Оглавление

Первая книга

Выражаю искреннюю благодарность моей маме Ермишовой Тамаре Кузьминичне за помощь при переводе романа.

Часть 1

Глава 1

Яркие весенние лучи радушно рассеивают по земле тёплые искры. Растения, пробуждаясь от зимнего сна, тянутся к солнечному теплу, как маленький ребёнок тянется к груди матери.

Самое прекрасное в этом мире — жизнь.

Только людям, лежащим в могиле, ничего не нужно. Они не чувствуют тёплого солнечного света, не могут любоваться растениями… Хотя их имена и остаются в сердцах живых родственников и друзей, не все они равны. Богатство и бедность людей при жизни продолжают определять их статус, даже когда они лежат под землёй. На могилах тех, кто оставил родственникам деньги, ставят крепкие массивные кресты. А тех, кто не оставил после себя ничего, хоронят иногда без креста. На могилах некоторых бедняков сострадательные сородичи ставят кресты из липы, которые вскоре гниют и, опрокидываясь, лежат, пугая прохожих безысходностью забвения.

Подобное можно было видеть на кладбищах всех восьми деревень, входящих в церковный приход. В центре кладбища, под пышной берёзовой зеленью — высокий дубовый крест, поставленный на могиле Петра — отца Миххи. Могила обнесена железной оградой, будто даже после смерти он не желал знаться с простым людом, чьи могилки со временем поросли травой.

В этот день чуваши, по вековому обычаю, собрались поминать родных. На могилах — блины, яйца, сыр, пироги в изобилии. Есть и пиво, и водка. На старых могилах слышны шумные крики и пение. Те, кто недавно потерял своих родителей или детей, плачут, рыдая на их могилах.

На восточной окраине кладбища, на могиле младенца, лежала женщина, истекая горячими слезами.

Наверное, только мать, потерявшая ребёнка, может так горько плакать.

Рядом, у другой маленькой могилы, сидел мужчина. Он, не выдержав горя жены, произнёс взволнованно:

— Пожалуйста, Татьяна… Сколько ни плачь, их уже не оживишь.

— Как не плакать, Степан?.. — сквозь слёзы сказала женщина. — Своя же кровь… Родила четверых, но остался только один…

— Что ж делать? Только ранишь саму себя.

— Пожалуйста, не останавливай, Степан, хотя бы слёзы мои…

Раздался печальный колокольный звон. Шум пьяных мужиков затих. Горе нахлынуло с новой силой, рыдания усилились.

Если бы можно было собрать все человеческие слёзы — было бы море. Но земля, не боясь слёз, старается втянуть в себя каждую каплю горя.

Татьяна, оторвавшись от могилы, подняла голову. Вытерла платком мокрые глаза.

— Батюшка… пришёл помолиться…

Степан взглянул на человека в длинной одежде, с густыми, как грива льва, длинными кудрявыми волосами и густой бородой, обрамлявшей его рот. Проповедник прошёл мимо ближайших могил и подошёл к железной ограде.

Так было всегда. Несмотря на то, что священники менялись, традиция приходить на кладбище и молиться сначала на могиле отца Миххи не прекратилась. При этом они высказывали уважение не человеку, давно ставшему землёй, а живущим ныне его детям. Здесь священник пробыл недолго. Оснований для долгой молитвы не было — родственников умершего поблизости не наблюдалось. Помахав кадилом три-четыре раза, он пошёл дальше.

Когда поп приблизился, Татьяна и Степан поднялись.

Тот, дойдя до них, низким голосом громко воскликнул:

— Со святые упокой, Христе, души усопших рабов твоих! Подайте скорее помянник!

Татьяна достала из кармана маленькую книжечку и вручила ему.

— Ионы, Михаила, Александра, Тимофея… — Зачитав вполголоса написанные там имена, священник вернул книгу.

Поп ушёл.

В память об умерших будет проведено богослужение. Пора уже домой. Степан и Татьяна остатки пищи — блины, сыр и пироги — разделили на три части и положили на три могилы. Молились, стоя на коленях:

— Дедушка, бабушка… Папа, мама… дети… Родные и близкие — ешьте то, что мы едим… То, что мы пьём, вы тоже пейте… Мы сыты — и вы сыты… Пусть тяжёлые песни станут лёгкими… Пусть ваши души ходят в молочном озере…

Помолившись, они отправились домой.

Степан — мужчина высокого роста, широкоплечий, с крепкой грудью. В его сорок пять лет ему никак нельзя было дать больше тридцати пяти-сорока. Чёрные, живые, как черёмуха, глаза и блестящие волосы, обрамлявшие венком круглое лицо, делали его ещё моложе.

Татьяна на пять лет старше мужа. Нельзя сказать, что в те времена было традицией брать в жены тех, кто старше. Парни старались найти себе пару помоложе.

Трагические обстоятельства привели к тому, что Степан женился на женщине старше себя.

Семнадцатилетний Степан осиротел после того, как его родители ушли друг за другом от одной болезни в течение двух дней. Тогда родственники женили его на женщине, которая была старше по возрасту, считая, что ему нужна женщина, способная управлять домом.

Сейчас Татьяне пятьдесят лет. Но она выглядит старше. На её бледном, вытянутом лице жизнь оставила глубокие следы морщин, посеребрила волосы. Не бедность привела Татьяну к преждевременной старости. Одежда выдавала то, что супруги живут в достатке.

Степан одет в новый однобортный кафтан с вышивкой. Суконные брюки тоже не старые. На ногах кожаные сапоги. На Татьяне костюм из белой ткани. На голове узорчатый головной платок.

Нет, не жизнь состарила Татьяну, а смерть троих маленьких детей от краснухи.

Сначала они шли молча, обременённые горем. Выйдя в чистое поле, Степан оживился.

— Земля поспела. Завтра можно выходить пахать.

— Как деревня… Если выйдут, то и мы выйдем…

— Не будем смотреть на остальных, Татьяна. Сердце чувствует, что земля лежит в ожидании плуга.

Немного отойдя от дороги, он вошёл в поле, схватил ком земли, бросил его на дорогу и вздохнул с облегчением, увидев, что ком земли, упав на дорожную твердь, рассыпался:

— Видишь? Земля созрела.

— Да… — согласно улыбнулась жена.

Стоявшего поодаль мужа Татьяна видела теперь, словно на ладони родной деревни.

Полуразрушенное село, как будто стыдясь своей бедности, укрылось по обеим сторонам улицы зеленеющими ветками стройных берёз.

В народе ходили разные слухи о происхождении этого села. По слухам, двести лет назад за рекой был один дом. В этом доме жил человек по имени Сапаней. А в низовьях деревни до сих пор есть ореховая роща, называемая Кипенеевской, так как здесь жил человек по имени Кипеней.

Предполагается, что жители Энешкасси являются потомками этих двух домов.

Есть и другие объяснения, как за рекой образовалось село. По рассказам, люди сначала хотели поселиться на противоположном берегу реки. Там и место для строительства села ровное, и источник воды поблизости. Однако, когда копали землю, чтобы поставить дом, из земли якобы выпал кусок кирпича. Тогда жители решили, что здесь раньше жило инородное племя, и основали деревню за рекой.

О том, что в древности у деревни Энешкасси было много земли и как она потеряла её, ходят различные легенды. Некоторые предполагают, что граница земли когда-то проходила по одноименному лесу и выходила на берег Волги.

Однажды в жаркую летнюю ночь на берег, считавшийся землёй деревни Энешкасси, волжская волна выбросила труп утопленника. По правилам, изданным чиновниками, жители села, на чьей земле был найден труп, должны были его хоронить. Сельчане боялись утопленников так, что готовы были умереть, лишь бы не хоронить труп. И на вопрос стражника люди единодушно ответили: «Это не наша земля». Больше они на эту землю не ступали.

Есть и другая версия.

— Наши земли были отобраны дедом Миххи, — говорят её приверженцы.

В старину в Энешкасси пришёл некий барин. Он сразу зашёл в гости к деду Миххи. За пиром они сговорились и приказали старосте собрать народ. Когда народ собрался, дедушка Миххи сказал:

— Братцы, Аталкассинскому барину нужна земля.

Народ недовольно зароптал. Тот тут же поспешил успокоить:

— Братцы, вы правы, и нам тоже нужна земля. Не бойтесь, он мало просит. Всего лишь столько, сколько охватит шкура одного быка. Судите сами, это же мелочь. Ширина — одна сажень, длина — две сажени!

— Зачем ему так мало земли? — спрашивали сельчане.

— Для чего нам разбираться в этом? Я ещё забыл сказать вам. За землю он платит неслыханную цену!

Он хитрыми глазами посмотрел на народ и утёр острую бороду…

— Того быка, с которого он сдерет шкуру, он отдаст вам всем на угощение. И в придачу два ведра водки!

Предложение долго обсуждали. В конце концов они решили:

— Что для нас земля с бычью шкуру, цена которой действительно неслыханная.

Община с радостью приняла это предложение и дала согласие подписать договор-обязательство, доверившись во всём дедушке Миххи.

На другой же день барин привёл в деревню большого толстого быка и не забыл принести два ведра водки. Быка закололи сами жители деревни. В десяти котлах варили мясные супы.

Всё же некоторые удивлялись, что барин не торопится измерять землю. Дедушка Миххи объяснил им это так:

— Кожа пока свежая, ею неудобно пользоваться. Высохнет — потом будет мерить.

Много ли времени прошло, мало ли, барин принёс воловью шкуру обратно. Господин Аталкассинский в толпе сельчан резал кожу тонкими полосами и связывал их узлами. Получилась очень длинная верёвка. Барин отмерил ею и отхватил себе столько земли!

С тех пор владения деда Миххи и Аталкассинского барина ещё больше расширились.

Трудно сказать, достоверно ли эти легенды освещают историю деревни. Скорее всего правда заключается в том, что село возникло двести-двести пятьдесят лет назад из служилых людей, состоявших в великокняжеской общине. Они селились поодиночке, а иногда и группами, покидая свои деревни. Это более достоверные сведения.

Село Энешкасси появилось в прекрасном месте. С обеих сторон — дремучий лес. Недалеко от села в низовья реки Волги впадает река Элнет, пересекая собой Великий Луг.

Чуваши, живущие в деревнях по ту сторону луга, завидовали жителям Энешкасси:

— Жить им не на что… Выходи и руби, живут рядом с дровами.

Поэтому девушки окрестных деревень старались выйти замуж за парня из Энешкасси. Девушки же деревни, вынужденные выйти замуж в деревни за луга, расстраивались.

Собственно, деревня Энешкасси ничем не отличалась от других деревень, кроме красоты края. В деревне насчитывалось всего сто дворов. Но из ста домов только один белый. В этой избе жил богатейший землевладелец — сын Петра, Михха. Никто не мог точно объяснить, почему их семья так разбогатела. Некоторые говорили, что в молодости дед Миххи торговал телом жены. Другие думали, что дед Миххи обворовывал представителей городской власти, которые, приезжая из Казани, останавливались у него на постой. Его справедливо считали главарём воров. Потом он странно исчез. Были свидетели, как в одну летнюю ночь он ушёл из деревни. Обратно он уже никогда не вернулся. Куда он пропал — никто не знал.

Как бы то ни было, для их ныне живущих потомков осталось неисчислимое сокровище. Таких богатеев, как Михха, в округе нет.

Остальные девяносто девять домов — чёрные. Тех, кто не обязан был работать на Михху, считали самыми счастливыми в деревне. Одним из таких счастливчиков являлся Степан. Он владел двумя именными наделами. Поэтому и не страдал от этого самодура. Держал лошадь, корову.

Один из самых отвратительных обычаев Миххи — в состоянии опьянения выезжать верхом на скакуне и топтать людей, встречающихся на улице. Если не встречал никого на улице, перепрыгивал на скакуне через невысокие заборы и врывался во двор. Его громкие крики вызывали у людей ужас. Чиновники не вмешивались, не слушали жалобы тех, кому причинил вред Михха, и делали вид, что проблем нет. Для него не было никаких ограничений.

Поэтому, узнав, что он выехал верхом на улицу, люди прятались там, где успевали спрятаться, боясь его словно гадюку. Когда он был пьян, никто не выходил на улицу, прятали детей.

Только Степан не боялся Михху, не прятался, когда тот выезжал верхом.

— Степан, как ты не боишься? А если он растопчет тебя? — соседи-односельчане, обмирая от ужаса, пытались его образумить.

В таких случаях Степан отшучивался:

— Зачем я ему? Другой дороги нет, что ли? Разойдёмся как-нибудь…

В душе Степан давно ждал встречи с Миххой.

«Давно надо проучить этого великовозрастного ребёнка», — считал он. Но до сих пор, его как будто хранила судьба — они не встречались. А вот сегодня встретились.

Двадцатисемилетний богач Михха, напившись по случаю Симек*, снова выехал верхом на чёрном скакуне и скитался по селу в поисках очередной жертвы. Но улицы были пусты. Михха бесполезно загонял скакуна — никого.

Вдруг в его глазах блеснул весёлый огонёк. Он вспомнил:

— Народ же сегодня на кладбище. И им пора возвращаться. В поле они от меня никуда не денутся!

Тут он увидел, что в пустые ворота вошли мужчина и женщина.

— Вперёд! — яростно закричал он. Конь молниеносно бросился к околице.

Татьяна первая увидела, что всадник несётся в их сторону. Её сердце забилось так быстро, будто попало в сеть. Она схватила мужа за кафтан:

— Господи, Степан!

Степан в недоумении обернулся к жене:

— Что случилось?

— Не видишь, прямо на нас скачет… — голос Татьяны дрожал.

— Кто?

— Боже, Степан! Мы же пропали…

Степан резко обернулся, окинул взглядом улицу. Вдали уже маячила грозная фигура Миххи на взмыленном скакуне. Степан застыл на месте.

— Сворачивай с дороги, Степан! Надо искать укрытие! — в отчаянии умоляла Татьяна, её пальцы судорожно вцепились в рукав мужа.

— Татьяна, успокойся… — в голосе Степана звучала непривычная твёрдость. — Мы никому не делали зла, нам нечего прятаться. Наши мысли чисты перед людьми, как солнце. А его надо проучить, чтобы не сбился с пути…

Но Татьяна уже не слышала слов мужа. Сердце её колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Грохот копыт нарастал, словно барабанный бой перед неминуемой расправой.

— Степан, он же нас растопчет!

— Да?.. — в голосе Степана зазвучала язвительная насмешка. — Помилуй, Господи, он нас растопчет? Или улица для него узкая? — Затем, смягчившись при виде перепуганной жены, тихо добавил: — А ты, если боишься, отойди. Ступай под плетень.

— А ты?! — в ужасе вскрикнула Татьяна.

— Ничего… Хочу немного поговорить с ним. Пожалуйста, не мешай мне. Отойди в сторону, — и мягко, но решительно отстранил жену.

Татьяна попятилась, прижалась к плетню, вся дрожа.

Тем временем зрители, затаив дыхание, наблюдали из укрытий — кто сквозь щели в стенах, кто из-за ставен. Все были уверены: вот-вот Михха собьёт Степана с ног. Кто-то горестно вздохнул, жалея смельчака, но никто не решился выйти на помощь.

Когда до скачущего всадника оставалось всего три-четыре шага, Татьяна не выдержала. Скользнув спиной по переплетённым прутьям ограды, она опустилась на землю и закрыла лицо руками — не в силах смотреть, как погибает муж.

А Степан в это мгновение рванулся навстречу скакуну. Молниеносным движением схватил уздечку, повис на голове коня. Могучий скакун, не выдержав внезапной тяжести, опустил голову и замер как вкопанный. На улице воцарилась мёртвая тишина.

— Это конец… Как мы будем жить без него… — стонала Татьяна, уверенная, что мужа уже растоптали. Ей представлялось, как он лежит на дороге, залитый кровью. Но, отняв руки от лица, она оцепенела: Степан стоял, крепко удерживая голову скакуна! Он жив! И даже не ранен! Как ему удалось обуздать буйного коня? Вот он скрипит зубами, перебирает ногами, но не может сдвинуться с места…

Однако радость Татьяны длилась недолго. В памяти вспыхнуло: никто прежде не осмеливался встать на пути Миххи.

Михха, едва не свалившись, вцепился в гриву, с трудом выпрямился. Пьяный и разъярённый, он мысленно вопил: «На глазах у всех остановили моего скакуна!.. Я чуть не рухнул на землю. Какой позор! Такого унижения не знал никто в моём роду. О, уважаемые предки! Вам, должно быть, стыдно за меня. Не проклинайте… Я не позволю запятнать ваши славные имена!»

Сжав поводья, он хлестнул коня плетью и взревел:

— Топчи его!..

— Степан, Степан! Что ты делаешь? Отойди с его пути, пожалуйста! — закричала Татьяна, голос её срывался от ужаса.

Но Степан словно оглох. Не услышал и яростного звериного рыка Миххи. Руки его по-прежнему крепко держали голову скакуна.

— Эх, неуважаемый Михаил Петрович… Разве нельзя ездить по улице, не топча людей?.. Или мы не такие же, как ты?.. Видишь, с кладбища идём, поминали стариков и детей. Если не стыдишься людей, так хоть себя постыдись… — говорил он, будто размышляя вслух.

Ярость Миххи достигла предела — впервые кто-то осмелился преградить ему путь!

— Вперёд! — взвыл он, перекрывая все звуки. — Топчи его, давай! — и принялся неистово охаживать коня плетью.

Скакун пытался отступить, но Степан не ослаблял хватку.

— Бог видит, Михаил Петрович, не я, а ты виноват в том, что во мне поднялась злоба! — голос Степана звучал всё твёрже. — Не жалуйся на меня теперь!

Размахнувшись, он ударил коня кулаком в лоб — словно дубинкой.

— На! Кончено!..

Алая кровь хлынула из носа скакуна. Он рухнул на задние ноги и опрокинулся.

— И смотри! Ещё раз увижу, как топчешь людей на своём скакуне… хуже сделаю! — бросил окровавленный Степан и, резко развернувшись, направился к Татьяне.

Глава 2

Солнце клонилось к закату, окрашивая весеннее небо в тёплые янтарные тона. В поле ещё кипела работа — слышались окрики пахарей и бодрое ржание лошадей.

— Ну-у!.. Держи ровнее!

— Ы-ы, слепой заяц! Куда ушёл с грядки?!

Голоса односельчан то сливались в общий гул, то вновь раздавались поодиночке. Пахари, одетые в белое, чётко выделялись на фоне тёмной земли.

Степан завершил посев на последнем участке своего поля. Остановив коня у борозды, он медленно повернулся на запад.

— Спасибо Тебе, Господи, за помощь в успешном севе хлеба. Пусть будет хороший урожай, — прошептал он, перекрестился, затем распряг коня.

Насыпав в корзину оставшийся от посева овёс, Степан поставил её на землю. Несколько мгновений он молча наблюдал, как жеребец с хрустом поедает зерно.

— Кушай, кушай, Машук. Я должен был угостить тебя. Ты помог мне засеять поле, — ласково проговорил он, целуя коня в лоб.

Достав из холщовой сумки ломтик хлеба, два яйца и сыр, Степан положил их сверху на ткань.

Сегодня не стоит спешить домой: по старинному обычаю после посева хлеба было принято обедать в поле, поминая предков.

Очистив яйцо, Степан машинально провёл пальцами по густой шевелюре и широкой бороде, обрамлявшей его лицо. Снова повернувшись на запад, он прошептал:

— Господи, помилуй, не оставь… — перекрестился и присел на корточки.

Ломая кусок сыра, он продолжил тихую молитву:

— Бабушка… Родители… Дети… Братья и сёстры, братья и сёстры… Угощайтесь, не оставьте… Будьте рядом. Посев прогрейте, посев уберите… Помогите собрать то, что вырастет. Предотвратите бурю и ледяной дождь… Угощайтесь, не оставьте…

Проговорив слова молитвы, Степан бросил в поле кусок сыра, яйцо и ломтик хлеба. Когда последний кусочек исчез во рту, он бережно собрал крошки с подола и отправил их следом — не из нужды, а по привычке, из бережного отношения к хлебу.

Снова перекрестившись, Степан завязал сумку, поднял с земли шапку. На соседнем поле пахари всё ещё трудились не покладая рук — они не могли уйти без дозволения хозяина.

Сердце Степана сжалось от сочувствия, но тут же отпустило: он вспомнил о своей независимости. Глаза его засияли — в хозяйстве имелись лошадь, корова, пять овец, птица. Он даже испытывал тихую гордость: среди полей Миххи лишь его надел оставался нетронутым жадным богатеем.

Михха не раз пытался вытеснить его, но Степан стоял твёрдо.

— Как я могу покинуть землю, которой меня благословил Всевышний? — неизменно отвечал он.

С удовлетворённой улыбкой Степан кивнул сам себе и неспешно направился к коню. Машук, почуяв приближение хозяина, громко заржал, высунув голову из корзины.

— Эх ты, Машук, уже съел всё? Ещё надо? Пока хватит, дома ещё накормлю тебя старухиным месивом, посыпая его мукой, — ласково сказал Степан, слегка хлопнув коня по лбу.

— Давай, Машук, пойдём потихоньку… — и, натянув поводья, сделал первый шаг. Конь послушно последовал за ним.

Степан редко садился в телегу или сани — даже если они были пустыми. Он всегда вёл коня под уздцы, шагая рядом. Машук, стремясь угодить хозяину, без отдыха тащил двадцать, а то и тридцать пудов груза в гору.

Переправившись через реку, Степан повёл коня по необработанному полю. Шагал спокойно, слушая шелест ржаных стеблей. Вдруг из-под ног вспорхнул жаворонок и устремился ввысь. Степан невольно замер.

Маленькая чёрная точка на тёмно-синем небе… Сердце сжалось от жалости.

— Эх, птица… Что под ноги садишься… другого места не нашла, что ли? — тихо произнёс он.

Жаворонок, словно уловив настроение человека, залился звонкой песней. Но в этих переливах Степану послышалась грусть, будто упрёк. Он махнул головой, досадуя на себя за то, что спугнул птицу.

Продолжая путь, Степан вышел на дорогу, пролегавшую между посевами ржи. После дождя злаки поднялись, раскинувшись зелёным ковром. От одного взгляда на эту картину на душе становилось светлее.

В сердце Степана жила заветная мечта: построить белую избу и женить сына. Девушку для него он уже присмотрел, но держал планы в тайне — боялся, что они не сбудутся. Хотел осуществить задуманное незаметно, удивить всю деревню. Потому этой весной и отправил сына на заработки на Волгу.

— Если денег не хватит, то корову можно продать. У нас нет маленьких детей, которым нужно молоко. Бог даст, потом корову купим. А в белой избе я стану другим человеком. А в деревне станет две белых избы… — размышлял он.

Погружённый в приятные думы, Степан не заметил, как к воротам подошёл человек в кожаных сапогах и плаще, с багром в руках. Это был Михха. Он возвращался с реки — проверял, схлынула ли вода. Там, на берегу, громоздились тысячи его брёвен, которые нужно было сплавить.

Увидев Степана, Михха вздрогнул. В душе вскипела ярость — если бы хватило сил, он убил бы его тут же. Но воспоминание о том, как Степан одним ударом поверг его скакуна, заставило Михху натянуть притворную улыбку.

— Дядя Степан, здравствуй, — произнёс он как можно теплее.

Голос Миххи вырвал Степана из мечтаний. Обернувшись, он увидел своего недруга. После их столкновения Степан знал: Михха искренне его ненавидит. Он ожидал скандала, готовился дать отпор, но тёплый тон Миххи удивил его. Степан подумал, что тот, возможно, почувствовал вину и решил пойти на мировую — ведь с тех пор Михха больше не разъезжал пьяным верхом на скакуне.

— Здравствуй… — коротко ответил он.

— Всё засеял? — мягко спросил Михха, скрывая злобу.

— Можно сказать, что всё. Другой земли для посева нет.

— Быстро ты всё засеял…

— Что мне не посеять? Я не сею на чужой земле, я сею только на своей, — ответил Степан и, открыв ворота, направил коня на улицу.

Эти слова обожгли Михху, разожгли в нём кипучий гнев. Он остался у ворот, прошипев сквозь зубы:

— Ты будешь в ногах моих валяться, нищий!

Степан не услышал угроз. Спокойно шагая рядом с Машуком, он приближался к дому.

Двор его мало отличался от других крестьянских: чёрный дом под соломенной крышей, старый сенник из досок, небольшой амбар с одной дверью, низкий сарай через весь двор, конюшня из мелких брёвен в углу, загончик для овец рядом.

Брёвна давно потеряли цвет, кое-где покрылись грибком; крыша приобрела соломенно-пепельный оттенок. Обветшалое жилище пряталось в ветвях старой ветлы, росшей перед домом.

У дерева Степан остановился, развязал борону и повесил её на сухую ветку — здесь она пробудет до следующей страды.

Из окна Татьяна заметила возвращение мужа и поспешила навстречу. Она всегда ждала его с беспокойным нетерпением.

— Засеял? — спросила она тихо, и, сняв засов, начала открывать ворота.

— Засеял! — весело откликнулся Степан. — Посмеялся сегодня!

— Над чем? — в недоумении спросила Татьяна.

— Встретил Михху…

Татьяна встрепенулась, в глазах её вспыхнул нескрываемый испуг. Она всмотрелась в лицо мужа, словно пытаясь прочесть в нём грядущие беды.

— Ну, я думал, он начнёт ругаться, — спокойно произнёс Степан. — А вместо этого тепло поздоровался. Как будто между нами ничего и не было. Видно, наша встреча в Симек не прошла даром. Должно быть, понял: нельзя вечно издеваться над людьми.

Но слова мужа не принесли Татьяне облегчения. Хоть она и убедилась, что между Степаном и Миххой не случилось новой стычки, тревога не отпускала её сердце.

— Ах, господи, Степан, не верь ему, пожалуйста! Старайся держаться от него подальше. Время покажет, что у него на уме, — взмолилась она.

— Ничего, Татьяна… Волков бояться — в лес не ходить. Не позволю себя оскорблять! — твёрдо ответил Степан.

Когда Татьяна распахнула ворота, Степан завёл коня во двор.

— Скоро овса дам, много, — пообещал он коню. — Хоть ешь, хоть катайся.

Машук тут же улёгся на траву и начал перекатываться с боку на бок, будто в точности понял приказ хозяина.

— Молодец, молодец! Сила у тебя есть, — с тёплой улыбкой произнёс Степан, наблюдая за конём.

Машук вскочил, повернул шею к хозяину и громко заржал.

— Овёс дать? — добродушно усмехнулся Степан. — Машук овёс просит!

— Сейчас! — Татьяна поспешила к амбару.

— Машук! Иди сюда! — позвала она, высыпая овёс прямо на пол.

Степан присел на лестницу перед сенями, развязал лапти и принялся выстукивать ими о столб, выбивая налипшую землю.

— Налей кваса, — попросил он.

— Пива не будешь? — напомнила Татьяна. В их доме издавна соблюдалась традиция: по случаю окончания сева или молотьбы жена готовила пиво — в память о предках.

— Позже, за ужином. Давай пока квас, — ответил Степан.

— Сейчас зачерпну, — согласилась Татьяна и торопливо направилась в сени.

Ожидая квас, Степан взял кусок палки и принялся сбивать землю, налипшую на пахотное железо.

Вскоре Татьяна вернулась с кружкой кваса и войлочными чунями.

— Степан, — ласково позвала она, — иди квас пить! Сначала надень эти шерстяные калоши. Что толку, если пожилой человек ходит босиком? Земля холодная.

Она поставила чуни перед мужем.

— Эх ты, старуха, смотришь на меня чаще, чем в молодости, — шутливо отозвался Степан.

— В молодости тебе присмотр и не нужен был. Ты был силён. А сейчас, в старости, хочу, чтобы не замёрз, не заболел, — с нежной заботой произнесла Татьяна.

— Я ещё в силе, — с гордостью ответил Степан, принимая чашу с квасом.

— В доме и пиво есть… — вновь напомнила жена.

— Пиво потом выпьем. Чего торопиться?

— Пора бы… Баня готова.

— Баня? Очень хорошо — кости попарить. Ты у меня молодец. Без слов понимаешь, что мне нужно, — похвалил он.

Глаза Татьяны засияли от радости.

— Иди, пока не стемнело.

— Успею.

Степан поднёс чашу к губам, прошептал: «Господи, не оставь», — слегка подул на квас и выпил до дна. Протёр ладонью усы и бороду, вернул жене пустую чашу.

— Ещё будешь?

— Пока хватит. Когда выйду из бани, выпью. Сама топила?

— Максим с кумой.

В этот момент с улицы донёсся звонкий крик:

— Крестный! Пойдём в баню!

— Вон, кажется, Оська пошёл в баню. Дай-ка чистое бельё, и я пойду, — обратился к жене Степан.

— Сейчас принесу! — поспешила в сени Татьяна.

— Крестный, пойдём в баню! — снова позвал Оська.

— Иду, иду! — откликнулся Степан. — Ты один?

— Один.

— А отец где?

— Отец ещё не вернулся с пашни. Спешу зайти в баню, пока его нет.

Татьяна вынесла бельё.

— Веник положила в воду в корыто, — предупредила она.

— Ладно, — кивнул Степан, сунул бельё под мышку и вышел со двора.

По дороге он окинул парня пристальным взглядом.

— Говорят, в ночном ты лошадей загоняешь, — заметил он.

Оська удивлённо вскинул глаза:

— Кто это сказал?

— Слышал, — уклончиво ответил Степан.

— Враньё это, крестный! Я вашего коня не то что гонять — заставить быстро шагать не могу!

— Поэтому толстый он, — рассмеялся Степан.

— Толстый? — с обидой переспросил парень.

— Ладно, не обижайся, я пошутил, — смягчился Степан. Они спустились к роднику. — Ты иди в баню, раздевайся, я веники принесу.

Два веника лежали в корыте, прижатые камнем. Степан поднял их и направился к бане. Оська уже разделся и сидел на большом камне перед входом.

Степан снял рубашку и штаны.

— Айда, зайдём, веники опробуем!

Они вошли в баню. Оська от жары присел на корточки.

— Ай, ай, уши щиплет!

— Что за баня, если не щиплет? — весело усмехнулся Степан. — Сейчас жар поддам, чтобы пот выступил по всей спине.

Он зачерпнул воду ковшом и, приговаривая, плеснул на раскалённые камни. Затем повторил — ещё раз полил воду.

— Ой, жарко… — простонал парень.

— Эй, ты, слабак! Жениться собрался, а не можешь терпеть жар, — подбодрил его Степан.

— Нет, не хочу я жениться, — серьёзно ответил Оська.

Он воспринял слова крестного всерьёз. Зачерпнул ладонью родниковую воду из ведра и освежил лицо.

Степан взял веники с камня, слегка прогнул их.

— Как шёлковые. Будешь париться?

— Нет, крестный, сперва сам парься.

— Жары боишься?

Черпая воду из чаши, он поливал пол и протирал веником, наполняя баню душистым паром.

— Чтобы горечь ушла, а сладость осталась… — приговаривал он.

Ударив веником по полке, произнёс:

— Дедушка… Родители… Родственники… Дети… Все… Заходите и вы в нашу баню…

Степан взобрался на полок и с размахом хлестнул себя двумя вениками по животу. Воздух, коснувшись разгорячённой кожи, закружился вокруг тела — то обжигая, то отступая. Степан всё громче вскрикивал:

— Ой! У-ух! Ооой!

Оська рассмеялся.

— А-а? Жарко?

— Я не из-за того, что жарко… Наслаждаюсь вкусной баней, — ответил Степан и поддал ещё жара. Горячий воздух, ударившись о потолок, хлынул вниз.

Парень не выдержал — на четвереньках открыл дверь и выскочил наружу. Степан поддал ещё пару и продолжил париться с новой силой. Руки от жара окунал в холодную воду, затем снова брался за веники. Наконец, соскочив с полка, он выбежал наружу, сел на траву перед баней и, подняв ведро с холодной водой, опрокинул его себе на голову.

— У-у… Вот это баня! — выдохнул он с наслаждением. — Ну, теперь твоя очередь, Оська. Давай, попарю тебя.

— Слишком жарко там сейчас, крестный. Пусть немного остынет.

— Да что ж, что жарко! Самая сладость там сейчас.

— Баня сладкая? Там жарко!

— Ничего страшного. Воды сейчас плеснём и остудим, — хихикнул Степан.

— Ааа, ты опять пару хочешь поддать?!

— Ладно, — смилостивился Степан. — Не буду больше уговаривать. Отец скоро вернётся с поля, а тебе пора в ночное. Давай, попарю тебя, и пора выходить из бани.

— Ты не парь сильно… — умолял парень.

— Эх ты, слабак! Тебя же не бить собрались, — усмехнулся крестный.

Оська сдался. Они вернулись в баню. Степан, держа веник над горячим камнем, слегка потряс его и взял чашу для черпания воды.

— Ай, крестный! Не давай пар! — взмолился крестник.

— Не бойся, я тепла не дам, — снова пошутил Степан. Зачерпнул ковш воды и плеснул на камень.

— Хватит, хватит, крестный! — испугался Оська, что тот добавит ещё жара.

— Слезь на пол.

Оська послушно опустился на пол и лёг лицом вниз. Степан крепко сжал в обеих руках два веника.

— Господи, помилуй… Пусть плохое уйдёт, а хорошее останется!.. — прошептал он, поднял веники и, глубоко вдохнув горячий воздух, легонько хлестнул парнишку по спине.

— Жжёт невыносимо! — вскрикнул Оська.

Степан невольно улыбнулся, вспомнив, как сам в молодости боялся бани, вздрагивал от каждого удара веником.

— Давай, ложись. Я только протру тебя, не бойся, — успокоил он.

Мальчик вытянулся на полу. Степан зачерпнул воды, пролил её сквозь веник — прохладные капли, словно дождь, оросили спину Оськи.

— Хорошо? — спросил Степан.

— Ай, хорошо, крестный! — с облегчением и радостью воскликнул Оська.

Степан сдержал обещание: больше не хлестал, а лишь бережно протирал спину веником, разгоняя жар и даря приятную прохладу.

— Ну, хватит, — наконец произнёс он и вылил на голову мальчика пригоршню свежей воды.

В этот миг за дверью раздался бодрый голос Максима:

— Баня да будет вкусна!

— Пусть будет как ты говоришь! — откликнулся Степан. — Оська, скорее ополоснись и выходи. Вон отец вернулся, коней надо в ночное отогнать, — поторопил он мальчика.

— Я сейчас, крестный! — отозвался Оська.

Он подошёл к каменному котлу, смешал горячую воду с прохладной из ведра, вылил себе на голову и выскочил из бани.

— Вышел? — спросил Максим. — Парился хоть?

— Парился, — с гордостью ответил мальчик.

— Одевайся и беги домой. Дети уже собираются ложиться спать. Смотри, хорошо смотри за лошадьми, не засни — могут на рассаду выйти. Можешь пораньше вернуться: завтра опять сеять, — напомнил отец.

— Ладно, папа! — весело откликнулся Оська и бросился домой.

Глава 3

После встречи со Степаном Михха вернулся домой, снедаемый яростью. Ворота распахнулись от мощного пинка; ещё один — и они с грохотом захлопнулись. Две крупные собаки выбежали навстречу хозяину, преданно улеглись у его ног, ожидая ласки. Но Михха, не сдерживая кипящего внутри гнева, швырнул багор к амбару, замер посреди двора, а затем — ударил одну из собак ногой.

Пес, жалобно взвизгнув, зазвенел цепями и юркнул под амбар. Михха постоял ещё мгновение, тяжело дыша, словно загнанная лошадь, потом опустился на землю перед амбаром.

«Что предпринять? Как заставить его унижаться передо мной?» — мысли роились в его голове, словно разъярённый рой пчёл.

Наконец в глазах Миххи вспыхнул хищный блеск; он обернулся к сараю и громко выкрикнул:

— Эй!

Спустя некоторое время из тёмной глубины сарая донеслось невнятное:

— Эх-хе!

— Поторопись! — голос Миххи стал жёстче.

Вскоре на двор вышел мужчина среднего роста, но мощного телосложения. Он протер рукой глаза и широко зевнул:

— Уже вечер? А мне казалось, что только рассвело…

Михха резко оборвал его, услышав, как хлопнула дверь. В сенях зазвучали шаги, и во двор вышла молодая женщина лет двадцати четырёх. На ней было белоснежное батистовое платье, а бледно-розовый платок обрамлял свежее, здоровое лицо. Она взглянула на Михху и улыбнулась, перебирая пряди на конце косы:

— Ах, Михха…

— Что-то случилось? — притворно ласково осведомился он.

Лукерья покачалась на каблуках, снова улыбнулась и смущённо уставилась на кончик своей туфельки:

— Тебе не стыдно? Уже трое суток тебя дома не было… А теперь вернулся — и опять в дом не заходишь…

Михха едва сдерживал раздражение, слушая её нежный голос. Он терпеть не мог, когда его отвлекали от дел. Но присутствие чужака сдерживало его от грубого ответа.

— Соскучилась?

— Да, соскучилась, — Лукерья вновь кокетливо покосилась на свой каблук, словно завлекая мужа.

— Терпела три ночи — потерпи ещё немного, — отшутился Михха.

— Смотри, чтоб недолго… — с этими словами Лукерья взмахнула длинными ресницами и скрылась в доме.

Михха раздражённо хлопнул себя по бедру:

— Слышал?

— Что? — не понял Филипп.

— Соскучилась!

— А-а…

— Она соскучилась. Для неё ничего другого и не существует. Ей безразлично, чем занят муж, как он живёт. Нет, Филипп, ты в этом смысле счастливее всех… Ты свободен, как коршун. К тебе никто не липнет. Сегодня ты здесь, завтра — на другом краю света. Сыт, пьян… Женщины есть.

— Я не хочу об этом говорить, Михаил Петрович. Во рту пересохло.

— Перебрал?

— Да… встретил друзей…

— Понимаю, понимаю… Со мной и то бывает.

Михха с силой ударил ногой в дверь сеней. Тут же появилась Лукерья.

— Вынеси! — приказал он.

— Что вынести?

— Не поняла?

Михха пристально следил за реакцией собеседника, опасаясь, что тот начнёт распространять слухи о семейных делах. Но, увидев, как Филипп беззаботно сосёт трубку, успокоился.

— Иди сюда. Сядь рядом! — властно произнёс он.

Филипп не спеша вынул трубку изо рта и сплюнул в сторону.

— Сядь! — повторил Михха.

Филипп присел чуть поодаль.

— Для тебя есть дело.

— Что нужно сделать?

— Дело небольшое. Но выполнить надо сегодня.

— Если смогу — сделаю. Почему бы и нет?

— «Если смогу»? — Михха нахмурился.

Хлопанье дверей прервало их разговор. Они замолчали, дожидаясь, пока Лукерья выйдет из сеней. Увидев, что она несёт вино, оба удовлетворённо крякнули.

— Ах, Михха, — ласково окликнула Лукерья, — почему в избу не заходите? У нас ведь есть стол. И еда готова. Пили бы пиво с мёдом…

— Мы не из тех, кто выбирает, где пить. Мы как бурлаки, да, Филипп? — полушутливо бросил Михха.

— Мне всё равно, — согласился тот.

Михха решил смягчить тон, чтобы не обидеть жену:

— Не сердись, Лукерья, что мы здесь решили выпить. Потом зайдем в избу..

Он взял из её рук рюмку с вином и, заметив, что Лукерья всё ещё смотрит на него, резко выдохнул:

— Иди уже!

Она молча скрылась в сенях.

— Ну, за успех твоего дела!

— Я ещё даже не знаю, что предстоит… Но давай, как ты говоришь.

Филипп наполнил рюмку, выпил и опрокинул её.

— Теперь можно и о деле поговорить.

Михха снова налил.

— Если дают — надо брать, — хрипло произнёс Филипп. Вторую рюмку он выпил медленно, затем вытер губы рукавом.

— Жить можно.

Михха опустошил свою рюмку, отставил бутылку и повалился на землю.

— Ты знаешь, кто такой Степан?

Филипп напрягся. В памяти всплыл кулак Степана и конь Миххи, оседающий в дорожную пыль.

— А-а… знаю, — выдохнул он.

— Его надо уничтожить… — прошипел Михха сквозь зубы.

— Убить? — быстро спросил Филипп, почувствовав облегчение: убийство он считал делом простым.

— Убить может и дурак, — отрезал Михха. — Тот, кто умирает мгновенно — мало страдает. Нужно, чтобы он жил, испытывая боль.

Филипп непонимающе уставился на него.

— Может, поджечь? — предположил он. Поджигать солому в тёмную ночь, когда все спят, он считал детской забавой.

Михха покачал головой:

— Поджог причиняет большой вред, но мне это не по душе. Представь, Филипп: огонь горит лишь день, а потом остаётся лишь пепел и уголь. Кому нужны зола и уголь? То же и с сгоревшим человеком. У того, кто остался голым, угасает жизненная сила…

Филипп растерянно посмотрел на Михху мутными глазами:

— Что же ты ещё придумаешь…

Михха наклонился к нему ещё ближе:

— Надо разрезать его жизнь на части. Чтобы он валялся у меня под ногами, как червь. Понял? — Он впился взглядом в глаза Филиппа, ожидая ответа. От его тяжёлого дыхания у того помутилось в голове.

— Хозяин… Я не понял, что надо сделать, — признался Филипп.

— Что делать? Вот что: у него есть конь, толстый, как бочка…

Филипп невольно отпрянул. Он знал: кража лошади — дело серьёзное. Если его поймают, живым он не уйдёт.

— Ты что, испугался? — удивился Михха. — Ну, Филипп, не ожидал от тебя. Ты, который не боится самого дьявола, испугался Степана? Значит, настал конец света. Я тебя, как самого близкого друга, кормлю, прикрываю перед чиновниками. И чем ты мне отплатил?

— Знаешь, Михаил Петрович… — начал Филипп, но махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

— Завтра Степан должен остаться без лошади.

— Хорошо, хозяин…

— Сегодня надо сделать. Чтобы всё было готово к моему возвращению с Волги. Понял? Если справишься — жаловаться на меня не придётся. Моё слово крепко.

Михха поднялся:

— Давай зайдем, перекусим и выпьем!

И они скрылись в сенях.