этот человек хочет от меня?

Я прикрыл ладонью зевок:

— Сами прикиньте, а мне бы поспать маленько. А пока я тут втягиваю воздух в легкие, мозгу ничего не достается. Может, он решил издать вашу автобиографию. Или жаждет выставить меня на посмешище и с вашей помощью доказать, что произошло самоубийство.

— Не стану я с ним говорить. Ты сам правильно сказал, это дело касается тебя лично.

— Верно, сэр. А еще меня лично касается доходность вашего детективного бизнеса. Как и Фрица, кстати. И того парня из Новой Гвинеи, который прислал вам письмецо, я думаю.

Вулф зарычал — так, наверное, рычит лев, когда понимает, что должен выбраться из своего уютного логова и отправиться на охоту. Ну да, по комплекции моего шефа сравнивать надо со слоном, но слоны-то не рычат. Фриц, вскрывавший моллюсков у стола, начал что-то напевать себе под нос, довольный, должно быть, тем, что у нас грозит объявиться клиент. Вулф метнул на Фрица гневный взгляд, схватил моллюска, сунул в рот и принялся жевать. Я распахнул перед ним дверь, но он сначала дожевал и лишь потом вышел.

Ему не нравится обмениваться рукопожатиями с незнакомцами, так что, когда мы прошли в кабинет и я назвал фамилии, он просто кивнул Лэйдлоу по пути к своему столу. Я попросил Лэйдлоу перебраться в красное кожаное кресло, так что теперь он сидел лицом к Вулфу, а мне был виден лишь его профиль. Гость между тем успел сообщить Вулфу, что Гудвин должен был о нем рассказать, и Вулф это подтвердил.

Теперь пристальный, неотрывный взгляд серых глаз Лэйдлоу вонзался в Вулфа, а не в меня.

— Мне нужна ваша профессиональная помощь. Вы предпочитаете оплату чеком или наличными?

Вулф покачал головой:

— Об оплате говорить рано, я пока не принял ваше предложение. Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы собрали для меня кое-какие сведения. Вам известно, что произошло в доме миссис Робилотти вчера вечером. Вы знаете, что девушку по имени Фэйт Ашер отравили и она умерла. Вы знаете об уликах, которые указывают на самоубийство. Правильно? — (Вулф согласился.) — А вы знаете, что власти до сих пор решают, убила она себя или нет? Что они продолжают расследование, допуская, что это могло быть убийство? — (Вулф снова согласился.) — Очевидно, полиция располагает какими-то дополнительными сведениями, и в этом у них преимущество передо мной и перед остальными гостями. У них должны быть причины отвергать версию о самоубийстве. Не знаю, что это за причины, никто их мне не откроет, но как человек причастный — я ведь там был! — я имею право знать. Словом, я хочу вас нанять, выдать задаток и вписать в чек любую сумму, которую вы сочтете справедливой.

Я перестал зевать, настолько меня взбодрил его задор. Он, конечно, не подозревал, что Вулф подслушивал, но предположил, видимо, что я донес до шефа предложение по гонорару. Тем не менее, глаза в глаза, он говорит, что готов заплатить любую сумму, а мне-то, жадюга, посулил всего десять кусков. Вот стервец! Как таким не восхититься?!

Уголки рта Вулфа чуть изогнулись кверху.

— Понятно, — произнес он, и Лэйдлоу глубоко вдохнул, но промолчал, не посмев добавить что-либо еще. — Мистер Гудвин передал мне ваше предложение. Уж не знаю, то ли восторгаться вашей самоуверенностью на грани дерзости, то ли посмеяться над вашей наивностью. Так или иначе, я отказываюсь. Я уже располагаю теми сведениями, которые вас интересуют, но мистер Гудвин сообщил их мне конфиденциально, и разглашению они не подлежат. Сожалею, сэр.

Лэйдлоу вновь сделал вдох.

— Рядом с вами двоими я мальчишка, — проворчал он. — Ради всего святого, что в этом такого секретного? Чего вы оба опасаетесь?

Вулф покачал головой:

— Мы не опасаемся, мистер Лэйдлоу, мы всего лишь ведем себя соответственно. Когда дело, в котором мы участвуем и имеем свой интерес, подразумевает сотрудничество с полицией, мы охотно соглашаемся. В данном случае мистер Гудвин оказался вовлечен в события просто потому, что присутствовал на той вечеринке, как и вы, а меня там вообще не было. Не стоить рассуждать об опасениях или о предубеждении. Я здесь стороннее лицо. Я не стану, к примеру, извещать полицию о предложениях, которые вы сделали мне и мистеру Гудвину, потому что в противном случае полицейские наверняка воспылают к вам интересом, а раз вы, по-моему, делали эти предложения чистосердечно, я не хочу навлекать на вашу голову неприятности.

— Но все же отказываетесь?

— Да. Решительно. В этих обстоятельствах у меня нет выбора. Мистер Гудвин сам за себя скажет.

Голова Лэйдлоу повернулась в мою сторону, на меня снова упал этот пронзительный взгляд. Я бы, признаться, согласился, озвучь он свое предложение повторно, с поправкой насчет любой суммы, но, если у него и бродили подобные мысли, он их отринул, едва разглядев мою суровую физиономию. Поизучав меня ровно восемь секунд, он встал. Я подумал было, что он уходит, значит Вулфу все-таки не придется трудиться, но ошибся. Лэйдлоу всего-навсего хотел поразмышлять, спрятав лицо от нас. Он спросил, есть ли у него минутка, и Вулф ответил утвердительно. Тогда Лэйдлоу повернулся к нам спиной и отошел к дальней стене, возле которой, перед книжными полками, стоял большой глобус. У глобуса он провел как минимум вдвое больше времени, чем просил, но в конце концов твердым шагом вернулся в красное кожаное кресло.

— Я должен переговорить с вами наедине, — сказал он Вулфу.

— Вы уже говорите, — строго ответил Вулф. — О том, чтобы остаться один на один, и речи быть не может. Если бы я не доверял мистеру Гудвину как самому себе, он бы тут не сидел. Мы с ним ничего друг от друга не скрываем.

— Дело не только в доверии. Мне придется поделиться с вами тем, чего обо мне не знает ни одна живая душа, кроме меня самого. Я вынужден буду это сделать, но мне совершенно ни к чему лишние уши.

— Здесь нет лишних ушей, — терпеливо произнес Вулф. — Если мистер Гудвин по вашему настоянию нас покинет, я дам ему знак подслушать разговор через потайное отверстие в стене. Проще будет остаться.

— А вы не облегчаете мое положение.

— У меня иная задача. Я помогаю людям справляться с проблемами, когда это в моих силах.

По виду Лэйдлоу было понятно, что он не прочь подумать еще, но обошлось — снова советоваться с глобусом не потребовалось.

— Я уверен, что это дело вам по плечу, — заявил он. — Я не могу обратиться к своему адвокату, даже мысли на сей счет не возникало, а если бы и возникла, он бы немедленно струсил. Я вообще считал, что никто мне не поможет, но вспомнил про вас. У вас репутация настоящего чародея, а мне как раз надобен волшебник, Господь свидетель! Сначала я хотел выяснить, почему Гудвин думает, что произошло убийство, но, судя по всему, вы мне не скажете... Кстати...

Он достал из одного кармана ручку, из другого извлек чековую книжку, положил ее на столик возле кресла и быстро подписал чек. Вырвал его из книжки, осмотрел, встал, положил перед Вулфом и уселся снова:

— Если двадцати тысяч мало в качестве задатка и на текущие расходы, скажите сразу. Помню, вы отказались от работы, но я не уйду отсюда, пока вы не согласитесь. Вы упомянули о помощи с проблемами. Я хочу, чтобы полицейское расследование не раскрыло публике кое-каких подробностей моей частной жизни. Также я хочу, чтобы вы помогли мне избежать ареста и осуждения за убийство.

— Ничего не могу обещать, — хмыкнул Вулф.

— Мне не нужны обещания. И я не жду, что вы приметесь творить чудеса. Давайте сразу кое-что проясним. Во-первых, если Фэйт Ашер была убита, я тут ни при чем и не знаю, кто это сделал; во-вторых, сам я считаю, что она покончила с собой. Понятия не имею, с чего Гудвин взял, будто ее убили, и готов поклясться, что он ошибается.

— Тогда зачем вам мои услуги? — снова хмыкнул Вулф. — Вы уверены, что девушка умерла по собственной воле. Полиция, конечно, склонна к поспешным выводам, это так по-людски, но, как правило, они все же выявляют правду. Рано или поздно.

— В том-то и беда, что рано или поздно. В ходе расследования они могут обнаружить то, что я хотел бы скрыть, а когда это откроется, меня могут обвинить в убийстве. Нет, не так: скорее всего, обвинят.

— Полагаю, в вашей жизни случилось нечто поистине экстраординарное. Что ж, если вы согласны довериться мне, вот мои условия: вы не будете считаться моим клиентом, но даже если бы стали таковым, признание клиента частному сыщику под обязательством неразглашения не может оставаться тайной для властей. Мы в тупике, мистер Лэйдлоу. Я не могу решить, принимать ли ваше предложение, пока не узнаю, что это за важное событие вашей жизни, но добавлю, что, если все-таки приму, буду всячески блюсти интересы клиента.

— Я в отчаянии, Вулф! — проговорил Лэйдлоу и откинул волосы со лба. Нет, расческа ему точно не помешает. — Слышите? Я в отчаянии! Вы согласитесь мне помогать, ведь у вас нет реальных причин для отказа. То, что я собираюсь вам рассказать, не знает никто на свете. Я в этом убежден, но не до конца, и в том-то и несчастье. — Он снова провел рукой по волосам. — Поверьте, я не горжусь тем, о чем вам расскажу. Мне тридцать один год. В августе пятьдесят шестого, полтора года назад, я зашел в магазин Кордони на Мэдисон-авеню, чтобы купить цветов, и девушка-продавщица была такой очаровательной, что тем вечером я отвез ее на обед в сельский ресторанчик. Ее звали Фэйт Ашер. Отпуск у нее начинался через десять дней, и к тому времени я убедил ее поехать вдвоем со мной в Канаду. Сам я назвался чужим именем и почти уверен, что она этого не раскусила. Отпуска ей дали всего неделю. По возвращении она снова пошла к Кордони, а я уехал на два месяца в Европу. Налаживать отношения заново я не собирался, но у меня не было оснований ее избегать, и однажды я вновь заглянул к Кордони. Она стояла за прилавком, но разговаривала отрывисто и попросила в следующий раз обратиться к другому продавцу.

— Предлагаю переходить к делу, — вставил Вулф, когда Лэйдлоу сделал паузу.

— Я просто обрисовываю вам общую картину. Терпеть не могу чувствовать себя обязанным, в особенности женщине, и потому я дважды звонил ей и просил о встрече, но она отказывалась. После второго отказа я решил больше не навязываться и заодно перестал покупать цветы у Кордони, но несколько месяцев спустя, дождливым апрельским днем, зашел в магазин, благо тот был мне по пути. Фэйт Ашер отсутствовала, а расспрашивать про нее я не стал. Я все это рассказываю, чтобы вы поняли, сколь велики шансы на то, что полиция узнает.

— Давайте по существу, — пробурчал Вулф.

— Как скажете. Однако вам бы стоило услышать, как я узнал, что она в Грантэм-Хаусе. Это приют, основанный...

— Я знаю, что это.

— Тогда продолжим. Через несколько дней после того, как ее не оказалось у Кордони, мой приятель — это Остин Байн, племянник миссис Робилотти, — сказал, что днем ранее был в приюте по поручению своей тетки и видел там девушку, которая показалась ему знакомой. Он добавил, что я тоже должен ее знать — миленькая девушка с овальным личиком и зелеными глазами, раньше работавшая у Кордони. Я ответил, что не помню, но на самом деле...

— Каким был тон мистера Байна? В нем содержались намеки?

— Нет, не думаю... Точно нет. Но я заинтересовался, конечно. И сильно. С нашей поездки в Канаду минуло восемь месяцев, и я не верил, что эта девушка вела распутную жизнь. Я решил, что мне необходимо повидаться с ней и поговорить. Приятно думать, что мной руководило чувство долга, но не стану отрицать, что также хотелось выяснить, узнала ли она, кто я такой, а если узнала, то поделилась ли с кем-либо. Готовясь к встрече, я принял все возможные меры предосторожности. Нужны ли вам подробности?

— Быть может, позже.

— Хорошо. Итак, мы встретились. Она сказала, что согласилась на встречу только ради того, чтобы сообщить, что впредь не желает меня видеть и слышать. Сказала, что ненависти у нее ко мне нет — лично я не думаю, что она способна кого-то возненавидеть, — но что во мне она видит лишь ошибку, за которую никогда себя не простит, и потому хочет вычеркнуть меня из своей жизни. Так и сказала — «вычеркнуть из жизни». Добавила, что ребенка отдаст на усыновление и он никогда не узнает, кто его настоящие родители. У меня при себе были деньги, много денег, но она не взяла ни цента. Я не стал спрашивать, есть ли какие-то сомнения по поводу моего отцовства. Вы бы на моем месте тоже промолчали, с такой-то девушкой. — Он прервался и выпятил челюсть, но мгновение спустя снова поник. — Именно тогда я решил покончить с прежним разгулом. Сделал анонимное пожертвование приюту Грантэм-Хаус. С Фэйт я больше не встречался — до вчерашнего вечера. Я не убивал ее. Уверен, она покончила с собой, и молю Бога, чтобы наша новая встреча, неожиданная для нее, не стала той последней каплей... — Он снова помолчал. — Я не убивал ее, но вы же понимаете, что меня начнут допрашивать, если полиция каким-то образом узнает о нашем романе. Уж не ведаю как, но узнает. Они не отступятся, верно? Я стоял у бара, когда Сесил Грантэм подошел за шампанским. Даже если меня не обвинят в убийстве, даже если не отдадут под суд, вся правда выйдет наружу, а для меня это почти равнозначно приговору. Когда бы не Гудвин с его упрямством, с его словами, что девушку убили, полиция наверняка приняла бы ее смерть за самоубийство и закрыла дело. Вот почему я расспрашивал, что конкретно он сказал полицейским. Вы же догадываетесь, что я готов заплатить любую цену?

— Догадываюсь, — снисходительно подтвердил Вулф. — Если, конечно, вы были со мной откровенны. Но давайте кое-что уточним. Вы пытались нанять меня, чтобы вызнать, что мистер Гудвин сообщил полиции, пусть и выразились иначе, и я вам отказал. Для чего вы желаете нанять меня теперь?

— Чтобы мне помочь. Вы сказали, что помогаете людям справляться с неприятностями. Помогите скрыть эту историю от полиции. Чтобы никто не узнал о нашем с Фэйт Ашер романе, чтобы меня не заподозрили в ее убийстве.

— Вы уже под подозрением, иначе бы не пришли сюда.

— Ерунда! Вы шутите, верно? Меня бы не заподозрили, если бы не Гудвин. Никого бы не заподозрили. Пустячное же дело!

Я мысленно усмехнулся — широко, от души. «Пустяки», «пустячный» — эти словечки принадлежали к числу излюбленных у Вулфа. Десяткам людей, сиживавших в красном кожаном кресле, он сообщал, что они тратят время по пустякам. А теперь получил обратно — и ему это не понравилось.

Он язвительно изрек:

— Вы попали под подозрение, мистер Лэйдлоу, и с вашей стороны будет глупостью нанимать меня, чтобы предотвратить уже случившееся. Вы признали, что находитесь в отчаянном положении, а отчаявшиеся люди редко мыслят здраво, поэтому я должен кое-что прояснить, пока мы не заключили договор. Надеяться на то, что полиция не узнает о вашем романе с Фэйт Ашер, наивно и тщетно. Девушка наверняка узнала ваше настоящее имя. Вы ведь частенько захаживали к Кордони? У вас там был открыт счет?

— Нет. Открытые счета у меня есть, разумеется, но не в цветочных магазинах. За цветы я всегда плачу наличными — платил в те дни. Сейчас мне все равно, но тогда это выглядело... э-э-э... разумнее. Не думаю, что она узнала, кто я такой. А если и узнала, то почти не сомневаюсь, что она никому не рассказывала обо мне — и о нашей поездке в Канаду.

Вулф скептически прищурился.

— Допустим, — согласился он. — Но вы появлялись вдвоем в общественных местах. Выходили на улицу. Обедали в ресторане. Если полиция проявит упорство, все это выяснится, уж в этом полицейские чрезвычайно сноровисты. Единственный способ их отвлечь состоит в том, чтобы они вовсе не заинтересовались вашим прошлым, а тут не обойтись без мистера Гудвина. — Он повернул голову. — Арчи, что-либо из сказанного мистером Лэйдлоу убедило тебя в том, что ты можешь ошибаться?

— Нет, — ответил я. — Конечно, соблазн велик, с озвученной-то суммой, но я остаюсь при своем мнении.

— Каком мнении?! — спросил Лэйдлоу, едва не сорвавшись на крик.

— Что Фэйт Ашер себя не убивала, как я и заявил.

— Почему? Господи боже, ну почему?!

Вулф поспешил вмешаться:

— Увы, сэр, это пока останется тайной, даже если я приму ваш задаток. Я намерен исходить из допущения, что ваш рассказ об отношениях с Фэйт Ашер достоверен, но это лишь рабочая гипотеза. За годы работы я твердо выяснил, что многие рабочие гипотезы оказываются неверными. Вполне возможно, что вы все-таки убили Фэйт Ашер, а ко мне пришли, выполняя некий дьявольски хитроумный план. Тогда...

— Я не убивал ее!

— Отлично. Это одно из условий моей гипотезы. Ситуация выглядит следующим образом: поскольку мистер Гудвин не хочет менять свое мнение и поскольку полиция, продолжая расследование, непременно раскроет ваш секрет и примется вас допекать, я смогу вам помочь, только если, первое, докажу, что мисс Ашер совершила самоубийство, а мистер Гудвин ошибается, либо, второе, отыскав и сдав правосудию настоящего убийцу. Готов поспорить, что дело будет утомительным и дорогостоящим, поэтому прошу подписать бумагу, где будет сказано, что вы оплатите мои услуги, кем бы в итоге ни оказался убийца.

— Разумеется, подпишу, — мгновенно ответил Лэйдлоу.

— Помните, никаких гарантий с моей стороны.

— Помню и ничего такого от вас не требую.

— Договорились. — Вулф протянул руку за чеком. — Арчи, прими. Это задаток и покрытие текущих расходов.

Я взял чек и положил его в ящик своего стола.

— Позвольте задать вопрос. — Лэйдлоу уставился на меня. — По всей видимости, вы не рассказали полиции, что Фэйт Ашер отвергла мое приглашение на танец. Иначе, думаю, полицейские не преминули бы расспросить меня об этом. Почему вы им не сказали?

— Это, пожалуй, единственное, о чем я умолчал, — признался я. — Копы и без того вцепились в меня из-за того, что я заговорил об убийстве. Скажи я им, что мисс Ашер дала вам от ворот поворот, они бы вообразили, что я выгораживаю убийцу... У них есть повод так думать, по нашим прошлым общим делам. А возьмись вы все отрицать, они бы решили, что я веду свою игру. В общем, я оставил себе заначку, которую могу достать, если понадобится.

— Этого ты мне не говорил, — нахмурился Вулф.

— Нет, сэр. С какой стати я должен был? Вы же не заинтересовались.

— Уже заинтересовался. К счастью, теперь мы знаем, почему она отказала. — Он повернулся к клиенту. — Вы знали заранее, что мисс Ашер будет на этой вечеринке?

— Нет. Поверьте, в противном случае я бы туда не пошел.

— А она знала, что вы приглашены?

— Понятия не имею. Сомневаюсь, честно сказать. По-моему, иначе она тоже бы не пришла.

— Значит, перед нами примечательное совпадение. В мире, где господствует случайность, совпадения и вправду бывают, но каждое из них нуждается в тщательной проверке. Вы раньше посещали подобные вечеринки? Как их — ежегодные званые приемы?

— Нет. Данное приглашение я принял исключительно в память о Фэйт Ашер. Не для того, чтобы встретиться с ней — как уже сказал, я бы не пошел, знай я заранее, что она будет среди гостей, — но под влиянием воспоминаний о нашем романе. Полагаю, психиатр нашел бы в моих мотивах чувство вины.

— Кто вас пригласил?

— Миссис Робилотти.

— Вы часто бываете в ее доме?

— Иногда заглядываю, но регулярно не посещаю. С Сесилом, ее сыном, мы знакомы с младшей школы, но закадычными друзьями нас не назвать. Ее племянник Остин Байн учился вместе со мной в Гарварде. К чему эти вопросы? Вы меня допрашиваете?

Вулф не ответил, кинул взгляд на настенные часы. Десять минут второго. Шумно втянув воздух ноздрями, он выдохнул через рот, повторил... Затем взглянул на клиента, и я понял, что шеф слегка воодушевился.

— Расследование будет долгим, мистер Лэйдлоу. Начнем с вас, с того, что вам известно о хозяевах и гостях, ведь мне придется действовать крайне осмотрительно, допуская, что мистер Гудвин прав и мисс Ашер была убита, но вы ее не убивали. Получается, это сделал кто-то другой. Всего присутствовало одиннадцать человек, считая дворецкого, но исключая вас. Нет, десять — мистера Гудвина я тоже исключу, уж простите. Целая толпа! Время ланча. Присоединяйтесь к нам за столом, а потом мы продолжим. У нас сегодня мелко нарезанные моллюски в яйце, с петрушкой, зеленым перцем, шнитт-луком и свежими грибами, тушенные в хересе. Мистер Гудвин пьет молоко. Я пью пиво. А вы что предпочитаете, белое вино?

Лэйдлоу ответил утвердительно, и Вулф, грузно поднявшись, двинулся на кухню.

Глава 6

В четверть шестого, когда Лэйдлоу наконец ушел, у меня на руках было тридцать две страницы скорописи в моем варианте. Разумеется, Вулф ровно в четыре часа удалился в оранжерею, так что последний час с четвертью солировать пришлось мне. Когда Вулф спустился в кабинет, я успел напечатать четыре страницы по своим заметкам и набивал пятую.

В основном сведения Лэйдлоу были пустой тратой времени и бумаги, но того и другого — хвала небесам! — у нас имелось в достатке. Он не смог сообщить ничего сколько-нибудь полезного о трех других матерях-одиночках, поскольку до вечеринки никогда не встречал ни Хелен Ярмис, ни Этель Варр, ни Роуз Таттл. Белым пятном для него оставался и Хэкетт. Сказал только, что Хэкетт — хороший дворецкий (это я и без него знал), который служил в особняке много лет, еще до кончины Грантэма.

Пойдем по порядку.

Миссис Робилотти. Лэйдлоу был о ней невысокого мнения. Впрямую он так не сказал, но это четко ощущалось. Он назвал ее вульгарной особой. Ее первый муж, Альберт Грантэм, действительно был привержен филантропии, причем вполне искренне, и умел оказывать благотворительность, а вот миссис Робилотти лишь притворялась. На самом деле благотворительность ничуть не интересовала ее, но, раз уж средства на такие расходы выделялись по завещанию Грантэма, она тратила на это занятие много времени, посещала заседания различных попечительских фондов и тому подобных учреждений, дабы показать, что не чужда этой деятельности, как и ожидают от людей ее положения. Под последними Лэйдлоу, очевидно, не подразумевал тех, у кого еще больше денег, что было довольно неожиданно для человека с капиталом в десять миллионов долларов.

Роберт Робилотти. К нему Лэйдлоу относился и того хуже, о чем сказал открыто. Овдовев, миссис Альберт Грантэм подцепила его в Италии и привезла в Америку заодно с прочим своим багажом. Само это обстоятельство подчеркивало ее вульгарность, но дальше, как по мне, все слегка запуталось, ибо Роберта Робилотти вульгарностью не попрекнешь. Он отличался лоском, умением вести светскую жизнь и осведомленностью. Все это я передаю со слов Лэйдлоу. Конечно, Роберт был вдобавок паразитом. Когда я спросил, не искал ли он женского внимания на стороне, учитывая обстановку дома, Лэйдлоу ответил, что слухи ходили разные, но подтверждения они не получили.

Селия Грантэм. Здесь меня ждал сюрприз — нет, ничего особенного, однако мои брови поползли вверх. Полгода назад Лэйдлоу сделал ей предложение, но она отказала. «Скажу вам как на духу, — прибавил он, — это значит, что в ее отношении я вряд ли могу сохранять объективность. Пожалуй, мне повезло. Все произошло, когда я решил взять себя в руки после истории с Фэйт Ашер и, быть может, искал помощи. Селия вполне способна помочь мужчине, если захочет. У нее есть характер, просто она никак не сообразит, к чему его приложить. Мне она отказала по той причине, что я недостаточно хорошо танцую». В ходе разговора о Селии, кстати, я выяснил, что Лэйдлоу отчасти старомоден. Когда я спросил, как у нее вообще с мужчинами, то получил обтекаемый ответ, а когда стал уточнять и спросил, девственница ли она, на его взгляд, он ответил, что в том нет никаких сомнений, иначе он не предлагал бы ей руку и сердце. Надо же в тридцать один год быть таким ханжой.

Сесил Грантэм. Применительно к нему меня поразила дипломатичность Лэйдлоу, но я вроде бы догадался, откуда ноги растут. Сесил на три года моложе Лэйдлоу, его интересы и увлечения, насколько я понял, во многом были сходными с теми, каких придерживался сам Лэйдлоу три года назад, до истории с Фэйт Ашер, а разница между этими двумя мужчинами заключалась в том, что Лэйдлоу швырял деньги на ветер по собственной воле, тогда как капиталами Сесила ведала его мать и ему приходилось, так сказать, укладываться в бюджет. Молва утверждала, будто он говаривал, что готов зарабатывать самостоятельно, когда выкроит наконец время. Каждый год он проводил три летних месяца на ранчо в Монтане.

Пол Шустер. Баловень судьбы, судя по всему. Окончил колледж и юридическую школу, после чего получил предложение пойти в помощники к судье Верховного суда США, но предпочел устроиться на работу в фирму с Уолл-стрит с пятью директорами, дюжиной попечителей. Возможно, зарабатывал сто двадцать баксов в неделю. К пятидесяти, не исключено, будет располагать полумиллионом в год. Лэйдлоу знал его не слишком хорошо и не смог сообщить ничего о взаимоотношениях Шустера с женщинами или с другими мужчинами. Что касается имен в списке директоров фирмы, одно из них принадлежало адвокату Альберта Грантэма, и вот почему, вероятно, Шустер оказался за столом в особняке миссис Робилотти.

Беверли Кент. Из арендаторов Род-Айленда [5], если эти слова вам что-то говорят. Лично мне они ничего не говорили. Его семья до сих пор владела тремя тысячами акров и парой миль на реке под названием Ускепауг. Он тоже учился вместе с Лэйдлоу в Гарварде и по семейной традиции избрал дипломатическую карьеру. По мнению Лэйдлоу, этот человек никогда не был замечен в нескромности по отношению к женщинам, не говоря уже о насилии.

Эдвин Лэйдлоу. Обращенный грешник, раскаявшийся в своем былом поведении, обретший надежду на спасение. Он готов был и дальше сыпать словечками вроде этих, но я остановил его. Унаследовав богатство отца три года назад, он продолжал вести разгульную жизнь и спохватился только после истории с Фэйт Ашер. Насколько ему было известно, никакую другую женщину, незамужнюю или замужнюю, он ребенком не осчастливил. Ему понадобилось более половины личных средств на приобретение «Мелвин пресс», и последние четыре месяца он проводил в своем рабочем кабинете по десять часов пять дней в неделю, а также посвящал работе вечера и выходные. Сам он думал, что за пять лет сумеет утвердиться в издательском бизнесе.

Что до Фэйт Ашер, Лэйдлоу полагал, что она отнюдь не распутничала, а когда они встретились в последний раз, он не стал расспрашивать насчет того, от кого у нее ребенок, исключительно в силу того благоприятного впечатления, какое у него о ней сложилось. Он ровным счетом ничего не знал о ее семье и происхождении. Не знал даже, где она жила, поскольку мисс Ашер отказалась это сообщить. Она дала ему номер телефона, по которому он звонил, однако цифры на память он не помнил, а когда решил начать новую жизнь, то устроил маленькую приватную церемонию и сжег свою записную книжку с телефонами. По его словам, они с Фэйт много разговаривали, но она избегала рассказывать о себе. По его догадке, она, возможно, окончила старшую школу.

О вечеринке мы с ним проговорили добрый час, пока Вулф не собрался в оранжерею. Лэйдлоу заставили вспомнить все поминутно, выискивая малейшие зацепки или хотя бы намеки на них. Он был совершенно уверен в том, что ни он сам, ни Фэйт Ашер не делали ничего такого, что могло бы заронить в других подозрения по поводу их знакомства; разве что она отвергла его приглашение на танец, но свидетелем этому был только я. А пригласил он ее лишь потому, что побоялся привлечь к себе внимание, если этого не сделает.

Разумеется, подробнее всего Вулф выспрашивал насчет того мгновения, когда Сесил Грантэм подошел к барной стойке за шампанским. Лэйдлоу стоял у стойки с Хелен Ярмис, своей партнершей по недавнему танцу, и четой Робилотти. Когда они с Хелен Ярмис подошли к бару, то Беверли Кент и Селия Грантэм уступили им место, а мистер и миссис Робилотти уже находились там, как и Хэкетт, естественно. По словам Лэйдлоу, они с Хелен пробыли у стойки больше минуты, но не более двух, когда подошел Сесил Грантэм; именно так он и сообщил полиции. Он не смог вспомнить, стояли ли на стойке, когда он брал бокалы для себя и Хелен Ярмис, другие бокалы с шампанским, — попросту не обратил внимания. Полиция настоятельно просила напрячь память, но, как ни старался, он в этом не преуспел. В чем он был уверен, так это в том, что сам отраву в шампанское не сыпал, и готов был поклясться в непричастности Хелен Ярмис, которая стояла с ним рядом.

Он нарассказывал много, очень много, но суть я передал. Сами видите, в основном пустая трата времени и бумаги. А еще надо упомянуть, что Вулф надиктовал текст, который я напечатал, и Лэйдлоу подписал обещание оплатить услуги частного детектива. Потом, по просьбе Вулфа, едва Лэйдлоу ушел, я по телефону вызвал Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кэтера и велел им явиться к девяти часам вечера.

Ровно в шесть, как обычно, Вулф вошел в кабинет и опустился за стол. Я вручил ему четыре отпечатанные страницы и снова уселся за машинку. Пятая страница близилась к концу, когда Вулф заговорил:

— Арчи?

Я выгнул шею:

— Слушаю, сэр.

— Будь добр, повернись ко мне.

Я послушно развернулся:

— Весь внимание, сэр.

— Ты согласен, что это чертовски сложное дело с ворохом чудовищных хитросплетений и малоприятными условностями?

— Согласен, сэр.

— Я трижды спрашивал тебя относительно твоего утверждения, что мисс Ашер не совершала самоубийства. В первый раз мной двигало любопытство простого гражданина. Во второй раз, в присутствии мистера Кремера, это был риторический вопрос, чтобы ты мог озвучить свои соображения. В третий раз, когда здесь был мистер Лэйдлоу, я лишь проявил понятную вежливость, прекрасно сознавая, что ты не пойдешь на попятную. Теперь я спрошу снова. Ты знаешь, как все выглядит. Если я соглашусь взяться за дело, полагая, что девушка была убита — а это допущение опирается только на твои слова, — тебе известно, сколько времени, сил и нервов уйдет на расследование. Денежные расходы понесет мистер Лэйдлоу, но остальные лягут на меня. Я не боюсь рисковать, но не хочу рыться в пустой норе. Итак, я спрашиваю тебя снова.

— Еще бы, сэр, я вас понимаю, — кивнул я. — Нет, я не изменил своего мнения. Если желаете, могу целую речь произнести.

— Обойдемся. Ты уже растолковал свои основания. Позволю себе отметить, впрочем, что обстоятельства преступления, изложенные мистером Кремером, как будто доказывают, что никто из гостей не мог подсыпать яд в шампанское, будучи не уверен, что отрава непременно достанется мисс Ашер.

— Я слушал инспектора вместе с вами.

— Разумеется. Те же обстоятельства мешают вообразить, что яд предназначался кому-то другому, а в бокал мисс Ашер попал по чистой случайности.

— Верно.

— Следующий факт: она выглядит наиболее уязвимой жертвой, ведь яд был в ее сумочке, а отсюда рукой подать до предположения, будто она покончила с собой. Ты предположил иное. Следовательно, яд изначально предназначался именно ей.

— Верно.

— Но мистер Кремер убедительно доказал, что такое вряд ли возможно.

— Какого дьявола, сэр! — усмехнулся я. — Я-то знаю, что это мокруха. Ну да, непонятно, с чего начинать расследование, но это не по моей части, а по вашей. Между прочим, Сол, Фред и Орри прибудут к девяти.

Вулф скорчил гримасу. Ему придется состряпать для них задание меньше чем за три часа, из которых час уйдет на обед — за столом он шевелить мозгами категорически отказывается.

— Я только что взялся за дело, посоветовавшись с тобой, — проворчал он. — Имей в виду, чек мистера Лэйдлоу еще можно вернуть. — Он положил ладони на подлокотники кресла. — Ладно, взялся так взялся, но ты тоже побегаешь. Завтра с утра отправишься в этот приют Грантэм-Хаус и разузнаешь насчет Фэйт Ашер. Как она туда попала, когда приехала, когда уехала, что случилось с новорожденным — в общем, все, что сможешь. Понял?

— Если меня пустят внутрь, сэр. Просто уточняю, что сейчас туда посетители валом валят. Минимум десяток репортеров, не говоря уже о копах. Мне искать что-то конкретное?

— Да. Вчера утром ты сказал, что мужчина, знакомый тебе под именем Остин Байн, позвонил и попросил тебя подменить его на вечеринке. Сегодня же мистер Лэйдлоу заявил, что мужчина по имени Остин Байн, племянник миссис Робилотти, однажды побывал с поручением в Грантэм-Хаусе. Полагаю, это один и тот же человек.

— Сдается мне, вы правы. — Я скрестил ноги. — С вашего разрешения, я тоже хочу быть правым, хотя бы время от времени. Остин Байн уже приходил мне на ум. Я спросил насчет конкретики просто из вежливости. Мне отлично известны ваша наблюдательность и память, нет нужды показывать их лишний раз и тем меня задевать... Что вы фыркаете?

— Ты вдруг собрался просить у меня разрешения? Смешно. Знаешь, как найти мистера Байна?

Я ответил утвердительно и, прежде чем вернуться за машинку, набрал номер Остина. Трубку никто не снял. В следующие полтора часа я четырежды отрывался от печатания, чтобы взяться за телефон, но безуспешно. Подоспело время обеда. Вулф не терпел ни малейших помех поглощению пищи, а раз мы обедали вместе, мои отлучки из-за стола обыкновенно воспринимались именно как помехи, и он злился, но на сей раз у меня было оправдание. Трижды за обед я безрезультатно отлучался позвонить Байну и попробовал снова, когда мы доели печеные груши, перешли в кабинет и Фриц принес кофе. Для себя я решил, что смирюсь с неудачей лишь после тринадцати длинных гудков в трубке, однако уже на десятом в дверь позвонили и Фриц сообщил, что прибыл Сол Пензер. Фред и Орри подошли минутой позже.

Эта троица — Вулф неизменно привлекал их, когда нам требовалось больше глаз, ушей и ног, — относилась к числу лучших в своем деле. Вообще-то, Сол Пензер, коротышка с крупным носом, никогда не носивший шляпы, а в скверную погоду соглашавшийся на кепку, выделялся среди всех троих. Он мог бы открыть свою контору, нанять служащих и неплохо зарабатывать, но тогда у него не осталось бы времени бренчать на пианино, играть в пинокль [6] или предаваться чтению, поэтому он предпочитал работать по найму за семьдесят баксов в сутки. Фред Даркин, крупный и лысый, был не без недостатков, но стоил как минимум вдвое меньше Сола и прекрасно выполнял поручения, если внятно объяснить, что от него требуется. А будь Орри Кэтер настолько же умным, насколько он был смелым и красивым, то мог бы нанимать людей к себе на работу, а не наниматься самому, и тогда Вулфу пришлось бы подыскивать замену, что непросто, ведь хорошие оперативники на дороге не валяются.

Они уселись в желтые кресла, лицом к Вулфу. В последний раз мы встречались два месяца назад, поэтому не обошлось без положенных проявлений вежливости и рукопожатий. Эти трое принадлежали к числу тех девяти или десяти людей, которым Вулф сам протягивает руку. Сол и Орри попросили кофе, а Фред высказался за пиво.

Вулф пригубил свой кофе, поставил чашку и внимательно оглядел помощников:

— Меня подрядили найти объяснения тому, что на первый взгляд объяснения не имеет.

Фред Даркин нахмурился, пытаясь осознать услышанное. Он давным-давно решил для себя, что в каждом звуке, издаваемом Вулфом, содержится глубокая истина, и потому искал ее в малейшем сотрясении воздуха. Орри Кэтер улыбнулся, показывая, что понял и оценил шутку. А Сол Пензер ответил:

— Раз его нет, значит надо придумать.

Вулф согласно кивнул:

— Быть может, Сол, и до этого дойдет. Или я попросту брошу дело. Обыкновенно, как вы знаете, я даю вам конкретные задания, но сейчас придется обрисовать общую картину и изложить предысторию. Нам предстоит расследовать смерть женщины по имени Фэйт Ашер, которая выпила отравленное шампанское на приеме в особняке миссис Роберт Робилотти. Полагаю, вы об этом слышали.

Все трое подтвердили.

Вулф снова отпил кофе:

— Вам нужно узнать все то, что известно мне, за исключением личности моего клиента. Вчера утром Арчи позвонил один его знакомый, человек по имени Остин Байн, племянник миссис Робилотти. Он попросил Арчи...

Мое присутствие в ближайшие несколько минут явно не требовалось, и я подумал, что надо бы снова позвонить Байну. Я вышел на кухню и набрал номер с аппарата, стоявшего там. После пяти гудков мне показалось, что и на сей раз попытка обречена, но тут трубку все-таки сняли.

— Байн? — уточнил я. — Мозгляк Байн?

— Кто это?

— Арчи Гудвин.

— А-а, приветствую! Я так и думал, что ты позвонишь. Будешь проклинать на все лады за то, что я втянул тебя в эту заваруху. Ну давай не стесняйся. Я сполна заслужил.

— Хотел бы, но я звоню по другому поводу. Ты обещал оказать мне ответную услугу — помнишь? — и завтра будет очень кстати. Я хочу съездить в Грантэм-Хаус и с кем-нибудь там потолковать, лучше всего с дамой, которая им заведует. Наверняка сейчас приют ломится от посетителей, и они могут меня не впустить. Замолви за меня словечко, будь добр, по телефону или письменно. А можешь и со мной поехать. Как тебе?

В трубке помолчали, потом осторожно спросили:

— А с чего ты взял, что мое слово будет иметь вес?

— Ты же племянник миссис Робилотти. И кто-то — забыл кто — говорил, что она посылала тебя в приют с поручениями.

Снова молчание.

— Что тебе нужно, Гудвин? О чем ты хочешь поговорить с заведующей?

— Меня кое-что интересует. Полиция задавала мне вопросы, потому что я по твоей милости угодил в заваруху прошлой ночью, и эти вопросы заставили меня задуматься.

— Что за вопросы?

— Долгая история. Без подробностей скажу только, что я любопытен от природы, потому и подался в частные сыщики. Может, я пытаюсь припугнуть клиента, а? Короче, я не прошу тебя присутствовать при смерти от яда, как ты подсуропил мне, сам того не ведая, признаю. Я лишь прошу тебя им позвонить.

— Не могу, Арчи.

— Вот как? Почему?

— Я не в том положении. Со стороны это будет... словно я... Нет, не могу, и не проси.

— Ладно, забыли. Тогда утоли мое любопытство в другом отношении. Я же сказал, что от природы любознательный. Колись, почему ты вызвал меня себе на подмену якобы из-за простуды, а ведь никакой простуды у тебя в помине не было — во всяком случае, такой сильной, как ты норовил изобразить. Я не рассказал копам насчет твоей мнимой болезни, но, если заупрямишься сейчас, могу и рассказать. Валяй, я жду.

— Ты спятил, Гудвин! Я и вправду простыл. Кто говорит, что я притворялся?

— Чушь! Ну береги себя. Жди в гости меня или копов.

В трубке снова помолчали, всего мгновение.

— Не вешай трубку, Арчи.

— Почему? Хочешь что-то сказать?

— Я готов встретиться и поговорить, но не могу уйти отсюда, потому что ожидаю телефонного звонка. Может, заглянешь ко мне?

— К тебе — это куда?

— В мою квартиру. Дом восемьдесят семь по Боуден-стрит, это Гринвич-Виллидж, два квартала к югу от...

— Я знаю, где это. Буду через двадцать минут. А ты пока прими аспирин.

Когда я повесил трубку, Фриц, стоявший у раковины, довольно заметил:

— Как я и думал, Арчи, у нас появился клиент, раз уж ты влез в это дело.

Я ответил, что мне нужно подумать, похвала это или упрек, и отправился в кабинет уведомить шефа и прочих, что временно пусть на меня не рассчитывают.

---

Глава 7

Нельзя было и предположить, как выглядел дом 87 по Боуден-стрит несколько лет назад (в таких-то окрестностях, сами посудите), но кто-то явно вложил в него немного денег, к тому же и внутри он был вполне ничего. Плиточный пол красиво отливал темно-зеленым, стены были того же цвета, но чуть светлее, а обрамление дверей лифта для самостоятельного подъема на верхние этажи тускло сверкало алюминием. Получив указания по домофону, я вошел в лифт и нажал на кнопку пятого этажа.

Байн встретил меня на лестничной площадке и проводил в квартиру. Взяв у меня пальто и шляпу, он жестом пригласил идти дальше, и я очутился в комнате, в которую с удовольствием переселюсь, когда Вулф меня выгонит или я сам от него уйду; разве что я бы подправил кое-что по мелочи. Коврики и стулья точно такие, как мне нравится, со светом тоже все в порядке, а главное — никакого камина. Терпеть не могу камины. Байн усадил меня и спросил, хочу ли я чем-нибудь промочить горло. Я с благодарностью отказался, и он встал напротив — высокий, худой, руки безвольно болтаются, лицо туго обтянуто кожей.

— Да уж, в хорошенькое дельце я тебя втравил, — сказал он. — Мне чертовски жаль!

— Проехали, — ответил я. — Честно сказать, я слегка недоумевал, почему ты выбрал именно меня. Мой тебе бесплатный совет — здравый, хотя и бесплатный: когда в следующий раз станешь придумывать причину пропустить какую-то встречу, не переигрывай. Если притворяешься, что простыл, не изображай умирающего, просто скажи, что у тебя температура.

Он взял стул и уселся:

— По всей видимости, тебя не переубедить, но я не притворялся.

— Да брось! В конце концов, мало ли что я напридумывал, а? И потом, если бы понадобилось, я бы нашел доказательства: потолковал с теми, кто тебя видел и говорил с тобой в понедельник вечером, кто звонил тебе вчера, с теми, кто содержит этот милый домик в чистоте и уюте. Ну, сам понимаешь. Копы наверняка этим займутся, если выяснится, что им зачем-то нужны улики против тебя. Ты не хотел со мной встречаться, но, как только я обвинил тебя в притворстве, сразу передумал. В общем, предлагаю сменить тему.

— Ты вроде ничего не сказал копам...

— Верно. Это мой собственный вывод, и я ни с кем им не делился.

— Ни с кем? А с моей тетушкой?

— С ней я бы поделился в последнюю очередь. Как тебе мое одолжение, кстати?

— Большое спасибо, Арчи. Я так тебе признателен.

— Отлично! Людям нравится признательность. Лично я буду признателен, если ты перейдешь к делу.

— Хорошо. — Он свел руки за головой, как бы показывая, что в нашей беседе нет ничего необычного, просто разговор двух приятелей. — Не стану скрывать, я тоже попал в неприятности. Или попаду, если тебе того захочется. Ты как, стремишься увидеть, как я буду корчиться?

— Если ты умеешь корчиться — почему бы и нет? Выкладывай уже.

— Тебе всего-то и нужно, что пустить слух, будто я притворялся простуженным. Не важно, через кого, но этот слух доберется до моей тетушки — и я пропал. — Он расцепил руки и подался вперед. — Вот как все было. Я исправно ходил на эти треклятые ежегодные приемы в день рождения дяди последние три года — и понял, что сыт по горло. Когда тетка позвала меня снова, я попробовал отговориться, но она настаивала, а отказать впрямую я не мог по ряду причин. Вечером в понедельник я допоздна играл в покер, а вчера утром встал с больной головой и осознал, что никуда не хочу идти. Стал искать подмену, кого попало-то не позовешь. Первых двух кандидатов из моего списка в городе не было, следующие трое сказали, что у них свидание. Тогда я вспомнил про тебя. Я знал, что ты выпутаешься из любой ситуации, а с теткой вы уже встречались. Так что я позвонил тебе, а ты великодушно согласился. — Он выпрямился. — Так все и было. Этим утром я услышал новости о происшествии. Я сказал тебе, что мне чертовски жаль, и готов повторить. Мне и вправду безмерно жаль, но одновременно я безумно счастлив, что меня там не было. Опыт малоприятный, чего уж там, а я достаточно эгоистичен, чтобы радоваться своему отсутствию. Ты же меня понимаешь, верно?

— Ну да, приятель, понимаю, я и сам не в восторге. Мои поздравления твоему хитроумию.

— Спорю, ты и сам успел проклясть все на свете. Я позвал тебя, чтобы все объяснить, чтобы ты убедился, что история о мнимой простуде никому не принесет пользы. В первую очередь мне, конечно, когда она дойдет до тетки. Ты помнишь, как она воспринимает подобные выходки. Разозлится до чертиков.

— Не сомневаюсь, — кивнул я. — Похоже, у нас идеальный расклад. Тебе кое-что нужно от меня, а мне кое-что требуется от тебя. Красота! Предлагаю обмен. Я молчу про твою фальшивую простуду, а ты устраиваешь мне доступ в Грантэм-Хаус. Как фамилия заведующей? Ирвинг?

— Ирвин. Бланш Ирвин. — Он указательным пальцем почесал шею. — Обмен, говоришь?

— Ну да. Справедливо же.

— Справедливо, — согласился он. — Но я сказал тебе по телефону, что меня вряд ли послушают.

— Тогда я просил об услуге, а теперь предлагаю сделку.

Он снова почесал шею:

— Я мог бы помочь, наверное, если ты скажешь, что конкретно тебе нужно. Зачем тебе в приют?

— Из жадности. Деньги глаза застят. Мне предложили пятьсот долларов за откровенный рассказ о событиях прошлой ночи, и я хочу подкрепить историю подробностями. Этого миссис Ирвин передавать не надо. Она и без того наверняка утомилась прогонять репортеров. Просто скажи, что я твой друг и надежный человек, в тюрьме побывал всего пять раз.

— Это, конечно, все меняет, — засмеялся он. — Посмотришь, какое у нее будет лицо... — Улыбка исчезла. — Ладно... В забавном мире мы живем, Арчи. Девушка попадает в неприятности и видит единственный выход — покончить с собой, а ты своими глазами наблюдаешь, как она это проворачивает, потому что я уклонился от обязанностей кавалера, после чего тебе сулят пятьсот долларов за рассказ очевидца. Да, забавный мир. Выходит, я все-таки оказал тебе недурственную услугу.

Пришлось признать, что при таком повороте он как бы и прав. Байн добавил, что не прочь восславить забавный мир глотком крепкого, и предложил присоединиться, а я его поддержал. Он сходил за напитками и принес скотч с водой для меня и бурбон со льдом для себя. Мы выпили, после чего он снял трубку и лично позвонил миссис Ирвин в Грантэм-Хаус. Судя по разговору, он меня обманывал насчет своего якобы шаткого положения, поскольку просто сообщил, что будет благодарен, если она покажет приют его другу, и на этом все закончилось. Она сказала, что лучше приехать с утра, а не днем. Байн повесил трубку, и мы продолжили обсуждать забавный мир под виски и бурбон, а когда я уходил, мы уже успели сделать очередной шажок навстречу подлинному мужскому братству.

Дома выяснилось, что инструктаж закончен, троица удалилась, а Вулф сидит за столом с очередной книжкой из тех, которые, по его мнению, следовало бы прочесть и мне. «Достижение всеобщего мира через мировое право» Гренвилла Кларка и Луиса Б. Сона [7]. Дочитав абзац, Вулф отложил книгу и велел зарегистрировать выданную Солу, Фреду и Орри сумму на начальные расходы — по двести долларов каждому. Я достал из сейфа журнал учета, аккуратно все записал, запер сейф и спросил, нужно ли мне что-либо знать о поручениях, которые он раздал нашим оперативникам. Вулф ответил, что это подождет, намекая, что хотел бы вернуться к чтению, но поинтересовался моими планами. Я сообщил, что обо всем договорился и утром он меня не застанет, поскольку я уеду в Грантэм-Хаус до девяти.

— Теперь я зову Остина Байна Мозгляком, — поведал я. — Он ростом на дюйм выше шести футов и тощий как не знаю кто. Должен уточнить, что он сопротивлялся, и мне пришлось слегка надавить. Когда он звонил вчера, то усиленно притворялся, будто у него забита носоглотка, но это было именно притворство. Никакой простуды и в помине не было. Сегодня он сказал, что посещал приемы трижды, пресытился ими, а мне позвонил, когда отпали пять других кандидатур. Мы заключили сделку. Он пускает меня в Грантэм-Хаус, а я не выдаю его тетке. Похоже, он думает, что его тетка кусается.

— Нет ничего более жалкого, чем мужчина, боящийся женщины, — фыркнул Вулф. — Он вне подозрений?

— Пока воздержусь от ответа. Он не дурак и вполне мог знать, что кто-то собирается убить Фэйт Ашер, выдав ее смерть за самоубийство, а потому выбрал себе на замену человека наблюдательного и мозговитого, то есть меня. Теперь он рассчитывает через меня и с вашей помощью изловить убийцу, кем бы тот ни был. Или это все чушь, а он обыкновенный жалкий подкаблучник.

— Вы с ним не друзья?

— Нет, сэр. Знакомы, но не более того. Встречались разве что на вечеринках.

— Тогда тот факт, что он выбрал тебя, крайне многозначителен...

— Разумеется. Вот почему я к нему поехал. Понаблюдать за ним вживую. Есть и другие способы связаться с миссис Ирвин и проникнуть в Грантэм-Хаус.

— Но с выводами ты не торопишься.

— Нет, сэр. Вопросы остаются.

— Хорошо. Женщин боится... Пф! — Он снова взял книгу, а я направился на кухню за стаканом молока.

В восемь двадцать утром в четверг я уже катил на «хероне» 1957 года выпуска по Сорок шестой улице в сторону Вестсайдского шоссе. Покупка этого седана год назад привела к спору, который тянулся до сих пор. Вулф оплатил приобретение машины, а водил я и потому хотел иметь такую, которую при необходимости мог бы бросить в крутой разворот. Это желание противоречило стойкому убеждению Вулфа, будто всякий, кто сидит в движущейся повозке, подвергает себя смертельной опасности, причем степень этой опасности обратно пропорциональна размерам автомобиля. Наверное, по-настоящему он расслабился бы разве что в сорокатонном грузовике. В общем, мы обзавелись «хероном», и я охотно признаю, что у меня нет претензий к машине, не считая ее размеров.

Вскоре я получил доказательства того, о чем слышал и читал: сорокавосьмичасовой дождь в Нью-Йорке чуть севернее превратился в снегопад. У развязки Хоторн-серкл снег уже лежал по обочинам, а чем дальше я катил по Таконик-парквей, тем белее становилось вокруг. Солнце светило ярко, снежные наносы и речные берега бликовали, и было даже приятно преодолевать приветы подзабытой зимы, мчась по асфальту на скорости пятьдесят восемь миль в час, когда сугробы высотой в четыре-пять футов проносятся мимо в каких-то дюймах от колес. Когда я свернул с шоссе на второстепенную дорогу по холмам, следующие несколько миль дались труднее, а на территории приюта, куда я въехал между двумя каменными столбами — с табличкой «Грантэм-Хаус» на одном из них, — узкая извилистая дорожка вела вверх по склону холма, и после резкого поворота одно колесо царапнуло наст.

За следующим поворотом я притормозил. Путь оказался перекрыт — но не снегом. Передо мной, поперек дороги, выстроились девять или десять девиц, все краснощекие и ясноглазые, в разнообразных куртках и пальто, но без шляп, кто-то в перчатках, а кто и с голыми руками. В любом другом месте они сошли бы за стайку старшеклассниц, вот только эти поголовно были полноваты в талии. Они стояли и белозубо улыбались.

Я опустил боковое стекло и высунул голову наружу:

— Доброе утро. Что прикажете делать?

Одна из девиц, русая и лохматая — виднелась лишь средняя часть лица, — крикнула в ответ:

— Вы из какой газеты?

— Я вообще не из газеты. Сам их не люблю. Меня прислали с поручением. Как, пройдете мимо машины?

Вперед выдвинулась другая девица, блондинка.

— Беда в том, что вы прямо посреди дороги. Если прижметесь к краю, мы, может, и протиснемся. — Она обернулась и скомандовала: — Назад! Дайте ему место.

Девушки подчинились. Когда они отошли достаточно далеко, я медленно двинулся вперед и правее, пока не уперся бампером в сугроб. Девушки закричали, что этого хватит, и пошли по дорожке цепочкой. Дойдя до переднего бампера, они дружно развернулись, все до единой — клянусь! — и, на мой взгляд, это была тактическая ошибка, ведь поперек они шире, чем спереди или сзади. Кроме того, им следовало двигаться спиной к машине и лицом к заносу, но они предпочитали смотреть на меня. Парочка дружелюбно что-то прощебетала, а девица с острым подбородком и пляшущими черными глазами даже тронула меня за нос. Снова высунув голову в окно, я удостоверился, что все прошли, помахал на прощание и осторожно надавил на педаль газа.

Грантэм-Хаус, некогда чей-то особняк, раскинулся на добрый акр в окружении вечнозеленых пород, чья хвоя была усыпана снегом, и деревьев, голые ветки которых напоминали унылые костяки. Перед крыльцом была расчищена площадка, настолько узкая, что ее едва хватило для разворота, и там я бросил машину. Поднялся на террасу, открыл дверь, пересек вестибюль и очутился в холле размером с гостиную в доме миссис Робилотти. Старик, явно за восемьдесят, подковылял ко мне и проскрипел:

— Как вас звать?

Я ответил. Он сообщил, что миссис Ирвин меня ожидает, и провел в помещение поменьше, где за столом сидела какая-то женщина. Стоило мне войти, как она резко произнесла:

— Ради всего святого, скажите, что вы не задавили моих подопечных.

— Даже не поцарапал, — заверил я. — Остановился и пропустил.

— Спасибо. — Взмахом руки она указала на кресло. — Присаживайтесь. Снег так и норовит нас накрыть, но девушкам нужны свежий воздух и физические упражнения. Вы репортер?

Я ответил отрицательно и собирался рассказать, кто я такой, но она мне не позволила.

— Мистер Байн сказал, что вас зовут Арчи Гудвин и вы его друг. Если верить газетам, на приеме в доме миссис Робилотти был некий Арчи Гудвин. Это вы?

Вот тут она меня уела. С туго стянутыми, кое-где седыми волосами, ладной невысокой фигуркой и широко расставленными карими глазами, взиравшими строго и внимательно, она напомнила мне мисс Кларк, мою школьную учительницу геометрии в Огайо. А мисс Кларк постоянно меня уедала. Обычно я выжидал, пока она не решит, как со мной обойтись. А сейчас следовало определиться, признавать, что я — это я, или нет.

— Да — сказал я, — каюсь. Еще в газетах пишут, что я работаю на частного детектива по имени Ниро Вулф.

— Читала. Вы тоже детектив?

Она явно предпочитала говорить без околичностей. Как и мисс Кларк. Оставалось надеяться, что я успел вырасти и набраться мужества, чтобы перестать бояться женщин.

— Лучшим ответом на этот вопрос будет объяснение причин моего приезда. Вы знаете, что произошло на той вечеринке, и знаете, что я там был. Почти все думают, что Фэйт Ашер совершила самоубийство. У меня сложилось впечатление, что полиция склоняется к такому мнению. Но на основании того, что я видел своими глазами, и того, чего не видел, я усомнился в правильности этого вывода. Лично я считаю, что ее убили, а если так, мне претит мысль, что виновник может ускользнуть безнаказанным. Но прежде чем кричать о своих подозрениях на публике, мне нужно кое-что проверить, и я счел, что логичнее всего начать с вас. Кому, как не вам, знать подноготную Фэйт Ашер?

— Понятно. — Она села прямо, не отрывая от меня пристального взгляда. — Вы у нас рыцарь в сверкающих доспехах и с пером в шлеме.

— Вовсе нет. С пером я смотрюсь глупо. Просто моя гордость уязвлена. Я профессиональный сыщик, стараюсь честно выполнять свою работу, а кто-то совершил преступление прямо у меня на глазах. По-вашему, это могло мне понравиться?

— Почему вы думаете, что ее убили?

— Как я уже сказал, на основании того, что видел и чего не видел. Наблюдательность. Если не возражаете, более глубоко я предпочел бы не вдаваться.

— У профессионалов свои секреты, — кивнула она. — Как и у меня, я ведь медик по образованию. Вас прислала миссис Робилотти?

Тут я не медлил ни секунды. Грантэм-Хаус не зависел от миссис Робилотти, поскольку средства на содержание приюта выделялись по завещанию Альберта Грантэма, и я готов был поставить десять к одному, что правильно угадал отношение миссис Ирвин к тетке Остина Байна. Так что я выпалил:

— Упаси боже! Самоубийства в ее гостиной ей вполне хватило. Если она узнает, что я пытаюсь доказать, будто девушку убили, с ней случится припадок.

— У миссис Робилотти припадков не бывает, мистер Гудвин.

— Ну, вы знаете ее лучше. И потом, все когда-нибудь случается в первый раз. Конечно, вы вправе меня вытурить. Если вы, как и она, считаете, что имело место самоубийство, значит я зря истратил прорву бензина, добираясь сюда.

Она смерила меня взглядом.

— Нет, я так не считаю, — просто сказала она.

— Рад за вас.

Она вздернула подбородок:

— Не вижу причин, по которым я не могла бы рассказать вам то, что сообщила полиции. Возможно, Фэйт и вправду покончила с собой, но я в этом сомневаюсь. Я хорошо знаю своих подопечных, а она провела здесь почти пять месяцев, и самоубийство кажется мне нелепостью. Я знаю о флакончике с ядом в ее сумке. Сама она мне не говорила, но одна из девушек заметила и сказала. Я долго думала, как поступить, отбирать яд или не отбирать. В конце концов решила, что оставлю, ибо попытка его забрать грозила скандалом. Пока яд был при Фэйт, пока она ходила с ним повсюду и рассуждала, что однажды им воспользуется, это позволяло ей выпускать пар в словах, а если отнять, она стала бы искать иные способы, и поди догадайся, чем в итоге все могло закончиться. Честно говоря, версия самоубийства меня смущает и потому, что яд был при ней.

— Полиция ваш довод вряд ли оценила, — усмехнулся я.

— Разумеется. Другая причина для сомнений состоит в том, что надумай Фэйт уйти из жизни, то не стала бы этого делать на той вечеринке, в такой многочисленной компании. Она подыскала бы укромное местечко, спряталась бы в темноте — и оставила бы мне прощальную записку. Она знала, как я отношусь к своим девочкам, понимала, какую боль мне причинит, и потому без записки не ушла бы. Кроме того, внешность обманчива, и характер у нее был достаточно жесткий. Флакон с ядом был для нее врагом, которого она намеревалась одолеть. Это смерть, а смерть нужно победить. Эта черта ее личности порой проглядывала в блеске глаз. Видели бы вы, как они сверкали!

— Я видел во вторник вечером, когда танцевал с ней.

— Значит, она была собой и точно себя не убивала! Но как вы собираетесь это доказать?

— Не знаю. Доказательств у меня нет. Придется доказывать убийство, во всяком случае попытаться. Если не она подсыпала отраву себе в шампанское, выходит, это сделал кто-то другой. Но кто? Вот вопрос.

— О! — Глаза миссис Ирвин расширились. — Пресвятые небеса! Это же очевидно, но поверьте, мистер Гудвин, я почему-то об этом не подумала. Все твердила себе, что Фэйт не могла совершить самоубийство, и на том стояла. — Она поджала губы, печально покачала головой. — Не могу поверить! Желаю вам успеха и, безусловно, помогу, если это в моих силах.

— Вы уже помогли, — заверил я, — но никакая помощь лишней не будет. Хотелось бы задать несколько вопросов. Можно? Вы читали газеты, и вам известно, кто присутствовал на приеме во вторник вечером. Три другие девушки — Хелен Ярмис, Этель Варр и Роуз Таттл. Они ведь находились здесь одновременно с Фэйт Ашер, верно?

— Верно. Сроки их пребывания накладывались друг на друга. Хелен и Этель прибыли на месяц раньше, а Роуз появилась за шесть недель до отъезда Фэйт.

— Они раньше были знакомы?

— Нет. Я не спрашивала — обычно я стараюсь как можно реже тревожить девушек расспросами, — но ничто не указывало на их знакомство до приюта, а в этих стенах мало что может от меня укрыться.

— Между ними и Фэйт не было каких-то разногласий?

Заведующая улыбнулась:

— Бросьте, мистер Гудвин. Я обещала вам помочь, если смогу, но это просто смехотворно. Девушки, естественно, ссорятся и мирятся, но, уверяю, никакая ссора не могла бы заронить ненависть к Фэйт в сердца Хелен, Этель или Роуз. Я бы узнала об этом заблаговременно и приняла бы меры.

— Ладно. Если ни одна не причастна, глянем в другую сторону. Трое гостей-мужчин: Эдвин Лэйдлоу, Пол Шустер и Беверли Кент. Вы с ними прежде сталкивались?

— Нет. Даже имен никогда не слышала.

— И ничего о них не знаете?

— Помилуйте, откуда?

— А что насчет Сесила Грантэма?

— Я не видела его несколько лет. Отец привозил его дважды — нет, трижды — на наши летние пикники, еще подростком. После смерти отца он год пробыл членом правления Грантэм-Хауса, но потом подал в отставку.

— Вам известно о каких-либо отношениях Сесила с Фэйт Ашер?

— Нет.

— Что скажете о Роберте Робилотти?

— Я видела его всего раз, больше двух лет назад, когда он приехал на праздник в честь Дня благодарения вместе с миссис Робилотти. Играл на фортепиано для девушек, пел с ними песенки. Когда миссис Робилотти собралась уезжать, девушки не хотели его отпускать. Я же испытывала смешанные чувства.

— Догадываюсь. Фэйт Ашер тогда в приюте не было?

— Нет.

— Так, мужчины закончились. Кто следующий — Селия Грантэм?

— Когда-то мы были с ней близки. Год или около того после колледжа она часто приезжала сюда, три или четыре раза в месяц, чтобы обучать девушек и разговаривать с ними, но потом внезапно перестала. Она была действительно полезна, и девушки ее любили. У нее неплохие задатки — есть или были, — но девица она взбалмошная. Мы не виделись уже четыре года. Меня так и подмывает кое-что добавить...

— Не тушуйтесь.

— Опасаюсь, что вы неправильно меня поймете, ну да ладно. Вы ищете убийцу, а Селия вполне способна на убийство, если вобьет себе в голову, что иначе ей цели не добиться. Она признаёт единственную дисциплину — ту, которую налагает на себя сама. Но не могу вообразить, что побудило бы ее убить Фэйт Ашер. Повторю, мы не виделись с ней четыре года.

— Значит, если она где-то сталкивалась с Фэйт Ашер, вы о том не знали. Ну и напоследок у нас миссис Робилотти.

— Что ж, — заведующая опять улыбнулась, — она — миссис Робилотти, и этим все сказано.

Я усмехнулся в ответ:

— Согласен. Вы точно с ней знакомы. Но раньше она звалась миссис Альберт Грантэм, и мне не терпится кое-что уточнить.

— Спрашивайте.

— Теперь я опасаюсь, что вы неправильно меня поймете. Почему-то мне кажется, что, появись у вас хотя бы тень подозрения, будто миссис Робилотти могла убить Фэйт Ашер, вы бы сразу сказали. Но все равно спрошу: как насчет таких подозрений?

— Щекотливый вопрос, мистер Гудвин. Но мне нечего скрывать. Таких подозрений у меня нет. С самой кончины мистера Грантэма миссис Робилотти навещает нас ежемесячно, кроме тех периодов, когда отбывает в путешествие, но нельзя сказать, чтобы она ладила с девушками или они с ней, если на то пошло. Конечно, она приезжала в приют, когда здесь была Фэйт, но, насколько мне известно, они не разговаривали один на один, все беседы были групповыми. В общем, мой ответ на ваш вопрос — нет.

— Кто выбирает, кого из девушек пригласить на ежегодный прием в честь дня рождения Грантэма?

— При жизни мистера Грантэма отбирала я. Первые несколько лет после его смерти этим ведала миссис Грантэм, а я снабжала ее необходимыми сведениями. Последние два года она передоверила эту обязанность мистеру Байну, а он советуется со мной.

— Правда? Мозгляк об этом не упоминал.

— Мозгляк?

— Мистер Байн. Мы называем его так в дружеском кругу. Обязательно у него спрошу. Вас не затруднит пояснить, как происходит отбор? Он что, просто называет имена по порядку и интересуется вашим мнением?

— Нет. Я составляю список, включая туда прежде всего девушек, прибывших в прошлом году, указываю, кто они такие, пишу свои замечания, а мистер Байн выбирает из этого списка. Я отношусь к этой задаче крайне вдумчиво. Некоторым девушкам будет не по себе в таком окружении. А чем руководствуется сам мистер Байн, мне неведомо.

— Спрошу у него. — Я положил ладонь на стол. — А теперь главное. Если и вправду желаете мне помочь, буду бесконечно благодарен. Вполне возможно, что история, которая завершилась гибелью Фэйт Ашер, началась до того, как девушка прибыла сюда. Или что-то случилось уже после ее отъезда, но об этом вы знать, конечно, не можете. Она провела тут почти пять месяцев. Вы сказали, что стараетесь не бередить девичьи сердца расспросами о прошлом, но ведь они сами должны с вами многим делиться. Разве я ошибаюсь?

— Некоторые склонны к откровенности.

— О том и речь. Разумеется, вы строго блюдете эти тайны. Но Фэйт мертва, а вы обещали помочь, если это будет в ваших силах. Что она вам рассказывала? Быть может, называла имя того мужчины, из-за которого очутилась здесь? Нет?

Без этого вопроса было не обойтись. Миссис Ирвин слишком умна, чтобы не отдавать себе отчета в том, что перво-наперво любой детектив захочет покопаться в прошлом Фэйт Ашер. Не задай я этот вопрос, она, чего доброго, примется гадать о причинах моей сдержанности и, не исключено, сообразит, что я многое знаю. Вряд ли, впрочем, ей известно что-то важное, судя по тому, как она отреагировала на имя Эдвина Лэйдлоу, о котором, по ее словам, никогда не слышала.

— Нет, — сказала она. — Фэйт ни словечком о том не обмолвилась, и я сомневаюсь, что она откровенничала с другими девушками.

— Но что-то же она вам рассказывала?

— Немногое. Применительно к фактам из жизни, людям, с которыми была знакома, и своим былым поступкам — практически ничего. Но мы часто беседовали, да, и у меня постепенно сложились два предположения относительно ее прошлого. Нет, даже три. Во-первых, с мужчиной она была один-единственный раз, и роман оказался недолгим. Во-вторых, она не знала своего отца и, похоже, не представляла, кем он был. В-третьих, ее мать жива, и Фэйт ее ненавидела. Хотя, пожалуй, «ненависть» — чересчур сильное слово. Она была не из тех, кто способен ненавидеть. Наверное, правильнее сказать — «испытывала отвращение». Вот к таким трем выводам я пришла, но сама она впрямую ничего подобного не говорила, а большего о ее прошлом я не знаю.

— Как зовут ее мать?

— Она не произносила имени. Фактами я не располагаю, я же сказала.

— Как она попала в Грантэм-Хаус?

— Пришла в марте, ровно год назад. Была на седьмом месяце. Без звонка, без письма — просто пришла, и все. Сказала, что прочитала о нашем приюте в журнале и запомнила эту статью. Ребенок родился восемнадцатого мая. — Миссис Ирвин улыбнулась. — Нет, я не помню наизусть все даты всех рождений, но эту специально проверила для полиции.

— А ребенок не может быть замешан в случившемся? В ее гибели, я хочу сказать? Может, кто-то сильно желал его усыновить?..

— Ни в малейшей степени. Исключено. Поверьте мне на слово, но так и есть.

— К ней кто-нибудь приходил?

— Нет. Никто.

— Вы говорите, она прожила тут пять месяцев. Получается, ушла в августе? За ней кто-нибудь приехал?

— Нет. Обычно девушки не задерживаются надолго после рождения ребенка, но Фэйт роды дались нелегко, и ей требовалось набраться сил. И да, за ней приехали — миссис Джеймс Роббинс, член нашего правления. Она отвезла Фэйт в Нью-Йорк. Миссис Роббинс подыскала ей работу в мебельном магазине «Бервик» и договорилась, что она будет жить с другой выпускницей нашего приюта Хелен Ярмис. Вы знаете, что Хелен была во вторник на той же вечеринке. Она может сообщить... Да, Дора?

Я повернул голову. В дверях, держась за ручку, стояла женщина средних лет, слегка полноватая и в синей униформе.

— Простите, что встреваю, доктор, — извинилась она, — но у Кэтрин, похоже, вот-вот начнется. Уже четыре раза схватки были, с девяти часов, а последняя и вовсе двадцать минут назад.

Миссис Ирвин тут же вскочила. К тому времени, когда она поравнялась со мной, я тоже успел встать и ответил на рукопожатие.

— Быть может, это ложные схватки, но мне нужно убедиться. Повторяю, мистер Гудвин, я желаю вам успеха, несмотря на сомнительность ситуации. Не завидую вашей работе, но желаю вам удачи. Прошу прощения, что вынуждена вас покинуть.

Я учтиво поклонился. Хотелось бросить ей вслед, что моя работа всяко лучше, чем у нее или у Кэтрин, но я сдержался. Беря со стула пальто, я вдруг сообразил, что если она провела здесь пятнадцать лет, то при одних родах в среднем в неделю ребенок Кэтрин будет для нее тридцать четвертым, а при двух в месяц — тридцать шестым по счету... По дороге к машине мне было о чем поразмыслить. Если на обратном пути я снова столкнусь с теми девушками, придется повторять маневр, причем я буду ехать вниз, а они — идти вверх. Опять будут тереться о ручки машины... К счастью, когда я завел мотор, девушки как раз высыпали из прохода между сугробами на расчищенную площадку. Одна прощебетала: «Ой, вы уже уезжаете?», а другая крикнула: «Почему бы вам не остаться на ланч?» Я пообещал заглянуть как-нибудь потом и порадовался, что развернул машину, когда парковался. Возникло желание сообщить им, что Кэтрин готова рожать, и посмотреть, как они это воспримут, но я решил, что это будет нетактично. Когда дорога освободилась, я нажал на газ и поехал прочь. Единственная из девушек не пожелала мне доброго пути, потому что чересчур запыхалась.

---

Глава 8

Когда к нам в кабинет заглядывают гости, я стараюсь оказаться на месте, даже если разговор предполагается не слишком важный или прибыльный, но на сей раз я опоздал на пять минут. Я вернулся домой в шесть ноль пять, Вулф восседал за столом, Орри Кэтер занимал мое кресло, а Хелен Ярмис, Этель Варр и Роуз Таттл расположились в желтых креслах, лицом к Вулфу. Стоило мне войти, как Орри поднялся и пересел на диван. Он до сих пор не до конца расстался с фантазией, будто однажды мои кресло и стол могут перейти в его владение, а потому любил посиживать там в мое отсутствие.

Нет, дорога из Грантэм-Хауса не отняла у меня шесть часов. Я успел вернуться к ланчу, поел — все было теплое, спасибо Фрицу — и в подробностях пересказал Вулфу свою беседу с миссис Ирвин. Он скептически отнесся к моему утверждению, что заведующая мыслит трезво и говорила откровенно. В его представлении всякая женщина обладает некой умственной червоточинкой, но ему пришлось согласиться, опираясь на мой рассказ, что миссис Ирвин рассуждала здраво, дала несколько намеков, которые могут нам пригодиться, и как бы невзначай бросила тень вины на Остина Байна. Мне явно следовало продолжить дружеское общение с Мозгляком. Я позвонил ему, но трубку никто не брал. Не исключено, что он просто не подходил к телефону, поэтому я прогулялся по солнышку — сначала в банк, обналичить чек Лэйдлоу, а затем к дому 87 по Боуден-стрит.

Домофон в квартире Байна не откликался. Вулфу перед уходом я сказал, что у меня полным-полно отмычек и, если Байна нет дома, я мог бы осмотреться в квартире, но Вулф запретил — дескать, настолько сильно мы Мозгляка пока не подозреваем. Поэтому целый час с четвертью я проторчал в подъезде дома напротив. Такова наиболее утомительная часть нашей работы: приходится кого-то дожидаться, не имея ни малейшего понятия, когда этот кто-то пожалует, причем заранее неизвестно, будет ли толк от встречи, когда та все-таки состоится.

Было двадцать минут шестого, когда перед домом 87 притормозило такси. Из машины выбрался Байн. Он расплатился с водителем, и тут-то я его и перехватил.

— У нас с тобой духовная связь, — сообщил я ему. — Едва возникло желание тебя повидать, как — ба! — ты уже здесь.

О былом мужском братстве речи не шло — он глядел холодно, как на чужака.

— Какого дьявола!.. — Усилием воли он сдержался. — Идем наверх.

Даже его манеры изменились. В лифт он вошел первым, а в квартире, куда пропустил меня впереди себя, я был вынужден самостоятельно избавляться от пальто и шляпы. В комнате, только я уместил седалище на стуле, он требовательно спросил:

— Что за дребедень насчет убийства?

— Слово «дребедень» меня задевает. В детстве у нас в Огайо его употребляли совсем в другом смысле. Как-то я залез в словарь и выяснил...

— Хватит! — перебил он. — Тетка сказала, что ты утверждаешь, будто Фэйт Ашер была убита. Поэтому полиция отказывается признавать ее смерть самоубийством. Но ведь ты прекрасно знаешь, что она покончила с собой. Зачем тебе эти затяжки времени?

— Никаких затяжек. — Я заложил руки за голову, показывая, что у нас с ним мирный и честный приятельский треп. — Послушай, Мозгляк, ты не коп и не окружной прокурор. Им я сообщил под расписку все, что видел и слышал на приеме во вторник вечером, а если тебе хочется узнать, почему полиция не спешит с официальным заявлением, спрашивай у прокурора. Уж поверь, я бы полиции врать не стал, обычно это боком выходит, но с тобой сейчас спорить не собираюсь.

— Что ты им наговорил?

Я покачал головой:

— Спрашивай у копов. А я скажу тебе вот что: если лишь мои показания, и ничего больше, мешают им объявить о самоубийстве, то меня сделают козлом отпущения. Назначат виноватым во всем. Мне это совсем не нравится, но так оно складывается... В общем, я решил кое-что проверить. Потому и побывал у миссис Ирвин в Грантэм-Хаусе. Я тебе говорил, мне предложили пятьсот долларов за рассказ о смерти Фэйт Ашер, и предложение остается в силе, но главное, что меня сейчас интересует, — это не причастен ли кто-нибудь из гостей с вечеринки к убийству девушки. Если кто-то и вправду намеревался убить ее на приеме, то должен был убедиться, что ее точно позовут. Я выяснил у миссис Ирвин, как именно Фэйт Ашер пригласили и кто это сделал. — Я широко улыбнулся. — В общем, я спросил, она ответила, и обнаружилось кое-что любопытное: девушек отбирал ты, но тебя самого на приеме не было. Ты даже притворился больным, чтобы не ходить на вечеринку. К слову, я обещал никому не рассказывать и пока не рассказал.

Мне показалось нелишним все же напомнить ему о крепком мужском братстве.

— Ну да, приберегаешь для удобного случая, — отмахнулся он. — Что касается моей роли в приглашении Фэйт Ашер, миссис Ирвин, полагаю, объяснила тебе, как все происходило. Я знаю, что полиции она уже рассказала. Она выдала мне список с именами, и я всего-навсего выбрал четыре имени из этого списка. К твоему сведению, сюда я прибыл прямиком из офиса окружного прокурора, где излагал ровно то же самое. Там я сказал и тебе повторю, что лично с этими девушками я незнаком. По совету миссис Ирвин я выбрал из списка тех, кто выглядел предпочтительнее.

— Этот список сохранился? Он у тебя?

— Был у меня, но помощник прокурора его забрал. Тип по фамилии Мандельбаум. Если хорошенько попросишь, он тебе покажет.

Я проигнорировал подколку.

— Ладно, допустим, Фэйт Ашер ты выбрал по чужим советам, но все равно как-то подозрительно попахивает, учитывая, что тебя не было на вечеринке. Кто-нибудь был с тобой рядом, когда ты выбирал девушек? Может, кто-то ткнул пальцем и сказал тебе: «Глянь, какое чудное имечко, Фэйт, понимаешь, Ашер! Почему бы ее не позвать?» А, Байн?

— Я был один. Выбирал вон там. — Он показал пальцем. — За столом.

— Тогда этот пункт вычеркиваем. — Я разочарованно вздохнул. — Если не возражаешь, еще вопрос. Когда я ехал домой из Грантэм-Хауса, мне пришло в голову одно соображение. Ты приложил определенные усилия, подбирая девушек для вечеринки, но сам на нее не пошел. Простуду придумал, в трубку хрипел. Как-то не сходится. Не желаешь объяснить?

— Тебе? С какой стати?

— Ну объясни себе, а я послушаю.

— Тут нечего объяснять. Я подбирал девушек по поручению тетки. В прошлом году я тоже этим занимался. А насчет того, почему пропустил вечеринку, я тебе все рассказал вчера. — Он наклонил голову, отчего кожа на его скулах натянулась сильнее прежнего. — Какого черта?! На что ты намекаешь? Знаешь, что я думаю?

— Не знаю, но мне не терпится услышать.

Он помедлил:

— Я такого не планировал, честно. Я считал, что моя тетка... Ну если она вбила что-нибудь себе в голову, то эта мысль будет сидеть как заноза. По-моему, она не забыла твое дерзкое замечание. И уверена, что Вулф заломил несусветную цену за свои услуги, когда искал ее бриллианты. В общем, теперь она думает, что ты скормил историю про убийство полиции и окружному прокурору, желая доставить ей и ее гостям побольше неприятностей, чтобы она вызвалась внести крупную сумму и замять дело. Думает, что вы с Вулфом нарочно все состряпали, а когда деньги будут заплачены, ты сразу вспомнишь что-то такое, из-за чего полиция немедленно угомонится. Твоя очередь отвечать.

— Звучит красиво, — признал я, — но в этой теории есть одно упущение. Если я вспомню что-то, чего не было в моих показаниях, никакой взнос от твоей тетушки не вернет мне мою шкуру, ведь копы с окружным прокурором освежуют меня заживо. Передай тетке мою благодарность за щедрое предложение, но я вынужден отказаться.

— Я не говорил, что она тебе что-то предлагала. Ну что ты так вцепился в свои показания? Что в них такого важного?

Именно это его грызло — его, и Селию Грантэм, и Эдвина Лэйдлоу, а также, возможно, всех остальных. Байн распинался на эту тему добрых десять минут. До открытой попытки меня подкупить по собственной инициативе или по поручению тетки дело не дошло, однако все прочие способы он перепробовал — и к чувству локтя взывал, и добропорядочность пытался пробудить. Я бы позволил ему болтать дальше в надежде, что он ненароком может обронить нечто полезное, но я знал, что к шести часам к нам наведаются свидетели, при разговоре с которыми мне следует присутствовать. Когда я уходил, Байн настолько разозлился, что даже не счел нужным меня проводить.

Времени оставалось в обрез, а в центре города как раз начались обычные дневные заторы, так что я немного опоздал. В шесть ноль пять я выбрался из такси и взбежал на крыльцо. Если вам кажется, что в таком опоздании нет ничего страшного, позвольте напомнить: Вулфа я знаю лучше. Я видывал, как он вскакивает и скрывается в лифте просто потому, что женщина ударялась в слезы или срывалась на крик, а сегодня к нам должны были прийти сразу три женщины — Хелен Ярмис, Этель Варр и Роуз Таттл. Поди угадай, в каком душевном состоянии будет эта троица после общения с доблестными служителями правопорядка.

Потому-то я вздохнул с облегчением, когда вошел в кабинет и увидел, что все обстоит мирно: Вулф сидит за своим столом, девушки расположились напротив, а Орри занимает мой стул. Пока я здоровался с гостьями, он переместился на диван, и Вулф, дождавшись, когда я тоже сяду, обратился ко мне:

— Арчи, мы только успели познакомиться. Тебе есть что сообщить?

— Ничего срочного, сэр. Он по-прежнему боится женщин.

Вулф повернулся к нашим гостьям:

— Как я уже сказал, дамы, благодарю за согласие прийти. Принудить вас никто не вправе, и тем ценнее для меня ваша компания. Мистер Кэтер, передавая мое приглашение, должен был объяснить, что, как считает мистер Гудвин, во вторник вечером Фэйт Ашер была убита. Это обстоятельство вызвало некоторые затруднения в расследовании, и поэтому я счел необходимым посоветоваться с вами. Мистер Гудвин продолжает считать...

Роуз Таттл его перебила:

— Я говорила ему, что Фэйт может выпить яд прямо там, а он заверил меня, что присмотрит за ней и ничего не случится. А вот случилось! — В круглом лице и голубых глазах не было и следа вторничной веселости, она смотрела сурово, но все округлости никуда не делись, а стянутые в хвостик волосы задорно топорщились.

— Он мне докладывал, — кивнул Вулф, — но, по его словам, произошло вовсе не то, чего вы опасались. Он полагает, что кто-то подсыпал яд в шампанское мисс Ашер. Вы не согласны, мисс Таттл?

— Не знаю. Фэйт, конечно, могла покончить с собой, но видеть я ничего не видела. Мне столько вопросов назадавали, что я вообще теперь не знаю, что и думать.

— А вы, мисс Варр?

На всякий случай напомню: Этель Варр я бы выбрал в спутницы жизни на смотринах записных красавиц. Сейчас она сидела лицом к Вулфу, я смотрел на нее в профиль, и в солнечном свете, падавшем из окна, выражение ее личика, как ни удивительно, не менялось, но любоваться это не мешало, а головку она держала все так же гордо. Ее губки раздвинулись, снова сомкнулись, и она ответила:

— По-моему, — голос ее норовил дрогнуть, но она справилась, — Фэйт Ашер себя не убивала.

— Вот как, мисс Варр? Почему вы так думаете?

— Потому что я смотрела прямо на нее. Когда она взяла бокал с шампанским и отпила, я стояла рядом, беседовала с мистером Гудвином, и в разговоре как раз возникла пауза. Роуз поделилась и со мной своими опасениями насчет Фэйт и яда, мистер Гудвин наблюдал за ней, и я тоже наблюдала. Поэтому я уверена, что она ничего не сыпала себе в бокал, иначе я бы заметила. Полиция пыталась заставить меня признать, что я так говорю по наущению мистера Гудвина, но я повторяла им, что такого не было, что он вообще ничего мне не говорил в тот миг. Ему было не до того. — Она повернула голову, и выражение ее лица моментально изменилось. — Верно, мистер Гудвин?

Мне страшно захотелось обнять ее и поцеловать, а потом пойти пристрелить Кремера заодно с парочкой помощников окружного прокурора. Кремер не счел нужным упомянуть, что мои показания подтверждены другими свидетелями, а просто отметил, что без меня все бы тихо-мирно сошлись на самоубийстве. Чертов лжец! Сначала я пристрелю его, а затем потребую возмещения морального ущерба.

— Разумеется, — откликнулся я. — Простите, что делюсь личным, но за столом на приеме вы сказали, что вам всего девятнадцать и вы только учитесь держать себя в обществе. Смею заметить, что наблюдать вы научились, как и умению отстаивать свою позицию. — Я повернулся к Вулфу. — Похвала же никому не вредит, сэр.

— Согласен. Примите и мою похвалу, мисс Варр.

Она и не догадывалась, сколько на самом деле заработала очков в его глазах. Меня он хвалил, лишь когда я совершал что-то по-настоящему шедевральное.

Вулф перевел взгляд дальше:

— Мисс Ярмис?

Хелен Ярмис держалась с привычным достоинством, но уголки чувственного рта заметно опустились, а поскольку губы служили единственным украшением ее облика, в целом она выглядела поникшей.

— Могу лишь поделиться своими мыслями, — проговорила она с запинкой. — Я думаю, Фэйт покончила с собой. Я говорила ей, что глупо тащить этот флакон на вечеринку, где нам полагалось веселиться, но она все равно принесла его в сумочке. Зачем приносить с собой что-то такое, если не собираешься им воспользоваться?

В познаниях Вулфа о женщинах любой беспристрастный человек обнаружил бы кучу прорех, но ему все же хватало ума не искать в их рассуждениях логику. Поэтому он проигнорировал этот нелепый вывод.

— Когда вы посоветовали ей не брать флакон на вечеринку? — спросил он.

— Когда мы наряжались. Мы с ней жили вместе. Квартиру снимали. Большая спальня, кухонька и ванная по коридору, — наверное, это называется квартирой.

— Как долго вы прожили под одной крышей?

— Семь месяцев. С августа, когда она покинула Грантэм-Хаус. Спрашивайте, я готова рассказать все, что помню. Последние два дня только о том и думаю... Миссис Роббинс привезла ее из Грантэм-Хауса в пятницу, чтобы с понедельника она могла выйти на работу в «Бервик». Одежды у нее было немного...

— Если не возражаете, мисс Ярмис, давайте не будем отвлекаться. За эти семь месяцев, которые вы провели вместе, мисс Ашер часто навещали?

— Никто ее не навещал.

— Ни женщины, ни мужчины?

— Нет. Только миссис Роббинс раз в месяц заглядывала проверить, как у нас дела.

— Чем мисс Ашер занималась по вечерам?

— Четыре дня в неделю ходила на занятия, изучала машинопись и стенографию. Собиралась работать секретарем. Я не понимала, как у нее хватает сил, ведь она уставала не меньше моего. По пятницам мы часто ходили в кино. По воскресеньям она гуляла — говорила, что идет гулять. Мне было не до прогулок от усталости. К тому же иногда у меня случались свидания, и...

— Простите, давайте к делу. У мисс Ашер не было друзей? Мужчин или женщин?

— Я никого не видела. На свидания она не ходила. Я ей твердила, что так жить нельзя, что человек не должен ползать в грязи, как червяк...

— А почту она получала?

— Не могу сказать точно, но вряд ли. Письма складывали на столе в холле. Сама она никому не писала при мне.

— А телефонные звонки?

— Ей никто не звонил. Телефон у нас внизу, тоже в холле, но я бы знала. Не помню, чтобы она туда спускалась. Знаете, мистер Вулф, а это забавно. Я отвечаю на ваши вопросы не раздумывая, потому что в полиции меня спрашивали о том же самом, даже теми же словами.

Хелен мне тоже захотелось обнять и поцеловать, но не так, как Этель Варр. Любой, кому удается посадить Вулфа в лужу, достоин щедрого вознаграждения, а она-то прямо ткнула его в лицо тем, что он копирует полицейских. Все, за обедом у него не будет никакого аппетита.

— Все сыщики следуют процедуре, мисс Ярмис, — хмыкнул Вулф, — и до определенного предела эта процедура не отличается. Но дальше вступает в действие талант, при его наличии, конечно. Мне трудновато принять вашу череду отрицаний. — Он хмыкнул снова. — Не исключено, что у меня получится задать вопрос, до которого не додумались в полиции. Я постараюсь. С ваших слов выходит, что за семь месяцев совместной жизни с мисс Ашер вы не узнали и толики подробностей о ее личных и общественных связях, помимо работы, вечерних занятий и визитов миссис Роббинс. Так?

Хелен нахмурилась — слегка, потом сильнее.

— Повторите, пожалуйста.

Вулф повторил.

— Этого в полиции не спрашивали, — заявила она. — Что такое «толика»?

— Малая часть. В данном случае имеются в виду знания.

По-прежнему хмурясь, она покачала головой:

— Нет. Ни кусочка не узнала.

— Она вам не рассказывала, к примеру, что встретила какого-то знакомого мужчину? Или женщину? Или что какой-нибудь покупатель в магазине «Бервик» ей досаждает? Или что к ней приставали на улице? Никогда не жаловалась на головную боль, на то, что кто-то из знакомых отпустил дурную шутку? На тех, с кем сталкивалась лицом к лицу? Не упоминала ни единого имени, делясь какими-то воспоминаниями, хорошими или печальными? Неужели за все те часы, что вы провели вместе, ничто не побудило ее... Что такое?

Хмурое лицо Хелен преобразилось, уголки рта внезапно приподнялись.

— Головная боль! — воскликнула она. — Фэйт обычно не жаловалась на голову, но однажды пришла домой с работы и сказала, что у нее болит голова. Ни есть не хотела, ни на занятия не пошла. Я предложила ей аспирин, но она отказалась: мол, все равно не поможет. Потом спросила, помню ли я маму, и я ответила, что моя мама умерла, а она сказала, что ее, к сожалению, жива. Это было так на нее не похоже! Я посоветовала никогда так больше не говорить, и она ответила, что понимает, но я бы сама сказала что-нибудь этакое, будь у меня такая мать. Они столкнулись на улице, когда Фэйт вышла на ланч, и случился скандал, после чего ей пришлось убежать. — Хелен довольно улыбнулась. — Вот вам и связь, мистер.

— Действительно. Что еще она рассказывала?

— Больше ничего. На следующий день — нет, через день — она извинилась за свои слова и прибавила, что на самом деле, конечно, смерти своей маме не желает. Я сказала ей, что, поумирай все, кто меня задел, на кладбищах не хватило бы места. Это преувеличение, вы же понимаете, но я решила, что будет хорошо, если она узнает, что и другие люди, бывает, желают смерти окружающим.

— Она упоминала свою мать позже?

— Нет. Это было всего один раз.

— Что ж, мы припомнили одну встречу. Возможно, припомним и другие.

Чаяния Вулфа не оправдались. Он задавал иные вопросы, не совпадавшие с расспросами полицейских, но добился лишь череды отрицаний и в конце концов сдался.

Его взгляд обежал присутствующих.

— Полагаю, я должен объяснить, с какой целью хотел поговорить с вами. Во-первых, вы поддерживали достаточно близкие отношения с мисс Ашер, и я стремился установить, как вы восприняли утверждение мистера Гудвина, будто она не совершала самоубийства. В целом вы поддержали это мнение. Мисс Варр привела веские основания, мисс Ярмис рассуждала двусмысленно, а мисс Таттл не определилась.

Хитроумно и некрасиво. Он отлично знал, что Хелен Ярмис не поймет слова «двусмысленно», потому его и употребил.

— Во-вторых, — продолжал Вулф, — я признаю правоту мистера Гудвина и считаю, что, раз мисс Ашер не сыпала яд себе в шампанское, это сделал кто-то другой, и потому мне хотелось посмотреть на вас и выслушать ваши истории. Вы входите в число тех одиннадцати человек, которые были на вечеринке и считаются подозреваемыми. Мистера Гудвина я исключаю. Одна из вас могла воспользоваться возможностью и подсыпать яд, о наличии которого все вы знали...

— Мы не могли! — вскричала Роуз Таттл. — Этель была с Арчи Гудвином. Хелен болтала с тем издателем, как бишь его? А-а, Лэйдлоу! А меня развлекал тип с большими ушами — Кент. Мы просто не могли!

— Знаю, мисс Таттл, — кивнул Вулф. — По всей видимости, никто из гостей не мог этого сделать, поэтому мне приходится браться за дело иначе, но одиннадцать человек остаются подозреваемыми. Поверьте, дамы, я отнюдь не собираюсь вас изводить в попытке вызнать какую-либо тщательно оберегаемую тайну ваших отношений с мисс Ашер. Это утомительный и долгий процесс, он растянется на всю ночь как минимум — и, скорее всего, результатов не принесет. Если у кого-нибудь из вас и есть подобная тайна, ее предстоит раскрыть иными средствами. Однако, как уже сказал, я хотел посмотреть на вас и послушать ваши истории.

— Я вроде мало говорила, — заметила Этель Варр.

— Верно, — согласился Вулф, — но вы поддержали мистера Гудвина, а это многое мне сказало. В-третьих же, и это главное, мне нужна ваша помощь. Полагаю, что, если мисс Ашер была убита, всем вам не терпится найти убийцу. Также полагаю, что никто из вас не питает столь глубокого интереса к остальным восьми гостям вечеринки, чтобы намеренно прятать его или ее вину.

— Я точно не питаю, — заявила Этель Варр. — Как я уже говорила, Фэйт, я уверена, себе в бокал ничего не сыпала. Получается, кто-то другой постарался. Я думала над этим. Я ни при чем, мистер Гудвин тоже, Хелен и Роуз вряд ли замешаны. Сколько остается?

— Восемь. Трое гостей-мужчин — Лэйдлоу, Шустер и Кент. Дворецкий. Мистер Грантэм и мисс Грантэм. Чета Робилотти.

— Ну, никого из них я покрывать не намерена...

— Как и я, — вставила Роуз Таттл. — Если, конечно, кто-то из них преступник.

— Покрывать и не придется, коли они этого не делали, — поправила Хелен Ярмис. — Чего покрывать-то?

— Ты не понимаешь, Хелен! — воскликнула Роуз. — Он пытается выяснить, кто виноват. Если это, скажем, Сесил Грантэм, а ты видела, как он брал флакон из сумочки Фэйт и клал обратно, зачем тебе его покрывать? Вот об этом мистер Вулф говорит.

— Ерунда какая-то! — упорствовала Хелен. — Если Фэйт покончила с собой, зачем мне покрывать кого-то?

— Фэйт не убивала себя! Этель и мистер Гудвин смотрели прямо на нее.

— Тогда зачем она приволокла этот флакон на вечеринку, хотя я ей отсоветовала?

Роуз тряхнула головой, и хвостик из волос закачался из стороны в сторону.

— Лучше вы объясняйте, — пробурчала она в сторону Вулфа.

— Боюсь, это выше моих сил, — отозвался тот. — Быть может, всем станет несколько проще, если я добавлю, что не рассматриваю варианты подозрительного поведения, вроде мистера Грантэма, извлекающего флакон из сумки. Я лишь хотел узнать, известно ли вам что-либо об этих восьми людях. Что-нибудь такое, что могло побудить кого-то из них убить мисс Ашер. Может, вы знаете об особых отношениях между ней и кем-то из них — или кем-то еще?

— Не знаю, — твердо произнесла Роуз.

— Не знаю, — подхватила Этель.

— Их так много! — пожаловалась Хелен. — Повторите, кто там был?

Вулф терпеливо, скрывая досаду, заново перечислил восемь имен.

Хелен опять нахмурилась:

— Единственное, что приходит в голову, — это миссис Робилотти. Когда она приезжала в Грантэм-Хаус, Фэйт всегда ворчала.

— Можно подумать, другие девушки от нее в восторге были! — фыркнула Роуз.

— Что-то конкретное вспоминаете, мисс Ярмис? — спросил Вулф. — Какие-то стычки между мисс Ашер и миссис Робилотти?

— Да нет, кажется. С Фэйт она вела себя не лучше и не хуже, чем с остальными.

— А не припомните каких-либо необычных разговоров с миссис Робилотти?

— Да какие разговоры! Не припомню, чтобы Фэйт вообще с ней разговаривала. Как и я сама. Для нее мы уличные девки.

— Она произносила это слово? Вы слышали, что она отзывалась о вас как об уличных девках?

— Нет, естественно. На людях она пыталась вести себя вежливо, но у нее не получалось. Одна девушка рассказывала, что как-то у нее это вырвалось — ну, про уличных девок.

— Что ж... — Вулф сделал глубокий вдох, втянул воздух в легкие и шумно выдохнул. — Дамы, позвольте еще раз поблагодарить вас. — Он отодвинул кресло и встал. — Мы мало что выяснили, к сожалению, но я повидал вас и выслушал ваши истории, а если вы мне снова понадобитесь, я знаю, где вас найти.

— Я вот чего не понимаю, — проговорила Роуз Таттл, вставая. — Мистер Гудвин утверждал, что пришел на вечеринку не как детектив, но ведь он детектив. Я рассказала ему насчет яда у Фэйт. Он должен знать, что там произошло. Никто же не совершает убийство на глазах у детектива?

Эх, милая, подумалось мне, твою бы наивную уверенность да преступнику в уши. С этими мыслями я проводил дам к выходу.