Оглавление

Тёмная, непроглядная ночь. Кажется, что в такой темноте не то что увидеть — услышать что-то и то невозможно. Алекса бежит, бежит со всех ног, отчаянно стараясь опередить своих преследователей. Они повсюду, их мягкие, тонкие ветви (лапки? щупальца?) гладят её кожу, пытаются схватить, они пронзительно пищат, когда убеждаются, что в очередной раз ничего не получилось. Алекса измучена, сердце вот-вот выскочит из груди, но надо продолжать бежать. Вот-вот вперед появится слабый отблеск рассвета — знак того, что очередной кошмар позади. Кошмары никогда не заканчиваются в темноте, обязательно нужно дождаться, пока во сне наступит рассвет. Алекса пыталась поменять это правило, пыталась разбудить себя раньше, взялась даже всерьёз изучать техники осознанного сновидения. Всё впустую. Пока не увидишь рассвет — не проснёшься, даже и не пытайся.

Но вот (наконец-то!!! сегодня как-то особенно долго!) перед бегущей Алексой появляется быстро светлеющее пятно. Теперь нужно бежать туда, как можно скорее, пока лапки не одержали победу. Правда, это никогда им не удаётся. Много-много раз они почти добивались того, чтобы Алекса остановилась.

Однако рассвет всегда приходит раньше, чем они побеждают.

Алекса просыпается.

***

Когда глаза открыты, ничего страшного произойти уже не может. Не то чтобы Алекса боялась засыпать. С раннего детства преследует её один и тот же кошмар, и с раннего же детства она непонятным для самой себя образом остаётся оптимистичным бойцом, эдаким воином в матроске из любимого мультика. Алекса прирождённый исследователь. Каждый раз, когда кошмар снова приходит к ней, она начинает искать. Она придумывает всё новые и новые способы победить неведомых, отвратительно шуршащих обладателей мягких лапок. Хочет изменить этот проклятый сон. Это же её собственный сон, в конце-то концов! Но пока что ничего не вышло. Что-то Алексе никак не удаётся понять, что-то она не ухватывает, не догоняет в этом сне. Не догоняет. Смешно. Самой бы не попасться.

Так что засыпать Алекса не боится. С четырёх лет ей снится непроглядная темнота, и вот уже четырнадцать лет она не боится засыпать.

Но просыпаться ей всё равно нравится больше.

День сегодня жаркий и ясный, в окно небольшой комнатки, глядящее на восток, забрались солнечные лучи. Алекса позволяет одному из них доползти до своего носа, смешно чихает и выпрыгивает из-под одеяла. Сегодня воскресенье, а значит, будет прогулка с сэнсэем. Сэнсэй — единственный человек из её окружения, с которым можно поговорить. Он почти всегда понимает, что она имеет в виду, и взаправду ей отвечает. Остальные либо отвечают невпопад, либо смотрят на Алексу пустыми глазами и спрашивают, а не смотрела ли она, случаем, вчерашний футбольный матч. Тьфу ты. Однажды Алекса и впрямь посмотрела футбольный матч, и ей даже понравилось. Но разговаривать с людьми всё равно оказалось не о чем. Они не видят того, что видит Алекса. Не видят, что когда футболисты бегают по полю, они двигаются не случайно, а гармонично, как в очень-очень сложном танце. Не понимают, когда Алекса говорит, как здорово было бы описать эту гармонию математически или выразить её каким-то другим способом — например, нарисовать! Ну здорово же! А люди только смотрят и моргают. Мырг, мырг. Мырг, мырг.

Совершенно не о чем поговорить с этими людьми.

Но сэнсэй не такой. Иногда Алексе кажется, что его тоже никто не понимает. А она, Алекса, понимает. С ней можно говорить обо всём — о звёздах, о составе почвы на юге Зимбабве, о мебели, которую можно собрать самостоятельно, о гусеницах. И даже о футболе, хотя Алекса всё равно считает, что футбол — слишком сложный и нерациональный способ выразить математическую гармонию. Лучше бы нарисовали, в самом деле.

Алекса умывается, чистит зубы, корчит себе рожи в зеркале. Вообще-то она довольно симпатичная девчонка — стройная, среднего роста, тёмно-русая, с пронзительно-серыми глазами. Рожи она корчит не оттого, что не нравится себе в зеркале, а оттого, что они смешные. Алекса, как вы уже догадались, любит смешное. А поскольку люди редко говорят или делают что-то по-настоящему смешное, Алексе часто приходится смешить себя самостоятельно. Но она не жалуется. Алекса вообще никогда не жалуется — не потому что в голову не приходило, а потому что попробовала и не нашла в этом ничего интересного. Хотя этим утром, когда Алекса корчит очередную рожу, ей приходит на ум, что жаловаться может быть довольно-таки забавно. Надо будет попробовать ещё разок, по-другому. Ну, разумеется, тогда, когда случится что-то не очень хорошее. А оно ведь случается не слишком часто.

Напевая нечто маловразумительное, Алекса одевается и начинает придумывать завтрак. Она придумывает завтрак каждое утро, этому её научил сэнсэй. Сэнсэй говорит: очень важно, как начинается твоё утро. Люди вокруг Алексы говорят: как встретишь Новый год, так его и проведёшь, но при этом совершенно не замечают, что сами могут как-то влиять на это «встретишь». И потом, зачем ждать целый год, если каждое утро начинается новый день!

Алекса решает: сегодня на завтрак будут сырники с тёмным шоколадом. У неё нет ни сырников, ни шоколада, но это её совершенно не смущает. Продолжая напевать, Алекса скатывается по лестнице и выходит из подъезда, жмурясь от яркого солнца. Сырники продаются в магазине на углу, а самый лучший тёмный шоколад есть у Даника, Даник живёт в десяти минутах ходьбы. Сейчас будет утренняя зарядка! Алекса пускается бегом. Она бежит, бежит, бежит, с каждой секундой ощущая, как этот утренний бег вытесняет, побеждает, выгоняет тот, другой бег, из ночного кошмара. Бежит, бежит и бежит, пока не оказывается перед дверью Даника. Алексе немного жаль, что дверь Даника образовалась перед нею так быстро. Она бы ещё побегала. Но что есть, то есть. Ничего, ведь сегодня будет прогулка, а сэнсэй любит гулять долго и неспешно.

Даник тоже занимается у сэнсэя. Всего у него занимается шесть человек: Мария Павловна, Вера Сократовна, Вадим, Петруша, Даник и Алекса. Их крохотное сообщество нигде толком не зарегистрировано, не рекламируется, не собирает толпы восхищённых последователей и, уж конечно, не занимается ничем незаконным. Сэнсэй говорит, что не любит много шума и суеты, а постигать Учение всё равно нужно, пусть даже ты и живёшь в огромном городе, а не в далёком тибетском монастыре. Учение — это какая-то разновидность дзен-буддизма, Алекса ничего не понимает во всех этих классификациях, выучила их один раз, чтобы сдать экзамен по обществознанию, но они как были, так и остались для неё пустыми, звонкими словами. Главное, что она знает, — сэнсэй настоящий человек, который живёт самой что ни на есть настоящей жизнью и хочет, чтобы другие люди, если они того желают, тоже жили по-настоящему.

Даник живёт в просторном двухэтажном таунхаусе через две улицы от огромной многоэтажки, где живёт Алекса. Когда она нажимает на кнопку звонка, где-то в середине дома раздаётся мелодичный перезвон колоколов: динннн! донннн! донннннн! Через три минуты (Даник не очень торопливый человек) в окне первого этажа недалеко от входной двери появляется очень, очень растрёпанная голова в карикатурно крупных очках, за которыми мигают светло-голубые глаза. Данику всего двенадцать лет, он самый младший ученик сэнсэя, пришёл учиться год назад. В своей школе он считался вундеркиндом и помирал от скуки, время от времени возобновляя поиски кого-то, кто бы не считал его восьмым чудом света. Так Даник и нашёл сэнсэя. Сэнсэй отнёсся к Данику спокойно, как ко всем остальным ученикам, и за это Даник готов был следовать за ним хоть на край света. Впрочем, на край света не пришлось. Родители Даника были таком восторге: их сын наконец-то перестал донимать их хмурыми философскими разговорами! Они даже пытались заплатить сэнсэю за «обучение сына мудрости Востока». Деловые люди, что с них возьмёшь. Сэнсэй тогда сурово ответил, что лично для него распространение Учения работой не является, и деньги он за это не берёт, а работает тренером в йога-студии. Это, кстати говоря, чистая правда. Однажды Алекса даже в этой самой йога-студии была. Смотрела, как сэнсэй тренирует других людей, целую кучу — десять или пятнадцать человек. Никого из их «великолепной шестёрки», как Алекса иронично именовала учеников сэнсэя, среди этой кучи не обнаружилось. Никакой разницы в поведении сэнсэя во время занятия йогой и во время обучения шестёрки не обнаружилось тоже. Когда Алекса об этом сказала, сэнсэй расхохотался и сказал, что она абсолютно права и что надо же как-то объяснять другим людям, чем и зачем он занимается в этом городе. Потому что другие люди, сказал он, смотрят на вещи иначе, чем они с Алексой. Алекса успокоилась и с тех пор старается иногда смотреть на вещи иначе. Может быть, тогда удастся лучше понять, почему люди делают то или другое, думает она.

Голубые глаза Даника растерянно смотрят на Алексу.

— Ты чего? — спрашивает он. — До совместных занятий ещё целых два дня, я медитирую на звук «ом», почти побил свой личный рекорд, а ты в дверь трезвонишь.

Личный рекорд Даника в медитации на звук «ом» составлял, насколько помнилось Алексе, четыре часа пятьдесят семь минут. Во сколько же он встал этим прекрасным солнечным утром?…

— Даник, — виновато говорит Алекса. — Прости, я не знала, что ты с утра медитируешь. Я шоколада хотела попросить, к завтраку.

— Шоколада? — радостно уточняет Даник. Растрёпанная шевелюра скрывается в оконном проёме, а через пару секунд Даник высовывается из входной двери. — Заходи! Заходи!

Почему-то Даник очень любит, когда к нему приходят за шоколадом. Тёмный шоколад — это бизнес его родителей, они занимались этим ещё до его рождения. Может быть, проносится в голове у Алексы, Даник считает шоколад кем-то вроде старшего брата или сестры? Тогде неудивительно, что ему так нравится, когда кто-то собирается забрать часть шоколада на съедение, думает Алекса и слегка улыбается своим мыслям. Она этого не видит, но прямо сейчас, озарённая утренним солнцем, с лёгкой улыбкой на губах, она прекрасна. Во всяком случае, так считает Даник, который медлит не меньше пяти с половиной секунд, прежде чем опомниться и отправиться за шоколадом.

— Вот! — гордо произносит он, водружая шоколад на садовый столик, занимающий чуть ли не половину их крыльца. Судя по звуку, который производит сгружаемый шоколад, весу в нём килограмма два.

— Даник!!! — восклицает Алекса.

— Много, да? — привычно вздыхает Даник, поправляя огромные очки, и бросает на Алексу умоляющий взгляд. — Ну пожалуйста, Лексик, возьми, пожалуйста! Это опытные образцы. Там их ещё килограммов пять в кладовке. Не могу больше на это смотреть. И нюхать больше не могу. Весь дом пропах шоколадом.

Алексе кажется, что нет ничего прекраснее дома, пропахшего шоколадом. Тем более такого, как у Даника, — огромного, уютного, с увлечёнными интеллигентными родителями и дружелюбными соседями. Но Алекса признаёт право Даника иметь собственную точку зрения на шоколадный вопрос. В конце концов, у каждого своё страдание в этом мире. У Даника вот — избыток шоколада. У неё, Алексы… Она решительно встряхивает головой, отгоняя грустные мысли, улыбается Данику.

— Ладно уж. Возьму твой дурацкий шоколад. Отнесу сэнсэю немножко.

— Сэнсэй любит молочный, — лицо Даника озаряет лукавая улыбка. Он немедленно убегает и возвращается со здоровенной коробкой. — От нас обоих! А?

В такие минуты Алекса сожалеет о том, что не знает никаких интересных взрослых слов, чтобы убедительно характеризовать Даниковы хитрость и изворотливость. Она глубоко убеждена, что такие слова существуют, они даже почти вертятся у неё на языке… но до разума, увы, никогда не доходят. Унылое воспитание! Лучше бы она была как Вера Сократовна. Веру Сократовну нежно обожают все члены «великолепной шестёрки». В сложных жизненных ситуациях она споообна извергать сложносочинённые ругательства на трёх или четырёх языках, которые не то что повторить — осмыслить в процессе не представляется возможным. В такие моменты сэнсэй обычно говорит, что Вера Сократовна ближе всех остальных учеников подошла к просветлению, и тихо, но очень заразительно смеётся. Если бы лошади могли ржать совсем-совсем тихо, они ржали бы в точности так, как смеётся сэнсэй.

Алексе очень нравится, когда он смеётся.

— Даник, — говорит она с улыбкой в голосе. — Ты хоть тележку мне дай, что ли. Или рюкзак. Как я обратно-то побегу?

***

Дома Алекса разбирает рюкзак: огромная гора шоколадных плиток, брусочков и конфет стыдливо пытаются прикрыться двумя сырниками в бумажном пакетике. Налицо явный дисбаланс и отсутствие гармонии. Алекса качает головой, некоторое время почёсывает в затылке, глядя на груду шоколада, потом быстро выуживает оттуда две крошечные плитки в невзрачных обёртках без картинок и надписей, укладывает всё остальное в шкафчик. Ничего, на общем собрании быстро съедят, думает Алекса. Правда, ей тут же приходит в голову, что на общее собрание Даник, разумеется, притащит ещё шоколада из своей бесконечной кладовки. Алекса тяжело вздыхает и прикидывает, не надо ли ей поискать какой-нибудь детский дом или больницу для сбыта шоколадных излишков. Придя к выводу, что шкафчик пока не лопнул и от стены не отвалился, а значит, и серьёзной проблемы пока нет, она с облегчением вздыхает и начинает варить кофе.

К десяти часам утра завтрак съеден, голова у Алексы уже совсем ясная, время начинать упражнения. Алекса делает разминку, несколько поз из самой обычной йоги, каждая не больше двух-трёх минут, а затем приступает к практике «вспомни вчерашний день». Через десять минут на листе бумаги полно мелких рисунков чёрной ручкой с подписями вроде «Ходила в магазин, искала подходящие кеды. Не нашла» или «Поняла, что такое категория числа». Затем Алекса рисует вокруг этих картинок цветные рамки и некоторое время рассматривает полученный результат. Делает несколько записей в толстой тетради, на обложке которой старательно выведен иероглиф «дао». Вздыхает, хмурится. Что-то в записях её не устраивает, но она пока до конца не понимает, что именно. Это нормально. Сэнсэй всегда говорит, что всё и сразу понимаешь только если вещь очень-очень простая или если ты сам очень-очень простой и мыслишь очень примитивно. Потом он лукаво улыбается и говорит: «Хотя мне кажется, что простых вещей, в сущности, на свете не бывает».

Потом Алекса немного медитирует. На звук «ом» она уже медитировала всю прошлую неделю, он у неё в печёнках сидит. Так что она медитирует на Hallelujah Леонарда Коэна. Всего час, иначе не успеть к сэнсэю. Во время медитации Алекса танцует с закрытыми глазами, как всегда. Сэнсэй говорит, что все ученики разные и медитировать должны каждый по-своему, собственным уникальным образом. Вот Даник, например, обожает классические медитации — настолько, что иногда Алексе кажется, что он так и родился в позе лотоса, как маленький тибетский монах. Алекса хихикает всякий раз, когда представляет себе крохотного лысого Даника с его пронзительным голубым взглядом в шафрановых пелёнках и в позе лотоса. Но самой Алексе, хотя она садится в лотос без труда, больше нравятся динамические медитации. В крайнем случае она готова медитировать лёжа под звуки гонга. Но не сидя же!

Алекса мельком смотрит на часы: выходить через десять минут, она ещё успеет пообщаться с Фикусом. На самом деле она не знает, что это за растение. Однажды, ещё в детстве, Алекса шла поздней осенью мимо ближайшей помойки и увидела большой горшок, а в горшке нечто полузасохшее, покрытое унылыми жёлто-зелёными листьями. Алексе стало жалко обитателя горшка, и с тех пор жёлто-зелёное нечто поселилось у неё дома на правах домашнего питомца и зовётся Фикусом. Сэнсэй только головой покачал и улыбнулся, когда открыл Алексе дверь в тот день и увидел её в обнимку с огромным цветочным горшком. Их совместными заботами фикус быстро сделался нормального насыщенно-зелёного цвета и даже цвёл небольшими белыми цветочками, но Алекса так и не собралась выяснить, как его зовут на самом деле. Какая, в сущности, разница? Фикус — тоже отличное имя.

В последний раз Фикуса поливали где-то неделю назад, так что Алекса поливает его ещё разок. Несколько раз прыскает на листья удобрением из баллончика. Включает для Фикуса его персональную фитолампу. Потом желает ему хорошего дня и выходит из дома.

***

Ехать до сэнсэя довольно долго, он живёт за городом, в симпатичном небольшом коттеджном посёлочке, немного напоминающем американский пригород из остросюжетных голливудских фильмов. Алекса уже могла бы водить машину, и у неё даже есть свеженькие права, но нет острого желания делать это каждый день. Поэтому пока что Алекса не думает всерьёз о машине и ездит к сэнсэю на электричке, а от вокзала до посёлка идёт пешком, как все нормальные люди, у которых достаточно времени, чтобы фланировать. Алексе нравится это слово: фла-ни-ро-вать! Она сидит в электричке, смотрит в окно на пробегающие мимо дома и деревья и перекатывает это слово в голове то так, то эдак. Но вот, наконец, электричка останавливается, Алекса выбирается наружу и топает… то есть фланирует в нужном направлении. Добравшись до ворот посёлка, Алекса здоровается с охранниками — они давно знают и её, и других членов «великолепной шестёрки» в лицо и по именам — и смотрит на дом сэнсэя. В солнечную погоду его иногда видно сразу — он сидит на открытой террасе, на втором этаже дома, и читает книгу либо медитирует. Но сегодня сэнсэя на террасе не видно. Зато там стоит столик и лежат два пёстрых бинбэга. Сэнсэй любит разнообразие, поэтому у него в доме часто можно увидеть разноцветные вещи. Иногда Алекса удивляется, как это ему удаётся сохранять сосредоточенность при таких пёстрых обстоятельствах. Но, определённо, как-то это у него получается. Наверно, такой уж он человек.

Она находит сэнсэя на асфальтовом пятачке перед дверями гаража. Он сидит в самом обычном складном кресле, в руках у него что-то подозрительно напоминающее стакан с коктейлем, глаза закрыты. Двери распахнуты, из гаража доносится какая-то музыка. Алекса ничего не понимает в музыке, сэнсэй говорит, что у неё пока что не развилась в этой области дифференцированность. Что это такое, она тоже до конца не понимает, но знает, что однажды музыка перестанет быть непонятной и одинаковой, превратится в целый ворох самых разных штуковин, и она, Алекса, будет эти штуковины распознавать и раскладывать у себя в голове по кучкам, а ещё штуковины и кучки будут всякими разными способами связаны между собой. Алекса уже видела такое много раз, когда училась в школе. Сэнсэй помогал ей разбирать по кучкам штуковины из математики, биологии, химии, физики. Он называет это «умением читать». Хотя, конечно, это не очень-то похоже на умение читать. Может, он так шутит?

— Лекса, — ласково говорит сэнсэй и улыбается. Улыбка освещает его лицо мягким светом, как фонарь из Нарнии. Алекса читала эту сказку в детстве. Глаза у него всё ещё закрыты, но даже так он всегда знает, кто именно из учеников к нему приближается. — Как ты?

Алекса тоже улыбается.

— Попой двигаю кусты! Сны становятся всё тревожнее. Самочувствие и сосредоточенность не изменились. Даник прислал вам… ффффух!… немного шоколадика, — Алекса с облегчением сбрасывает на крыльцо небольшой рюкзак. — Молочный, как вы любите.

Сэнсэй открывает глаза, чтобы тут же снова зажмуриться от удовольствия.

— Молочный! Из тестовых запасов?

— Так точно, — вздыхает Алекса. — Мне кажется, Даник боится, что шоколад скоро вытеснит его из дома. Хочет избавиться от соперника раньше, чем тот наберёт силу.

— Иногда так оно и бывает, — задумчиво кивает сэнсэй. — А бывает, что и нет.

Как всегда, до конца непонятно, о чём сэнсэй это сказал. О том, что иногда шоколад вытесняет из дому людей? О том, что люди наносят упреждающие удары по соперникам? О том, что люди боятся быть вытесненными? Или обо всём этом сразу?

В этом месте, в принципе, уже можно принимать позу лотоса на тёплом асфальте (сэнсэй предпочитает более-менее классические формы медитации) и начинать размышления. Но Алекса, разумеется, этого не делает. Кто будет размышлять, когда пришёл навестить лучшего друга? Алекса помечает для себя в небольшом блокноте: Даник и шоколад, размышления во время визита к другу. Маленькие коаны, на которых можно будет сосредоточиться в ближайшее время. Это, конечно, не настоящие буддийские загадки, но для тренировки ума оно даже и хорошо.

Сэнсэй поднимается из своего кресла, аккуратно ставит стакан с коктейлем на подлокотник.

— Мохито, — поясняет он. — Безалкогольный. Мятой пахнет. И красивый. Люблю разглядывать. Хочешь?

— Н-нет, — после некоторого раздумья отвечает Алекса. — Лучше чайку!

Чай у сэнсэя восхитительный. Кому нужно какое-то там мохито, пусть даже и очень красивое, когда есть такой чай? Пока они поднимаются на террасу, Алекса помечает в блокнотике: поразмыслить над тем, как сэнсэю удаётся разглядывать мохито с закрытыми глазами. На террасе она осторожно опускается в одно из пёстрых сооружений у садового столика, в который раз поражаясь тому, как сэнсэй умудряется садиться на эти штуки быстро, плавно и контролируемо, а не плюхаться, как мешок с мукой. Алекса смутно догадывается, что эта его способность как-то связана с тем, что сэнсэй может свободно выполнить три-четыре полных приседания на любой ноге, но додумывать эту мысль нет необходимости, и она сосредоточивается на чайной церемонии. В доме сэнсэя чай пьют в сосредоточенном молчании, изредка обмениваясь улыбками и невербальными выражениями удовольствия. Минут пятнадцать они посвящают этому занятию. Жизнь должна состоять преимущественно из занятий приятных и помогающих сосредоточиться, говорит сэнсэй. Тогда ты всегда в контакте с собой и готов к неожиданностям. В том числе и неприятным.

— Пойдём прогуляемся? — предлагает сэнсэй.

Рука об руку они прохаживаются по посёлку. На сэнсэе сегодня пёстрый халат, разрисованный диковинными зверями и птицами. На Алексе голубые джинсы и голубая толстовка, на которой изображены пухлые весёлые облака. Алекса не очень любит привлекать внимание, хотя иногда, конечно, этого всё равно не избежать. Но, к счастью, когда они прогуливаются с сэнсэем, все встречные прохожие обычно рассматривают сэнсэя. Ну хотя бы потому, что этот самый халат с диковинными созданиями для него самая обычная домашняя одежда.

— Расскажи про сны, — просит сэнсэй.

Алекса принимается рассказывать. Она старается не упустить ни единой детали, ни одного ощущения. Она, Алекса, бежит изо всех сил. Сердце вот-вот выскочит из груди. Мягкое нечто (лапки? крылья? щупальца?) прикасается к её телу, пытается обвить, остановить, затормозить. И обязательно должен прийти рассвет, чтобы проснуться. Всё как обычно. Сэнсэй знает этот сон, наверно, уже наизусть. И всё равно всякий раз выслушивает Алексу с очень серьёзным видом и полным вниманием.

Алекса благодарна ему за это. Ей самой эти сны уже надоели дальше некуда. Хотя бы кому-то интересно, что она производит своим рехнувшимся мозгом чуть ли не каждую ночь.

— Сэнсэй, — тихонько говорит Алекса. — Почему они всё время повторяются?

— Кто-то хочет тебе что-то сказать, — задумчиво, почти вопросительно произносит сэнсэй. — Или не тебе. Или не сказать, а сделать.

— А мы можем узнать, кто это? Или что именно он хочет сделать?

— Лекса, — сэнсэй смотрит на неё с внезапной решительностью во взгляде, совершенно ему не свойственной. — Я думаю, мы можем. Только это будет опасно.

Опасно? Это слово тоже абсолютно не похоже на то, что он обычно говорит. Как правило, сенсэй настроен настолько мирно, что на него иногда даже бабочки садятся.

— Когда твои сны стали более тревожными? — спрашивает он. — Недели две назад?

— Да. Две или две с половиной.

— Всё совпадает, — тихо говорит сэнсэй. Именно тогда пропала четвёртая тетрадь.

Четвёртая тетрадь — это заключительная часть какого-то супер-пупер важного текста, связанного с Учением. Хранится у сэнсэя дома. Насколько Алексе помнится — хранится в сейфе. Надёжном таком. Очень, очень надёжном.

Внезапно Алексе становится холодно.

— Это тоже опасно? — спрашивает она немного севшим голосом.

— Не совсем, — отвечает сэнсэй. — Это необычно. И… неправильно. Кто-то забрал тетрадь, хотя мог просто попросить дать её почитать. Мы не делаем тайны из наших священных текстов, тем более что священные они только по документам — помнишь, как нами заинтересовалась администрация?

Это Алекса помнит. Была какая-то дурацкая история, когда сэнсэй получил очень вежливое уведомление от администрации посёлка. Мол, каждую неделю к вам приезжают какие-то странные люди, и вы вместе делаете какие-то странные вещи. Не будете ли вы так добры объясниться, и так далее, и тому подобное. Сэнсэй тогда ещё шутил, что люди не верят в магию, но склонны пугаться и считать служителями Сатаны любых людей, которые проводят рядом с ними незнакомые ритуалы. Даже если они читают нараспев «Как привести дела в порядок» Дэвида Аллена. В результате он куда-то поехал на целый день и вернулся с какой-то официальной бумагой, которую показал администрации. Администрацию эта бумага полностью устроила, и «великолепная шестёрка» продолжила заниматься своими делами. Стало быть, сэнсэй всё же зарегистрировал что-то вроде секты, предположила Алекса. Со священными текстами. Но мало ли вокруг священных текстов? Да их в районной библиотеке пруд пруди, за всю жизнь не перечитаешь. Особенно если читать не так обычно, а вдумчиво. Алекса сама видела.

— Вариантов остаётся не так много, — продолжает сэнсэй. — Либо они ошиблись, и сейчас тетрадь валяется где-то в мусорном баке… либо они знают об этих тетрадях что-то, чего не знаем мы.

— Но сэнсэй, — удивлённо говорит Алекса, — эти тетради — это же ваши собственные размышления на бумаге. Что-то вроде конспектов того, что происходит в голове, вы же сами говорили.

— Совершенно верно, — задумчиво произносит сэнсэй. — В этом-то всё и дело.

— И мои кошмары имеют к этому какое-то отношение?

— Мне кажется, да. Я предположил, что кто-то пытается завладеть твоим сознанием. Когда ты спишь, подобраться к твоему сознанию легче.

— Но даже если бы они завладели моим сознанием, это ничего бы им не дало, — удивлённо говорит Алекса. — Я ведь не имею доступа к сейфу.

Сэнсэй ласково треплет Алексу по голове.

— Да ты ж мой бесстрашный Лексус, — улыбается он. — Ни ужаса, ни обиды, одно только любопытство. Какие боги помогли мне вырастить тебя такой?

— Сама выросла, — отмахивается Алекса. Ей гораздо интересней, зачем неведомые щупальца пытаются до неё добраться. Особенно теперь, когда одна из тетрадей уже похищена.

— Я не знаю, как именно связаны эти две вещи, — объясняет сэнсэй. — Но нутром чую: какая-то связь здесь точно имеется. Когда два процесса хотя бы один раз согласованно изменяют свой статус, это уже выглядит подозрительно. А тут целых два совпадения.

— Два?

— Когда ты начала видеть свои кошмары… ты была ещё совсем маленькой, и мы с тобой жили вместе, в одном доме.

— Ну да, — с некоторым недоумением соглашается Алекса. Ей непонятно, зачем сэнсэй вспоминает такие очевидные вещи. Сэнсэй воспитывал Алексу с трёх лет, с тех пор, как встретил её в детском доме. Своих биологических родителей Алекса не знает. До шестнадцати лет она жила у него дома, сначала в небольшой городской квартирке, а потом здесь, в доме, похожем на жилище персонажа из какого-нибудь голливудского фильма. В шестнадцать Алекса сказала, что хочет пожить самостоятельно, и переехала из уютного коттеджного посёлка в большой город. С тех пор она только навещает сэнсэя — но зато прилежно делает это каждую неделю, и их разговоры сделались ещё интереснее, хотя раньше Алексе казалось, что интереснее они уже стать не могут.

— Примерно в тот период я и начал записывать свои размышления. Мне было около тридцати пяти лет, я долго изучал различные течения дзен-буддизма, много над этим размышлял. И в какой-то момент я начал писать. Исписал четыре толстых тетради за полгода. Ощущения были очень странные — как будто записываю то, что мне рассказывают внутри моей же собственной головы. Желание записывать было очень настойчивым — как голод или жажда. И как только закончил четвёртую тетрадь, рассказ в моей голове тоже закончился.

— Если предположить, что это как-то связано, тогда эти, со щупальцами, хотели добраться до вас через меня. До вас и до рассказа в вашей голове.

— Вот и я так подумал, — кивает сэнсэй. — И то, и другое как-то связано с содержанием четырёх тетрадей. И у меня есть предчувствие, что мы скоро узнаем, как именно.

***

Алекса возвращается домой со странным ощущением, как будто что-то твёрдое и лёгкое поселилось в груди, рядом с сердцем. Она спрашивает себя, не страх ли это. Алекса нечасто боится, но страх распознавать умеет. Нет, это не он. От страха ноет в груди, дрожат конечности и лицо становится каким-то жалобным, как будто вот-вот заплачешь. А это чувство распирает изнутри, слегка кружит голову, и Алекса как будто немного утрачивает способность ориентироваться в пространстве. Больше похоже на тревогу. Ангст, иронически произносит про себя Алекса. Тотальный ужас перед неизвестностью и непредсказуемостью бытия. Не хватало ещё сейчас на всю электричку начать рассуждать вслух об экзистенциальной разнице между страхом и тревогой.

Тут уже Алекса со всей очевидностью осознаёт, насколько сильно она встревожена. А ну-ка, глубокий вдооооооох. Раз, два, три, четыре. Задержать дыхание. Раз, два, три, четыре, пять. Выыыыыдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Вдоооооох. Алекса дышит и пытается понять, откуда взялось столько тревоги. Сэнсэю, судя по всему, ничто напрямую не угрожает. Иначе что-то плохое уже произошло бы. Эти прекрасные люди выкрали четвёртую тетрадь из его дома. Из очень хорошего сейфа. Если бы они хотели что-то сделать с сэнсэем, то сделали бы, отчётливо понимает Алекса и усиленно продолжает дышать. Прекрасные люди… почему она вообще решила, что это люди? Мы же не в романе про воинов-ниндзя и не в фантастической саге вроде «Стартрека». В реальном мире никакие люди не могут провернуть такой фокус — во всяком случае, без «казачка». Должен быть кто-то в окружении сэнсэя, кто помог нашим героям добраться до тетради. Кстати, почему они забрали только четвёртую? Чем-то отличается от остальных? Но чем? Кто из окружения сэнсэя и почему им помог? Люди ли это? Может, это вообще инопланетяне. Бррррр, Алекса, возьми себя в руки, ты рассуждаешь, как в первом классе. Сначала проверь самые вероятные гипотезы, а потом уже ныряй в океан своей бурной фантазии. Алекса усмехается, дышать становится легче. Выходя из электрички, она уже чувствует себя почти как обычно.

Только руки у неё по-прежнему ужасно мёрзнут, и она зябко прячет их в рукавах толстовки.

Дома Алекса садится у окна, рассеянно обозревает окрестности и, хрустя огромным розовым яблоком, ещё раз обдумывает рассказ сэнсэя. Итак, кто-то похитил четвёртую тетрадь. Почему четвёртую? Будут ли ещё похищения? Скорее всего, нет. Любое вменяемое разумное существо в этой вселенной забрало бы всё содержимое сейфа, если бы интересовалось всеми четырьмя тетрадями. Значит, в четвёртой тетради содержится что-то, что нужно похитителю. Либо похититель просто не хочет, чтобы оно оставалось в чужих руках. Сэнсэй говорил, что записи в тетрадях делал в состоянии потока, которое прекратилось к моменту завершения четвёртой тетради. Допустим, он случайно настроился на какой-то канал передачи информации, поймал чужую волну. Не будем пока фантазировать о том, каким способом это произошло. Есть многое на свете, и так далее. В общем, сэнсэй на что-то настроился и зафиксировал в четвёртой тетради некую ценную информацию. Или её часть. Сам о том не подозревая. Возможно, таинственную передачу оборвали так резко именно из-за того, что кто-то на том конце догадался о существовании, так сказать, приёмника. Возможно, они догадались также, что сэнсэй сам не понял, что за информация оказалась в его руках. Как догадались? Вероятнее всего — потому что он никак этой информацией не воспользовался. А значит, речь уж точно не идёт о постулатах, задачках и всяких там технических приёмах Учения.

Почему не выкрали тетрадь сразу? Допустим, не знали, где она находится. Или искали способ выкрасть. Но вероятнее, конечно, что искали саму тетрадь. Потому что искали долго. Прочёсывали вселенную.

На этом месте мыслительного процесса Алекса поёживается от очередного приступа дрожи, на сей раз от масштабов представившейся ей картины. И идёт заваривать чай. Забавно, думает она, насыпая заварку в чайник. Никогда не мечтала оказаться героиней такой масштабной истории. Вообще не мечтала оказаться героиней, чего уж там. В отличие от того же Даника, вечной жертвы неутолимых научных амбиций (конкуренция с шоколадом частенько давала о себе знать), Алекса никогда не стремилась ничего ни у кого выигрывать. Ей становилось нехорошо, когда те или иные ресурсы были ограничены, и вставал вопрос о том, чтобы отвоевать что-то у других. Какое-нибудь первое место, золотая медаль, красный диплом… Алекса всегда участвовала во всём честно и вдумчиво, старалась как могла, но вот амбиций была лишена начисто. Если уж на то пошло, ей всегда куда больше нравилось проигрывать. Во-первых, люди вокруг радуются, что выиграли. Во-вторых, потом интересно обдумывать свой проигрыш и представлять, что можно было бы сделать по-другому. А в следующий раз попробовать действительно сделать по-другому. Учиться Алексе нравилось.

Как-то раз она с некоторым трепетом призналась сэнсэю, что не испытывает никакой особой радости от побед. Наоборот, даже жалко, что победы иногда достаются ей, в то время как другим людям они нравятся куда больше. Как-то несправедливо. Сэнсэй тогда ласково потрепал Алексу по голове — в точности как сегодня, когда они пили чай на террасе. И сказал что-то вроде того, что пусть она не переживает насчёт побед — не ей решать, кому они достаются. А если она, Алекса, вдруг заметит, что кто-то ещё сильно переживает насчёт её побед, то пусть она сразу же расскажет ему, сэнсэю. Он, сэнсэй, гарантирует, что в этом случае переживания прекратятся практически мгновенно. Приблизительно через такой промежуток времени, какой потребуется сэнсэю, чтобы добраться до дома этого человека.

Алекса понимающе покивала и, конечно же, ни про кого рассказывать сэнсэю не стала. Сэнсэй — человек просветлённый и знающий, но всем известно, что ученики — это его слабое место. Вся «великолепная шестёрка» до сих пор с благоговением и некоторой опаской вспоминает историю о том, как у Марии Павловны приключился неудачный ухажёр. Мария Павловна была — да и сейчас есть — женщина очень и очень привлекательная, поэтому ухажёров у неё всегда было множество. (Во всяком случае, до тех пор, пока она не начала чуть ли не со слезами на глазах умолять сэнсэя избавить её от этой напасти. Сэнсэй немного поразмыслил, потом показал Марии Павловне практику создания социальной невидимости, и всё у неё сразу стало хорошо). Эпизод с неудачным ухажёром, понятное дело, случился до этого. Как и обычно в жизни Марии Павловны, ухажёр был красивый и талантливый, а вот тактом и деликатностью оказался обделён. Получив от дамы сердца разъяснения на предмет того, что она на данный момент намерена полностью посвятить себя изучению духовных практик и заводить отношения с мужчиной не планирует, ухажёр перешёл в лобовую атаку и принялся Марию Павловну повсюду преследовать. Сэнсэй, будучи оповещён об этом к концу второй недели преследований, пришёл в большое волнение, а утром следующего дня ухажёр Марии Павловны попросту исчез. Как сквозь землю провалился. Алекса лично допрашивала сэнсэя с пристрастием, но тот делал большие голубые глаза (прямо как у Даника) и клялся, что к исчезновению несчастного молодого человека ни малейшего отношения не имеет. Что и каким образом проделал сэнсэй, никто так и не узнал, но информацию о себе с тех пор ученики сообщали сэнсэю очень осторожно и дозированно. Мало ли что.

Сэнсэй, как кажется Алексе, тоже никогда не стремился сыграть ключевую роль в каких-то огромных приключениях. Ну разве что в юности, о которой ученикам известно не так уж и много. Сэнсэй — типичный «монах с макбуком», постиг до определённого уровня самые разнообразные практики Востока и Запада, соединил их в себе и в своём Учении на самый что ни на есть причудливый манер и распространяет среди узкого круга специально подготовленных лиц. Дело самое обычное, все мелкие школы такого типа устроены примерно таким образом. Но никто толком не знает, кто такой вообще сэнсэй, откуда взялся, где жил до того, как стал собирать по кирпичикам своё Учение. Неизвестно даже, сколько ему лет. Алекса долго жила в его доме, и за всё это время он, как ей кажется, ни капелки не изменился. Не постарел, не погрузнел, не обрюзг, не утратил живости ума и сердца. Кажется, что ему всегда сорок-сорок пять лет. Высокий, крепкий, с лёгкой сединой в волосах, с хорошей осанкой человека, который тратит много сил и времени на специально разработанные комплексы упражнений, и здоровым цветом лица — правильно питается и много бывает на свежем воздухе, особенно когда стал жить в домике на природе. Алекса подозревает, что летом он и спит тоже на свежем воздухе. Каждый раз, когда она видит сэнсэя на улице, на его лице читается такое удовольствие, как будто в воздухе сегодня распылили что-то не то. Однажды Алекса спросила, почему так, и сэнсэй лаконично ответил, что много лет чувствовал себя запертым в тесной клетке, а сейчас каждый шаг, особенно снаружи, он совершает как свободный человек. Как хочешь, так и понимай. Хоть в буквальном смысле, хоть метафорически.

В общем, резюмирует Алекса, ни я, ни сэнсэй определённо не влезали во всё это по собственному сокровенному желанию. Во всяком случае, о таковом желании нам ничего не известно, так что на это можно сократить. Стало быть, это случайность. Час от часу не легче. Способы контролировать ситуацию исчезают буквально на глазах. Даже просто изучить происходящее становится всё сложнее.

Попробуем пойти другим путём. Алекса пытается представить себе способы, при помощи которых неизвестные умельцы частично освободили сейф сэнсэя от его содержимого. Освободили… освободили?

Алекса смотрит на часы: половина шестого. Ещё не поздно, «тихий вечер» начинается только в шесть, за полтора часа до ужина. Можно написать сэнсэю сообщение. В «великолепной шестёрке» принято соблюдать общий режим дня, на основе которого каждый ученик выстраивает свой собственный режим, индивидуальный. В общем режиме есть «тихое утро» (с момента пробуждения до полудня) и «тихий вечер» (с шести часов вечера и до отхода ко сну). А также, разумеется, есть день и ночь. Ночью люди спят, а день посвящают активности. День начинается в двенадцать и заканчивается в шесть часов вечера. В любое время, за исключением дневного, ученики игнорируют любые входящие сообщения, не проверяют, что и от кого получили. Исключение составляют информативные сообщения от самых близких членов семьи и друзей. Два раза в сутки, в дневное время, ученики производят проверку сообщений намеренно, это часть практики, которая называется «собирать свой день». Обыччно Алекса проверяет сообщения в полдень и в шесть часов вечера. Она надеется, что сэнсэй действует примерно так же.

«Сэнсэй, были ли на сейфе признаки взлома?», — печатает Алекса. Через пятнадцать секунд (вот это повезло!) она видит ответное сообщение. «Нет, Лекс, никаких признаков. Сейф открыли и закрыли обычным способом». «Обычный способ — это комбинация символов или ключ?» — «Комбинация. Случайная комбинация цифр. Хранится только в моей голове».

Алекса некоторое время смотрит на экран, потом печатает «Спасибо! Тихого вечера!», отправляет сообщение и медленно кладёт телефон в лежащую рядом на диване сумочку. Комбинация из головы сэнсэя. Из. Головы. Случайная комбинация цифр из головы.

Это определённо не обычные грабители.

Алекса готовит ужин: размораживает заранее подготовленные кусочки красной рыбы со специями, запекает их в духовке, варит в кастрюльке рис. Давно пора купить рисоварку, но Алекса почему-то этого не делает, хотя денег у неё достаточно. Наверно, рисоварка должна стать подарком от кого-то из близких на день рождения. Или на новый год? Новый год будет раньше. Алекса родилась в конце мая и день рождения отмечала совсем недавно, месяца три назад. Рисоварки среди подарков не было, зато ребята скинулись и подарили Алексе велосипед. Вот это было счастье! Всё лето Алекса нарезала на велосипеде круги разного диаметра по окрестностям, изучила в деталях едва ли не весь город и даже пару раз, изрядно умотанная, приезжала на велосипеде навестить сэнсэя — шестьдесят километров в одну сторону, между прочим. Сейчас велосипед скромно висит на специальных крюках недалеко от входа в квартиру, укоризненно поблёскивая спицами.

— Ладно, — улыбается Алекса. — Поедем кататься сегодня после ужина.

Часа полтора она катается по окрестностям, ловит остатки сегодняшнего солнца. Потом возвращается домой, вешает велосипед на место, включает в гостиной мягкий рассеянный свет и выполняет вечерние практики, призванные замедлить работу ума и тела: растяжка, дневник, полчаса медитации с поющей чашей. Потом переодевается в пижаму, ложится в кровать и натягивает одеяло так, чтобы из-под него выглядывали только глаза. Гасит свет в спальне, шепчет коротенькую мантру мира и быстро засыпает. В эту ночь щупальца впервые за целую неделю оставляют Алексу в покое, и она видит изрядно запутанный, но приятный сон, буквально набитый какими-то невероятными приключениями.

***

Пара-тройка дней пролетела незаметно, как снежинки в темноте, лишь слегка касаясь Алексиного сознания. Щупальца, похоже, временно оставили её в покое, по ночам снились самые обычные сны — цветные, полные загадочных символов и персонажей. Алекса проводила дни в размышлениях, встречах с другими учениками и приятных домашних хлопотах. Чего стоит, например, одна только шоколадная вечеринка, которую они решили устроить, когда очередная партия Даникова шоколада чуть не вывалилась из шкафчика прямо Алексе на голову. По такому случаю сэнсэй лично прибыл в город и принял участие в совместных поисках подходящей фондюшницы. Шоколада на вечеринке было уничтожено столько, что Даник высказал вслух подозрения относительно потенциальной конечности его, шоколада, субстанциальной сущности. Даник всё лето читал французских философов второй половины двадцатого века, недальновидно смешивая их с известными мыслителями древнего Рима, в результате чего стиль его речи временно приобрёл оттенок лёгкого безумия. Впрочем, всем понравилось — под шоколадное фондю самое то.

Всё это время Алексу преследовало чувство, будто что-то должно вот-вот произойти. Непонятно только, что именно. Но как раз это было решительно невозможно понять. Так что Алекса ждала. Занималась своими обычными делами, встречалась с «великолепной шестёркой», поглощала шоколад на вечеринке… и караулила нечто такое, что должно было определить дальнейшее развитие событий.

Алекса, как и остальные члены «великолепной шестёрки», умела правильно ждать. Этому искусству их обучил сэнсэй. Состояние правильного ожидания, говорил он, похоже на очень комфортабельную засаду или особую ловушку, устроенную внутри собственной головы. Сначала нужно тщательно сосредоточиться на всём, что тебе известно об ожидаемом событии. Чем туманнее оно определено, тем труднее бывает на этом этапе. Далее полагается «настроить уведомление»: мысленно разместить внутри головы что-то вроде сигнализации, которая автоматически среагирует на признаки нужного события. Кое-кто из учеников пробовал настраивать уведомления в виде определённых сновидений, другие предпочитали ощущения или эмоции. Алекса, как правило, настраивалась на переживание небольшого, но достаточно ощутимого азарта — чувство, которое не было ей свойственно в обычной жизни и потому не вызвало бы никакой путаницы в сигналах.

Поэтому, когда утром четвёртого дня она, позёвывая, выходит из дома (в одной руке пакет с мусором, в другой — ключи от квартиры), внезапное ощущение лёгкого задорного возбуждения заставляет Алексу вздрогнуть. Что-то угодило в её ловушку, но она пока не понимает, что именно. Алекса внимательно смотрит по сторонам, прислушивается. Что-то не так. Что-то должно было измениться.

Озарение настигает Алексу, когда она, благополучно выбросив свой пакет, настороженно возвращается обратно. Медленно повернувшись, она снова спускается по лестнице и останавливается возле почтовых ящиков, которые выглядят совершенно как всегда. Абсолютно. За исключением одной маленькой детали.

Числа на всех почтовых ящиках одинаковые. Это номер её квартиры.

У Алексы снова холодеют руки, и она машинально засовывает их в рукава толстовки. Той же самой, с пухлыми облаками на голубом фоне. Домедитировалась, мелькает в её голове. Неужели показалось? Алекса снова смотрит на ящики. Щиплет себя за руку. Числа на всех ящиках по-прежнему повторяют номер её квартиры. Алекса внимательно осматривает ящики вблизи, пытаясь понять, с чем конкретно она имеет дело. Когда какое-то реальное существо, рассуждает она, меняет номера на всех ящиках, за исключением моего (или вообще на всех без исключения), то, скорее всего, остаются какие-нибудь следы.

— Кустарно сработали, — бормочет она через две минуты.

Номера на ящиках в Алексиной парадной напечатаны красивыми красно-коричневыми цифрами на глянцевых бумажках и вставлены в специальные окошечки. Алекса прекрасно помнит, какой почтовый ящик на самом деле принадлежит ей — самый верхний в третьем ряду, если считать с левой стороны. Номер на этом ящике раньше был чуть светлее остальных — Алекса сменила бумажку в прошлом году, когда какой-то случайный, но предприимчивый посетитель их дома вытащил номер из окошечка и поместил вместо него крайне реалистичное изображение мужского полового органа. Подобрать нужный цвет было сложно, и Алекса чуть-чуть не угадала. А сейчас все номера абсолютно одинаковые. Кто-то просто распечатал их, постаравшись максимально точно воспроизвести цвет и шрифт, но не заметил небольших отличий между номером Алексы и остальными.

Алекса впервые в жизни жалеет о том, что не умеет снимать с предметов отпечатки пальцев. Впрочем, неизвестный злоумышленник вряд ли оставил на ящиках свои отпечатки — это уж слишком, такие идиоты только в детективных романах встречаются. К тому же… с чем ты будешь их сравнивать, товарищ великий детектив? — ехидно спрашивает себя Алекса. Ты в полиции не работаешь, у тебя и базы-то нет никакой. Руки опять становятся тёплыми. Алекса возвращается в квартиру, достаёт с полки грейпфрут и начинает его задумчиво чистить. Неизвестный злоумышленник сменил номера на ящиках сегодня ночью или рано утром. В противном случае сигнализация в голове у Алексы сработала бы раньше. Доступ к ящикам — не проблема, позвонил в любую квартиру, пробубнил что-то вроде «районная газета» — и ты на месте.

Камера. Сбоку от ящиков висит видеокамера с довольно неплохим разрешением. Её пристроили там как раз после экспериментов неизвестного, но очень современного художника с бумажками на ящиках. Управляющая компания у них очень старательная и смелых инсталляций не одобряет. Значит, что? Правильно, надо идти в офис управляющей компании.

Алекса сбегает вниз по лестнице, фотографирует ящичное безобразие. Мельком смотрит на часы — девять пятнадцать, офис уже открыт. До офиса она добегает через пять минут. Внутри, за стройным рядом исключительно прилично выглядящих комнатных растений, сидит дама-секретарь по имени Инесса Арнольдовна. В нашем повествовании она не играет никакой существенной роли, однако её имя (как и идеальные растения) настолько изумительно вписывается в общую атмосферу офиса управляющей компании, что было бы абсолютно недопустимо его не упомянуть. Тем более что Алексе нравится и сама Инесса Арнольдовна, и её имя. Как ни странно, несмотря на существенную разницу в возрасте и стиле жизни, эта симпатия взаимна. Алекса подружилась с Инессой Арнольдовной в прошлом году, весной, когда «шестёрка» три недели практиковала активное освоение окружающего пространства. Сэнсэй заявил, что наша способность выстраивать связи с окружающим миром напрямую зависит от личной активности, которую мы проявляем в его, мира, сторону. Алекса прониклась идеей личной активности и принялась облагораживать придомовую территорию. Её взгляды на высадку декоративных растений показались, правда, Инессе Арнольдовне несколько смелыми. В особенности после того, как в результате Алексиных садоводческих опытов на красивой ажурной решётке, закрывающей подвал, разросся умеренно ядовитый плющ с очень нарядными фиолетово-алыми цветами. Но после того как плющ отпугнул компанию исключительно неприятных гималайских хомячков, попытавшихся переселиться в их подвал из соседнего дома, отношения Инессы Арнольдовны с Алексой и её питомцем-плющом окончательно наладились.

— Сашенька! — восклицает Инесса Арнольдовна, поднимая взгляд поверх изящных дизайнерских очков в блестящей оправе. Алекса невольно вздрагивает. Никто из ближайшего окружения не называет её так. Но это Инесса Арнольдовна, ей можно.

— Инесса Арнольдовна, доброе утро, — улыбается Алекса. — У нас тут небольшие неприятности.

Через десять минут они уже смотрят вместе записи с видеокамеры. Инесса Арнольдовна успела поохать, поахать, а также раз сорок-пятьдесят произнести «Какой кошмар», «Ну и времена настали» и своё коронное «Неужели нельзя вести себя нормально?!». А ещё через десять минут Алекса находит на плёнке то, что искала..

Человек на плёнке маленький и худой, размерами кажется даже меньше Даника. Ребёнок? Карлик? Член неведомой организации или просто нанят для акта невинного вандализма? Работает быстро, ловко, кажется, что подготовился заранее. Лица не плёнке практически не видно, оно скрыто надвинутой на глаза бейсболкой. Фигуру тоже толком не разглядеть, на ней тёмная футболка оверсайз и просторные штаны. На ногах что-то вроде кроссовок. Непонятно даже, какого он (она?) пола. С разрешения Инессы Арнольдовны Алекса делает несколько скриншотов, стараясь, чтобы в кадр попадало лицо неизвестного злоумышленника. Рассыпаясь в благодарностях, она покидает офис управляющей компании, а Инесса Арнольдовна, интеллигентно скрипя зубами, начинает вырезать новые бумажки для почтовых ящиков.

Дома Алекса отправляет сэнсэю краткое сообщение «Началось! Почтовые ящики!», сопроводив его нечёткими портретами неизвестного злоумышленника. Потом снова (уже в который раз!) выходит из квартиры, на ходу надевая перчатки. Осторожно открывает свой почтовый ящик и тщательного его обследует. В ящике вроде бы ничего нет. Алекса светит внутрь фонариком и, наконец, обнаруживает предназначенное ей послание. На задней стенке ящика аккуратно выведено: «Сегодня в три». Секунду она размышляет. Если бы сегодня ей в три полагалось быть где-то ещё, то незнакомец указал бы место встречи. Стало быть, её предупреждают о том, что в три что-то произойдёт здесь. Если, конечно, это что-то вообще требует её присутствия. Внезапно Алексе приходит в голову, что на свете существуют преступления посерьёзнее осквернения почтовых ящиков, и мелкие волнительные мурашки, бегающие вдоль её позвоночника, превращаются в крупных и беспардонных. Некоторое время Алекса восстаналивает дыхание, потом возвращается в квартиру, садится на диван с листом бумаги и целый час выписывает всё, что знает и думает по поводу происходящего. Результат, хотя и ожидаемый, абсолютно её не устраивает. Всё свидетельствует о том, что придётся опять ждать дальнейшего развития событий. А ей, Алексе, очень хочется что-то делать. Она снова восстанавливает дыхание, которое сбивается всякий раз, когда она думает о том, что эти люди могут причинить вред сэнсэю или кому-то из других учеников. Любой из «великолепной шестёрки» способен за себя постоять, не говоря уж о сэнсэе, но Алекса всё равно тревожится и чувствует себя ужасающе беспомощной. Как в детстве, когда соседские ребята вздумали поиздеваться над щенком. Их было не то семь, не то восемь. Целых три минуты, наблюдая за ними и оценивая свои возможности, Алекса переживала крайнюю степень беспомощности, после чего вспомнила слова сэнсэя насчёт того, что слабых надо защищать, и отправилась выручать щенка. Щенок был спасён буквально сразу же, потому что никто из соседских детей не смог даже взглянуть на Алексу после её чёткого «Отпустить. Немедленно. Убью». Да. Жалко, конечно, что поговорить пока не с кем.

Звонит сэнсэй. Встревоженно осведомляется, всё ли с Алексой в порядке, и расспрашивает о подробностях утреннего происшествия. Алекса докладывает всё без утайки, включая содержание послания на задней стенке почтового ящика. Сэнсэй обещает оповестить всех и просит Алексу быть начеку. Алекса смотрит на часы: половина первого. Быть начеку придётся ещё довольно долго. Нервы напряжены, думать и чувствовать тяжело. Алекса вздыхает, встаёт на коврик и начинает заниматься йогой. Полуторачасовой комплекс, включающий практически все её любимые асаны, всегда приводит её в норму. К двум часам она чувствует себя гибкой, лёгкой и немного пустой внутри. А ровно в три часа дня раздаётся звонок. Алекса подходит и открывает дверь неизвестному, даже не посмотрев предварительно в глазок. Ай-яй-яй, что скажет сэнсэй.

Но за дверью никого нет. Зато на коврике у ног Алексы лежит аккуратный желтоватый пакет. Ни дать ни взять посылка с алиэкспресса. На ощупь ничего особенного. Не тяжёлый. Сверху выведены её полное имя и адрес. Алекса открывает пакет и вздрагивает. Она ожидала чего угодно, только не этого. Хотя, если вдуматься, почему нет?

В пакете, аккуратно обёрнутая в прозрачную школьную обложку, лежит четвёртая тетрадь сэнсэя, целая и невредимая. А под ней — ещё одна, на спирали, с обложкой в весёленький разноцветный горошек. Алекса открывает вторую тетрадь. С первой страницы на неё смотрит ухмыляющаяся рожица, а под ней надпись: «Vocatus atque non vocatus, deus aderit».

***

«Вторник, шестое сентября. Сегодня опять без кошмаров. Из странного — только настойчивое желание писать. Пишу снова. Не знаю, о чём писать. Не знаю. Не знаю. В голову приходят мысли, но ни одна из них не задерживается, пока я пишу…»

Вот уже вторую неделю Алекса пишет в тетради каждое утро. В той самой, на спирали, с весёленькой обложкой. Когда она привезла оба артефакта сэнсэю, тот изрядно удивился, а потом сказал, что всё это напоминает ему поведение беременных животных. Мол, кошка, когда собирается принести котят, куда-то прячется. Может быть, четвёртая тетрадь обладает чем-то вроде разума?

И решила размножиться, думает Алекса. Ну да. Действительно, почему нет. Гипотеза ничем не хуже остальных. Во всяком случае, в картину стандартного преступления произошедшее явно не укладывалось. Ну хорошо. Если мы и правда предположим, что четвёртая тетрадь просто отправилась на прогулку… не без чьей-то помощи, конечно, но по собственной воле… почему она вернулась? Кого привела с собой? Почему в новой тетради — только рожица и надпись на латыни? Довольно полезная надпись, к слову сказать. Прозрачный намёк на то, как следует трактовать происходящее. Ни сэнсэй, ни Алекса, ни остальные ученики, прямо скажем, никогда не отличались религиозным рвением, но Deus не обязательно отсылает нас к классической религиозной парадигме. Совершенно не обязательно, думает Алекса, грызя карандаш. Все свои идеи о возможном значении надписи и рожицы она уже записала на нескольких первых страницах. Сэнсэй, покрутив тетради в руках и хорошенько поразмыслив, объявил, что эти, мол, канцелярские принадлежности явились домой к Алексе, а потому и писать в новой тетради должна она. Логично, конечно. Только что писать? Никакого потока мыслей, вроде того, что описывал в своих история про тетради сэнсэй, внутри Алексы не наблюдалось. Вообще ничего не наблюдалось. Затишье. Немного напряжённое, но не очень. Лёгкая тревога, как будто что-то в ясный день вдруг закрыло солнце. Ты поднимаешь голову и видишь то, что видят в таких случаях все нормальные люди. Облачко, которое скоро улетит и растает в безоблачном небе. Но кто-то глубоко внутри тебя в этот момент тоже поднимает голову и видит что-то совершенно другое. И ты не можешь понять, что он видит. Отсюда и тревога. Алекса хорошо знает это ощущение. Внутреннее «я» что-то чует, но его сигналы нечитаемы. Если такое происходит достаточно долго, можно даже заболеть чем-нибудь ерундовым — простудой там или покрыться какой-нибудь сыпью. Сэнсэй в таких случаях обычно говорил, что истина не помещается в голове и приходит в тело, чтобы оставить там свою подпись. Развить эту мысль у Алексы пока не получалось. Уж очень мудрёное рассуждение. Хотя и красивое.

Покрываться сыпью Алексе, конечно, не хочется. Но и в тетрадь ничего нового не записывается. Эх. Алекса встаёт из-за стола-подоконника, рассеянно гладит разложенный на нём плед. Ей с детства нравится, когда поверхность стола накрыта тканью. И чтобы стол был на подоконнике. Потому что тогда днём у тебя много света, и ещё можно смотреть в окно, пока размышляешь, что тебе делать дальше.

Ничего не происходит. Алекса берёт яблоко, рассеянно надкусывает и выходит на улицу в поисках вдохновения. Ходит возле дома постепенно расширяющимися кругами, смотрит по сторонам. Светит неяркое осеннее солнышко, красиво кружатся и падают разноцветные листья.

— Эй, Лексик! — внезапно раздаётся у неё над ухом. Она растерянно оглядывается. Даник снова занялся ниндзюцу? Вроде он бросил в прошлом году, после того как нечаянно спросонья вошёл в боевой транс, и после этого его никто не мог найти четыре дня, даже сэнсэй. После этого сэнсэй прочитал Данику краткую лекцию о том, что некоторые умения не должны даваться людям так легко и что, пожалуй, на некоторое время лучше занятия приостановить. Даник, который к тому времени успел прослушать значительно более длинную, ёмкую и содержательную лекцию от своих родителей, потерянно кивал и соглашался.

— Даник?…

— Эй, Лексик, — шелестит голос, и вдруг ей кажется, что, может, это и не Даник. Только Даник зовёт её Лексиком. И только ему за это не прилетает. Но в шелесте над ухом слышны какие-то незнакомые, жутковатые нотки. Даник не стал бы с ней так разговаривать.

— Кто ты?

Молчание.

— Покажись! — Алекса принимает боевую стойку, встаёт спиной вплотную к стене дома.

Тихий шелест, похожий на смех.

— Я наверху.

Алекса смотрит вверх. Там, где положено находиться неяркому осеннему солнышку, сияет мальчишечье лицо. Действительно немного похоже на Даника, но это точно не он. Только лицо. В воздухе. На высоте не меньше сотни метров. Без всего остального, что обычно прилагается к лицу. Прогоняя неуместные ассоциации с Чеширским Котом, Алекса бегло проверяет признаки ночного кошмара. Щиплешь себя — больно, в карманах лежат неожиданные предметы (откуда у неё эта маленькая резиновая уточка?!), все предметы собственной одежды и элементы пейзажа можно рассмотреть детально. С другой стороны, а вдруг это не кошмар. Может же быть такое, от всех этих странных событий у неё поехала крыша. Или, что более вероятно, крыша отправилась в путешествие несколько раньше, и вся эта история с тетрадями не что иное, как плод её больного воображения. Хорошая гипотеза, многое объясняет.

— Твоя крыша на месте, — говорит мальчишеское лицо, полностью подтверждая опасения Алексы. — Просто не все дома!

Лицо начинает безудержно хохотать и одновременно расти в размерах, пока не заслоняет собою весь небесный свод. Алекса смотрит на него в немом ужасе, а потом начинает падать, падать, падать куда-то вниз, пока не оказывается на ковре в собственной гостиной.

— А вот теперь — все, — еле слышно шелестит у неё над ухом. Играет несколько тактов смутно знакомой мелодии, после чего посторонние звуки в голове окончательно исчезают. Несколько минут Алекса сидит на полу, оглушённая, ничего не понимая, и растерянно обводит взглядом знакомую комнату. Вот ковёр, диван, подоконник с пледом, тетрадь… Тетрадь?

Алекса отчётливо помнит, что оставила её открытой прямо посреди подоконника. Теперь тетрадь лежит слева, идеально выровненная по краю её рабочего «стола». И она закрыта.

Алекса вынуждена потратить ещё несколько минут на то, чтобы восстановить дыхание и вернуть хоть что-то из жалких остатков спокойствия, которое, похоже, утрачено навсегда. Если предположить, что некто хочет свести меня с ума, мелькает у неё в голове, или представить дело так, будто я сошла с ума, этот кто-то очень скоро преуспеет. Кукуха уже держится нетвёрдо. Кукуха. Смешное слово. Ещё пару минут Алекса нервно смеётся, продолжая сидеть на полу, не в силах остановиться. Потом медленно встаёт, берёт в руки тетрадь и открывает её.

В тетради ровным счётом ничего не изменилось. Нет, ну это уже слишком! Алекса со стоном роняет причину всех своих несчастий на пол и садится рядом, пытаясь вернуть способность к здравому рассуждению и одновременно вспоминая, нет ли у неё телефона какого-нибудь надёжного психиатра. В то, что её намеренно газлайтит набор листочков на розовой пружинке, не поверит даже сэнсэй. А ощущение именно такое. Надо срочно что-то делать. Алекса берёт блокнот (свой, родной, проверенный!) и быстро набрасывает на нескольких страницах краткий доклад о произошедшем. Затем аккуратно, по пунктам, перечисляет свои гипотезы по этому поводу, честно начиная с несколько подзадержавшегося дебюта шизофрении и внезапно открывшегося синдрома множественной личности. Берёт рюкзак, засовывает туда блокнот и стремительно выходит из дома. Надо ехать к сэнсэю. Сегодня общее собрание, вот и спросим у ребят, что они думают обо всём этом. Тем более что Даник, кажется, в прошлом году ходил на лекции по введению в психиатрическую диагностику. Просто так, чтобы развеяться. Ещё до ниндзюцу дело было.

Злосчастную тетрадь Алекса тоже сунула в рюкзак, зачем-то предварительно обернув её кухонным пакетом для запекания. И, разумеется, решительно изгнав неуместные ассоциации о шапочке из фольги. Сегодня, похоже, день неуместных ассоциаций.

Дома у сэнсэя красиво и празднично, как всегда во время общего собрания. Всякий раз, когда «великолепная шестёрка» собирается вместе, Алексе кажется, что они отмечают не то новый год, не то английское рождество, не то американский день благодарения. Веет чем-то уютным, семейным и родным. И почему-то всегда пахнет только что почищенным мандарином. Хотя Алекса всего один раз обнаружила в доме мандарины, и все они были абсолютно целые.

Алекса тепло приветствует своих друзей. До начала собрания ещё полчаса, но все уже на месте, за исключением Даника. У младшего члена «шестёрки» сегодня тяжёлый день, защита бакалаврского диплома где-то у чёрта на куличках. Хорошо ещё, что удалённо. Даник клятвенно обещал, что приедет вовремя, но приехать раньше не сможет. А жаль, потому что сэнсэй испёк гигантскую яблочную шарлотку, и теперь она благоухает на весь дом, соперничая только с ароматом крепкого кофе. Корицей пахнет так, как будто кто-то специально насыпал её по всем углам прямо перед их приходом. Впервые за несколько суток Алекса чувствует, что начинает постепенно расслабляться. Мария Павловна, улыбаясь, отрезает для неё здоровенный кусок шарлотки и наливает кофе.

— Милая, на тебе лица нет, — озабоченно говорит она, глядя Алексе в глаза. — Что стряслось?

— Расскажу, — обещает Алекса, принимая тарелку с шарлоткой. — Сейчас все придут, и я всё обязательно расскажу.

Даник врывается в комнату в самый последний момент, ровно за одну минуту до начала общего собрания. Мгновенно всосав полторы чашки кофе, устремляет вопросительный взгляд сперва на Алексу, затем на сэнсэя.

— Ну давай, — вздыхает сэнсэй и отрезает Данику кусок шарлотки.

Реакции на рассказ Алексы самые разнообразные. Шестёрка вздыхает, охает, сосредоточенно размышляет над гипотезами. Мария Павловна крутит в изящных тонких пальцах агатовые чётки. Сэнсэй, кажется, всецело поглощён изучением кофейной чашечки из тонкого костяного фарфора, которую держит в руках. Глаза Даника, и без того огромные, становятся похожи на гигантские голубые озёра. У Веры Сократовны непрестанно шевелятся губы, и те члены шестёрки, которые умеют читать беззвучную речь, густо краснеют, стоит им только посмотреть в её сторону. Вадим и Петруша в абсолютно одинаковых позах сидят на диване — воплощённое внимание и напряжённая сосредоточенность. Они однояйцевые близнецы, у них собственный бизнес в Калифорнии (какой-то сложный технологический стартап, успешно запущенный ещё в ранней юности), и недавно им обоим исполнилось тридцать. Из всей шестёрки только они носят деловые костюмы и галстуки, но им так идёт, что лет через пять остальные всё-таки перестали над этим всё время подшучивать. Однажды ночью Даник, будучи помоложе и пошаловливей, забрался к близнецам домой (обойдя четыре высокотехнологичные системы сигнализации) и после этого клялся и божился, что спят они в пижамах, стилизованных под небрежный клубный пиджак и тёмно-синие джинсы. Близнецы неделю отшучивались, но потом им надоело, и в доме Даника перестала работать спутниковая тарелка. Родители, узнав, в чём дело, объяснили сыну правила приличного поведения в обществе с такой выразительностью, что ещё неделю Даник провёл в своей комнате, непрерывно занимаясь медитацией. Правда, потом всё равно пришлось идти извиняться перед близнецами и обещать, что подобное больше никогда не повторится. Тарелка после этого похода стала принимать на тридцать два канала больше, чем раньше, а близнецы теперь часто приглашают Даника к себе в гости выпить чайку с тёмным шоколадом. И да, именно Даник собрал и установил им пятую охранную систему, которую решительно невозможно обойти — даже если ты двенадцатилетний вундеркинд, тут всё по-честному.

— Мы вошли в контакт, — негромко произносит сэнсэй. — Что-то стало происходить, у нас получилось.

А может, всё-таки шизофрения, с робкой надеждой думает Алекса и спрашивает:

— Что будем делать?

— Смотри в оба, — неожиданно говорит Вадим. Петруша согласно кивает и продолжает:

— Они вошли в контакт с тобой. Они пытаются что-то тебе сообщить. Но контакт пока не налажен, поэтому сообщение неполное.

Алекса смотрит на них широко распахнутыми, недоумевающими глазами. Вадим и Петруша одновременно улыбаются.

— Ты думала, если мы айтишники, то мы совсем ничего не понимаем?

Алекса мысленно делает две пометки в блокноте: «поработать с ограничивающими установками и когнитивными искажениями» и «выяснить, каким образом близнецам удаётся говорить хором».

— На хрена им вся эта таинственность? — Вера Сократовна старательно выбирает слова, и очень заметно, что это даётся ей достаточно тяжело. — Почему просто не прийти и не сказать? Ну или могли бы, я не знаю, прислать письмо. Прислали же они тетради каким-то образом.

— Я думаю, они оказали влияние на каких-то людей, — говорит сэнсэй. — Они телепаты. Рисунок и надпись в тетради сделал обычный человек, который находился под их влиянием. Он же вполне мог подписать и отправить посылку. Они могут внушать людям определённые мысли, и, скорее всего, они умеют создавать ложные воспоминания. С почтовыми ящиками они работали таким же образом. Лицо в небе — это наведённое воспоминание, как и вся твоя прогулка. А тетрадь ты закрыла сама, пока была… немного не в себе.

— Не факт, что они умеют говорить, — добавляет Даник. — Если бы умели, проще было бы пойти этим путём.

— Мои… мои сны?… — полувопросительно, полуутвердительно говорит Алекса.

— Попытки контакта, — задумчиво произносит сэнсэй. — Вспомни, в твоих снах они всё время стремятся настичь тебя и дотронуться до тебя.

— Они мерзкие!

— Ты боишься их. Мы часто испытываем отвращение к тому, чего боимся. На самом деле мы понятия не имеем, какие они. Щупальца в твоих снах — это твои субъективные ощущения от переживания вторжения. Когда они… когда я писал в своих тетрадях, у меня всё время было ощущение, что я многого не понимаю. Как первоклашка, который записывает лекцию по высшей математике. Они очень сложные. Очень отличаются от нас. Я всё время гадал, случайно ли я поймал их волну или они пытались связаться со мной намеренно. И если второе, то что это такое для них. Вторжение? Попытка завязать дружбу? Необременительное курортное знакомство?

— Сны прекратились, — тихо говорит Алекса. — В последнее время я их не вижу.

— Я бы сказал, что они догадались: сны тебе неприятны.

— А предыдущие четырнадцать лет они об этом не догадывались?

— Они прислали тебе тетрадь. Ты что-то писала в ней. Я думаю, тетрадь усиливает телепатическую связь, — неожиданно говорит Мария Павловна, щёлкая своими чётками.

— Она… у неё обложка в разноцветный горошек, — почему-то говорит Алекса, чувствуя, как пол уходит у неё из-под ног. — И спиралька розовенькая.

— Думаю, они искали что-то, что могло бы тебе понравиться. Ты молодая девушка и любишь красивые разноцветные вещи.

То есть они ещё и следили за мной, думает Алекса. И тут же одёргивает себя: какое там следили, они сидели в моей голове. Неудивительно, что всё так вышло.

Сэнсэй гладит Алексу по голове.

— Не печалься, Лексус, — мягко произносит он. — Во-первых, ты никак не могла повлиять на происходящее, а во-вторых, никто не утверждает, что происходит что-то плохое. Судя по записям в моих тетрадях, они существа весьма просветлённые. Они не виноваты, что у нас с ними так мало… точек соприкосновения.

Туман в голове у Алексы медленно рассеивается.

— А больше ни у кого видений не было? — с надеждой спрашивает она.

Ребята с явным сожалением мотают головами.

— Ну что ж, — говорит Алекса. — Во всяком случае, одно про них можно сказать точно: ребята они очень настойчивые.

Шестёрка расходится по домам. Лица у всех задумчивые и сосредоточенные. Сэнсэй крепко обнимает Алексу на прощание и ещё раз гладит её по голове. А Даник берётся проводить её до дома. Всю дорогу он сияет своими голубыми глазами и без остановки рассказывает какие-то смешные истории, добрую половину которых Алекса не то что не слышала — представить себе не могла, что такое вообще бывает.

Когда они добираются до её подъезда, Даник тоже крепко обнимает Алексу. Потом как будто хочет что-то сказать, но так и не находит нужных слов, просто машет рукой и убегает в сторону своего дома.

Алекса вздыхает, открывает дверь подъезда, проходит мимо почтовых ящиков, которые уже успели обрести свой прежний вид. Добравшись до квартиры, она садится на ковёр в позе лотоса и пытается представить себе своих неведомых собеседников. Кто они такие? Почему вот уже четырнадцать лет не оставляют её в покое?

В конце концов Алекса засыпает прямо на ковре. Ей снится безбрежный синий океан, а в нём — красивые белоснежные осьминоги, которые растут прямо из дна этого океана, как водоросли. Осьминоги разглядывают её огромными голубыми глазами и тихонько жужжат. Алексе кажется, что в этом жужжании вот-вот появятся какие-то знакомые слова, но этого всё никак не происходит, и она проваливается куда-то глубже, в ласковую бархатную темноту, где ничего больше не происходит.

***

Когда Алекса просыпается (всё там же, на собственном ковре, посреди огромного солнечного ромба), ей почему-то гораздо легче. Тревога куда-то ушла, сигнального азарта тоже больше нет. Ей спокойно и хорошо. Тетрадь всё ещё лежит в рюкзаке, но писать ничего не хочется. Алекса варит овсянку, добавляет к ней яблоко и банан, завтракает. Берёт рюкзак и идёт на улицу. Нужно прогуляться куда-нибудь в знакомое место. Например, в парк.

Парк понравился ей сразу же, как только она появилась в этом районе. Собственно, Алекса и поселиться здесь решила в основном из-за парка. Он огромный, и в нём полно старых красивых деревьев. За парком никто толком не ухаживает, но так Алексе даже больше нравится. Неухоженный парк похож на волшебный лес из сказок, которые читал ей перед сном в детстве сэнсэй.

«А посреди поляны, в густой траве, растёт огромное, древнее дерево. Оно невысокое, но очень крепкое. Вокруг него как будто разлиты спокойствие и тишина… Эльфы и дриады являются сюда каждую весну, чтобы исполнить свои ритуальные танцы под сенью этого дерева».

Сколько ни искала, Алекса не нашла потом среди книг в библиотеке сэнсэя ни этой сказки, ни многих других, в которых фигурировали волшебный лес и огромное древнее дерево. Она до сих пор подозревает, что в какой-то момент готовые сказки закончились, и сэнсэй просто начал придумывать их самостоятельно.

В парке немного ветрено, но всё равно уютно. Деревья шелестят листвой, в которой запутались лучи осеннего солнца. Алекса находит своё любимое место: под огромным развесистым дубом, почти в самом центре парка, у небольшого прудика, в котором, наверно, живут какие-нибудь рыбки, но это неточно. В начале лета в этом пруду можно встретить уток, иногда даже со смешными пушистыми утятами, но сейчас сентябрь, утята давно выросли, и утки плавают где-то у дальнего края прудика. Алекса опускается на скамейку. Рука привычно нащупывает буквы, вырезанные на тёмном полированном дереве. А, Л, Е. К, С и снова А. Её имя. Она тогда только-только научилась писать.

Алекса и сэнсэй часто гуляли в этом самом парке, когда она была ещё совсем маленькая. Квартирка сэнсэя была с другой стороны парка, примерно километрах в трёх-четырёх от нынешнего Алексиного обиталища. Летом в хорошую погоду они с сэнсэем проводили в парке целые дни: читали, играли, загорали, кормили изрядно растолстевших уток и пухлых забавных воробьёв и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Сэнсэй задавал Алексе интересные задачки. Так она познакомилась с коаном про хлопок одной ладонью и узнала множество других восхитительных загадок, размышления над которыми дают людям больше, чем просто ответы на вопросы. А ещё они вместе сочиняли истории. Иногда — про то самое огромное древнее дерево, про эльфов и дриад, про шелест листвы лунной ночью и старые, очень старые магические ритуалы, память о которых передаётся от одного друида к другому на протяжении бесконечного числа поколений.

Старый дуб шелестит листьями над головой Алексы. Она закрывает глаза и представляет себе, каково находиться в этом парке лунной ночью. Наверно, листья шелестят примерно так же. А может быть, и нет — более приглушённо, более таинственно. Маленький прудик с утками вдруг обретает глубину и магическую притягательность священного водоёма. А она, Алекса…

— Да я же не знаю ни одного друидского таинства! — произносит она вслух и смеётся.

— А это не такая уж и проблема, — внезапно шелестит у неё над ухом.

Алекса резко открывает глаза, автоматически вскакивает и принимает боевую стойку. Но рядом на скамейке никого нет, и поблизости тоже. День будний, народу в парке практически нет — так, пара велосипедистов, и те предпочитают кататься ближе к другому краю парка, там, где множество ровных дорожек. Неожиданно Алексе начинает казаться, что было бы просто отлично прямо сейчас увидеть велосипедиста. Можно даже без велосипеда. Но, судя по всему, она в этой части парка абсолютно одна. Если не считать пары уток, неспешно осматривающих свои не слишком обширные владения.

— Нехорошо, — произносит Алекса про себя голосом Геральта из Ривии. Когда всё действительно обстоит нехорошо, этот голос её здорово успокаивает.

Алекса садится обратно на скамейку, на всякий случай вытаскивает из рюкзака заветную тетрадь и проверяет, всё ли с ней в порядке. Тетрадь настойчиво ведёт себя как самый обычный предмет. Что в ней было написано, то и осталось. И рожица на месте. И издевательская надпись на латыни, разумеется, тоже.

— Я здесь, — негромко говорит тот же самый шелестящий голос. — Да не пугайся ты так. Я тебе ничего не сделаю.

Так, думает Алекса. Ну, допустим.

— Тебя можно увидеть?

— Да, конечно.

— Почему ты прячешься?

— Я не прячусь. Я прямо здесь. У тебя за спиной.

Алекса резко разворачивается, но у неё за спиной нет абсолютно ничего, кроме толстенного дубового ствола. Ствола?…

— Ты… ты что — дерево?!

Шелестящий смех.

— Мы думали, ты никогда не догадаешься.

Вот это я понимаю — с дуба на кактус, думает Алекса, пытаясь не начать прямо здесь же нервно смеяться. Вдруг нервный смех производит на дубов… на дубы… на этот дуб невыгодное впечатление?

— Как тебя зовут? — неожиданно для себя самой спрашивает она.

— Ты назвала меня Фикусом.

С дуба на фикус, стало быть. Гипотеза насчёт шизофрении нравится Алексе всё больше и больше.

— Ты дуб, — произносит она капризным детским голосом. — Фикус стоит у меня дома. В горшке. И я даже не уверена, что это действительно фикус.

— Я… — чувствуется, что дуб испытывает некоторую растерянность и одновременно желание объяснить всё как можно лучше. — Я не совсем дуб. Я… сознание, да. Существо. Я могу быть в тех, кого вы называете растениями. Могу не быть. Нас много. Иногда мы засыпаем… внутри растений так хорошо спится. Мы древние, Лексик, мы очень древние.

Почему-то Алексу не бесит, когда он называет её Лексиком. Настолько древнему существу можно простить и не такое.

— Вы не отсюда? — спрашивает она.

— Мы издалека. Очень далеко… там тоже были… растения. Похожи на те, что у вас. Мы прибыли… очень давно. Это… экспедиция. Расширение… ареала обитания. — Кажется, дуб очень тщательно выбирает слова и не уверен в том, что до конца понимает их смысл. — Мы… не опасны для людей. Нам с вами нечего делить. Вы выращиваете растения, но не живёте в них. Я… заснул в той штуке, которую ты называешь фикусом. Потом люди почему-то перестали… за ним ухаживать. Он почти умер.

Внезапно Алексе становится холодно.

— Ты бы тоже умер, если бы фикус погиб?

— Я бы не смог проснуться. Энергия… растений… нужна для того, чтобы перемещаться. Для того, чтобы не спать. Можно было бы дать энергию снаружи… но меня сначала надо было бы найти… найти спящего очень, очень сложно. Даже для нас. Не чувствуется… никакой разницы.

— Значит, я…

— Да. Ты… ты меня очень выручила. Я… люблю бывать в том растении. Мне нравится, когда ты… со мной разговариваешь. Я… люди боятся, когда растения разговаривают, мы много раз проверяли. Не… не хотел тебя пугать.

Сегодня это тебе прямо отлично удалось, думает Алекса, но почему-то не говорит этого вслух. Вероятно, не хочет расстраивать своего нового друга. Попробуй-ка начни светскую беседу с человеком, если ты существо с развитыми телепатическими навыками и живёшь внутри растений.

— Ну хорошо, — строгим голосом говорит Алекса. — А вот этот весь цирк с конями… тетради, посылка… лицо на небе… это тоже ты?

— Нет, — твёрдо отвечает дуб. — Это… не я. Это другие. Другой. Не… не молодой. Как мы. Но не похож. Тетради — это… случайность. Твой… отец… он очень чувствительный человек… приёмник. Принял… передачу, когда мы беседовали. Это были… наши мысли.

— Выходит, кто-то ещё охотился за вашими мыслями?

— Да.

— Но это же бессмыслица какая-то. Там просто хорошо структурированные… ну, условно, буддистские тексты. — Внезапно Алекса понимает, что у неё появились новые серьёзные вопросы по поводу того, откуда взялся буддизм вообще и дзен-буддизм в частности. Например, не имел ли Будда привычки разговаривать с растениями. — Там были всякие загадки, размышления, обсуждения. Кому могло понадобиться такое? Тем более воровать? Можно же было просто прийти и попросить почитать…

— Мы не умеем читать. — Дуб весело шелестит листвой, и Алекса готова поклясться, что он хихикает. — И он… тоже не умеет.

— А писать, значит, умеете, — иронично говорит она, показывая на свою тетрадь.

— Люди… умеют. Можно передать… слова… что хочешь написать, и они напишут.

Внезапно Алекса понимает, в чём дело.

— Если я прочитаю тебе, что написано в тетрадях, ты ведь поймёшь? — спрашивает она.

— Конечно. Я же понимаю… что ты говоришь. Я понимаю это, потому что ты думаешь слова, прежде чем сказать… и слышишь их сама, когда говоришь. Они появляются… у тебя в голове.

— Этот вор… он не может попросить нас прочитать ему? Или он может, но не хочет? Почему? Кто он такой?

— Мы… пошли одним путём… — Дуб опять очень старательно подбирает слова, чтобы выразить свою мысль. — Мы… размышляли о том, как совершенствовать самих себя. Чтобы быть счастливее… чтобы радоваться… другим… чтобы встречать… кого-то. Ваш дзен… люди пришли к этому, когда… наблюдали за нами. Люди… говорят, что природа умиротворяет. — Алекса чувствует, что дуб как будто улыбается ей. — Я могу показать тебе… пожалуйста… положи руку на ствол.

Алекса с некоторой опаской кладёт руку на ствол дерева. Постепенно внутри неё, где-то в груди и в животе, начинает появляться уютное янтарное тепло. Мысли в голове ведут себя так, как будто наконец-то прибыли на любимый курорт и рассаживаются с коктейлями по шезлонгам вокруг бассейна. Все клетки тела движутся в весёлом танце, как будто она решила послушать своё любимое регги.

— Сейчас… будет немного сильнее.

Тепло начинает изливаться наружу. Алекса чувствует себя так, словно превратилась в небольшое, но очень довольное солнце. Ей интересно, весело, и одновременно она чувствует себя счастливой. Как когда они читали сказки вместе с сэнсэем в детстве. Алекса прижимает другую руку к груди. Сердце бьётся ровно и радостно, как будто было когда-то создано ровно для таких моментов, как этот. Алексе хочется петь одновременно все самые прекрасные песни, которые она знает.

С некоторым сожалением она снимает руку со ствола. Постепенно тепло уходит обратно внутрь, прячется в глубине её существа. Алекса с удивлением понимает, что источник тепла всё это время находился внутри неё и что дуб каким-то загадочным образом как будто разбудил его.

— Люди похожи на вас, — медленно говорит она. — Но мы… не умеем покидать наши растения и путешествовать.

— Пока не умеете, нет. Вы… молодые. Много… сотен?… много тысяч лет… мы совершенствовали себя. То место, откуда пришёл вор… там выбрали другой путь. Технологии… рост… старая история, как во всех ваших книжках.

Алекса хихикает, представляя себе, как Фикус развернул все листья в сторону дивана и подслушивает их с сэнсэем вечерние чтения. Дуб весело шелестит в ответ.

— Я люблю… слушать истории, — признаётся он. Многие из нас… любят.

— Я буду тебе аудиокниги включать, — говорит Алекса. И вдруг понимает, что это не поможет. — Ты… не можешь слушать, когда не слушает человек?

— Не могу, — грустно подтверждает дуб. Могу спать… видеть свои сны. Беседовать с такими, как я. Даже на… на расстоянии. Если не сплю. Но видеть и слышать — нет, не могу… мы стали такими… в симбиозе с растениями. У нас нет… органов чувств. Мы чувствуем… мысли.

— Ладно, — решительно говорит Алекса. — Буду тогда читать тебе книжки! Какие тебе нравятся?

— Ты добрая девочка, — улыбается дуб. — Такая молодая, а уже такая добрая. Мы с тобой первый день знакомы, а ты уже готова читать мне всё… что я люблю. Читай всё, что любишь ты. Можно про себя. Я… буду слушать.

Неожиданно Алекса краснеет.

— А ты… ну… всегда слушаешь? — осторожно интересуется она.

— Секс! — шелестит дуб, и на этот раз это звучит не как хихиканье, а как полноценный громкий хохот. — Нет. Нет. Есть… есть представления о приватности… мыслей. Я не подслушиваю, когда ты… думаешь что-то… сама с собой, и это только для тебя. Или для тебя… и для кого-то ещё одного. Неважно… секс… или нет. У мыслей есть… оболочка, она звучит. Некоторые мысли звучат как… «посторонним вход воспрещён!»

Алекса немного успокаивается.

— Но ты так и не объяснил, — спохватывается она. — Вор из другой цивилизации? Они пошли другим путём? Изучали технологии, науку, у них был прогресс, да? Как в наших историях. Как в антиутопиях, которые придумывают люди.

— Да… такие амбициозные для растений, правда? — Дуб снова хихикает. Определённо, он и сам какой-то слишком эмоциональный для растения. — Они несчастливы… загнали себя… в тупик. Они думают, что мы… знаем секреты. В каком-то смысле они правы. Вор… охотился за тетрадями, потому что хочет… выйти из тупика.

— Он похитил тетради, а потом не смог их прочитать?

— Нет, почему же… смог. Но ничего… не понял. Он… прислал тебе пятую тетрадь, потому что хочет… хочет понять. — Голос дуба в голове у Алексы становится совсем грустным. — А лицо в небе… это был я. Прости, что напугал. Подумал, что говорящий фикус тебе понравится… ещё меньше.

— Вор хочет понять, следя за тем, что я пишу в тетради? — догадывается Алекса. Откровения дуба насчёт лица в небе и говорящего фикуса она пропускает мимо ушей. Растение — оно и есть растение, даже если ужас до чего древнее. Мысленно Алекса делает пометку в блокноте: объяснить дубу, что в мире существуют куда менее эпатажные способы вступать в контакт с другой цивилизацией.

— Голос, который тогда услышал твой отец… его записи… писать начал он сам. Он начал размышлять… о том, как устроен мир… о своём месте в нём… очень интересные… наблюдения… и мы подключились и стали думать вместе с ним. Мы так… делаем… часто. Здесь. Он записал свои мысли… и наши тоже. Получилось… хорошо.

— Но почему я? У сэнсэя много учеников.

— Но только одна… только одна дочь.

— Мои родители умерли, — говорит Алекса. — Давно. Я их совсем не помню. И детский дом тоже не помню.

— Родство… души. Почувствовал… приёмник… шёл мимо дома, где много детей. Поймал твою… волну.

Алекса и рада бы поспорить, но аргументы дуба касательно отцовства сэнсэя звучат вполне убедительно. Действительно, когда живёшь в симбиозе с растениями, перемещаясь от одного к другому, вопросы родства, вероятно, выглядят как-то иначе.

— Мы можем ему как-то помочь? — вдруг спрашивает она. — Помочь выйти из тупика?

— Я… не знаю. Он… многого не понимает. Его мир… там не чувствуют. Но они хотят понять. Он хочет точно… прислал тебе тетрадь, хотел, чтобы ты писала…

— А ты слышал, что я писала?

— Слышал, — отзывается дуб. — Ты искала… тему для беседы. Но у тебя не было… вопроса.

Алекса неожиданно понимает, что теперь у неё есть вопрос.

— Я попробую писать вопросы, — говорит она. — Попробую писать про то, что у них получается или не получается. Буду спрашивать, как помочь. Может быть, тебе и твоему народу… это тоже интересно? Ты бы хотел об этом беседовать?

— Мы с тобой об этом беседуем уже битый час, — дуб снова хихикает. — Да. Нашему народу… не чужда эмпатия. Мы не понимаем их… очень далеко ушли… кажется, что они совсем чужие. Но вы, вы молодые… и ты очень молодая даже для своего народа… и ты любишь задавать всем вопросы, и чтобы вопросы задавали тебе… мне кажется, у тебя может получиться. Ты можешь спрашивать, а мы можем отвечать. И наоборот. Но книжки ты тоже читай… иногда.

Алекса смеётся.

— Как вы умудрились остаться такими живыми, если вы такие древние? В книжках древние всегда настолько мудрые, что уже вросли в землю.

— Пошли в нужную сторону, наверно, — отвечает дуб. В голове Алексы появляется образ: огромное мультяшное дерево смешно пожимает плечами. — А может, раньше в нас было ещё больше жизни? Гораздо больше? Кто знает? Я уже не помню.

Алекса вздыхает. Встаёт со скамейки, собирает рюкзак, закидывает его на плечо.

— Мне пора, — говорит она дубу. — Очень приятно было поболтать с тобой, дружище Фикус. Увидимся дома! Пойду расскажу остальным.

— Держи, — шелестит дуб, и к ногам Алексы падает крупный тёмно-коричневый жёлудь. — Подарок. Любишь жёлуди?

— Красивый, — говорит Алекса. — Спасибо!

Она прячет жёлудь в карман, потом гладит дуб по шершавой древней коре и быстрым шагом направляется в сторону дома.

***

Дома Алекса пишет длинное сообщение в общий чат «великолепной шестёрки». На сообщение откликается Даник — у него в это время как раз перерыв в учёбе.

«Когда планируешь начать эксперимент?»

«Сейчас», — лаконично отвечает Алекса и пристраивает многострадальную разноцветную тетрадь на подоконнике. Через минуту телефон коротко вибрирует.

«Удачи!»

Алекса некоторое время рассматривает открытый перед ней чистый лист. В голову лезут неуместные ассоциации насчёт Гарри Поттера и Тайной Комнаты. Вдруг её осеняет идея. Она рисует на листе таблицу, первый столбец озаглавливает «Вопросы», второй — «Ответы». И начинает заполнять первый столбец.

«Что делать, когда ты оказался в тупике?»

«Как повернуть обратно, если уже очень, очень долго идёшь не туда?»

«Что такое надежда и где её можно взять?»

Алекса пишет довольно долго. Когда она заканчивает, весь первый столбец таблицы заполнен вопросами. Если она правильно поняла, именно эти вопросы волнуют её новых, эээээ, друзей. Тех, которые ещё не просветлённые и не хихикают. Наверно. Алексе сложно себе представить, что можно хихикать, находясь в таком затруднительном положении.

Она переворачивает страницу, берёт ручку другого цвета и пишет ещё несколько вопросов.

«Как тебя зовут?»

«Чего тебе хочется?»

«Хочешь поговорить?»

Под каждым вопросом она оставляет немного места.

Некоторое время Алекса разглядывает вопросы, потом вздыхает, захлопывает тетрадь и отправляется на коврик — заниматься вечерней йогой. Потом укладывается в постель и засыпает.

***

Алекса видит сон. В этом сне она уже не бежит, а идёт — идёт по огромному городу, серому, стылому и неуютному. В окнах нет света, на улицах ни одного человека. Завывает холодный зимний ветер. Алекса мёрзнет.

Она выходит к реке — огромной и полноводной, как Рейн или Дунай. На каменных ступеньках набережной, около спуска к воде, сидит мальчик лет десяти в джинсах и простой белой футболке. Лицо у него злое и одновременно очень печальное.

Мальчик смотрит в тёмную холодную воду. Там, в глубине, что-то светится мягким золотистым светом. Так могло бы светиться окно какого-нибудь гостеприимного дома.

С неба медленно начинает падать снег. Алекса садится рядом. Укрывает мальчика полой своего длинного шерстяного пальто (откуда у неё взялось пальто?! отродясь их не носила!). Некоторое время оба смотрят в глубину. Потом мальчик поднимает на Алексу глаза. Они тёплого янтарно-карего цвета. Кажется, что они тоже могли бы светиться, как та загадочная штука в глубине.

— Что ты здесь ищешь? — спрашивает он.

— Тебя.

— Меня здесь нет.

— Я знаю, — говорит Алекса. Во сне она действительно откуда-то знает, что мальчик, кем бы он ни был, на самом деле не здесь, что весь этот город — мираж, иллюзия, созданная специально для неё. — Я пришла встретиться с тобой.

— Что тебе от меня нужно?

— Мне нужно понять, чего ты хочешь.

— Я ничего не хочу.

— Это ты забрал тетрадь, а потом прислал её обратно? И ещё одну?

— Да.

Тело мальчика сотрясает мелкая дрожь. Как будто он уже давно тут сидит, на этих холодных ступеньках. В футболке и джинсах. Вышел погулять поздней весной, а очнулся зимой, посреди серого промозглого мира.

— Я пришла помочь, — говорит Алекса.

— Тут ничего не поделаешь, — говорит мальчик. — Я читал четвёртую тетрадь. Искал выход. Нашёл. Не подходит.

Он отворачивается и продолжает смотреть в тёмную воду, где всё ярче и ярче разгорается янтарное сияние.

— Там выход? — спрашивает Алекса.

— Да.

Алекса подносит руку к воде. И вдруг резко её отдёргивает. Она понимает, что это не вода. Река наполнена чем-то жгучим, похожим на концентрированную серную кислоту. Капелька этого чего-то попадает Алексе на руку и оставляет маленький ожог.

Алекса снимает с себя пальто и накидывает его мальчику на плечи.

— Ты подожди, — говорит она. — Ты немножко подожди, я придумаю, что можно сделать, и вернусь.

— Тут ничего не поделаешь, — упрямо и зло повторяет мальчик. И заворачивается в пальто. Ну хоть что-то, думает Алекса. Ей очень жаль этого мальчика. Наверно, даже сильнее, чем того щенка, которого она спасла тогда в детстве.

— Ты подожди меня, — повторяет она. И поворачивает лицо к небу. Неожиданно оказывается, что снег уже какое-то время не идёт, а в небе сияет полная луна. Свет у неё немножко холоднее, чем тот, в глубине кислотной реки, но всё равно очень приятный.

Мальчик не замечает луну. Он упорно продолжает смотреть туда же, куда смотрел всё это время.

Луна, кажется, смотрит на Алексу в ответ и вдруг дружелюбно подмигивает.

Алекса просыпается.

***

В приоткрытое окно заглядывает сентябрьское солнышко (удивительно ясным выдался в этом году сентябрь!), дует приятный ветерок. Алекса потягивается, встаёт с кровати, идёт умываться…

И вдруг застывает с зубной щёткой в руке. К зеркалу, прямо перед её лицом, приделан вырванный из разноцветной тетради лист. Тот второй, на котором были вопросы к стороне, оказавшейся в тупике. Ярко-красным карандашом поверх записей изображён мужской половой орган.

Реалистично получилось, думает Алекса. Чистит зубы, умывается, причёсывается. Варит кофе, разбивает на сковородку два яйца, медленно и неторопливо завтракает. Когда происходит непонятное или неприятное событие, не требующее мгновенного реагирования, самое главное — это не дать ему выбить себя из седла, не дать ему нарушить внутренний ритм. Только ты решаешь, в каком ритме тебе двигаться сегодня.

Ты, а не этот монохромный образец классического реализма.

Алексе приходится несколько раз за утро практиковать «свободный поток», заставляя всплывающий в памяти образ рисунка двигаться мимо внутреннего взора и плыть куда-то дальше, не привлекая внимания и не заставляя фокусироваться на нём. После завтрака она садится за свой импровизированный стол, открывает разноцветную тетрадь (та лежит себе закрытая, как ни в чём ни бывало) и видит, что на первом листе с вопросами тоже кое-что изменилось.

«Что делать, когда ты оказался в тупике?» — «Осмотреться вокруг».

«Как повернуть обратно, если уже очень, очень долго идёшь не туда?» — «Сначала нужно перестать туда идти».

«Что такое надежда и где её можно взять?» — «Надежду невозможно где-то взять. Она вырастает изнутри».

И чуть-чуть ниже вопросов:

«Спрашивай ещё, это интересная игра».

Почерк её собственный, Алексин. Буквы сине-фиолетового оттенка и, похоже, написаны чернилами. Вопросы она писала обычной чёрной шариковой ручкой. В обширном Алексином арсенале канцелярских принадлежностей перьевая ручка только одна, полученная в подарок от сэнсэя на шестнадцатилетие. Её даже ни разу не заправляли. Изящная серебристая ручка, обвитая выгравированной надписью «Запиши то, что важно». Вот эта самая, которая сейчас лежит в правом углу подоконника. И заправлена она чернилами сине-фиолетового оттенка. Алекса в задумчивости пишет внизу страницы «Какого чёрта?!» и отправляется строчить очередное длинное сообщение в чат «шестёрки».

***

Новости по проекту «Разноцветное дело», как иронично именует его Алекса, распространяются со скоростью света. Уже в самом начале вечера «великолепная шестёрка» собирается на экстренное совещание, на сей раз — по понятным причинам — в доме Алексы. Фикус скромно стоит в углу. Молча. И это молчание затягивается. На секунду Алексе кажется, что история в парке просто ей приснилась. Но тут Фикус слегка откашливается, как будто привлекая к себе внимание, и негромко говорит:

— Всем привет.

Шестёрка синхронно подпрыгивает на своих разноцветных подушках — в силу дефицита мебели в Алексиной квартире все сидят на полу. Даже у сэнсэя чуть расширяются глаза, и он едва заметно вздрагивает. Алекса замечает это, потому что как раз ставила рядом с ним чашку с чаем, когда услышала знакомый голос.

— Я Фикус, — сообщает Фикус. — Это хорошее имя. За неимением другого мы можем называть меня так. Ваши имена мне известны. Приятно познакомиться!

Алекса замечает, что, будучи в фикусе, её новый друг общается иначе. Практически исчезли заметные паузы, которыми отличался дуб в парке, и появилось в его «речи» что-то быстрое, летящее, деловое.

— Привет, — говорит Даник. Как самый молодой и непоседливый член «шестёрки», он часто начинает говорить первым. — Тоже рад с тобой познакомиться. Я бы предложил тебе немного шоколада, но он у вас не в ходу, если я правильно понял?

Фикус хихикает, и на этот раз Алекса безошибочно узнаёт знакомую интонацию. Дуб хихикал абсолютно так же. Забавно, думает Алекса, всё как у людей. Сложнее всего изменить не голос, не манеру говорить, а именно интонационный строй.

— Если кто-то из вас надкусит шоколадку, этого будет достаточно, чтобы поделиться со мной. Вообще-то я его люблю.

— Тёмный или молочный? — совершенно серьёзно интересуется Даник, занося руку над столиком, где, как всегда, лежит полтора десятка плиток и куча конфет самой разной формы и размеров.

— Молочный с марципаном, — немного смущённо отвечает Фикус. — И кофе, если можно. Чёрный, без сахара.

Алекса ощущает мгновенный укол совести. Молочный шоколад с марципаном абсолютно чужд её вкусовым рецепторам. Можно даже, наверно, сказать, что у них антисовместимость — у неё, Алексы, и молочного шоколада с марципаном. К счастью, у Даника, в силу его непростых семейных обстоятельств, вкус к шоколаду совершенно извращённый. С раннего детства он способен употреблять исключительно два вида шоколада: молочный с марципаном и тёмный с перцем чили.

Пока Алекса варит кофе, а Даник с триумфальным видом прогрессора, установившего первый контакт с внеземной цивилизацией, жуёт молочный шоколад с марципаном, остальные члены «великолепной шестёрки» начинают забрасывать Фикуса вопросами. Заканчивается ли существование его соплеменников, знают ли они, что такое «смерть», или же бессмертны? Знакомо ли им понятие размножения? Какие отрасли и виды знания им интересны? Любят ли они играть в игры, и если да, то в какие? Контакт с внеземной цивилизацией уже грозит захлестнуть отважных исследователей с головой, когда, примерно часа через полтора, раздаётся голос сэнсэя.

— Друзья, — мягко говорит он. — Не обсудить ли нам некоторые насущные вопросы?

Все немедленно перестают жевать и устремляют на сэнсэя вопросительные взгляды.

— Контакт налаживается, — говорит он. — С обеих сторон. Наши новые друзья (здесь сэнсэй отвешивает почтительный полупоклон в сторону Фикуса) вступили с нами в диалог по поводу заданных вопросов и ответили… ответили очень хорошо. Другая сторона тоже… ответила нам.

— Как вы думаете, сэнсэй, — спрашивает не то Вадим, не то Петруша, — сновидение и этот… этот рисунок — они как-то связаны между собой?

— Я думаю, да, — отвечает сэнсэй. Они отвергли переписку и предпочитают общаться во сне, при помощи образов. Если я правильно понял, они вообще предпочитают общаться именно так. Похоже, теперь нам нужно расшифровать этот сон и найти выход…

Алекса вспоминает свои многочисленные кошмары, и её слегка передёргивает. Вера Сократовна заботливо подливает ей чаю и гладит по голове. Сегодня губы у неё практически не шевелятся — не иначе как Вере Сократовне необходимо пополнить свой словарный запас, думает Алекса и слабо улыбается. Чай пахнет мятой. Мятой? У неё в доме нет мяты, уже давно. В прошлом году она выращивала несколько кустиков на подоконнике, но потом отвезла их на волю, к сэнсэю. Рядом с его домом мята неприлично разрослась, заняла чуть ли не половину клумбы, и теперь Алекса пьёт чай с мятой исключительно в гостях у сэнсэя, на его обширной террасе.

— Маленький подарок от меня, — звучит в ушах Алексы тихий шёпот Фикуса.

Сначала Алекса думает, что он внушил ей вкус мяты, но потом понимает, что в чашке действительно плавает три маленьких листочка вполне узнаваемой формы.

«Как ты это сделал?!» — думает она про себя, чтобы не сбивать с толку бурно дискутирующих об образах и сюжете её сновидения друзей.

— Я попросил один лист фикуса поменять молекулярную структуру, а потом попросил Петрушу положить мяту в твою чашку.

Алекса старается не думать об открывающихся её взору перспективах молекулярных изменений, которые, оказывается, могут произойти с растениями.

— Не переживай, — шепчет Фикус. — Растение невозможно заставить перевоплотиться — только попросить. И только если ты друг. Это невозможно сымитировать. Они чувствуют отношение к себе.

Алекса зачем-то кладёт листик мяты в рот и жуёт. Настоящая вкусная мята. Вера Сократовна, которая, к счастью, пока что понятия не имеет о реальной жизни растений, ещё раз гладит её по голове.

— Я думаю, нужно продолжать, — негромко говорит в этом время сэнсэй. Нужно исследовать мир, окружающий мальчика. Нужно разговаривать с мальчиком. Нужно поддержать Алексу — она будет вступать в контакт.

— А это не опасно? — тревожно спрашивает Мария Павловна. — Мальчик какой-то странный. Сверху снег валит. Река кислотная… ещё неизвестно, какой там тогда снег!

— Не опаснее, чем кошмары последних четырнадцати лет, — шелестит Фикус. На этот раз на общей, широковещательной волне. — Сновидение Алексы отражает состояние контакта, в котором находятся наши… наши друзья. В кошмарах они пытались попросить её… остановиться. И вот она пришла туда, где он… где они её ждут. Попадая в их мир, она каждый раз может совершать изменения… просить мальчика или мир поменять структуру происходящего… мне трудно сформулировать это в ваших терминах. Ага, думает Алекса, попросить поменять структуру… Может, мяту там вырастить?

И вдруг что-то внутри её груди сжимается, как будто она вот-вот поймёт или почувствует что-то очень важное. «Она вырастает изнутри»…

Надежда. Она каким-то образом должна вырастить надежду на этой проклятой ледяной набережной.

Алекса берёт второй листик мяты из своей чашки, растирает между пальцами и вдыхает его пронзительно-летний аромат. Пахнет детством, бесконечными прогулками с сэнсэем, пахнет уютной дождливой погодой, любимым одеялом и огромной чашкой горячего чая с мёдом. Надежда… а как пахнет надежда?

Пока друзья продолжают вести бурную дискуссию, Алекса потихоньку берёт свою тетрадь и пишет любимой чёрной ручкой: «На какое растение похожа надежда?» Потом закрывает тетрадь, оборачивается. И первым видит Даника, который увлечённо доказывает какую-то очередную гипотезу: растрёпанные волосы, рубашка немного помялась, голубые глаза за стёклами очков сияют, как у безумного учёного.

Какой же он живой, мелькает в голове у Алексы. Потом она улыбается, берёт свою чашку с чаем и ныряет в водоворот оживлённого обсуждения.

***

В ботанический сад Алекса собирается отправиться на троллейбусе, но в последний момент передумывает. Она отправится туда на метро. Алекса сама до конца не понимает, почему в такой прекрасный солнечный денёк ей непременно нужно спускаться под землю, но чувствует, что так надо.

В метро едва уловимо пахнет технократическим будущим. Алексе всегда очень нравился этот смешанный из множества запахов аромат: его можно встретить в метро, в аэропорту, в некоторых кинотеатрах, банках и новомодных, набитых электронными устройствами огромных библиотеках. И поезд ей сегодня достался какой-то особенно технократический: не древний синенький, с изрядно замученными сиденьями из искусственной кожи и разрисованными жёлтыми стенками, а новенький, с иголочки, образец современной машиностроительной мысли. Пахнет ли в этом поезде надеждой? — спрашивает себя Алекса. И неожиданно понимает: да, но такая надежда не подходит для мальчика, сидящего на набережной. Он не хочет ехать в сверкающем новизной поезде в светлое, наполненное приятными и полезными технологиями будущее.

Чего же он хочет?

Алекса выпрямляется на новеньком сиденье, закрывает глаза, слушает шум поезда. Проснуться, думает она. Мальчику на набережной нужно проснуться. Они не в её сновидении, а в его. Он видит кошмар, который поглощает его мысли и чувства, и не может выбраться оттуда.

Спустя ещё пару остановок она выходит наружу, поднимается по эскалатору и направляется к ботаническому саду. Золотая осень окружает Алексу, обнимает её теплом осеннего солнца. Погода стоит совершенно безветренная. Сад полон осенних цветов, привычных и диковинных. Алекса любит рассматривать цветы, но до этого момента всегда почему-то приходила в ботанический сад весной и ранним летом. Она помнит бесконечные ковры тюльпанов, кусты сирени, нежные примулы и, конечно же, роскошные шапки разноцветных пионов, покачивающиеся над клумбами от малейшего ветерка. Ничего этого сейчас, конечно же, в саду нет. Алекса бегло заглядывает в оранжерею, но тропическая атмосфера её совершенно не захватывает и не тянет к себе. Не то, думает Алекса и продолжает гулять на открытом воздухе. Народу в ботаническом саду совсем немного, хотя сегодня вроде бы суббота. Суббота? Алекса на всякий случай заглядывает в календарь. Да. Видимо, осенью популярность таких прогулок сильно падает.

Алекса заворачивает за угол и слышит застенчивое «Привет!» Она осматривается. Вокруг никого. Так, думает Алекса, это мы уже проходили.

— Фикус?

— Я не фикус, — отвечает застенчивый голос. — Я отличаюсь.

Голос действительно звучит совершенно иначе, чем у Фикуса. Скорее женский, чем мужской, очень мягкий и какой-то нежно-лиловый по ощущениям.

— Я тут, — говорит голос. — На клумбе, прямо перед тобой.

На клумбе растёт обычный набор осенних цветов: высокие нарядные флоксы, золотые шары, пёстрые колючки астр. И прямо посередине всего этого великолепия, совершенно неожиданно, — ярко-жёлтая тыква. Довольно большая, как раз для Хэллоуина. Очень жизнерадостно, невольно думает Алекса. Присаживается на корточки, дотрагивается до тыквы. Бок у неё неожиданно тёплый. Нагрелся на солнце?

— Щекотно, — улыбается голос.

Алекса тоже улыбается.

— Привет, — говорит она. — Рада познакомиться. Я как-то не ожидала встретить тут кого-то из ваших. Хотя, если подумать, это совершенно логично. Это же ботанический сад, в конце концов.

— Люблю бывать тут осенью, — отвечает Тыква. — Тепло, чистый воздух, много заботятся. Дети часто приходят. Гладят, как ты. А потом сплю до весны. Тут очень сладко спится. Ты пришла гулять? Или ищешь что-то?

— Ответ ищу, — задумчиво говорит Алекса. — Мне пришло в голову, что, возможно, надежду можно как-то вырастить во сне. Я пытаюсь понять, как.

Тыква совершенно не удивляется такой постановке вопроса.

— Надо подумать, — говорит она. — Знаешь сказку про Джека и бобовый стебель?

Эту сказку Алекса знает. Там фигурировали волшебные бобы, из которых мог вырасти стебель такого размера, что можно забраться куда угодно.

— Мне кажется, — говорит она, — он не полезет на бобовый стебель. Он не понимает, зачем. Сидит и смотрит в свою глубину. Там свет внутри реки. А в реке что-то вроде кислоты. Невозможно добраться.

— Можно нейтрализовать кислоту, — невозмутимо сообщает Алексе Тыква. — Будет вода и какая-нибудь соль.

Господи! А ведь действительно!

Но где взять столько щёлочи?…

— Это же сон, — говорит Тыква. — Может быть, щёлочь просто появится, потому что она тебе нужна?

Алекса снова гладит её по тёплому боку.

— Спасибо тебе, — говорит она. — Я пойду ещё немножко подумаю!

***

Проходит несколько дней. Алекса ждёт следующего визита к мальчику, но тот не торопится выходить на связь — видимо, не любит, когда гости появляются слишком часто, а может быть, контакт между их мирами пока что не очень прочный. Время идёт, Алекса вспоминает основы неорганической химии (кислота и щёлочь!), много гуляет и смотрит приятные, ни к чему не обязывающие сны. Иногда она переписывается со своими новыми друзьями при помощи тетради. Теперь уже мысли приходят ей в голову не во сне, а наяву: Алекса пишет в тетради разные философские вопросы, и ей часто тут же приходят удивительные ответы. Иногда ей кажется, что она и сама уже немножко стала как они. Теперь Алекса ещё лучше понимает сэнсэя. Они много гуляют вместе и разговаривают. Сэнсэй начал чаще выезжать в город и говорит, что ему нужно набираться тамошнего вдохновения. Алекса заметила, что он тоже завёл себе тетрадь и часто что-то записывает. Как-то она спросила его, что он пишет.

— Мысли, Лексус, — ответил сэнсэй. — Что-то изменилось в моём мире, и новые мысли хлынули рекой. Только успевай записывать.

Иногда сэнсэй заглядывает в гости, и в эти дни они с Фикусом много и плодотворно беседуют о жизни. Алекса пьёт чай и слушает. На подоконнике у неё снова растёт мята — Алекса вдруг поняла, что соскучилась по маленьким пахучим листочкам.

— И всё-таки, — доносится до неё голос Фикуса, — свобода воли вещь очень спорная.

Алекса понимает, что благополучно пропустила часть разговора, потому что погрузилась в размышления.

— Согласен, — говорит сэнсэй. — Начать хотя бы с того, что никогда невозможно точно определить, добровольно человек что-то сделал или же был к этому вынужден.

— Это как посмотреть.

— Вот именно.

— Можно не определять, — шелестит Фикус. — Всегда и то, и другое происходит одновременно. И, кстати, мы никогда до конца не понимаем, что человек, собственно говоря, сделал.

Сэнсэй трёт лоб и отпивает ещё немного зелёного чая.

— Скорее понимаем, но потом, — говорит он. — Задним числом.

— А потом понимаем ещё раз. А потом ещё и ещё, — весело отвечает Фикус.

Сэнсэй смеётся.

— Ну вот сидит мальчик, — говорит он. — Смотрит в эту чёртову реку. Добровольно он там сидит или вынужденно?

— И то, и другое, — серьёзно отвечает Фикус. — Он сидит там потому, что в реке что-то есть. Он думает, что это ему нужно, а ещё думает, что это никак не оттуда не достать. Потому что кислота. Проблема не в том, чего он хочет. Проблема в том, как он об этом думает.

— Нужно, чтобы он передумал, — говорит сэнсэй. — Подумал ещё раз.

— Думать — дело такое, — вздыхает Фикус. — Добровольное.

— Он не хочет думать? — вдруг встревает в разговор Алекса.

Некоторое время Фикус и сэнсэй молчат, глядя друг на друга. Ну, то есть это сэнсэй смотрит на цветочный горшок, конечно. Куда и как смотрит Фикус, Алекса даже представить себе не может.

— Он сейчас не может думать, — осторожно произносит через некоторое время сэнсэй. — Река и свет, которые он видит, заворожили его. Он поглощён тем, что считает своим желанием. В дзен-буддизме считается, что выход из майи — это личное дело каждого, и часто дело обстоит так, что нужны тысячи перерождений, прежде чем человек освободится от определённого способа думать.

— Но почему он вообще начал думать так?

— Это его интерпретация реальности, — говорит Фикус. — Он видит свет как нечто желанное. Он хочет это получить. Видит это вне себя. Не понимает, что каждый может создавать своё. Река — это его препятствие. Должна была появиться, чтобы до света было не добраться.

Алексе неожиданно начинает казаться, что идея со щёлочью не очень удачная.

— Фикус, — говорит она. — А что будет, если я превращу эту кислотную воду в реке в самую обычную воду?

— Попробуй, — отвечает Фикус. — Кто его знает.

***

В сером стылом городе Алекса оказывается только в начале октября. Золотая осень в реальном мире уже потихоньку подходит к концу, зарядили дожди, каждый день дует холодный ветер, Алекса носит плащ, свитер с высоким воротом и высокие непромокаемые сапоги. Но контраст всё равно разительный. Город выглядит так, как будто не только все и всё в нём умерло, но и сам он скончался много лет назад. Проходя по серым мрачным улицам в направлении набережной, Алекса мельком видит пару кошек — когда-то белых, а теперь серых, облезлых, с красными глазами. Кошки злобно шипят на неё, прячутся в дырах окон и дверей, точат когти о дверные косяки. Алекса держит их в поле зрения — просто на всякий случай, потому что дружелюбными они не выглядят. Но их слишком мало. На удивление, в городе не видно никаких других животных, кроме этих кошек. Ни крыс, ни голубей, ни воронов. Даже мухи не летают. Впрочем, какие мухи, одёргивает себя Алекса, на улице от силы плюс два градуса. На ней снова то же самое пальто, что и в прошлый раз. Почему-то белое, кстати. Белое пальто, усмехается Алекса. Надо бы снять.

Мальчик сидит всё там же, на той же самой набережной, у того же самого спуска. Не сдвинулся за это время ни на сантиметр. Впрочем, непонятно, сколько времени прошло у него в его вселенной. Может быть, он всё ещё видит то же сон, что и в прошлый раз. Тем более что все обитатели растений спят подолгу и с удовольствием. Это Алекса уже выяснила. Три дня назад Фикус ушёл в очередную спячку и до сих пор не выходит на связь. Алекса погрустила и для профилактики мыслительной деятельности взялась собирать огромный белый пазл. Собрала уже примерно половину к тому моменту, как оказалась в сером городе.

Почему-то Алексу охватывает неприятное ощущение того, что когда-нибудь ей отсюда будет не выбраться. Может быть, даже сегодня. Она поднимает взгляд на небо, но оно закрыто низкими серыми тучами, луны не видно, да и рановато ещё для луны. Наступит ли вечер сегодня? Выглянет ли луна? Может, в этом мире сегодня вообще новолуние. Алекса делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Как бы то ни было, она уже здесь. Надо что-то делать. Подойти к мальчику, например, поздороваться. В конце концов, она же к нему пришла.

— Привет, — говорит она, становясь рядом.

— Привет, — неожиданно быстро, хотя и холодно, отвечает мальчик. Алекса вдруг понимает, что мальчик выглядит старше, чем в прошлый раз. Тогда он выглядел лет на десять, от силы на одиннадцать. Сейчас ему явно около тринадцати-четырнадцати. Алекса замечает, что он красивый. Довольно высокий для своего возраста, статный и стройный. Глубокие карие глаза, тёмные волосы, черты лица правильной формы.

— Долго меня не было?

— Не знаю, — отвечает он. — У меня часов нет.

Алекса смотрит на свою левую руку и вдруг понимает, что её часы при ней. Только почему-то не те, которые она носит обычно, а те, что она носила в детстве. Как-то раз они с сэнсэем отправились в зоопарк, и там продавались смешные разноцветные часы с разными зверюшками. Алекса, которой обычно никакая сувенирная ерунда не нравилась, вдруг попросила купить ей часики в виде тигрёнка. Сэнсэй удивился, но решил, что вреда от такой игрушки не будет. Часики оказались стойкими и прослужили почти десять лет. Свои вторые, «взрослые» часы Алекса купила себе сама, относительно недавно, и надевала их не очень часто. Сэнсэй научил её, как и остальных, чувствовать время с точностью до пяти минут, и Алекса могла проделать этот фокус в любое время дня и ночи.

Но сейчас часы с тигрёнком снова на ней. Яркий полосатый ремешок, похожий на тигриный хвост, и циферблат в виде смешной тигриной мордочки.

Алекса снимает часы и протягивает их мальчику. Он нерешительно протягивает руку в ответ. Сжимает часы в кулаке. А потом улыбается и раскрывает ладонь.

На ладони сидит миниатюрный мультяшный тигрёнок, живой и пушистый, с длинным полосатым хвостом.

— Время! — произносит мальчик.

— Девять часов пятнадцать минут вечера, — ворчливо отзывается тигрёнок. Голос у него тонкий, писклявый, как бывает у совсем маленьких котят.

— Дата?

— Второе октября!

Алекса удивляется. Второе октября? Как и там, в реальном мире?

— Холодновато для второго октября, — произносит она.

— Здесь никогда не бывает тепло.

— А в реке всё ещё кислота?

Мальчик ничего не отвечает. Тигрёнок забирается ему на плечо и сворачивается в клубок. Видно, что он выпустил миниатюрные коготки и держится ими за воротник куртки. Куртки?

На мальчике сегодня белая куртка поверх футболки. Похоже, довольно тёплая.

Алекса проверяет, что там в реке. Всё то же самое, что и в прошлый раз.

— А ты не можешь превратить кислоту в воду? — спрашивает она у мальчика.

— Я могу приводить вещи в соответствие самим себе, — отвечает он.

— Тигрёнок?…

— Ты знала его как живого.

Алекса вспоминает, как играла в детстве, представляя, что тигрёнок рассказывает ей всякие истории. Хорошее было время.

— Река должна состоять из кислоты?

— Такова её истинная природа.

— Каким образом она стала такой?

Мальчик долгое время молчит. Вид у него задумчивый.

— Не знаю, — произносит он наконец, и голос его звучит очень неуверенно. — Я… я знал её такой. Мне нельзя туда. Нельзя внутрь.

Алекса решает, что спорить тут бессмысленно.

— Хорошо, что ты оживил тигрёнка, — говорит она.

— Это ты его оживила.

Алекса неожиданно понимает, что он имеет в виду, когда говорит, что просто приводит вещи в соответствие самим себе.

— А зачем ты смотришь туда всё время? — спрашивает она.

— Это решение. Выход.

— Но он ведь закрыт, так?

— Другого выхода не существует, — тихо говорит мальчик. — Только этот.

— Я вернусь, — обещает Алекса. Поворачивается и идёт обратно по холодным улицам серого города. Почему-то ей кажется, что сегодня выход где-то там, рядом с тем местом, где она появилась в самом начале. А вот, кстати, и оно. Алекса вздрагивает. Посреди голого асфальтового пятачка, покрытого реденьким снежным покровом, растёт что-то очень знакомое. Она опускается на колени, прикасается к маленьким листочкам, вдыхает аромат.

— Мята, — говорит Алекса и улыбается. Волны аромата, исходящие от цветка, усиливаются и окутывают её с ног до головы. Она просыпается.

***

Всё утро, за вычетом времени на вдумчивое приготовление кофе, Алекса медитирует на фразу «приводить вещи в соответствие самим себе». Получается, мальчик считает, что он развеивает майю, иллюзию. Но, с другой стороны, разве весь его сон не состоит из этой самой майи?

— Ничего он не развеивает, — решительно произносит она вслух и встряхивает головой. — Но тогда что? Что?

Алекса вспоминает записи в тетрадях сэнсэя. Она видит их так, как будто сфотографировала глазами. Эйдетической памяти у неё нет, но Алекса видела записи столько раз и столько раз изучала их и размышляла над ними, что они отпечатались в её голове, наверно, на всю оставшуюся жизнь.

Майя… майя и реальность…

Мальчик оживил тигрёнка. В детстве Алекса считала этого тигрёнка своим другом. Теперь тигрёнок дружит с мальчиком.

А что, вполне правдоподобная гипотеза: мальчик встраивает в свой сон фантазии, свои собственные и чужие. Её пальто он превратил в белую куртку. Тигрёнка сделал живым. Но в основе каждой фантазии лежит то намерение, та жизнь, которую вдохнул в неё создатель. В случае с пальто и тигрёнком — она, Алекса. В случае с рекой… Я должна поговорить с ним о реке, понимает она вдруг. Мне нужно понять, какая фантазия лежит в основе этого образа. Откуда она взялась. Почему мальчик видит это именно так.

В этот момент Алекса отчётливо слышит в своей голове вздох и почему-то понимает, что это вздохнул мальчик. Совершенно непонятно, был ли это вздох облегчения или, может быть, сожаления. А может, ему вообще дышать тяжело. Как он там торчит целыми днями в этих кислотных испарениях?

Испарений, кстати, там нет, вспоминает Алекса. Воздух на набережной мертвенно-неподвижный и холодный, но чистый. Похож на воздух в операционной или вроде того. Разве что антисептиком не пахнет. Впрочем, в реке ведь может быть и не кислота. Как-то они уж очень легко решили, что это кислота и что проблема, соответственно, решается щёлочью. Меньше надо слушать всякие бахчевые культуры, когда речь идёт о решении серьёзных вопросов. Это ведь фантазия, сновидение. В реке может находиться несуществующая субстанция, которую нужно просто наделить определёнными свойствами.

Привести в соответствие самой себе.

Стоп, говорит себе Алекса. Тигрёнок родился из её детской фантазии о часиках из зоопарка. Река родилась из фантазии мальчика о чём-то, что закрывает для него доступ к золотому сиянию. Доступ к выходу. Он искал выход. Читал тетради, чтобы найти выход.

А откуда, собственно, выход-то?

Алекса неожиданно начинает сомневаться в своих талантах. Разговоры со странными мальчиками из иных цивилизаций — определённо не её стезя. Почему она не задала такой простой вопрос?

— Да просто в голову не пришло, — неожиданно откликается Фикус. — Прости, пометки «посторонним вход воспрещён» не было, поэтому я подслушивал.

— Не стоит извинений, — машет рукой Алекса. За последние несколько недель в её голове прочно угнездилась мысль о том, что некоторые фикусы исключительно любопытны, и с этим ничего не поделаешь.

— Не переживай, — продолжает Фикус. Когда ты засыпаешь туда… ты оказываешься в мире его фантазий. Там действует особая логика — его логика. Не всегда приходят в голову здравые вопросы. Поэтому важно размышлять всегда, не только там. Тебе пришёл в голову хороший вопрос. Можно задать его там.

Алекса улыбается и гладит большой зелёный лист.

— Тебя опрыскать водой сегодня?

— Нет, спасибо, — откликается Фикус. — Батареи ещё не включили.

Действительно, в квартире холодновато, и воздух достаточно влажный.

— Лучше подумай ещё, — просит Фикус. — Вдруг будут ещё мысли?

Алекса опускается обратно на коврик и продолжает размышлять.

— Слушай, — говорит она после непродолжительной паузы. — А как ты думаешь, поговорить с мальчиком насчёт реки — хорошая идея?

— Я думаю, нужно сначала спросить про выход, — отвечает Фикус. — Нам важно понять… его внутреннюю ситуацию.

Психолог в горшке, думает Алекса.

— А ты что думала, — неожиданно хихикает Фикус. — Зря, что ли, в кабинетах у психологов так часто растения бывают.

Алекса тоже хихикает.

— Мысли подсказываете или напрямую на клиентов воздействуете?

— И то, и другое.

— Давно хотела тебя спросить, — вспоминает Алекса. — А ты знаешь тыкву из ботанического сада?

— Да, конечно. Мы все… друг друга знаем. У нас… хорошая способность создавать и поддерживать связи… мы различаем и помним друг друга.

— Она мне подсказала идею про щёлочь, — неожиданно для самой себя ябедничает Алекса. — По-моему, совершенно нерабочая идея.

— Кто знает, — откликается Фикус. — Вы, люди, лучше распознаёте рабочие и нерабочие идеи. Мы, знаешь ли, растения.

В его голосе звучит добродушная ирония. Если такое вообще возможно.

— Ты намекаешь на то, что идею со щёлочью тоже нужно развить?

— Я думаю, что ты толком не пробовала её развивать.

Алекса задумывается.

— Щёлочь помогла бы проверить, действительно ли в реке кислота. И ещё идея со щёлочью позволяет найти альтернативу разговору… можно попробовать воздействовать непосредственно на ткань сна, и эта возможность делает поле вариантов шире, а меня — свободнее.

— Вы, люди, так красиво соображаете! — голос нежно-лилового оттенка доносится из самого большого кустика мяты на подоконнике. Алекса начинает чувствовать, что в её доме как-то многовато растений.

— Привет, — говорит она, подходя к кустику.

— Привет, — доброжелательно откликается Тыква-Мята.

— Я так и не спросила тогда, как мне тебя называть.

Пауза. Алекса чувствует лёгкую щекотку в голове.

— Тыква… нет. Мята? Тоже нет. Лиловый голос! Интересная какая ассоциация. Давай я буду Лиля?

— Лиля! — Имя кажется Алексе очень подходящим. Фикус и Лиля. Так вот что имеют в виду, когда говорят «дурдом Ромашка». А я, вероятно, томат, думает она и слышит в голове дружный хохот.

— А у вас тут уютно, — щебечет обладательница нового имени. — И на подоконнике тепло. Теплее, чем у нас в саду. Я что-то передумала в этом году ложиться спать зимой. Такие интересные события происходят.

— И не говори, — подхватывает Фикус. — Захватывающие!

На всякий случай Алекса немножко поливает все кустики мяты тёплой водой.

— Мы тут размышляем над миром мальчика, — поясняет Фикус для Лили.

— Кстати, — говорит Лиля, — а почему у мальчика нет имени?

Алекса растерянно смотрит на подоконник.

— Я… не спросила.

— Я думаю, — говорит Фикус, — что мальчик пока недостаточно… отчётливый. Поэтому вопроса не возникло. Слишком смешан со своей фантазией.

— Имя… может помочь ему отделиться.

— Может, — соглашается Фикус. — Об этом я как-то не подумал.

Алекса припоминает что-то о том, как Даник читал ей лекцию насчёт лакановского психоанализа, означающих, субъекте и Имени Отца. Деррида тебя побери, ещё и в этом придётся разбираться?

— Необязательно! — утешает её Лиля. — Ты просто пойми главное: сновидение соткано из слов. В его основе лежат слова, фразы о чём-то, которые этому мальчику запомнились. Но себя он не называет, а стало быть — в функционировании фантазии не учитывает. Не появляется. А если спросить, как его зовут, то, может быть, он себя вспомнит. А там и ещё что-нибудь вспомнит, может быть.

Очередная пометка в блокноте: предложить Данику тему для очередного диплома, «Сходства и различия в функционировании бессознательного у землян и пришельцев».

— Нет там никаких особых различий, — комментирует Фикус. — Мыслящие существа вообще похожи.

— Да, — подхватывает Лиля. — У всех так или иначе речь, у всех образы ощущений и восприятия. Скорее уж они отличаются от не-мыслящих!

Интересно, на что похожи не-мыслящие существа. Лучше, наверно, об этом не думать. Во-первых, сейчас перед ней другая задача, а во-вторых, так недолго и рехнуться, учитывая, что общий уровень новизны происходящего и так уже зашкаливает.

Итак, поговорить про реку… спросить про выход… спросить про имя…

— И вообще, — говорит Лиля, — постарайся почувствовать себя там как-то посвободнее. Ты как будто всё время видишь себя в тисках этого мира. А ведь ты там не образ, ты полноправный субъект, ты гостья нашего мальчика.

— Ты хочешь сказать, что я тоже могу что-то делать в этом мире? У меня была идея вырастить там надежду, но пока только кустик мяты вырос, и тот, похоже, для моего личного использования.

— Ну, эту гипотезу ты ещё не проверяла, — безмятежно констатирует Фикус.

Совершенно невозможный тип, даром что из горшка не вылезает.

— Мы, кстати, понятия не имеем, что удерживает мальчика возле реки на самом деле, — продолжает он. — У нас есть предположение, основанное на его собственных словах, что возле реки его удерживает сияние, которое мальчик считает выходом. Но может ведь быть и так, что мальчик в принципе не способен удалиться от реки на сколько-нибудь значимое расстояние. Не способен покинуть свой сон. И поэтому придумал, что его интересуют сияние и река. И поэтому сияние недостижимо.

Алекса начинает что-то понимать.

— Но суть от этого не меняется, так? — уточняет она.

— Совершенно верно. Ни капельки не меняется.

— Мне нужно узнать, откуда и почему ему нужно выйти?

— Да. Нужно внимательно слушать, что он говорит. Его слова. Соотносить их с тканью сновидения, с тем, что ты видишь. Размышлять.

Размышлять — это мы умеем.

— Ну хорошо, — бодро говорит Алекса. — Кому почитать книжку?

***

Алекса идёт по улице, думает о мальчике, для которого в его же собственном сновидении не находится выхода, и вспоминает свой недавний разговор с сэнсэем. В тот день речь у них зашла о возможностях. Алекса всё думала о выходах и о том, почему некоторые люди даже во сне не могут их увидеть. Сэнсэй тогда сказал, что люди привыкают смотреть на мир определённым образом и считают этот взгляд истинным. Если они находятся в небезопасной для себя ситуации, то им трудно посмотреть на мир как-то иначе, добавил он задумчиво.

Трудно посмотреть на мир как-то иначе… «нет выхода» — это может быть точка опоры для мальчика? Что-то, что делает его мир более стабильным и безопасным? Пока у Алексы нет ответа. Она просто идёт гулять с Даником. День выдался очень погожим для октября, Даник наконец-то вынырнул из потока очередных увлекательных учебных занятий, и сегодня они пойдут побродить в парке. Будут «создавать свой путь». Это обыкновение появилось ещё тогда, когда их весёлая команда любителей дзена только начинала формироваться. Двое или больше членов «шестёрки» встречаются и отправляются на прогулку — важно, чтобы мыслительную активность стимулировала активность физическая, так вспоминается больше мыслей и возникает больше идей. Во время прогулки обсуждаются события последнего месяца — внутренние и внешние, озвучиваются инсайты и озарения, прокладываются новые пути, исходя из того, что было обнаружено.

— Начинай, — лучезарно улыбнувшись, предлагает Даник.

Алекса чувствует, что в голове у неё звенящая пустота. Вдох. Выдох. Ей нужно рассказать о мальчике, о том, что он делает в своём сне. И о своих с этим мальчиком сложных отношениях. Внезапно Алекса понимает, что разговаривать обо всём этом с Даником, да ещё один на один почему-то стало сложно.

Даник с неподдельным интересом наблюдает за сменой выражений на её лице.

— Лексик, — говорит он. — Ты хотела рассказать про мальчика? Про того, который во сне?

— Да, — признаётся Алекса.

— Тебе трудно это сделать? Рассказать мне?

— Да.

— Почему?

— Потому что я тебе нравлюсь, — говорит Алекса. — Я боюсь, что ты будешь злиться и ревновать, и ничего хорошего из этого разговора не получится.

— А тот мальчик тебе нравится?

— Я пока не знаю, — честно говорит она. — Мы толком не общались. Но я точно хочу помочь ему найти выход. А там посмотрим.

— Ты мне действительно нравишься, — спокойно говорит Даник. — Но злиться я не буду.

— Почему? — вырывается у Алексы.

— Мне двенадцать, — отвечает Даник. — Я вернусь к этому вопросу лет через пять.

Алексе кажется, что ему в этот момент как минимум в два раза больше двенадцати. А вот насчёт себя она не уверена.

— Даник, — говорит она. — Я…

— Я бы очень хотел послушать про мальчика, — перебивает Даник.

Она сдаётся.

— Наша мыслящая флора утверждает, — говорит Алекса, пытаясь перебить этим ироническим пассажем некоторую неловкость ситуации, — что с мальчиком нужно разговаривать. А я, когда в прошлый раз всерьёз разговаривала с мальчиками, предлагала им либо умереть, либо отпустить щенка. И дело было давно.

— Отпустили?

— Отпустили.

— Уже неплохо, — ободряюще говорит Даник. — Смотри, цель была достигнута.

— Ну да, — улыбается Алекса. — Но хотелось бы, чтобы беседа вышла несколько менее радикальной.

— А ты злишься на этого мальчика, что он не видит выхода?

— Нет, — после минутной паузы честно отвечает Алекса. — Но вся эта ситуация меня очень пугает.

— Чем пугает?

— Она такая холодная и безжизненная, — отвечает Алекса и вдруг чувствует, как у неё к глазам подступают слёзы. Даник берёт её за руку, ведёт к ближайшей скамейке — на краю огромной детской площадки. Алекса смотрит на пятилеток, гоняющих огромный разноцветный мяч, и смаргивает слёзы.

— Даник, — тихо говорит она. — Я боюсь появляться в этом городе. Там из тёплого только мята, которая меня вернула домой в прошлый раз. Я боюсь, что город оставит меня себе. Что там в следующий раз ничего не вырастет…

Ничего не вырастет?!

Алекса медленно засовывает руку в карман плаща и вытаскивает обратно. Разжимает ладонь, долго и внимательно рассматривает подаренный Фикусом жёлудь.

— Это что? — с интересом спрашивает Даник.

— Это жёлудь, — медленно отвечает Алекса. — С дуба.

— С того самого дуба?!

— Ага, — говорит она и начинает смеяться.

***

Оказавшись в сером городе в третий раз, Алекса обнаруживает, что всё не так уж ужасно. Тучи на небе немного разошлись, и даже чуть-чуть видно солнце. Всё равно холодно, но не так уж и ветрено.

Сегодня на Алексе её родной плащ, тот самый, в котором она была на прогулке с Даником. Она засовывает руку в карман. Жёлудь на месте — там же, где нашёлся в прошлый раз. Алекса решительно направляется к набережной.

— Привет! — говорит она мальчику. — Мне надо кое-что посадить.

Мальчик, не оборачиваясь, щёлкает пальцами, и прямо перед Алексой образуется грядка. Натуральная такая грядка с бабушкиного огорода, уже перекопанная. С краю торчит небольшая металлическая лопатка.

Алекса восстанавливает дыхание и начинает копать ямку. Волшебные бобы, стало быть. Бобы. Волшебные. На всю голову волшебные бобы нас от страшной защитили от судьбы…

Жёлудь уютно ложится в ямку, Алекса засыпает его землёй и зачем-то отходит в сторону. И очень предусмотрительно отходит, как выясняется секундой позже, когда из-под земли вырывается побег и начинает стремительно расти. И через пару минут превращается в могучий древний дуб. Ничего себе, думает Алекса. От такой грядки любая бабушка офигела бы.

Мальчик всё так же, не оборачиваясь, разглядывает тёплое сияние. Дуб деликатно шелестит листьями на ветру у него за спиной.

— Смотри, что получилось! — говорит Алекса. Мальчик оборачивается и чуть не падает в свою кислотную реку.

— Это что? — ошарашенно говорит он. И, впервые за всё это время, отходит от края набережной.

— Это дуб! — с какой-то непонятной гордостью объявляет Алекса. — Смотри, какой классный!

Дуб действительно что надо. Ничуть не хуже того, что был в парке…

«Фикус», произносит Алекса про себя.

— Привет, — раздаётся в её голове знакомый голос. — Ну и местечко он себе выбрал!

«Создал», думает Алекса.

— Создал, — соглашается Фикус. — Ну, вы общайтесь, а я тут пока немного осмотрюсь, ладно?

«Ладно».

И тут Алекса слышит вопль, исполненный ярости и ужаса. Кричит мальчик. Он закончил изучать дуб и повернулся обратно к реке.

— Выход! — кричит он. — Выход закрылся!!!

Алекса подходит к нему, смотрит в реку. Сияние исчезло. Оборачивается. Дуб стоит на месте. Снова смотрит в реку. Сияния больше нет.

Кажется, она что-то сделала. Но пока непонятно, что.

Рефлексы не подводят Алексу даже во сне, поэтому от удара кулаком она уворачивается автоматически.

— Дура! — кричит мальчик. — Воровка!!! Что ты сделала? Что ты сделала?!

— Я не знаю, — спокойно говорит Алекса. — Не уверена, что это я сделала.

От следующих ударов ей тоже удаётся увернуться. Боевая подготовка у мальчика не очень.

— Слушай, — говорит она. — Завязывай драться. Не хочу тебя бить. Я пришла тебе помочь.

Мальчик падает на колени и бьёт кулаком холодный асфальт. Когда он поднимает голову, Алекса встречает взгляд юноши. Ему лет семнадцать-восемнадцать. Человек её возраста. В глазах у него ужас и растерянность.

Алекса садится рядом с ним на корточки и гладит по плечу. Над их головами мирно шелестит дуб. Алекса закрывает глаза, вспоминает разговор в парке. Тёплое зелёное сияние окутывает её мысли.

— Можешь, пожалуйста, вырастить нам скамейку? — просит она. — Давай посидим, поболтаем немножко.

Скамейка появляется почти мгновенно. Тяжёлая, железная, чёрная. С красивым кованым орнаментом. Сидеть на ней холодно и неуютно.

Мальчик… да какой он уже мальчик! устало опускается на скамейку рядом с ней.

— Тебя как зовут-то? — спрашивает Алекса.

Пауза.

— Марей, — неохотно отвечает он. — Что тебе от меня нужно? Ты уничтожила выход. Теперь мне отсюда никогда не выбраться.

— Где ты находишься на самом деле?

— Моё тело? Очень далеко от твоего.

— Зачем ты создал этот мир?

— Это мой сон. Мы так путешествуем. Я искал ответы на свои вопросы. В нашем мире… их нет.

— Ты можешь вернуться отсюда обратно в свой мир?

— Уже не могу. Я изменился, пока смотрел в реку. Я больше не принадлежу своему миру.

— Ты думал, что если доберёшься до сияния, то ты весь целиком, вместе со своим телом, попадёшь куда-то в другое место?

— Да, — говорит он и как-то по-новому, пристально, смотрит на Алексу. — А ты кто? Ты что здесь вообще делаешь?

Ничего себе, думает она. Он меня заметил!

— Успех, — шелестит в её голове Фикус. — Он переключился.

— Меня зовут Алекса. Ты прислал мне тетрадь. Я хотела тебе помочь и оказалась в этом месте.

— Тетрадь, — грустно улыбается Марей. — Идея была так себе. В чужих мыслях выхода нет.

— В этой реке его тоже не было.

— Да я понимаю, на самом деле, — отвечает он. — Просто очень привык туда смотреть. Алекса! Так вот как ты выглядишь на самом деле?

Алекса неожиданно осознаёт, что понятия не имеет, как она выглядит в этом месте. Она встаёт со скамейки, подходит к реке, смотрит на своё отражение в гладкой поверхности воды. Воды? Она проводит ладонью над поверхностью, осторожно трогает предполагаемую воду кончиком ногтя. Никаких бурных химических реакций не происходит. Она дотрагивается до поверхности ладонью. Вода. Самая обычная. Кислота в реке исчезла, как только исчезло сияние.

В отражении тоже ничего выдающегося, всё как всегда. Алекса возвращается на скамейку.

— Да, примерно так я и выгляжу, — сообщает она Марею. — Кислота в реке превратилась в обычную воду.

— Самое время, — саркастически отвечает он.

— Давай, что ли, выбираться отсюда, — решительно говорит Алекса.

Марей удивлённо смотрит ей в глаза.

— Это твой мир, — говорит Алекса. — И выйти из него можешь только ты сам.

— Это невозможно!

— А ты пытался?

— Конечно, пытался, много раз. Чего только не пробовал. — Марей обводит рукой окрестности, демонстрируя плоды своих трудов: серые холодные здания, унылую набережную и немногочисленных злобных кошек. — Но все двери ведут только сюда же, в этот мир. Или назад, туда, откуда я прибыл.

Алекса дотрагивается рукой до ствола дуба. Тепло окутывает её, как тогда, в парке, и начинает медленно тянуть куда-то вверх.

— Выход здесь, — говорит она, убирая свою руку. — Надо положить ладонь на ствол дуба.

Марей встаёт со скамейки, осторожно подходит к дубу, подносит ладонь к стволу и вдруг отдёргивает её обратно.

— А куда мы попадём, если я это сделаю? — неожиданно каким-то жалобным голосом спрашивает он.

— Честно говоря, понятия не имею, — говорит Алекса. — Раньше я попадала обратно в свой мир. Думаю, на этот раз мы куда-то попадём вместе.

— Мы можем вообще исчезнуть, — говорит Марей. — Такое вполне возможно.

— Можем, наверно, — говорит Алекса.

— Ты можешь уйти отсюда без меня. Ты уже делала так раньше… я вспомнил.

— Да, могу.

— Но ты хочешь отправиться куда-то, неведомо куда, вместе со мной.

— Ну да. Я ведь за этим сюда и пришла — чтобы помочь тебе выбраться.

— А вдруг мы вообще погибнем? — спрашивает Марей. — Ты об этом не думала?

— Маловероятно, — сообщает Фикус.

— Это ещё кто?!

— Это Фикус, — спокойно отвечает Алекса. Ты очень близко к стволу и поэтому, наверно, тоже стал его слышать.

— Да не поэтому, — ворчит Фикус. — Я просто стал транслировать мысли для вас обоих.

— И давно он здесь? — подозрительно спрашивает Марей.

— С момента появления дуба, — отвечает Алекса. — Они умеют жить в растениях. Как выяснилось, в иллюзорных растениях тоже.

— Сам в шоке, — комментирует Фикус. — Кладите ладони и поехали отсюда.

— А ты случайно не знаешь, куда мы в итоге попадём?

— Со мной тоже первый раз такое, — признаётся Фикус. — Я не знаю.

Алекса смотрит на Марея, потом снова прикладывает ладонь к шершавой уютной коре дуба. Марей вздыхает. Потом делает шаг вперёд и решительно кладёт свою ладонь рядом. А другой рукой обнимает Алексу за плечи.

Последнее, что она слышит в этом мире, — это хихиканье Фикуса.

***

Там, где они оказываются потом, бушует настоящий шторм. Гремит гром, сверкают молнии. Темно, хоть глаз выколи. Почти ураганный ветер бросает в лицо крупные капли холодного дождя. Утешает только одно: они стоят на твёрдой земле. Кажется, на ней даже растёт что-то вроде травы. И дышат воздухом, который определённо содержит в себе кислород. Представить себе не могу, проносится в голове Алексы, что произошло бы, окажись мы в такую погоду где-нибудь посреди океана. Или, допустим, в атмосфере Юпитера.

— Алекса?

— Да?

— Где мы?

— Не знаю.

Марей осторожно оглядывается, продолжая обнимать её за плечи. Алекса неожиданно понимает, что это ощущение ей нравится. Нашла о чём думать, обрывает она себя. Делает глубокий вдох, потом долгий протяжный выдох. Старается рассмотреть хоть что-то вокруг. То, что вокруг, похоже на лес — вековой, очень дикий и потенциально опасный. Они на опушке. По счастью, деревьев поблизости нет. По счастью?

— Фикус?

Фикус молчит. Алексе резко становится холодно. Сенсэй учил её выживать в экстремальных условиях, но это обучение никогда не включало в себя тренировки… во всяком случае, настолько реалистичные тренировки.

Тут она вспоминает, что не одна. Это раз. И что Фикус совсем недавно умудрился каким-то образом пробраться в воображаемый дуб, который вырос чёрт знает где и чёрт знает как. Это два. С одной стороны, это, конечно, успокаивает, думает Алекса. А вот с другой…

Марей поворачивается к Алексе, смотрит виновато.

— Это не твой мир? — на всякий случай спрашивает она.

— Нет. В моём мире не бывает таких лесов… и такой погоды тоже не бывает.

— Кстати, о погоде, — рассеянно говорит Алекса. — Дождь кончился.

И действительно, холодные капли больше не бьют их по лицу. И ветер практически утих. Только светлее пока не стало.

— Ладно, — говорит Марей. — Давай посмотрим, что ещё здесь есть?

— Давай, — соглашается Алекса. — Ты уже пробовал что-нибудь здесь создать? Вдруг это тоже часть твоего сна.

— Не узнаю в гриме, — хмыкает её спутник, демонстрируя удивительные познания в области человеческой культуры. Поднимает руку, лицо его чуть напрягается. — Странное ощущение, — произносит он спустя минуту-другую. — Это податливый мир. Но я не могу ему приказывать. Это… кажется, это не мой сон.

Несколько секунд Алекса пытается осознать его слова. А потом она слышит где-то совсем рядом тихое, очень тихое шуршание. И тоненький писк.

— Бежим!!! — кричит Алекса не своим голосом, хватает Марея за руку, и они бегут прочь от опушки, в другую сторону, туда, где нет деревьев. Инстинкт подсказывает Алексе, что не стоит бежать в непроглядную чащу, когда тебя преследуют многочисленные враги.

— Что происходит? — кричит Марей, старательно работая ногами.

— Это… мой… сон! — объясняет Алекса, стараясь не сбить дыхание. — Нужно… дождаться… рассвета!

Рассвет не наступает. Вообще никаких признаков рассвета. Они продолжают бежать. Алекса чувствует, как нечто тошнотворно мягкое осторожно пытается схватить её за ноги. Её охватывает паника. Они умрут здесь. Она хотела спасти человека и в итоге заманила его туда, где он умрёт. Паника, паника, ничего, кроме паники.

— Стой! — кричит Марей спустя несколько минут. — Ты… управляла… частью… моего сна. Ты можешь… управлять… здесь!

— Больше… десяти… лет! — отвечает Алекса. — Никогда! Не! Получалось!

Рука Марея сжимает её руку.

— Это… твой… сон! — отрывисто выдыхает он. — Стой! Остановись!

Паника у Алексы неожиданно проходит. До неё вдруг доходит: впервые в жизни она попала в свой сон не одна, а в компании.

Алекса останавливается. Дыхание как у загнанного зверя, но паники нет. Она оборачивается. Прямо за их спинами при полном отсутствии ветра неестественно колышется трава… чем бы она ни была.

Глубокий вдох. Выдох. И ещё раз. Вдох. Выдох.

Алекса смотрит Марею в глаза.

— На тот случай, если не получится, — говорит она и улыбается. — Я рада, что так вышло.

— Получится, — уверенно говорит Марей.

Алекса поднимает обе руки над головой. От её рук начинает исходить слабое золотистое сияние. Марей издаёт неопределённый возглас, краткую характеристику которому могла бы дать, пожалуй, только Вера Сократовна. Алексе, во всяком случае, такие слова в голову не приходят.

Сияние становится всё ярче и ярче. А противный писк псевдо-травы слышится всё ближе… и ближе… и ближе…

Алексе холодно. Очень холодно. Ей снова два с половиной года, и она снова сидит на краю большой детской песочницы. Вокруг неё никого нет. Льёт холодный, противный дождь. Мальчишка, который только что засунул ей за шиворот лягушку, убежал куда-то домой. Дом. У Алексы нет дома. Никто не видит её слёз, потому что такой дождь может скрыть любые слёзы. Она одна. Никого нет. Никого нет. Только дождь, высокая трава вокруг песочницы да изрядно удивлённая таким поворотом событий лягушка. Которая, впрочем, уже удирает куда-то в траву.

Трава. Холодно. Мокрая трава прикасается к обнажённой коже Алексы. Одна. Никого нет.

Алекса плачет. Плачет навзрыд — так, как ни разу не плакала с тех пор, как её забрал к себе сенсэй.

Чьи-то ласковые, тёплые руки обнимают её, обнимают всю целиком. Гладят по волосам, по спине, по рукам. Алекса не понимает, как это возможно — ведь не могут же руки быть везде?… Она открывает глаза. Её собственные, всё ещё поднятые вверх руки по-прежнему ярко сияют. Как и стебли травы, повсюду поднимающиеся из земли навстречу этому сиянию. Нет, не травы! Цветов! Нежно-голубые, розовые, солнечно-жёлтые, белоснежные, лавандово-лиловые, самой разной формы, совсем крошечные и огромные, издающие сильный аромат, какой и положено издавать цветам в летнем лесу после хорошего дождя. Стебли и листья ласкают Алексу, гладят её, обнимают. Она осторожно пробует высвободить одну руку, и ей это легко удаётся. Цветы не планируют держать её в плену.

— Свет, — хрипло говорит Марей. — Ты… ты — свет.

— Я Алекса, — решительно возражает сияющая тёплым янтарным светом девушка. — Но в одном ты совершенно прав — у меня получилось.

— Господи, — произносит невесть откуда взявшийся Фикус. — Буквально полчаса потратил на поиски — и вот вам, пожалуйста, нашёл. Что вы тут уже наворотили?! Поехали отсюда!

***

События дальнейших нескольких лет окутаны прозрачным золотистым туманом. После возвращения в привычную реальность, разумеется, Алекса перестала светиться. Кошмары оставили её и больше никогда не возвращались. Зато теперь любые растения, до которых она дотрагивается, немедленно (ну хорошо, хорошо, через пару-тройку дней!) начинают бурно расти и цвести. Сенсэй беззастенчиво использует этот талант, когда в его саду в очередной раз появляются какие-нибудь никому не известные, непонятно откуда взявшиеся саженцы с нелепыми длинными названиями.

Фикус остался жить у Алексы. Говорит, что так интересно ему не было ещё никогда за всю его потрясающе долгую жизнь. Они с Алексой и её друзьями ведут длинные философские беседы и планируют организовать серию экскурсий по альтернативным реальностям для людей с крепкими нервами.

Марей, как это ни удивительно, благополучно выбрался из Алексиного сна в наш мир, обретя новое тело в полном соответствии с присущим ему на тот момент образом. Он часто шутит, что только благодаря удачному стечению обстоятельств не успел состариться во сне ещё лет на тридцать. Возвращаться к себе Марей решительно отказался, тем более что теперь, в новом теле, он стал к проживанию в собственном мире абсолютно непригоден. Так у сенсэя появился новый ученик, а Великолепная Шестёрка неожиданно для себя стала Семёркой. Сенсэй несказанно доволен и утверждает, что наконец-то ощущает свою многочисленную семью как полную и завершённую.

Даник страшно ревнует Алексу к Марею, но из-за своей прирождённой доброты не может придумать мести страшнее, чем регулярно закармливать их обоих шоколадом. Марей предпочитает тёмный, с экзотическими начинками вроде натурального сушёного лайма. Такая любовь к шоколадным извращениям немного, но всё-таки помогает Данику найти в своём сопернике хоть что-то приятное и близкое его сердцу.

Что же до Пятой Тетради, то во всей этой суматохе про неё все, конечно же, забыли. В один прекрасный момент Алекса всё-таки вспомнила о ней, открыла и обнаружила, что тетрадь теперь заполнена аккуратно исписанными листами. Фикус, ознакомившись с содержанием рукописи, авторитетно заявил, что её необходимо опубликовать. Никто из Великолепной Семёрки не согласился стать фиктивным автором этой загадочно возникшей книги, и поэтому сенсэй попросил об этом вашу покорную слугу. Так появилась на свет эта небольшая повесть. Надеюсь, что её чтение доставило вам такое же удовольствие, как и мне.

Август 2022 — июнь 2024

Санкт-Петербург