Глава 2

Ответный ход

118 дней до выборов

Егор Фомин сидел в прохладной и стильной до какой-то особой прозрачности приемной Игоря Стрелецкого. Председатель совета директоров крупнейшего в городе завода вопреки обыкновению опаздывал. О скрупулезности Стрелецкого ходили легенды, но прошло уже полчаса с назначенного времени, а его все не было. Впрочем, он позвонил Фомину, чтобы предупредить, что задерживается, поэтому Егор был не в претензии.

Вынужденная отсрочка не злила его, а давала дополнительное время на раздумье, что было отнюдь не лишним перед решительными действиями. Егор Фомин намеревался сделать ход конем и в ответ на унизительное и оскорбительное седьмое место в партийном списке на выборах в Законодательное собрание выдвинуться на пост мэра города, выборы которого совпадали с депутатскими.

Это был не просто смелый, а отчаянный шаг. И партия власти, и губернатор области поддерживали на этих выборах действующего градоначальника Александра Варзина. Городом тот рулил уже лет десять, был в меру толст, в меру добродушен, в меру ленив и в меру сговорчив. Сферы влияния были поделены давно и успешно. К переделу никто не стремился, и Варзин был своеобразным гарантом того политического спокойствия, которое царило в городе.

Помимо других талантов, имеющихся у человека, начинавшего свою карьеру инструктором райкома комсомола, у него был несомненный талант переговорщика. Представители крупного бизнеса и мелкие лавочники, депутаты и бандиты, бюджетники и журналисты всегда могли договориться между собой, если посредником выступал Варзин.

Равновесие всех устраивало, несмотря на то что зимой город засыпало снегом, который никто и не думал убирать, летом в половине жилых домов по два месяца не было горячей воды, а холодная вода круглогодично доходила до верхних этажей лишь по ночам. Детские сады при Варзине были успешно приватизированы, подростковые клубы и спортивные секции закрыты из-за нехватки финансирования, в больницы с перебоями поступали то лекарства, то продукты, а в ямах на большинстве улиц, включая центральные, везунчики оставляли колеса, а невезунчики сразу машины.

В число таких вот невезунчиков однажды попал даже губернатор Малоземов. Поехал по улице Преображенского, чтобы сократить путь и объехать светофоры, да и провалился на своем джипе в яму, скрытую лужей. Чтобы достать губернаторский джип, пришлось вызывать трактор, а финансы на ремонт улицы Преображенского раздосадованный губернатор пообещал заложить на будущий год в областной бюджет.

Молодой, активный, деятельный и обаятельный, Егор Фомин имел все шансы обыграть Варзина на выборах. Конечно, никто не ожидал от него такого шага, и в этом скрывалось как огромное преимущество перед потенциальным противником, так и огромный риск. Было понятно, что власть, против которой он собирался действовать, встанет единым фронтом против политического выскочки.

Фомина ждала война. И для того, чтобы иметь шансы не только уцелеть, но и победить, ему нужны были неожиданные, сильные и неустрашимые союзники.

Первым накануне стал политик и бизнесмен Сергей Муромцев. На выборах он всегда играл против партии власти и всегда побеждал ее выдвиженцев. Никого по-настоящему нужного против Муромцева никогда не выдвигали, потому что переиграть его было невозможно. Имеющий богатое прошлое, в том числе и уголовное, Сергей Васильевич пиаром занимался начиная со следующего дня после победы на предыдущих выборах, был неистощим на выдумки, организовывал такие информационные поводы, что местные журналисты, рыдая, были вынуждены писать про него большие, интересные, а главное, бесплатные статьи. Он думал на несколько шагов вперед, не гнушался никакими методами борьбы, был харизматичен, любим народом и несокрушим, как скала. Неожиданное решение Фомина было ему только на руку – оно отвлекало внимание власти от самого Муромцева и увеличивало его шансы на победу на выборах в Заксобрание.

После проведенных переговоров и заключения делового соглашения Егор получал возможность пользоваться муромцевской разведкой и контрразведкой, а также вполне дельные советы по ведению собственной предвыборной кампании. В предстоящей Егору войне Муромцев был «вторым фронтом», оттягивающим силы противника.

– Денег не проси, не дам, – предостерег Сергей Васильевич в самом начале разговора. – Мне самому нужны. Выборы, знаешь ли, удовольствие дорогое.

– Не попрошу, – спокойно ответил Фомин. – Помоги делом, если можешь, а денег не надо, обойдусь.

– Богатый, что ли? – недобро ухмыльнулся Муромцев.

– Ты мое богатство знаешь.

– На кого надеешься, если не секрет?

– Пока не знаю. Но думаю, что в этом городе немало бизнесменов, которым до смерти надоел Варзин. Ни одного вопроса же не решить, все вязнет в круговой поруке!

– Н-да, есть такие, – крякнул Муромцев. – Но это те, кто договариваться не умеет.

– Ты имеешь в виду, те, кто склониться не хочет и подмять себя не дает? – уточнил Фомин.

– Да по-разному. – Муромцев вздохнул. – Есть и такие, а есть с гордыней непомерной. А гордыня – плохой советчик. Ты, кстати, это учти. Твое спонтанное решение тоже ведь гордыней продиктовано. Унизили тебя, ты отомстить захотел. А вот надо ли, Егор? Ты в списке седьмой. С учетом, что Малоземов снимется, шестой. Мест пятнадцать. То есть ты проходишь, если партия набирает 40 % голосов. А она абсолютно точно их набирает, не может не набрать. Зачем тогда рисковать? Тебя ведь не на 9-е место в списке поставили, а на седьмое, абсолютно проходное. То есть не наказать решили, а так, проучить малость.

– Я что, кот нашкодивший?! – Голос Фомина зазвенел от вновь нахлынувшей ярости. – Почему в политике, заметь, Серега, большой политике, решения принимаются передком выживающей из ума бабы?! Я себя не на помойке нашел и ноги об себя вытирать не дам! Я последние четыре года пахал как ишак. На партию пахал, между прочим. А меня, как ты говоришь, проучить решили. Ну что ж… Посмотрим, кто кого проучит.

– Как знаешь. – Муромцев снова коротко вздохнул. – Ты не думай, я ж не против. Мне только веселее. Прикольно будет смотреть, как по тебе картечью палят. Пара выстрелов, и шкурка вся дырявая, можно макароны сливать.

– А чем моя шкурка от твоей отличается? Ты ж вон не боишься.

– Ты не сравнивай, Егор. У меня за плечами такая школа, которая тебе и не снилась. Меня пугать себе дороже. А ты у нас мальчонка интеллигентный, хлипкий то есть. Боюсь, не сдюжишь. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Сидя в приемной у Стрелецкого, Фомин снова прокручивал в голове этот разговор. Союзник Муромцев, конечно, ненадежный. И думать будет только о себе, и «второй фронт» откроет не вовремя, и товары по ленд-лизу поставит просроченные. Но даже ненадежный союзник лучше, чем никакой. Да и опыта политической борьбы у него хоть отбавляй.

Хлопнула дверь, и в прозрачную приемную влетел Стрелецкий. Он и в движении был так же быстр и решителен, как в бизнесе. Высокий, подтянутый, с чуть тронутыми сединой висками, Стрелецкий не был так красив, как Фомин. Приплюснутый в юношеских занятиях боксом нос и упрямая, выдвинутая вперед челюсть лишали его внешность совершенства, но огромная харизма и природный магнетизм манили к нему всех женщин без исключения.

От него исходило притягивающее чувство власти, больших денег, мужской силы, а главное – непреходящей уверенности в себе и в том, что у его ног лежит весь мир. Под взглядом его невероятных глаз, не холодно-голубых, как у Фомина, а теплых, ярко-синих, опушенных черными ресницами, хотелось начать выделывать самые невероятные вещи: станцевать сальсу, прочитать вслух сонет Шекспира в подлиннике или доказать теорему Ферма.

Однако в отличие от Фомина Стрелецкий не стремился к славе и образу жизни донжуана. Его первый, тоже еще студенческий брак некоторое время назад распался. Но многие известные городские красавицы, воспринявшие этот факт, как сигнал расправить крылышки и расчехлить орудия, остались ни с чем. На светских раутах он внимательно выслушивал любую приникшую к нему барышню, заливал ее светом своих синих глаз, был внимателен и предупредителен, но не раздавал никаких авансов и быстро исчезал, не оставив даже надежды на продолжение знакомства.

В прошлом году он при очень романтических обстоятельствах познакомился с владелицей процветающего брачного агентства «Зимняя вишня» Алисой Стрельцовой, как и положено настоящему рыцарю, спас ее от всех врагов и увез в свой дом-замок, построенный в самом престижном городской районе «Сосновый бор»[1]. С тех пор другие женщины не существовали для него так явно, что это было даже обидно. При очередной попытке флирта его взгляд делался настолько насмешливым, что барышням становилось не по себе. Любви к Алисе со стороны городского бомонда это, конечно, не добавило. Но им с Игорем было на это глубоко наплевать.

Впрочем, любовные дела Стрелецкого сидящему в его приемной Егору Фомину были до лампочки. Его интересовали денежные возможности олигарха, а также его давнее противостояние с действующим мэром города. Стрелецкий не желал идти на поклон, а также платить регулярную мзду, обязательную для всех городских предприятий и обеспечивающую лояльность городской власти. Он не ходил на сборища, организуемые мэром, не участвовал в его затеях и не поддерживал начинания. Как результат, он уже три года не мог получить для своего завода – к слову, одного из главных бюджетообразующих предприятий города – льготу по налогу на землю, помощи в решении квартирных вопросов для сотрудников, а также в асфальтировании улиц в микрорайоне, где жили его рабочие.

Дом с квартирами-студиями для молодых семей Стрелецкий в результате построил сам, выделив кусок земли на территории завода. Пару улиц заасфальтировал за свой счет и на Варзина плюнул, благополучно решив, что «шерифа не волнуют проблемы индейцев». Впрочем, своего мнения о лености, бездеятельности и жадности действующего градоначальника он ни от кого не скрывал, потому что наказать его за это нелицеприятное мнение у Варзина были руки коротки.

Вот на это мнение, желание поквитаться с мэром и получить в свои руки фактически бразды правления городом и рассчитывал сейчас Егор Фомин. Крепко рассчитывал, чего уж тут скрывать.

Его расчет оправдался полностью. Выслушав Егора, Стрелецкий думал совсем недолго. Пару минут, не больше.

– Я тебя поддержу, – сказал он, потирая коротко стриженную крепкую голову. – И денег на выборы дам. Варзина давно пора менять, и если не мы с тобой, этот город будет покрыт плесенью еще пять лет. С должностью ты справишься. Обо всем остальном, думаю, мы договоримся.

– Подумай, Игорь, – Фомин решил быть честным до конца. – Это война. И я в нее тебя втягиваю.

– Я не школьник. – Стрелецкий мимолетно улыбнулся, и в этой его улыбке на мгновение промелькнула и исчезла вся мощь этого человека. – Меня в плохую компанию втянуть нельзя. Война, говоришь?.. Ну что ж, давай повоюем. Я, признаться, до этого в политику никогда не встревал. Не по мне она. Тухло, гнусно и неинтересно. Но твоя идея всколыхнуть это болото мне по душе. Советами помочь не могу, потому что ничего в этом не понимаю. А денег дам, сколько потребуется. Сколько тебе потребуется, Егор?

– Много. Предвыборный фонд – пять миллионов. Ну и черным налом еще столько же.

– Ну, в масштабах твоего бывшего предприятия это, может, и много. – Стрелецкий необидно засмеялся. – А в масштабах моего – нет. Я дам тебе эти деньги, Егор. Можешь смело рассчитывать миллионов на двенадцать. Но играть будем по-честному.

– Можешь смело на это рассчитывать, – в тон ему ответил Фомин.

– С чего начнешь?

– С создания предвыборного штаба. Сам понимаешь, тут одному не справиться.

– Ну что ж… Давай. Завтра тебе позвонит один человек, скажет, что от меня. Он будет твоим руководителем штаба и финансовым советником. Ты уж извини, Егор, но мне лично всей этой предвыборной возней заниматься некогда, – Стрелецкий поднялся, показывая, что разговор закончен. Фомин тоже встал.

– Понимаю, поэтому не буду больше отвлекать. И да, Игорь…

Стрелецкий выжидательно посмотрел на него.

– Спасибо тебе.

Настя курила уже четвертую сигарету подряд. Всего два дня назад ей позвонил Фомин, коротко бросил в трубку:

– Надо встретиться.

– Давай встретимся, – покорно согласилась она.

– Не сегодня. Мне надо пару дней, чтобы кое-что утрясти. Никуда не уезжай. Дело важное.

Услышав в трубке гудки, Настя серьезно рассердилась. Бесцеремонность Фомина и его постоянные попытки управлять ее временем приводили в холодное бешенство. Вернее, если совсем начистоту, то бесила ее своя собственная неспособность этим попыткам сопротивляться и практически постоянная готовность идти у Егора на поводу.

Фомин был друг. И этот факт, к огромному Настиному сожалению, был лишним подтверждением старой мудрости: мужчина-друг – это или бывший любовник, или будущий. И если время показало, что друг Табачник был любовником будущим, то Егор Фомин был из категории любовников прошлых.

Роман с ним был одним из самых ярких, захватывающих и бурных. До сих пор Насте было больно вспоминать, как сильно она его любила. Это и происходило-то всего пять лет назад, а кажется, что в прошлой жизни.

Редакционные злопыхательницы поговаривали, что Фомин затеял этот роман на спор с главным редактором газеты «Курьер» Юрием Гончаровым. Мол, сидя с приятелем за бутылкой коньяка накануне очередных выборов, Гончаров отпустил что-то насмешливое в адрес фоминских донжуановских способностей, а тот самонадеянно заявил, что окрутит в редакции любую бабу, на которую укажет его собеседник.

Злополучное пари Гончаров заключил, чего спьяну не сделаешь, и почему-то указал именно на Настю, которая уже спустя неделю пала жертвой фоминских чар.

Насколько правдива эта история, Настя не знала. Спрашивать главреда не решалась, а сам Фомин, которого она однажды все-таки приперла к стене, от расспросов ловко ушел. В искусстве ухода от выяснения отношений ему вообще не было равных. Впрочем, сначала Насте было наплевать на редакционные сплетни, потому что она светилась от всепоглощающего счастья и объясняла все пересуды обычной бабской завистью. Потом она особо не стремилась к правде, понимая, что может не выдержать ее обжигающей боли, а потом ей стало в общем-то все равно.

Егор Фомин был важной частью ее жизни, но уже прошлой. И остался ее другом, который вовремя рассказывал свежие политические сплетни, периодически заезжал на чай, давал дельные советы по написанию статей, выслушивал еще более дельные советы по поводу того, как вести себя с друзьями и с врагами и как в политике отличить одного от другого.

Любовь прошла. Привычка бежать по первому зову осталась, и это Настю чрезвычайно злило. Телефонный разговор ее не заинтриговал, ничего необычного в нем не было, и Настя вовсе не собиралась с нетерпением ждать встречи, чтобы узнать, что так сильно взволновало ее бывшего возлюбленного. А в том, что Егор взволнован, она не сомневалась.

Впрочем, уже к вечеру разнеслась весть о решении, принятом партийной конференцией, и номере семь, уготованном Егору Фомину. Для Насти это стало полной неожиданностью. Сгорая от любопытства, она попыталась дозвониться до него, чтобы узнать подробности. Но Фомин трубку не брал.

Немного подумав, Настя набрала номер своего постоянного информатора Сергея Муромцева.

– Сергей Васильевич, это Романова, – сказала она, услышав вальяжный голос в трубке.

– Привет, Романова. Чего хочешь?

– Подробностей о сегодняшнем скандале. Почему Фомин в списке только седьмой?

– Так ты у него спроси.

– Я бы спросила, да он трубку не берет, – призналась Настя, – а мне ведь интересно.

– Бабы все любопытны, а журналистки – особенно. Ты думала, вам одним нужно уметь вовремя и правильно давать? Нет, мужикам иногда тоже приходится.

– Не поняла.

– Чего уж тут непонятного? – Муромцев притворно вздохнул. – Положила наша Капа глаз на твоего Егора.

– Он не мой, – машинально возразила Настя.

– Ну, не на твоего, какая разница. А Егор оказанного ему доверия не оправдал, партийное домашнее задание не выполнил, Капе удовольствия не доставил. Вот и огреб.

– Сергей Васильевич, вы чего, шутите, да?

– Почему же шучу? Отнюдь нет. Ты когда до своего Фомина дозвонишься, хорошо, не своего, – пресек он протестующий Настин возглас, – он тебе в деталях и подробностях все расскажет. Вы же, бабы, – сучки редкостные. Мстительные. А Капа от того, что партийный лидер и конь с яйцами, – баба вдвойне. Ей в повседневной жизни гормоны ни к чему, вот она их на военные действия и расходует, чтобы паче чаяния не захлебнуться.

– А как вы думаете, почему Егор трубку не берет? Он мне звонил сегодня, но ничего не рассказал, сообщил лишь, что ему со мной на днях увидеться надо.

– Ну надо, значит, увидишься. Трубку не берет, потому что думает, что ему дальше делать. Я его, кстати, через два часа у себя жду. Договорились мы. Так что передам, что ты икру мечешь.

– Да нет, не надо, – вздохнула Настя. – Я действительно скоро все от него узнаю. А икру я не мечу вовсе.

– Конечно, – покладисто согласился Муромцев. – Тебя Егорка интересует как курс доллара. Исключительно в деловых целях. – И обидно засмеявшись, он положил трубку.

Фомин объявился лишь спустя два дня. Приехал к Насте в редакцию, запер дверь кабинета, который она теперь занимала в гордом одиночестве, и рассказал о своих мэрских амбициях. Для Насти это стало полной неожиданностью.

– Погоди, Егор, – жалобно сказала она. – Я ничего не понимаю. Ты что, собираешься бороться с Варзиным? Зачем?

– Что значит зачем? – Фомин злобно прищурился. – Полгода назад я обсуждал с Шубиным и Островской возможность выдвижения меня на пост мэра города. Потом фишка легла иначе, и все решили, что оставят Варзина еще на один срок, потому что это всех устраивало, и вести полноценную кампанию по новому кандидату партии одновременно с выборами в Законодательное собрание не с руки. Мне сказали, чтобы я подождал пять лет, и уже на следующих выборах город будет мой. Я с этим согласился, потому что считал, что я член команды.

Позавчера меня выкинули из этой команды как щенка, показав мне мое настоящее место. И что, я должен это молча проглотить? Отряхнуться и сказать спасибо, что не утопили в дерьме совсем, а только обмазали им с ног до головы? Нет уж, не хочу.

Полгода назад мои шансы на победу в мэрских выборах оценивались по всем рейтингам как весьма высокие. Я хочу использовать эти шансы. Не от партии, а как самовыдвиженец. Я стану мэром, обеспечу свою политическую карьеру и в то же время не буду никому из этих упырей ничем обязан. Чем плохо?

– Они сожрут тебя, Егор, – печально сказала Настя. – Неужели ты думаешь, что они будут спокойно смотреть, как ты нарушаешь их большую игру? Да они уничтожат тебя! И хорошо, если только политически, а не физически.

– Ты что, совсем? Из-за какого-то по большому счету никому не нужного Варзина они решатся на убийство? Мы ж не на Сицилии живем! Ты чего? Это законопослушные, зажиревшие партократы, а не какие-то там мафиози! Легко, конечно, не будет. Но никто и не обещал, что будет легко. Зато не унизительно.

– Ты думаешь, Капа так легко от тебя отстанет?

– Знаешь уже? – крякнул Фомин.

– Муромцев просветил, – кивнула Настя.

– Ну, так если знаешь, то вдвойне должна понимать, что зарвавшуюся бабу надо на место поставить. Стану мэром, им всем придется со мной считаться. Хотят они этого или не хотят. Ты мне другое скажи. Я сейчас буду штаб формировать. Ты со мной?

– С тобой, конечно, – тяжело вздохнула Настя.

– Ну и ладненько. Я сейчас еще к Гончарову загляну. Мне помощь на страницах вашей газеты ой как понадобится. А ты будь на связи и не вешай нос. Сейчас такие дела закрутятся! Интересно будем жить, Настюха!

– Чтоб тебе жить в интересное время – это такое китайское проклятие, – мрачно заметила Настя.

Сейчас она курила уже четвертую сигарету подряд и думала о том, что решение Фомина и обещание самой Насти ему помочь ничего хорошего ей не несет. Как политический обозреватель, она была хорошо знакома с мэром Варзиным. Регулярно ходила на его брифинги и пресс-конференции, напрямую звонила на мобильный за любыми комментариями, посещала новогодние и восьмимартовские приемы и, как ни странно, в целом относилась к мэру достаточно хорошо.

Признавая все его управленческие недостатки, она знала, что мужик он добродушный и незлобивый, а главное – всегда готовый прийти на помощь. По прямому звонку Варзину решались Настины коммунальные проблемы, у детей подруг появлялись бесплатные пропуска на городские катки и в бассейны, без очереди в ГИБДД Настин маленький «Мицубиси Кольт» получил красивые блатные номера в городском ГАИ. Настя ни на минуту не сомневалась, что ее поддержка Фомина будет воспринята Варзиным как предательство. И отдавала себе отчет, что в общем-то так оно и есть. И это обстоятельство вносило разлад и смятение в ее цельную, честную и искреннюю душу.

Докурив сигарету, Настя снова вздохнула и потянулась к мобильнику. Она решила посоветоваться с двумя своими самыми близкими подругами – коллегой Инной Полянской и Алисой Стрельцовой – той самой «женщиной жизни» олигарха Игоря Стрелецкого.

– Ничего себе! – Двумя часами позже Инна Полянская, более известная под псевдонимом Инесса Перцева, возбужденно мерила шагами маленькую кухню в Настиной однокомнатной квартире. – Нет, Романова, это же сенсация вообще!

– Сенсация. – Настя снова курила, глубоко затягиваясь от волнения. – Я тебе больше скажу. Это огромный политический скандал, в который я окажусь втянутой. Вот ведь положеньице! И отказать Фомину я не могу. И с Варзиным так поступить неудобно. Он столько хорошего для меня сделал. Да и с всесильной Островской ссориться не с руки.

– Ну, положим, на Капу тебе наплевать, – философски заметила Инна. – Где ты, где она. И что, говоришь, наш Гончаров Фомину тоже помощь пообещал?

– Пообещал, – мрачно ответила Настя. – Правда, ты же знаешь нашего Юрия Алексеевича. Он с властями предержащими ссориться не захочет. Поэтому они с Егором оговорили первое большое интервью, в котором он заявит о своих притязаниях на мэрское кресло, а дальше – по обстоятельствам.

– Ну конечно, такое скандальное интервью, которое обеспечит полную скупку всего тиража, наш Юрик в жизни не пропустит. Главное, чтобы дальше в кусты не сбег, когда заговорят пушки, – философски заметила Инна. – Вот что с тобой, Романова, делать? Взяла и в одночасье без денег меня оставила.

– Каких денег?

– Каких денег, – передразнила Инна. – Я, к твоему сведению, не далее как позавчера с Варзиным разговаривала и была официально приглашена в его штаб в качестве главного острого пера. Не буду же я против тебя работать, так что отказываться теперь придется.

– Можешь и не отказываться. – Настя своевольно прикусила губу. – Я тебя не заставляю.

– Романова, – Инна тяжело вздохнула, – ну что у тебя за характер такой дурацкий! Сразу в позу встаешь. Сказала, что откажусь, значит, откажусь. У меня муж, как известно, богатый. Так что не обеднею я без варзинских денег. Ты мне лучше скажи, на какие шиши твой Фомин собирается кампанию вести? Начинать выборы без денег, да еще такие выборы, – это политические самоубийство.

– Он сказал, что деньги нашел. Правда, пока не сказал, где именно. Но у него есть двенадцать миллионов. Вернее, будут. Этого должно хватить.

– Ни фига себе! – присвистнула Инна. – Неплохо Егорушка устроился. Это кто ж ему, интересно, столько бабла отвалил? Муромцев, что ли? Так вряд ли. Тот из-за копейки удавится. Ладно, поживем – увидим.

– Я знаю, – тихо сказала молчавшая до этого Алиса. – Ему Игорь на кампанию деньги дает. Они сегодня утром встречались.

– Чего? – Настя и Инна, не сговариваясь, посмотрели на подругу. – Стрелецкий решил дать денег Фомину на выборы? И ты молчала?!

– Я про это узнала за полчаса до Настиного звонка, – вяло сказала Алиса. – А тут вы мне не дали даже рта раскрыть.

– Ой, Алиска, – Настя обеими руками взялась за раскрасневшиеся щеки, – это ж значит, мы вместе будем! Здорово-то как!

– Вместе-то оно вместе, – Алиса снова вздохнула, – а начет здорово я не уверена. Ой, девочки, не нравится мне эта история! Вот не нравится – и все тут! От нее за версту пахнет крупными неприятностями. И для Игоря, и для Егора, и для нас с вами. Вы же знаете, что я пятой точкой чувствую приближение проблем. Так вот моя пятая точка очень не на месте.

– А ты Игорю про это сказала? – Настя обеспокоенно посмотрела на подругу. – Ты не будешь его отговаривать в этом участвовать?

– Ты что? Я в дела Игоря не лезу. Если он принял решение, значит, мне остается только вместе с ним огребать последствия. Ну и вместе с тобой, получается, тоже. Мужское дело – идти на войну. Женское – ждать, как я, или подносить боеприпасы, как ты.

– Эх, испортил тебя Стрелецкий, – язвительно заметила Инна. – Что-то я раньше не замечала в тебе подобного смирения.

– Просто раньше в моей жизни Стрелецкого не было. Ладно, девочки. Чего раньше времени раскисать. Даст бог день, даст и заботу. Может, все еще хорошо будет. И выборы Фомин выиграет, и пятая точка моя ошибется.

По лицу Алисы Инна и Настя видели, что она не верит в то, что говорит. Но никто из них троих даже не догадывался об истинных размерах бури, пока маячившей на горизонте маленьким незаметным облачком, а также о ее печальных, убийственных последствиях.

Из интервью Анастасии Романовой с заместителем председателя Законодательного собрания Егором Фоминым:

– Егор Александрович, какое чувство, на ваш взгляд, труднее всего перенести? С чем смириться? С болью, гневом, страхом, позором?

– С унижением. Для любого человека самое главное в жизни – всегда, при любых обстоятельствах суметь сохранить чувство собственного достоинства.

– При некоторых обстоятельствах это сложно. Мне кажется, если кто-то ставит своей целью унижение другого человека, то он этого добьется.

– Знаете, есть такой известный автор афоризмов Ричард Юхт. Так вот один из них гласит: «Если ты не унизил себя сам, то никто не в силах тебя унизить». Любая попытка унизить другого человека должна жестоко пресекаться. В первую очередь им самим. Нельзя позволять другим унижать себя. Это аксиома. Ответ должен быть таким быстрым, решительным и порой неадекватным по силе, чтобы навсегда отбить у других охоту посягать на твое чувство достоинства.

– А вам не кажется, что вы перегибаете палку? И уж если мы заговорили об афоризмах, то нужно помнить, что «гордыня – эхо былого унижения».

– Пусть лучше меня считают гордецом, чем ничтожеством. Гордыня – простительный грех, особенно для мужчины.

Глава 3

Дело пахнет керосином

90 дней до выборов

Убивать этого красавчика ему не хотелось. Не из-за вопросов морали. Господи, ерунда-то какая! Просто убийство – штука грязная. Это только в кино показывают, что это просто, а на самом деле не заляпаться довольно трудно. А уж если заляпаешься, то можно и не отмыться.

С другой стороны, если не одумается, убивать все равно придется. Так что поделом. Нечего к чужому добру руки тянуть. И прочие другие части тела. Как в том кино про ментов говорили: «Это моя корова, и я ее буду доить». Так вот, это как раз тот самый случай. И дойная корова подходящая – гладкая, сладкая, при денежках. Можно как сыр в масле кататься.

Впрочем, время еще, конечно, есть. Пока они только разговоры разговаривают да сопли жуют. Никак не может этот красавчик сподвигнуться на решительные действия. Может, так и не решится. Может, так все разговорами и закончится.

Правда, в глазах бабы всегда хочется выглядеть героем. Поэтому, может, красавчик и осмелится так круто изменить свою привычную и уютную жизнь. Рискнет, падла… Что с того, что много лет не рисковал? И тогда выход останется только один. Избавиться от помехи, которая встала на его пути. Зачем он вообще появился, красавчик этот? Ведь так все было хорошо! Нет, выскочил, как черт из бутылки, когда про него уже все и думать забыли.

Если не одумается, придется его наказать. Потому что делиться своим он лично не намерен. Если всем уступать, то и не заметишь, как на обочине жизни останешься. Пока путь назад еще есть. Но если красавчик примет злополучное для него решение, то пути назад у него уже больше не будет.

Сидя за компьютером, Настя то и дело поглядывала на часики на своем пухлом запястье. Она сильно нервничала – сегодня Фомин должен был официально уведомить избирком о своем желании принять участие в выборах мэра города. До этого момента путь назад еще оставался. Но тяжелая дверь городского избиркома отрезала возврат к прошлому. И трудно было представить, каким окажется будущее – мрачным и беспросветным или победным и счастливым. Впрочем, в том, что оно будет трудным, Настя даже не сомневалась.

Прошедший месяц легким назвать тоже было нельзя. Как и ожидалось, ее первое интервью на страницах газеты «Курьер», в котором Егор Фомин заявил о своих мэрских амбициях, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Два дня Фомин не сходил с экранов телевизоров и первых полос всех остальных газет, которые наперегонки бросились догонять «Курьер».

Егор грелся в лучах славы – его пригласили на прямые эфиры сразу два городских телеканала, журналисты новостных лент и радиостанций беспрестанно звонили насчет комментариев. Телефон вообще раскалился – звонили друзья, звонили тайные враги, звонили случайные попутчики. Его поздравляли, хвалили за смелость, выражали сомнение, пугали возможными последствиями, поддерживали, отговаривали и снова поздравляли. И лишь явные враги молчали. Видимо, собирались с мыслями.

Это тревожащее молчание длилось три дня, после чего по «тройке» Фомину позвонил председатель Законодательного собрания Павел Шубин.

– Зайди, – коротко бросил он.

У находящейся в это время в кабинете Насти вмиг ослабли коленки.

– Как думаешь, уговаривать будет или сразу пугать? – спросила она у Фомина.

– Отпугался я, – спокойно ответил он и, подмигнув Насте, вышел из кабинета.

Шубин был мрачен и непривычно неприветлив. Вообще-то его главным оружием была знаменитая шубинская улыбка – широкая, светлая, искренняя или кажущаяся таковой. Много кого обманула эта улыбка, за которой прятались воистину стальные челюсти. Сейчас Егор не купился бы на нее ни за что на свете, но его встречали вовсе без улыбки.

– Дело пахнет керосином, – вспомнил он присказку, которую часто повторяла Анастасия Романова и которая означала возможные неприятности. И откуда она взяла этот самый керосин… Вздохнул, как перед прыжком в воду, и спокойно спросил: – Вызывали, Павел Константинович?

– Вызывал. – Шубин не предложил Егору сесть, впрочем, и сам садиться не стал. – Ты чего творишь, сукин ты сын? Совсем страх потерял? Или совесть?

– Я не делаю ничего противозаконного, так что бояться мне нечего. – Егор невозмутимо пожал широкими плечами. – А что касается совести… Странно спрашивать ее с человека, с которым обошлись бессовестно.

– Фомин, а ты не охренел? – Шубин взглянул на своего собеседника с внезапным интересом. – Ты считаешь, что с тобой поступили неправильно? Это в чем же?

– Павел Константиныч, я вам благодарен за то, что вы меня учили политике. Я знаю, что вы делали на меня ставку, знаю, что учитывали меня в планах на будущее. Я был равноправным участником большой игры. Так что изменилось? Именно вы прочили мне мэрское кресло. Именно вы обещали мне четвертое место в списке. Но вы нарушили свое обещание. Не будем углубляться, почему и по чьей вине, но нарушили. Что ж, надежд на пост мэра в будущем я больше не питаю, поэтому хочу реализовать их в настоящем. Без вас.

– А без нас не получится. – Шубин как-то разом устал. – Самое благоразумное, что ты сейчас можешь сделать, это публично признаться, что то ли пошутил, то ли передумал. Если ты осмелишься пойти против моей воли, против нашей воли, то извини, – он картинно развел руками, – последствия будешь огребать сам. И легкой жизни я тебе не обещаю.

– Спасибо, что не обещаете нелегкой смерти. – Фомин еле заметно усмехнулся, а Шубин покрылся красными пятнами и начал рвать ворот дорогой рубашки ручной работы, как будто душила она его, эта привезенная из Венеции рубашка.

– Пошел вон, дурак! – заорал он. – И считай, что я тебя предупредил. Не делай глупостей! Пожалеешь. И этот разговор у нас с тобой последний.

Дней через десять, когда шумиха, связанная с неожиданным заявлением Фомина, потихоньку пошла на спад, на переговоры с ним неожиданно для Егора заявилась Островская.

Увидев ее стоящей на пороге его кабинета (и ведь дождалась, пока секретарша уйдет домой, зараза!), Егор непроизвольно вскочил.

– Добрый вечер, Егорушка. – Капитолина, заметно наслаждаясь его волнением, зашла внутрь и плотно притворила дверь. – Пустишь?

– Заходите, пожалуйста. – Фомин прокашлялся, прогоняя внезапную осиплость в голосе. – Проходите Капитолина Георгиевна, присаживайтесь.

Обойдя Островскую по максимально возможной дуге, он распахнул дверь в приемную.

– Ты кого-то ждешь?

– Нет, просто в последнее время мне как-то не с руки оставаться с вами наедине. Кончается неприятностями политического характера.

– Не груби тете, мальчик! – Капитолина по-кошачьи облизнула губы. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Не ожидала я, что ты у нас такой впечатлительный. Прямо как девственница перед первой брачной ночью. В общем, давай договоримся так. Мы с тобой зарываем топор войны. У меня к тебе нет претензий. У тебя – ко мне. Да и ко всем остальным тоже. Ты спокойно идешь на выборы в собрание, про мэрский пост забываешь, и через три месяца мы с тобой продолжаем работать, не доставляя друг другу неприятностей.

– Не получится, Капитолина Георгиевна. – Фомин с сожалением покачал головой. – План ваш очень хорош, но, к сожалению, неосуществим.

– Почему это? – В голосе Островской прорезался металл. – Если я могу забыть, то и ты можешь. В конце концов, есть вещи, которые женщине гораздо более обидны, чем мужчине. Но я готова не обращать на свои обиды внимания.

– Вы готовы, а я не готов. Моя обида связана с номером семь, и я почему-то вовсе не считаю себя Джеймсом Бондом. И этот непочетный номер будет все три месяца напоминать мне о том, о чем вы просите забыть.

– Да-а-а, ты не Джеймс Бонд. – Капитолина с хрустом потянулась. – У него на любую бабу стоял. Но сейчас не об этом. А что конкретно тебя не устраивает? Место твое вполне проходное, так что ты ничем не рискуешь. Можешь свою кампанию предвыборную в бондиану превратить. Кроме меня ж никто не знает, что ты не Бонд. А я, так и быть, никому не скажу.

– Не хочу.

– Чего ты конкретно не хочешь?

– Бондиану не хочу. От вашей милости зависеть не хочу. Вместе с вами работать не хочу. Так что можете считать, что мы не договорились.

– Как знаешь. – Островская выбралась из кресла, в котором сидела, надела туфли, которые, оказывается, успела скинуть, и неторопливо пошла к распахнутой двери. – Как знаешь, дорогуша. Только потом не говори, что тебя не предупреждали. Не хочешь мира – готовься к войне. А я пленных не беру. Нет.

Еще один неприятный разговор пришлось выдержать и Насте Романовой. После еженедельного пятничного брифинга, на котором мэра, естественно, забросали вопросами о неожиданном сильном конкуренте, Настя, дождавшись, пока все журналисты напьются мэрской крови и отвалятся как сытые пиявки, подошла к Варзину.

– Александр Ильич, поговорить бы.

– Щас поговорим, – согласился Варзин и заторопил операторов, сворачивающих кабели. – Давайте быстрее, ребята. Освобождайте кабинет. У Романовой преференции есть.

Насте стало неудобно. Накануне, представляя свой разговор с мэром, она даже не думала, что это окажется так трудно. А Варзин, спровадивший остальных журналистов, уже доставал припрятанную в низком шкафчике пузатую бутылку с коньяком и маленькое блюдечко с лимоном.

– Давай, Настасья. Устаю я от вашего брата, сил нет. Так что давай по маленькой. Коньяк хороший. А потом на все твои вопросы отвечу.

– Александр Ильич, – у Насти свело горло, – я не спрашивать буду. Я вам сказать хочу…

– М-м-м, – Варзин уже опрокинул рюмку коньяка, кинул в рот дольку лимона и кисло поморщился. – Скажешь, раз хочешь. Коньяк-то будешь? Что, опять помощь нужна? Коммунальная служба спасения?

– Нет, – Настя уже чуть не плакала и, зажмурившись, чтобы не видеть круглое добродушное лицо Варзина, выпалила: – Александр Ильич, я буду работать в штабе Фомина.

Мэр молчал, и, как бы это ни было страшно, Насте все-таки пришлось открыть глаза, чтобы посмотреть на него. Поставив пустую рюмку на стол, Варзин медленно обошел его и сел в свое кресло.

– Вот оно, значит, как. Ну что ж… Спасибо, что предупредила. По крайней мере честно.

– Александр Ильич…

– Ты иди, Анастасия…

– Александр Ильич, – Настя все-таки заплакала, – ну вы ж понимаете, что я не могу его предать.

– Понимаю. Чего ж тут непонятного. Его не можешь. Меня можешь. Это твое право. Твой выбор. Я его принимаю.

– Вы меня никогда не простите?

– Никогда и навсегда – понятия философские. Ты иди сейчас. Не о чем нам с тобой больше разговаривать.

От этого разговора Настя расстроилась «до соплей». Заехавшая вечером Инна немало этому удивилась.

– А ты что думала? Что он тебе отеческое благословение даст на конкурента работать?

– Да ничего я не думала! – огрызнулась Настя. – Так-то никакой катастрофы в связи с моей работой на Егора вроде бы не наблюдается. Я не единственный журналист в городе и не волшебный амулет, обеспечивающий победу на выборах.

– Ну, сама-то себе не ври. – Инна укоризненно покачала головой. – Ты ведь убеждена, что Фомин победит. И ты будешь прилагать к этому все усилия и все свои способности. То есть ты будешь делать все, чтобы Варзин перестал быть мэром. Почему он должен спокойно это сожрать?

– Да не должен он! – В голосе Насти снова послышались слезы. – Я с ним почти 10 лет проработала. Он мне доверял, а я его действительно предала.

– И теперь твою чувствительную натуру это мучает. Брось, Романова. С такими моральными принципами на войне не выжить. Варзин – твой враг. Так бывает. Прими это как данность и начинай жить в соответствии с этим постулатом. Война закончится – видно будет.

С таким подходом Настя была не согласна, но ей оставалось только примириться. Неприятный осадок остался, но в целом пока предвыборная кампания шла бойко и довольно гладко. То есть Насте было противно, нестрашно и интересно одновременно.

Вместе с модным и довольно дорогим фотографом Сашей Ивановым они провели для Фомина фотосессию. Редакционный верстальщик Женька Воробьев смакетировал предвыборный плакат, с которого до невозможности красивый и мужественный Фомин призывно улыбался избирательницам и сиял своими голубыми глазами. При первом взгляде на этот плакат становилось понятно, что избирательницы не только охотно отдадут Фомину свой голос, но при возможности еще и охотно отдадутся.

Плакаты, календарики и магнитики на холодильник были сверстаны и ждали открытия избирательного счета, чтобы быть напечатанными и розданными в руки электората. Магнитики придумала Настя и страшно ими гордилась. Как человек, постоянно борющийся с лишним весом и постоянно проигрывающий в этой борьбе, она понимала, что любая женщина, в неурочное время подошедшая к холодильнику, чтобы что-нибудь съесть, встретив взгляд красавца Егора, лишний раз покручинится о собственном несовершенстве и холодильник открывать ни за что не станет.

Потихоньку создавался предвыборный штаб. Обещанный Стрелецким финансист оказался довольно приятным дядькой лет пятидесяти. Звали его Сергеем Ивановичем Котляревским. Худощавый, седой, с заметными залысинами на лбу, он обаятельно улыбался, смотрел приветливо, но без особого стремления понравиться, дал несколько дельных советов по обустройству штаба, с Фоминым быстро сошелся, с Настей ходил курить, а заодно привел девятнадцатилетнюю Анютку, дочку каких-то своих знакомых, которая с этого момента в штабе отвечала за телефоны.

Анютка, конечно, в Фомина сразу влюбилась, на Настю первое время смотрела как на соперницу, а потому держалась букой, но быстро поняла, что любовных отношений между Егором и Настей нет, а потому дуться перестала и оказалась веселой компанейской девчонкой, по первому требованию готовой сварить довольно сносный кофе.

Насте казалось, что в штабе (под него была выделена большая комната на первом этаже офисного здания, которое, как выяснилось, принадлежало Стрелецкому) завелся умильный щенок, который, весело тявкая, цокает по паркету разъезжающимися от переизбытка чувств лапами.

Подруга Инна познакомила Настю с Ириной Степановной – женщиной, которая уже полтора десятка лет руководила в городе командой агитаторов. Внешне она была похожа на бабушку. Такую, как в детских книжках рисуют. Собранные в пучок волосы, круглые очочки в роговой оправе. Белая блузка с жабо, заколотым под самым горлом брошкой с камеей.

Впрочем, она и была бабушкой троих внуков, а параллельно – крепким профессионалом. Ее люди работали на самые различные партии и самых разнообразных кандидатов. Это была настоящая команда, умело разносящая листовки и предвыборные газеты по почтовым ящикам и квартирам.

– Вас наверняка привлекут на партию работать, да и на Варзина тоже, – сказала Настя при первом разговоре с Ириной Степановной. – Вы нас не бросите?

– Не брошу. – Ирина Степановна неодобрительно блеснула своими очками. – Людей у меня много, так что бригады, которые будут работать на вас и на конкурента, будут разные. Репутацию я берегу, а потому работать буду качественно. Слива не бойтесь.

– Да я-то не боюсь. Но с нами может быть опасно иметь дело, – предупредила Настя.

– Я человек взрослый. Разберусь. – Ирина Степановна насмешливо улыбнулась. – Если я подписала договор, то ничто не заставит меня его нарушить. Будьте уверены.

Еще одним членом их команды стал Костя Скахин, назначенный начальником штаба. Когда-то он работал на предприятии Фомина начальником юридической службы. Потом подался в частные предприниматели, особо не преуспел, но и не пропал совсем. Сейчас он целыми днями корпел над предвыборным законодательством, составлял перечень необходимых Фомину документов и всяческие графики. В отличие от строгого и педантичного Сергея Ивановича, он был веселый и шебутной. Постоянно травил анекдоты и заигрывал с не замечающей его Анюткой. Насте он нравился за легкий и открытый характер.

Главным идеологом кампании стал главный редактор «Курьера» Юрий Гончаров, правда, сразу поставивший условие, что работать он будет «под прикрытием», то есть инкогнито.

– Вы, ребята, поймите, мне с властью ссориться не с руки, – так объяснил он свое решение Фомину и Насте. – Так что светиться в вашем штабе я не буду. Стратегию придумаю, а реализовывать ее вы сами будете, без меня. Связь будем держать через Романову. В том, что она в редакцию приходит, ничего необычного нет.

– Вы прям как Штирлиц, Юрий Алексеевич! – не выдержала Настя. Ей, человеку прямому и абсолютно бесхитростному, подобные ухищрения были чужды. Она считала, что бой надо вести с открытым забралом.

– Штирлиц так Штирлиц, – покладисто согласился Гончаров. – Так что ты у нас будешь радистка Кэт. И не вздумай где-нибудь язык высунуть, что я к вам отношение имею!

Первым делом Гончаров придумал слоган для предвыборной кампании. Он обладал главным достоинством – был коротким и запоминающимся. «Город ждет Фомина». Именно эта надпись должна была со временем украсить всю печатную продукцию, а заодно футболки и непромокаемые накидки для агитаторов. Параллельно Настя подготовила серию коротких интервью с людьми самых разных профессий. Водители автобусов и билетеры в кинотеатрах, учителя и врачи, дворники и студенты, воспитатели детских садов и продавцы в двух-трех предложениях объясняли, почему они сами и их коллеги будут голосовать за Егора. Сверстанные в виде макетов и уличных баннеров, эти откровения сопровождались обязательной фразой «Город ждет Фомина» и выглядели очень убедительно.

В общем, все было готово для старта официальной избирательной кампании, и этот старт должен был состояться сегодня. После визита в избирком Фомин обещал заехать в редакцию, и мающаяся за компьютером Настя нервно поглядывала на часы.

От напряжения ее даже зазнобило.

– Кофе, что ли, выпить?

Мысль была ничего себе, вполне конструктивная. Гораздо конструктивнее всего того, что она делала последние минут сорок. Гладь монитора, вернее, открытого на нем вордовского файла, была девственно чиста.

«Гончаров меня либо уволит, либо убьет», – уныло подумала Настя, которая еще вчера должна была сдать главреду интервью в текущий номер. Тяжело вздохнув и снова посмотрев на часы, она поднялась из-за стола, извлекла из стоящей у окна тумбочки свою любимую чашку с нарисованными на ней пучками провансальской лаванды, щедро насыпала в нее две ложки растворимого кофе, даже с горкой, выщелкала из маленькой коробочки две таблетки сахарозаменителя, снова тяжело вздохнув, добавила еще одну и нажала на кнопку чайника.

Вместо того чтобы умиротворяющее загудеть, тот противно зашипел.

«Вода кончилась, – догадалась Настя. – Ну что же за день такой…»

Питьевую воду коллективу «Курьера» привозил в пятилитровых бутылках редакционный водитель Коля. Бутылки растаскивались по кабинетам мигом и имели привычку заканчиваться в самый неподходящий момент. Настя точно знала, что последний раз Коля ездил за водой в понедельник, когда они сдавали предыдущий номер, а сегодня была уже пятница. Это могло означать только одно: во всей редакции найти воду можно было только в приемной главного редактора. Там пили не завезенную Колей, а специально купленную для кулера, в огромных перевернутых бутылках, почему-то напоминающих Насте аппарат искусственного дыхания.

Сердито поведя плечами (вздыхать Насте уже надоело), она вышла в коридор и направилась к лестнице, прикидывая, повезет ей набрать воды до того, как ее заметит Гончаров и спросит про ненаписанное интервью, или нет.

Тонкий плач в коридоре был едва слышным. Поначалу Насте вообще показалось, что где-то скулит щенок, но взяться тут щенку было решительно неоткуда. Остановившись посредине коридора с лавандовой чашкой в руке, она прислушалась. Точно. Это был тихий сдавленный плач, и доносился он из-за прикрытой двери в корректорскую.

В маленькой, не больше пяти метров, комнатушке обитали два редакционных корректора: степенная пенсионерка Евгения Васильевна и молодая девушка Вероника. На самом деле Веронике недавно исполнилось сорок, то есть она была заметно старше самой Насти, но по сравнению с Евгений Васильевной считалась молодой.

Настя не сомневалась, что плачет именно Вероника. Особой близости между ними не было. Вероника обладала не менее сложным характером, чем сама Настя, любила резать правду в глаза и говорить, что думает, постоянно училась и самосовершенствовалась, а также погрязала в каких-то нелепых, дурацких и никому не нужных романах. Но сейчас она плакала, а прямая и целеустремленная журналистка Анастасия Романова обладала мягким и добрым сердцем. Слышать, как кто-то плачет, она не могла.

Забыв про кофе, Настя толкнула дверь маленького кабинета. Вероника горько рыдала, уткнувшись лицом в сложенные руки. Звука Настиных шагов она, казалось, не заметила.

– По какому поводу траур? – с умеренной веселостью спросила Настя. Корректорша подняла залитое слезами лицо.

– А, это ты… – вяло сказала она. – Не обращай внимания. Меня не надо утешать.

– А с чего ты взяла, что я собираюсь тебя утешать? Может, я собираюсь стоять и смотреть, как ты рыдаешь, и на твоем примере объяснять себе, насколько это глупое и бесперспективное занятие? Что случилось все-таки?

– Я беременна.

– Неожиданно. А ревешь-то чего? Не можешь решить, идти на аборт или нет?

– Нет. Аборт я делать не буду. Хватит, наделалась. Я уже решила, что ребенка оставлю. Вот только как жить дальше, я абсолютно не знаю.

– Да, это проблема, – согласилась Настя, которая слабо представляла, как можно жить на корректорскую зарплату одной, не говоря уж о возможном ребенке. – Отец-то знает?

– Нет пока. В этом-то вся и проблема… – Вероника вздохнула, как давеча Настя, и вытерла мокрое лицо рукавом.

– Думаешь, сбежит? Так и хрен с ним в таком случае!

– Я не знаю, от кого этот ребенок. – Лицо Вероники поехало складками, и она снова приготовилась зареветь.

– Приехали. – Настя даже растерялась. – А большой ли выбор?

– Двое. Понимаешь, у меня два любовника. Одного я люблю и встречаюсь с ним давно, и он вроде готов опять от жены ко мне уйти…

– Что значит опять? – не поняла Настя.

– Ну, он уже со мной жил около года, а потом опять к жене вернулся. Но мы продолжали встречаться, и вроде бы сейчас он снова готов ко мне переселиться.

– Ну…

– Но, во‑первых, он не знает про ребенка, и не факт, что согласится. У него своих детей двое. Они взрослые уже, зачем ему новый спиногрыз? А во‑вторых, у меня еще Паша есть. Он молодой совсем. Сын моей школьной подруги. Этот-то рад будет, он на мне малость помешался, но я его не люблю, да и какой из него отец, он сам еще ребенок… Вот и думаю, что делать. Кого взашей гнать, кому в ребенке признаваться. На кого ставку делать, в общем…

– Да-а-а-а. Нелегкий выбор, – ошарашенно согласилась Настя. – Но ты по-любому не реви. Мужики – они преходящи. А ребенок – на всю жизнь. В случае чего и сама воспитаешь…

– Вот-вот. Именно этот случай мне в результате и выпадет, – убежденно сказала Вероника. – Я всю жизнь такая невезучая. А ты чего зашла?

– Кипятка попросить, – соврала Настя, – у меня вода кончилась, а кофе очень хочется.

– Ой, – Вероника оживилась, – а у меня как раз кофе кончился, а вода есть! Давай я чайник вскипячу, тебе воды налью, а ты мне кофе отсыплешь.

– Давай, – кивнула Настя. – Включай чайник, я сейчас за банкой сбегаю.

Возвращаясь в Вероникин кабинет, она налетела на Фомина, который быстрыми шагами шел ей навстречу.

– Ой, Егор. – Настя остановилась и приложила холодные ладони к разгоряченным щекам. – А я тебя жду-жду. Как все прошло?

– Расскажу, – кивнул он, – пошли к тебе?

– Да, сейчас, я только кофе корректорше отдам, подожди минуту… – Открыв дверь, она влетела в кабинет и протянула банку Веронике. – На, только принеси потом. Я кофе сейчас пить не буду, мне некогда.

Повернувшись на пятках, Настя хотела выскочить обратно в коридор и неожиданно уткнулась в грудь Фомина, который, оказывается, зашел следом за ней.

– О, привет, Вероника! – услышала она.

– Привет. – В голосе корректорши послышалось легкое кокетство. – Ты к Насте?

– Ага. Работа у нас. – Фомин усмехнулся. – Ну, пока. Увидимся.

– Пока. – Вероника уже отвернулась и начала деловито насыпать кофе себе в чашку.

– Ты откуда нашу Веронику знаешь? – чуть ревниво спросила Настя, когда они с Егором оказались уже у нее в кабинете.

– Соседи мы, на одной площадке живем.

– Да ты что? А я не знала…

– Да что тут знать-то? Соседка и соседка, что в ней особенного…

Настя вспомнила Вероникины слезы и на минуту задумалась, не Егор ли Фомин – один из потенциальных отцов ее ребенка. Но тут же отбросила эту глупую мысль. Корректорша сказала, что ее любовник целый год жил с ней, а не с женой, а в биографии Фомина таких «подвигов» не было.

– Да хрен с ней, – нетерпеливо сказала она, и Вероника с ее проблемами тут же вылетела у нее из головы. – Давай, рассказывай. Ты документы сдал?

Рассказывать Егору не хотелось. Настроение у него было с самого утра хуже некуда, и поход в избирком его ни капельки не улучшил.

Признаваться, из-за чего у него плохое настроение, ему казалось глупым. Ведь взрослый же мужик, а расстроился из-за какого-то телефонного звонка.

Самым паршивым было даже не содержание разговора, а то, что состоялся он в полпятого утра.

Егору снилось, что он в бескрайнем море управляет огромной, роскошной, навороченной яхтой. Она легко слушается руля, как будто предугадывая движения рук своего капитана. Нос яхты весело поднимается на волнах, и она бежит навстречу ветру и легким безмятежным морским брызгам.

Он подставляет им лицо и весело хохочет от счастья и полноты жизни. Где-то в трюме звучит рында, созывая на полуденный ланч. Она звенит раз, другой, третий… Егору не хочется уходить с капитанского мостика. Он готов променять обед на картинку солнечных морских просторов, но тот, кто бьет в рынду, не успокаивается, ударяет еще и еще, и звонкий «блямс» льется над морем, заставляя покинуть бескрайнюю морскую безмятежность.

– Егор… Его-ор. – Недовольный сонный голос жены заставил его вынырнуть из своего яркого, светлого сна.

– М-м-м-м. – Он продолжал еще слышать рынду и мимолетно удивился, что она вместе с ним проскользнула из сна в реальность.

– Трубку возьми, не слышишь, что ли, телефон надрывается!

Скидывая сонную одурь, Фомин посмотрел на часы. 4.32. И кому он может понадобиться в такую рань?

– Па-а-а-ап, ну сколько можно! – от надрывающегося телефона проснулась уже и обожаемая Юлька. Чертыхнувшись, Егор пошлепал по прохладному ламинатному полу в другую комнату, где по-прежнему звонил телефон. Надо же, а ему казалось, что рында…

– Слушаю, Фомин. Алло. Говорите.

– Не делай этого, пожалеешь. – Голос был беспол и бесплотен. Фомин даже отпрянул от трубки, из которой, как ему показалось, с шипением вылезала змея.

– Алло, кто вы? Что вам надо? – Но в трубке уже звучали поспешные равнодушные гудки.

Водрузив бесполезную трубку на рычаг, Фомин зажмурился, потер ладонью лицо, ощущая босыми пятками приятную прохладу пола, дошел до кухни, открыл холодильник и припал губами к запотевшей бутылке боржоми.

Ранний звонок не был страшным или опасным. Он был гадким. И от острого приступа гадливости Егора чуть не стошнило. Он судорожно сделал еще пару глотков ледяной воды и, стараясь ступать неслышно, вернулся в спальню, по дороге заглянув к дочери. Юлька уже снова заснула. Разбудивший ее звонок не потревожил ее душевного равновесия, и на минуту Фомин испытал острый укол зависти.

Катерина же не спала.

– Кто звонил? – враждебно спросила она.

– Не знаю, номером ошиблись.

– Ну да, конечно. Ошиблись. – Злость в голосе жены сменилась слезами. – Ты, Фомин, совсем охренел? Твои потаскухи в семейный дом уж по ночам звонят? Утра дождаться не могут?

– Уймись, а. – Егор накрылся одеялом и отвернулся лицом к стене. – Сказал же, кто-то ошибся. Спи.

– Да я теперь до утра не усну. – Злые слезы были уже совсем близко, и, хлопнув дверью, Катерина выскочила в коридор.

«Не буду про это думать, – сам себе сказал Егор. – Они этого и добиваются – вывести меня из равновесия, заставить занервничать и сдаться. А вот накоси, выкусите!»

Уснуть у него, правда, тоже не получилось. До шести утра он проворочался в постели, обдумывая выборы и связанные с ними потенциальные неприятности. От ночной свежести морских брызг не осталось и следа. И встал на час раньше нужного, не в силах больше выносить никчемности бессмысленного лежания, от которого уставал больше, чем отдыхал.

Как он и думал, Катерина, посапывая, спала на диване в гостиной.

«Зачем я на ней женился? – привычно подумал Фомин. – Ах да, Юлька… Ее бы не было, если бы не женился».

К 8 утра он пришел в избирком, в котором ему, естественно, совсем не были рады. Проверка необходимых документов заняла часа три. Его очень пытались на чем-нибудь поймать, но Скахин свое дело знал хорошо и юристом был довольно сильным.

– Вы уверены в правильности своего решения? – Председатель горизбиркома, напоминающий снулую рыбу, смотрел отстраненными холодными глазами.

– Уверен. А что в моем решении необычного? Это же конституционное право – избирать и быть избранным, – максимально вежливо ответил Егор.

– Идите, Егор Александрович, в течение десяти дней вы должны открыть избирательный счет и принести остальные необходимые по закону документы.

– Какие именно? – Егору захотелось подурачиться.

– Справок мы не даем. Читайте законодательство, там все сказано. – Председатель был сама любезность.

– Всенепременно. Прочитаем. Изучим. Законспектируем. – Дурашливо улыбаясь, Егор покинул кабинет. Едва он вышел за дверь, улыбка сползла с его лица. Он понимал, что сейчас совершил, наверное, самый важный поступок в своей жизни. Отрезал благополучное прошлое и вполне предсказуемое будущее. Сжег корабли. И мосты тоже сжег. И отныне нет у него другого пути, как вперед.

– Суки! Боже мой, какие суки! – Голос Насти, слушающей Егора, дрожал от переизбытка эмоций. – Какая низость! Будить всех, чтобы напугать спросонья! Как ты думаешь, это Шубин организовал, Капитолина или Варзин?

– Какая разница? – Фомин пожал плечами. – Думаю, это штабисты его балуются. Технологи. Оттачивают предвыборные технологии. Романова, ты не переживай, мы обязательно прорвемся. Если нас пугают, значит, нас боятся. Вспомни, что говорил Махатма Ганди, не последний, кстати, в политике человек. «Сначала тебя игнорируют, потом над тобой смеются, потом тебя боятся, затем с тобой борются, а затем ты побеждаешь».

– А сейчас над тобой смеются или уже борются? – Настя невольно улыбнулась.

– Отсмеялись уже. Думаю, пока только боятся. Но ты, Настюха, будь уверена, бороться тоже вот-вот начнут.

В портфеле у Фомина зазвонил мобильник. Вернее, душевно запел голосом Элвиса Пресли. «Он ли ю…»

«Все-таки Егор – такой дурачок… – невольно подумала Настя. – Вот зачем у него на его дуру Катерину такая мелодия настроена? Она знает, что «только ты» к ней точно не относится, и он это знает, и все его бабы знают. И ей все равно, и любовницам неприятно. Нет все-таки в мужиках душевной тонкости!»

Додумать приятную мысль про мужское несовершенство ей, впрочем, не удалось. Катерина визжала и рыдала в трубку так, что было понятно: случилось что-то серьезное.

– Катя… – Егор, как мог, пытался привести жену в чувство. – Успокойся, скажи мне, что случилось? – ответом ему был нечленораздельный визг.

– Катя, что случилось? – Он вдруг почувствовал, как от страха у него взмок затылок.

«Что-то с Юлькой», – отчетливо понял он. Зажатый в руке невесомый телефон налился тяжестью.

– Катя, мать твою, ты мне можешь объяснить, что произошло?!!

– Куртка, – полупровыла-полупрорыдала в свинцовом телефоне его жена.

– Какая куртка, что случилось, где Юлька?

– В школе Юлька. – Жена всхлипывала и бурно дышала. – Ты только о своей драгоценной Юльке думаешь. А на меня тебе наплевать.

Беседа принимала привычные очертания, и Фомин начал понемногу успокаиваться. Тем не менее надо было выяснить причину Катерининого умопомрачения. Спустя еще несколько минут завываний и истерических выкриков Фомину все-таки удалось воссоздать картину случившегося.

Катерину облили краской. Она поехала к подруге, чтобы вместе прошвырнуться по магазинам. В «Высокий стиль» накануне завезли новую коллекцию осенних сапог. Итальянских. И они с Аллочкой (так звали самую верную и крепко ненавистную Фомину подругу) решили прикупить что-нибудь на осень, потому как совсем пообносились.

– Что вы сделали? – на всякий случай уточнил Фомин, живо представив ровные ряды сапог в кладовке, стараниями Катерины приспособленной под гардеробную.

– Пообносились. Не цепляйся к словам, тебе не понять, а мне носить абсолютно нечего. – Катерина уже не плакала, только часто, как собака на солнцепеке, дышала. – Я вышла из подъезда и пошла к машине, и вдруг навстречу выскочил какой-то урод и с криком «вот тебе подарочек на регистрацию» плеснул на меня краской. Егор, он, наверное, ненормальный! Я же нигде не регистрировалась. У меня теперь все волосы в краске и курточка. Новая, кожаная, которую ты мне из Амстердама привез. В дырочку такую. А если это все не отмоется, Егор?! Мне же стричься придется и курточку выбрасывать, а я ее только второй раз надела… – Катерина снова горько заплакала.

– Вот что, Катя. На куртку наплевать, я тебе новую куплю. Стрижка… Что ж, тебе пойдет. Ты сиди, пожалуйста, дома. А я Юльку из школы заберу и приеду. Вдруг это не последний сюрприз на сегодня.

– Я в парикмахерскую съезжу, – убитым голосом сказала Катя. – Вдруг отмоют? Господи, хорошо, что я к машине подойти не успела, а то бы и ее испортили. Егор, может, надо 02 позвонить?

– Не надо никуда звонить, Катя, – напряженно ответил Егор. – Съезди в свою парикмахерскую и жди меня дома. Пожалуйста! – Положив трубку, он витиевато выругался. Настя с немым вопросом смотрела на него.

– Ну что, Настюха, – невесело усмехнулся он, – вот нам и первые военные действия. Пока в списке пострадавших куртка кожаная импортная. Одна штука. Но, насколько я понимаю, этим дело не ограничится.

– Этого не может быть, Егор! – твердо сказала Настя. – Мы же в цивильном мире живем! Это же дикость какая-то! Средневековье! Варварство! Какое отношение твоя жена имеет к выборам?

– Она имеет отношение ко мне. И этого вполне достаточно. По идее я должен понять, что все серьезно, и забрать документы. Не зря же они про регистрацию упоминали.

– Заберешь? – Настя испытующе смотрела на Фомина.

– Нет. Не на того напали. Я от их методов только злее становлюсь. А тут, как в спорте, злость очень даже помогает в борьбе за победу.

– Да-а-а, дело пахнет керосином… – Настя достала из пачки сигарету и щелкнула зажигалкой.

– Давно хочу спросить, откуда ты этот керосин взяла? Ну, присказку эту твою? – уточнил он, видя Настино непонимающее лицо.

– Фомин, ты что, совсем? Это из Юрия Германа. Ну, вспоминай… «Дело, которому ты служишь», «Дорогой мой человек», «Я отвечаю за все», доктор Устименко… Это Варвара так говорила. Дело пахнет керосином.

– Какая Варвара?

– Да ну тебя, Фомин! Необразованный ты человек. И за что тебя электорат ценит, неначитанного такого?

– За ум и обаяние, – твердо ответил Егор. – Куда там твоему доктору Устименко со мной тягаться. А книжку эту я прочитаю. Обещаю. Вот выборы выиграю – и прочитаю. А керосин, кстати, надо купить. Глядишь, Катькину куртку отмою. Ладно, поехал я, а то еще Юльку в школе напугают. С них станется. Так что с боевым крещением нас, Настюха!

– Меня-то почему? – уныло пробормотала Настя, ощущая, как где-то под ложечкой зарождается сосущее, противное и угнетающее чувство страха.

Из интервью Анастасии Романовой с депутатом Законодательного собрания Сергеем Муромцевым:

– Сергей Васильевич, вот вы многого добились в жизни. Вы удачливый бизнесмен, известный политик. Вы коллекционер, снимаетесь в кино, а с недавнего времени еще и пишете книги. На ваш взгляд, что является двигателем успеха? Честолюбие или талант? Везение или работоспособность?

– Страх.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Только страх заставляет нас идти вперед. Если бы человечество не испытывало чувства страха, то оно остановилось бы в своем развитии. Страх за свою жизнь заставляет талантливо воевать, потому что если будешь делать это не талантливо, то убьют. Страх перед войной заставляет вести переговоры о мире. Страх бедности заставляет зарабатывать, овладевать профессией. Страх потерять уровень жизни заставляет крутиться, становиться профессионалом, искать новые точки приложения своим способностям, учиться чему-то новому. Страх заболеть заставляет вести здоровый образ жизни. Страх остаться в старости в одиночестве заставляет рожать и воспитывать детей. Страх оказаться высмеянным заставляет поступать осмотрительно и делать свое дело качественно. Когда вы чего-то боитесь, вы начинаете действовать.

– Очень необычная точка зрения. А вы сами чего боитесь?

– Я боюсь умереть в своей постели. Старым, беспомощным и никому не нужным. Именно поэтому я живу на высоких скоростях, не жалея внутреннего горючего. Я не хочу дожить до глубокой старости и именно поэтому живу ярко и интересно, здесь и сейчас.

Глава 4

Особенности национального киднеппинга

60 дней до выборов

Белка была чудо как хороша. Крупная, с большим пушистым хвостом. И доверчивая. Она охотно спустилась по стволу сосны, привлеченная кедровыми орешками, которые Фомин высыпал себе на ладонь. Хорошо, что в бардачке машины завалялся пакетик с орешками. Фомин любил закусывать ими коньяк и возил с собой вместе с плоской металлической фляжкой. Пить в последнее время было катастрофически некогда, а орехи вот пригодились.

Юлька, затаив дыхание, ждала, пока рыжая беличья мордочка осторожно приблизится к широкой ладони Фомина.

– Папочка, – прошептала она, – только не спугни!

Фомин подумал, что его обожаемая дочка похожа на бельчонка. Рыжие непокорные кудряшки, тонкий носик, острый подбородок и взгляд, такой же доверчивый, как сейчас у белки. Вот так приманит кто-нибудь золотыми орехами… А вдруг обидит? И не уследишь ведь…

Он вдруг почувствовал, что ему нечем дышать. За последний месяц Егор так устал, что иногда ему казалось, что он упадет на ходу и умрет, как старый конь в борозде. Встречи с избирателями, которые он проводил по две на день, отнимали все силы. Приходилось улыбаться, слушать, отвечать на вопросы, излучать уверенность в себе, оптимизм и бесстрашие.

Он знал, что со всех таких встреч уходит победителем, унося хороший привесок к рейтингу. Однако платой за это было полное эмоциональное истощение. Толпа, даже благожелательно настроенная, оставалась толпой, а значит, энергетическим вампиром, высасывающим не только силы, но и, как казалось Егору, саму душу.

О встречах приходилось сначала договариваться. Предупрежденные городской администрацией руководители коллективов пускать не хотели. Где-то на помощь приходили обширные личные знакомства Котляревского, где-то срабатывало знаменитое фоминское обаяние, жертвой которого особенно охотно падали заведующие детских садов. Где-то необходим был звонок Стрелецкого, отказывать которому не хотели, а может, и не могли. Где-то брал нахрапом Костя Скахин. В общем, со скрипом, но встречи все-таки получались, и к вечеру каждого дня Фомин приезжал домой выжатый как лимон.

Неприятностей тоже хватало. Сразу после подачи официального уведомления в избирком его исключили из партии. За нарушение партийной дисциплины – так было сказано в решении пленума. Это был последний сожженный мост, и Егор еще недели две потом чувствовал за спиной треск горящего дерева и стойкий запах гари. Его карьера, его прошлая жизнь на глазах превращалась в пепел, и оставалось только надеяться, что он, подобно птице Фениксу, сможет возродиться из этого пепла без особых потерь.

После истории с Катерининой курткой явного криминала больше не происходило.

«И на том спасибо», – мрачно думал Фомин, на всякий случай застраховавший квартиру, обе машины – свою и Катину, – а заодно, втайне ото всех, еще и свою жизнь.

Сегодня была суббота, но Фомин уже давно забыл, чем выходные отличаются от других дней недели. Дела находились всегда, и сегодня ему нужно было обсудить со Стрелецким дальнейшее финансирование кампании. Он был благодарен, что Стрелецкий позвал его домой, в знаменитый городской микрорайон «Серебряный бор», и выпросил разрешения приехать вместе с Юлькой, которую во всей этой предвыборной круговерти почти не видел.

Катерина с подругами отправилась в баню. Она всегда по субботам расслаблялась в парной, после чего проходила курс массажа и косметологических процедур. А Фомин с Юлькой приехали в «Серебряный бор» и, оставив машину у ворот, пошли по огромному, теряющемуся в вековых соснах участку к дому, шпиль которого смутно виднелся вдалеке.

Вкусно пахло октябрьской прелью листьев и хвои. Вообще-то Фомин октябрь не любил. Из-за сырости, что ли. А может, от той безысходности, которая всегда нападала на него перед предстоящей долгой, темной и холодной зимой. В мрачности осени было что-то безвозвратное. Она напоминала Фомину про пугающую его старость. Но в парке Игоря Стрелецкого не пахло осенним разложением. Запах был теплым, острым и именно вкусным. Таким вкусным, что Егору захотелось зажмуриться, остановиться, забыть обо всей окружающей мерзости и дышать полной грудью.

Вот тут-то они с Юлькой и увидели белку. Спустившись с дерева, она принялась доверчиво есть орешки из фоминской ладони, и было в этом что-то праздничное, похожее на долгожданный подарок, сюрприз, оказавшийся приятным и радостным. Возбужденно сопела рядом Юлька, и Егор ощутил острое чувство счастья, слегка подзабытое в круговерти последних месяцев.

«И за это Стрелецкому спасибо», – подумал он.

Белка доела орехи, обнюхала ладонь, внимательно, но без страха посмотрела на застывшего мужчину и девочку, махнула хвостом и взлетела на ветку повыше.

– Ух, какая красивая, – выдохнула наконец Юлька. – Папа, а она ручная?

– Не знаю, надо будет спросить у дяди Игоря и тети Алисы, – честно признался Фомин, – но думаю, что самая обыкновенная. Просто здесь парк большой, людей мало, никто белок не обижает и не пугает. Да и к угощениям вкусненьким приучили, наверное.

– Да. Здорово, наверное, в таком месте жить! – мечтательно сказала Юлька, тряхнув кудряшками. – А то возле нашего дома белку ни за что не встретишь. И жить негде, и выхлопными газами пахнет. Папа, а надо быть очень богатым, чтобы иметь такой дом, чтобы парк был и белки?

– Очень. Честно тебе скажу, мы в таком доме вряд ли когда-нибудь жить будем.

– Ну и ладно, – покладисто согласилась Юлька. – Зато ты у меня самый замечательный папочка на свете. Мне все равно, где жить. Лишь бы с тобой.

У Фомина опять сдавило горло.

«Черт знает что, – подумал он, – я с этими выборами неврастеником скоро стану. В сентиментальность бросает. К старости, что ли?»

Сердито насупив брови, он широкими шагами вышел на плиточную дорожку, ведущую к гостеприимно сияющему огнями дому. Навстречу им с крыльца сбежал Стрелецкий.

Что ж… Очень жаль, что она сделала такой выбор. Он все же надеялся, что она благоразумно не станет принимать окончательных решений, не выслушав его доводов. Но разговора не получилось. И он, и она были на эмоциях, это вполне понятно в такой-то ситуации, но после она могла же остыть, подумать, понять, что поступает неправильно, не по совести!

Не получилось. Не срослось. Не прокатило. Что ж… Очень жаль. Теперь нет другого выхода, кроме как убрать этого проходимца, который хочет заграбастать все то, что предназначено вовсе не ему.

Ужасно не хотелось принимать такое решение. Не из страха, нет. Чего тут бояться-то? Уже две недели каждый шаг этого красавчика отслеживается. Вся его жизнь – как на ладони. Понятно, куда он поедет, куда пойдет. Он, правда, мотается по городу, дела у него повсюду, заранее не предугадаешь, куда он двинет. Но уходит по утрам всегда из дома. И возвращается вечером тоже домой. По кабакам не шляется, к бабам никаким не ездит. Примерный семьянин, право слово! Кобелина…

Так что убрать его проще всего именно в подъезде. И уйти через черный ход. Никто сразу не хватится. Причем делать это надо быстро, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

Убивать не хочется, потому что какая-никакая, а божья тварь. Но выхода нет. Так что решение принято, и осталось только его воплотить удачно. Без последствий. Впрочем, какие тут могут быть последствия? Менты только в телевизоре работают, а на деле… Либо висяком оставят, либо на лоха какого-то повесят. Главное – бумажник не забыть вытащить, чтобы на ограбление списали.

Жену его жалеть не приходится. Поди, рада будет избавиться от такого бабника. А вот ее жалко. Расстроится, конечно. Уж больно она ему предана. А с другой стороны, разборчивее надо быть в связях. Не сошлась бы она с ним в свое время, сейчас бы не пришлось расстраиваться. Хотя тоже… Отплачет и заживет спокойно. Без постоянной нервотрепки. Сколько ей красавчик нервов попортил, поди одной ей ведомо. А мы с ней помиримся. Как раз на почве ее неизбывного горя. Ей же надо будет в чье-то надежное плечо выплакаться, вот тут я и появлюсь. Измену прощу. Поддержку предложу. Некуда ей будет деваться, несмотря на весь ее строптивый характер.

Так что звиняй, красавчик. Ты свое отгулял. Еще пару деньков, пока случай подходящий выпадет, и адью. На погост. Там тебе самое место.

Анастасия Романова задумчиво крутила в руках бутылку виски, иногда разглядывая ее на просвет. Она представила, как звякают, стукаясь друг о друга, кубики льда, насыпаемые в тяжелый квадратный бокал, как льется сверху янтарный напиток, как немного терпкая жидкость раскатывается на языке, оставляя приятное послевкусие, а потом соскальзывает в горло, прокладывая горящую дорожку по пищеводу и разливаясь приятным теплом в желудке.

Виски был хороший – синий «Джонни Уокер» – и стоил целое состояние. Вчера в редакцию на нелегальную встречу с Гончаровым приходил Фомин, который и принес бутылку. Глушить такой виски стаканами было бы преступлением, поэтому интеллигентно выпили по чуть-чуть. В бутылке оставалась еще половина, и сейчас Настя с сожалением думала о том, что приличной даме, наверное, не с руки пить в середине дня, даже если это суббота, когда дел еще целая куча, и конца и края этой куче вообще не видно. Несмотря на субботу.

Главный редактор ждал от нее три материала в ближайший номер. А еще нужно было прописать концепцию предвыборной газеты «Город ждет Фомина». А еще почитать форумы в Интернете, где изощрялись в остроумии местные сквернословы, но среди тонн навоза иногда можно было выцепить грамм полезной информации.

А еще сильно хотелось есть. Настя с утра дала себе честное слово, что сегодня проведет день на кефире, и на завтрак, морщась от отвращения, даже выпила один пакет. Второй был припасен в качестве обеда, но о нем было противно даже думать, не только пить.

«Схожу в «Мальвину», – презирая себя за слабохарактерность, решила Настя. – Куплю роллы с угрем. Они не очень калорийные».

«Мальвиной» назывался дорогой и стильный супермаркет, располагающийся за углом офисного здания, в котором находилась редакция «Курьера». Вообще-то Настя, как и все ее подруги, предпочитала затариваться продуктами в супермаркете, принадлежащем мужу Инны Гоше Полянскому, бывшему хоккеисту, а ныне процветающему бизнесмену, но туда она ездила из дома, а на работе приходилось довольствоваться «Мальвиной», благо близко. Накинув куртку и схватив зонтик (с утра то и дело принимался нешуточный дождь, который вполне принимался в качестве справедливого наказания за нарушение диеты), Настя спрятала бутылку с виски и решительно выскочила на улицу.

Магазинная тележка быстро наполнялась вкусностями. Помимо вожделенных роллов Настя купила упаковку сушеных вишен, пакет миндаля, еще один пакет кефира, на завтрашний завтрак, будь он неладен. Немного подумав, добавила три груши, журнал «Караван историй», который любила почитать на сон грядущий, и пачку прокладок. Пока она разглядывала пачку, пытаясь близоруко определить, подходит ли она, кто-то, подкравшись сзади, толкнул ее под коленки.

Настя почувствовала, что падает прямо на тележку, но сильные, явно мужские руки подхватили ее, не дав упасть, и развернули лицом к себе. Стоящего перед ней мужчину Настя опознала не сразу. Сначала всплыло мимолетное воспоминание, связанное с одним из областных райцентров, где она лет пять назад подвизалась на выборах. Затем вспомнились грязные подробности самой избирательной кампании, богатой на черные технологии. И только после этого пазл сложился в понимание, что перед ней стоит Валера Усов – заезжий пиарщик, под руководством которого она кропала статейки в поддержку нужного кандидата. Помои на ненужного тогда писал кто-то другой. Бог миловал.

Валера был худ, очкаст, умен и злословен. Он напоминал Насте гадюку, притаившуюся в высокой траве, извивающуюся в ожидании жертвы, точную в стремительном броске и безжалостно впивающуюся в плоть, оставляя следы зубов на коже и отраву в крови. Сердце у нее упало.

– Ты что здесь делаешь? – жалобно спросила она.

– То же, что и ты, – пожал плечами Усов, – затариваюсь. Как прокладки? Можно белое надевать и танцевать, или все-таки критические дни доставляют неприятности?

Настя безудержно покраснела. Физиологические подробности всегда смущали ее чуть ли не до слез. Сидя в незнакомой компании, она могла целый вечер мучиться, но так и не решиться спросить, где тут туалет.

– Ладно, не красней, – великодушно разрешил Усов. – А ты, как я посмотрю, все такая же. Растолстела, правда.

Настя уже чуть не плакала. Разговор с Усовым всегда складывался именно так. Она становилась жертвой, отданной на заклание, и не было ей спасения от его убийственной злой иронии.

– Ты что в городе делаешь? – спросила она, сглотнув тугой комок и стараясь держаться независимо.

– А что я могу делать в вашей дыре? Работаю я тут. Выборы у вас. Самый сенокос.

– На главную и направляющую или на конкурентов?

– Фью… Бери выше, Настасья! У меня в клиентах мэр города. Шишка большая и толстая, как ты знаешь, а потому сочная и хлебная.

«Знает или не знает?» – Мысли судорожно метались в голове вконец расстроенной Насти, которая понимала, что от Усова Фомину спасения уж точно не будет. И снисхождения ждать не приходится.

– Понятно. Ну ладно, пока, – аккуратно высвободившись из рук Валеры, она покатила тележку к кассе.

– Погоди, мне тоже туда, – сказал он и пристроился в очереди следом. В полном молчании они оба рассчитались за свои покупки, и Настя, помахав рукой, быстро устремилась на улицу.

– Эй, Романова, погоди, не торопись! – окликнул ее Усов, когда стеклянная дверь сошлась за их спинами. – Это хорошо, что я тебя встретил. Все равно собирался звонить. Вот что, Романова, вы заканчивайте со своей партизанщиной.

– Ка-как-ккой партизанщиной? – Настя даже начала заикаться от волнения.

– Ну, целку-то из себя не строй. Все мы знаем, что ты не целка. Даешь всем направо и налево, лишь бы попросил кто. Так что сама запомни и главному своему трахателю Фомину передай. У вас все равно ничего не получится. Можете не тратить деньги, время и нервы. Запомни. От них ничего не останется. Особенно от нервов. Да и вообще от здоровья.

– Ты, Валерочка, меня никак пугаешь? – От ярости Настя перестала заикаться и вообще волноваться. – Это ты запомни. Я здесь в своем городе. И Фомин тоже. Что захотим, то и будем делать. И выборы мы эти выиграем, даже если здоровье потеряем. Посмотрим после этого, что останется от вашего с Варзиным здоровья. И репутации. Тебе-то, Валерочка, проигрыш вряд ли простят. Глядишь, на другие кампании приглашать перестанут. У меня-то, в отличие от тебя, постоянная работа есть. А ты кто? Киллер. Мальчик по вызову. Будешь меня пугать, в ментуру сдам. Я известный журналист, и связи у меня имеются. Пошел вон, глиста ходячая! Еще раз ко мне подойдешь, прилюдно в морду плюну!

Настю несло, но она не могла остановиться. Вся грязь последних месяцев, вся накопленная усталость, страх и отчаяние выплескивались сейчас на Усова, стоящего перед ней как воплощение всего ненавистного и вражеского.

– Я что, не помню, как на последней кампании было? Ты же изжил свой яд! Исписался! Ты творческий импотент, Валера. И ты ничего не сможешь сделать Фомину. Ни-че-го! Так и запиши. – Это было уже похоже на мантру.

– Ну, сучка, – то ли выдохнул, то ли прошипел Усов, – ты еще пожалеешь! Ты еще попомнишь Валеру! Кровавыми соплями умываться будешь, да поздно будет!

– Да пошел ты на… – Настя отвернулась и решительно зашагала в сторону редакции, не обращая внимания на несущиеся ей в спину проклятия.

Руки тряслись так, что, выкладывая покупки на стол, она роняла все подряд. Наклонившись в очередной раз, на этот раз за пачкой с прокладками (будь они неладны), Настя больно ударилась об угол стола. Это стало для ее истерзанных нервов последней каплей. Швырнув пачку под стол, Настя громко и со вкусом заревела. Ей было себя очень жалко.

– Упс, это что у нас тут происходит? – На пороге Настиного кабинета материализовалась Инна, которая в творческом угаре частенько забывала посмотреть на календарь. Убийства, грабежи и прочая чернуха, за которую она отвечала, а также преступники всех мастей знать не хотели про субботы и воскресенья. А Инна Полянская, точнее Инесса Перцева, ради качественного эксклюзива вообще была готова работать сутками. И не потому, что нуждалась в деньгах – Гошин супермаркет обеспечивал ей вполне безбедную жизнь. Просто слава лучшего репортера города, самого острого и бескомпромиссного пера и признанного мастера слова требовала постоянной подпитки. В горниле этой славы Инна была готова гореть безоглядно. Сейчас ее очередной трудовой порыв пришелся как нельзя кстати.

– Инка, я не могу больше! Вот правда не могу. Я думала, что смогу, но я не могу. – Всхлипывающая Настя бросилась на шею подруге.

– Для журналиста ты, Романова, изъясняешься крайне бессвязно. Ты уж, будь добра, перестань реветь и объясни по-человечески, чего именно ты не можешь и почему.

– У меня ощущение, что я все время барахтаюсь в дерьме. Я уже от него задыхаюсь и захлебываюсь, а оно везде!

– Как в Турции…

Настя непонимающе посмотрела на Инну, та махнула рукой.

– «Джентльменов удачи» вспомни…

– Да ну тебя, я серьезно. Косые взгляды все время, в редакции шепоток за спиной, все обсуждают мою личную жизнь, Егору какие-то записки подкидывают гадостные, по телефону звонят ни свет ни заря, жену пугают. Он весь дерганый, за дочку боится. А у меня за него душа болит. Ему ведь гораздо тяжелее, чем мне. И физически, и морально тоже.

– Ну, за себя он пусть сам переживает, – философски заметила Инна. – В конце концов, это он тебя в эту грязную историю втравил, а не ты его. Ему ни жить, ни быть приспичило во власть прорваться. Любой ценой. Так что он свою цену пусть и платит. Ты про себя думай.

– Я свое решение тоже сама принимала. – Настя вытерла слезы и печально вздохнула. – Он меня никуда не втягивал, могла и отказаться.

– Ну, не отказалась же. Так что теперь нечего реветь. Всего ничего и потерпеть осталось.

– Ты даешь, ничего… Два месяца!

– Так не два же года. Как было написано на перстне царя Соломона, настоящем, конечно, а не том, из-за которого наша Наташка оказалась втянутой в детективную историю, и это пройдет…[2] – Пройдет. – Настя снова вздохнула. – Ты не обращай на меня внимания. Я так-то сильная, справлюсь. Просто накатило чего-то. Да еще Усов, гад, настроение испортил.

– Какой Усов?

– Не помнишь, что ли? Я тогда в Сокольске работала вместе с ним на Зарубина. А ты – на его конкурента, господи, как его фамилия-то была…

– Задумкин, но это не важно. Вспомнила я этого Усова. Тощий такой, как червяк. Злобный был, ужасть. Сколько он против моего Задумкина тогда гадостей учинил, страшно вспомнить. А он что, в городе?

– В том-то и дело, что в городе! Я его в «Мальвине» встретила. Он на Варзина работает, представляешь мой ужас?

Инна легонько присвистнула.

– Да уж. Радостного мало. Он гад редкостный. Так ты из-за этого ревела, что ли?

– Он мне всяких гадостей наговорил, стращать начал, ну, я в ответ ему нахамила, конечно. А он сказал, что я об этом пожалею.

– Мало ли что он сказал! – Инна независимо повела плечиком. – Всех уродов бояться, на выборы не ходить. Плюнь и разотри. И уж если мы про варзинских бойцов заговорили, то послушай лучше, какую я тебе информацию разузнала.

Талант добывать информацию у Инессы Перцевой был недюжинный. Не существовало такой сферы, в которой она, вооружившись телефоном и карандашом, максимум за час не собрала бы полное досье на интересующего ее человека или событие. У нее имелся свой штат информаторов, которые почитали за счастье общаться с хрупкой рыжеволосой репортеркой. Она легко втиралась в доверие, читала лежащие на столах документы вверх ногами, не гнушалась шарить по чужим ящикам и подслушивать чужие разговоры.

Именно поэтому всех других журналистов города Инна опережала «на целый корпус», а газета «Курьер» с завидной регулярностью выдавала на-гора самые острые, скандальные и захватывающие материалы.

Последнюю неделю по просьбе Насти Инна по крупицам собирала информацию о том, кто работает в предвыборном штабе Александра Варзина. Почему-то мэр города держал это в страшной тайне. Официально в штабе числился лишь его пресс-секретарь Владимир Пресников, такой же толстый и ленивый, как и сам мэр, но в противовес ему отнюдь не такой добродушный. Да еще туда-сюда между областным отделением партии и мэрией сновали девочки-орговички, таскающие папки с толстыми документами. Никаких других, видимых глазу, приготовлений к выборам пока не происходило. И эта странная таинственность доводила Настю до исступления.

Для Инны разузнать, что к чему, не составило особого труда. И вот сейчас она с горящими глазами выкладывала новости внимательно слушающей Насте.

Как выяснилось, штаб Варзина возглавлял ведущий областной политолог Андрей Кравцов. Никакой сенсации в этом, в общем-то, не было. Кравцов был крепким профессионалом и обладал большим опытом проведения предвыборных кампаний. Кандидат социологических наук, он умело организовывал опросы общественного мнения, придумывал хлесткие слоганы и довольно нестандартные ходы и всегда дружил с властью. На предыдущих выборах кампанией Варзина тоже руководил Кравцов, что лишало ситуацию даже надежды на интригу.

А вот имя ответственного по СМИ стало для Насти сюрпризом, и не сказать, что приятным. Главным журналистом на кампании действующего мэра, оказывается, подвизался не кто иной, как Табачник.

В принципе, это тоже было вполне предсказуемо – Кравцов много и охотно работал именно с Борисом. Но Настю это известие огорчило.

– То-то я смотрю, он пропал куда-то, – задумчиво произнесла она, машинально открывая пакет с ненавистным кефиром. О роллах она даже не вспомнила.

– Что значит, пропал? – заинтересовалась Инна, с интересом наблюдавшая за манипуляциями с пакетом. – Ты что, это пить собираешься?

– Собираюсь. А то и значит. Мы с ним месяц назад поссорились, и он ушел в глухую оборону. Я думала, что это он обиженного из себя строит, а он, оказывается, в идеологические противники подался.

– Так, он месяц не звонил, а ты что?

– Да ничего. Мне в этот месяц, ей-богу, не до Борьки было с его нудежом. Не звонит – и слава богу. Я иногда пописать не успеваю, если в эту круговерть еще Борьку добавить, все, вы меня потеряете.

– Погоди, так ты его бросить решила?

– Инн, отстань, а. – Настя жалобно посмотрела на подругу, хлебнула кефиру и сморщилась. – Не объявляется – и хорошо. А потом выборы кончатся, рассосется как-нибудь само.

– Ну да. – Инна энергично кивнула головой. – Как-нибудь да будет, ведь не бывает, чтоб никак не было. Бравый солдат Швейк. Ничему тебя, Романова, жизнь не учит! Говорила я тебе: глаза в пол. Так нет, все самостоятельность проявляешь. Да отдай ты этот пакет, на тебя смотреть больно! – Она решительно выхватила кефир из рук Насти и кинула его в мусорное ведро. Выплеснулся маленький белый фонтанчик, угрожая ее брюкам от Версаче.

– Черт, у тебя чего-нибудь человеческое пожрать есть? Суббота все-таки. Праздника для души хочется.

– О, суши есть, то есть роллы с угрем. Будешь?

– Буду. – Инна открыла крышечку, смешно, как собака, повела носом и зажмурилась от блаженства. – М-м-м-м, вкуснятина какая! – Она ловко разорвала пакетик с соевым соусом, полила ролл, щедро намазала его васаби, отправила в рот и заговорила с набитым ртом. Молчать Инна Полянская не любила даже во время еды.

– Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Точнее, конечно, не мы, а вы. Кравцова, Табачника и этого мерзавца Усова. Про него я, признаться, не знала. Говорили, что какой-то приезжий хмырь при штабе отирается, но я так и не выяснила какой. Теперь-то понятно. Что я тебе скажу, подруга? Компания, конечно, сильная. Опытная, неглупая, а главное – спетая. Но история твоя отнюдь не безнадежна. Обыграть их можно. Трудно, но можно. И у Фомина для этого, в принципе, есть все. Так что работайте, негры, солнце еще высоко.

Она закинула в рот еще один ролл и ободряюще подмигнула подруге.

– Романова, ты не дрейфь, пока в этом мире существует японская кухня вместо кефира, мы не пропадем!

Виски в специальном стакане мерцал янтарем, и этот блеск многократно отражался в ледяных кубиках дорогой столовой воды с лимоном. Виски был очень даже приличный – самый престижный японский сорт Santory Yamazaki Single Malt Whiskey, 350 долларов за бутылку.

Полгода назад Павел Шубин привез эту бутылку из командировки в Японию, зная ее пристрастие к виски и огромное любопытство ко всему, что с ним связано. Капитолина Островская легко различала односолодовые и многосолодовые сорта, могла по вкусу опознать практически все часто встречающиеся марки, с удовольствием пробовала новые и открывала для себя доселе неизведанные.

Ей нравилось иметь такое аристократическое и изысканное хобби. Оно поднимало Капитолину над остальными властями предержащими, не говоря уже о серой электоральной массе. Хорошо разбираться в элитном алкоголе мало кому удавалось, а уж женщине…

Она еще раз взболтнула содержимое специального, привезенного из Англии стакана. Вновь мелькнул янтарь, остро блеснули льдинки, жидкость казалась плотной, маслянистой и манящей. Капитолина сделала глоток, но вместо долгожданного холода, моментально переходящего в блаженное тепло, почувствовала только, как от бессильной ненависти сводит горло.

Она вздохнула и энергично отставила стакан. Поехав по гладкой полированной поверхности стола, он жалобно звякнул о хрустальную вазу с фруктами. Сегодня не радовало ничего. Даже японский виски.

Еще раз вздохнув, Капитолина подошла к окну и, раздвинув короткими крепкими пальцами без намека на маникюр жалюзи, посмотрела на улицу. Там был октябрь со всеми присущими ему прелестями. Мокрый, теряющий последнюю броню листьев, жалкий и не способный противостоять надвигающейся зиме.

«Вот так и я, – вдруг подумала обычно совершенно не склонная к сантиментам Капитолина. – Теряю свою броню. И скоро останусь один на один со старостью. Никому не нужная и всеми позабытая».

Отойдя от окна, она повернулась к зеркалу. Это было специальное венецианское зеркало, с огромными предосторожностями привезенное Островской из Италии, где она нашла его в маленьком антикварном магазинчике и сразу влюбилась в роскошную раму, а главное – в амальгаму, явно таящую в рецепте своего изготовления особый секрет. Отражение в нем всегда получалось сияющим и похудевшим на пяток килограммов.

Как известно, все зеркала делятся на добрые и злые, так вот это было доброе к Капитолине Островской зеркало, и за четыре года, что оно провисело в ее кабинете, она ни разу не пожалела, что перла его практически на себе из той поездки в Италию.

Но сейчас даже из этого доброго зеркала на Капитолину смотрело мрачное обрюзгшее изображение пятидесятисемилетней женщины, к тому же явно проводившей свои дни в многочисленных излишествах.

Она и в молодости вовсе не была хороша собой – ширококостная, с глазами чуть навыкате, совсем не миловидными, резкими чертами лица и большим ртом, но тогда это компенсировалось живостью, решительностью движений, острым языком и бойким характером. По пути следования по карьерной лестнице бойкость сменилась степенностью, живость – грузностью, острый язык – злобным раздвоенным жалом.

Чем больше противников с перекушенным позвоночником оставалось позади, чем бескомпромисснее она делалась, чем больший политический (и не только) вес набирала, тем чаще сама себе Капитолина Островская напоминала «Безобразную герцогиню» Фейхтвангера.

Главная героиня этой книжки, которой она почему-то зачитывалась в молодости, – образованная, экстравагантная герцогиня Маргарита Маульташ, что значило Большеротая, тоже была совсем не красавица, за что и получила свое обидное прозвище. Зато не существовало равных ей в умении, благодаря тонкому уму, плести самые изощренные интриги.

Шубин, как и раньше нуждающийся в ее советах и интриганских талантах, по-прежнему был рядом, но все чаще как друг и соратник. Романтические всплески случались с ним все реже. Капитолина с удовольствием списала бы это на его возраст, чай, не мальчик, за шестьдесят уже, если бы не знала про многочисленные шалости с девушками из аппарата. Невинные и не очень.

Чтобы вернуть если не молодость, то хотя бы воспоминания о ней, Капитолина заводила молодых фаворитов. За помощь в карьере они были готовы изображать из себя верных оруженосцев, внимать каждому ее слову, а иногда, надо признать, совсем нечасто, Капитолина своей властью не злоупотребляла, обслуживать ее и в постели, напоминая в первую очередь ей самой, что она все еще женщина.

Фомин был самым преданным из оруженосцев. Самым верным. Самым покорным и самым почтительным. Как она не предугадала, что ему даже в голову не приходит, исполнения какого священного долга она от него ждет? Как могла так ошибиться? Как поставила себя в такое дурацкое положение?!

Вспомнив, как она стояла голая посредине его кабинета, а он дрожащими руками отпирал дверь, чтобы сбежать, чтобы отвергнуть ее, всемогущую Капитолину Островскую, она снова схватила со стола стакан с виски и бросила взгляд в зеркало. В нем насмешливо отражалась причина того смятения, ужаса и отвращения, которые она тогда прочитала в глазах красавца Фомина.

С размаху запущенный стакан разбил предавшее ее зеркало. Осколки английского стекла смешались с древней венецианской амальгамой, в которой уже не таилось никакого секрета.

– Сволочь, – прошептала Капитолина, невидяще глядя в опустевшую раму, – клянусь, ты за это заплатишь! И пощады тебе не будет!

Телефон зазвонил, когда Фомин выезжал из соснового бора. Дворники размазывали дождь по лобовому стеклу, которое отделяло теплое и уютное нутро машины от дождя, от октября, от забот. Юлька умиротворенно сопела рядом. В гостях у Стрелецкого ей понравилось, а сын Алисы Стрельцовой, несмотря на то что его по-дурацки звали Сердалионом, оказался клевым пацаном и совсем не задавакой. Ему уже исполнилось четырнадцать, и Юлька, немного клюя носом, думала о том, рассказать завтра подружкам, что у нее появился «взрослый» кавалер, или кавалером Сережка (так домашние звали Сердалиона) пока не считается.

Несмотря на то, что времени было еще немного, всего-то начало девятого, на улице быстро темнело. Фомин сосредоточенно смотрел на мокрую и скользкую дорогу. Он и так всегда старался водить аккуратно, а когда в машине была Юлька, и вовсе превращался в сумасшедше образцового водителя.

Встречные машины слепили фарами, дворники плохо справлялись с потоками воды, и Егор мечтал о том, как они с Юлькой окажутся дома. Если им повезет и Катерина еще не пришла, то они наварят глинтвейна – ему из красного вина, Юльке из виноградного сока, заберутся под одеяло (несмотря на сырую и зябкую погоду, мэр Варзин не стремился включать отопление) и будут смотреть какой-нибудь американский боевик. Боевики и Фомин, и Юлька обожали.

Посредине этих сладких мечтаний и зазвонил телефон. Не отвлекаясь от дороги, Фомин, не глядя, нажал на кнопку и с изумлением понял, что это его первая жена Оля. Она практически никогда не звонила ему первая. Не хотела навязываться. Он регулярно справлялся о сыновьях, иногда встречался с ними и возил на футбол, исправно передавал деньги, трепал смущающуюся до слез Олю по затылку и уходил в свою обычную жизнь.

Звонок Оли был сигналом тревоги, и у Фомина от нехорошего предчувствия похолодело в груди.

– Егор… – тихо сказала в трубку его первая жена. – У нас беда, Егор. Вадик пропал.

Близнецам Ромке и Вадику уже было почти по шестнадцать. Взрослые, рослые в отца парни, естественно, занимались спортом, пользовались небывалым успехом у девочек и практически не разлучались. Егор за них не волновался, потому что вдвоем они вполне могли за себя постоять, а еще потому, что ему просто не приходило в голову за них волноваться. Если внешними данными парни пошли в папу, то умением никому не создавать проблем были точной копией своей тихой и неконфликтной мамы.

– Как пропал? – изумленно спросил Фомин. – Из дома сбежал, что ли?

– Нет, ну что ты. Как он может сбежать из дома? Он пошел к репетитору по английскому. К семи часам. И репетитор звонит, что Вадик к нему так и не дошел. И телефон у него вне зоны действия сети.

– Он что, один к репетитору пошел? – не понял Фомин. – А Ромка где?

– Да в том-то и дело, что один. Рома у бабушки, у него ангина, температура высокая. Поэтому он остался дома, а Вадик поехал к Дмитрию Анатольевичу. Только не доехал. Когда Дмитрий Анатольевич мне позвонил, что Вадик не появился, я сразу сюда бросилась. Но его тут нет. Что мне делать, Егор?

– Погоди, не волнуйся раньше времени, – решительно сказал Фомин. – Диктуй мне адрес этого вашего репетитора, я сейчас Юльку домой завезу и приеду.

У Оли после того, как она переложила проблему на плечи Фомина, как будто кончились жизненные силы, и, продиктовав адрес, она тихо заплакала в трубку.

Проводив Юльку до самых дверей квартиры, убедившись, что Катерина еще не пришла, и строго-настрого наказав дочери никому не открывать, Фомин прыгнул за руль. Сначала он доехал до своей бывшей квартиры, в которой жил, казалось, целую вечность назад. Не поднимаясь наверх, он прикинул маршрут, по которому мог добираться к репетитору Вадик, и медленно поехал вдоль осенних улиц, вглядываясь в людей, осматривая газоны, перекрестки и подворотни.

«Думай, – приказал он себе. – Давай же, думай, что могло с ним случиться. Попал под машину? Так, наверное, Оле бы уже позвонили. Провалился в колодец? Надо будет пешком повторить весь маршрут. Избили и ограбили? Вряд ли. В семь часов было еще относительно светло, да и парень он крепкий, просто так не дастся. Почему же телефон выключен?»

Думать было неудобно. В черепной коробке что-то гудело и ввинчивалось в мозг. Фомин то и дело мотал головой, чтобы взболтать мысли и разложить их по полочкам, однако это не помогало.

«Надо Насте позвонить, – решил он. – Пусть обзвонит пока все больницы. И Инку свою подключит, та по ментовской линии выяснит, не было ли аварий каких-нибудь на этом маршруте».

Настя взяла трубку сразу.

– Привет, Фомин, – радостно сказала она. – Не терпится рассказать, как к Стрелецкому сходил? Может, приедешь?

– Погоди. У меня Вадик пропал. Мне нужна помощь. Твоя и Перцевой.

– Что значит пропал? – ошарашенно спросила Настя, и Фомин быстро пересказал ей обстоятельства исчезновения сына.

– Фомин… – Голос Насти дрогнул, она замолчала, пытаясь справиться с волнением. – Фомин, ты понимаешь, что его похитили?

– Что ты несешь?

– Фомин, ты где? Я сейчас выезжаю к тебе. Его точно похитили, чтобы заставить тебя сняться с выборов. Это Усов придумал, я точно знаю.

– Настя, но это же бред… Кто такой Усов?

– Нет, Егор, это не бред. Езжай в штаб, я сейчас приеду, и мы будем звонить Шубину.

– Зачем?

– Ты скажешь ему, что ты снимешься и не будешь баллотироваться. Пусть вернут Вадика. Егор… Ты понимаешь, что твой сын важнее всех должностей на свете? Кроме того, они ведь не остановятся. Если уж эти люди дошли до того, чтобы заниматься киднеппингом, то они и убийства не испугаются.

– Ты детективов, что ли, начиталась, а, Романова? – плохо слушающимся языком спросил Фомин.

– Ничего я не начиталась! – Настя уже плакала в голос. – Езжай в штаб, Егор. Действовать надо.

До дома, где жил репетитор, Фомин все-таки доехал. Вадика поблизости не оказалось, и, сделав круг по микрорайону, он действительно направился в сторону штаба, на всякий случай позвонив Оле, которая сказала, что уже вернулась домой, но сын так и не объявился, и Юльке, которой еще раз приказал не только не открывать никому дверь, но и не подходить к телефону.

В штабе сидели зареванная Настя и насупленная Инна.

– Вот что, вы как хотите, а я 02 по дороге сюда позвонила и сказала, что ребенок пропал.

– Зачем?

– Чем раньше начнут искать, тем лучше, – безапелляционно заявила она. – А пока они ищут, давайте думать, что делать.

– Я думаю, надо мужиков знакомых обзвонить и район прочесать, – сказал Фомин. – Вдруг он в колодец какой провалился?

– С его ростом? В колодец? – с сомнением спросила Инна. – Ну, не знаю… Аварий сегодня в это время не было, ДТП с автобусами тоже. Он же на автобусе туда ездит?

– Что? А, да, на автобусе.

– В больницы города он не поступал, в морги, извини, тоже. А он не мог вместо английского к другу какому-нибудь уйти или там к девочке?

– Вадик не мог, – покачал головой Фомин. – Он же ответственный до невозможности. С Ромки бы сталось, а этот не мог никуда деваться, мать не предупредив. Оля же психованная, все время за них трясется и боится. Он ей по пять раз на дню докладывается, где они с братом, что да как.

– Звони Шубину, Егор! – вмешалась в разговор Настя. – Все понятно. Сейчас надо звонить и ехать забирать Вадика. А что делать дальше, потом решим.

Фомин с сомнением посмотрел на телефон. Он не мог себе представить, как будет звонить начальнику и обвинять его в похищении ребенка. Даже само такое предположение казалось ему чудовищным, но тем не менее он понимал, что Настя скорее всего права. От этого было так тошно, что даже жить не хотелось.

– Мама не переживет, – отчетливо подумал он. – Для нее во внуках вся жизнь, и мальчишек она любит даже больше Юльки, жалеет, что без отца растут. Как я ей скажу-то?..

Зажатый в руке телефон зазвонил, и Фомин вздрогнул от неожиданности.

– Ну вот, – обреченно проговорила Настя, – они сами звонят, сейчас требования предъявлять будут. Ты соглашайся, Егор, на все соглашайся.

Однако звонила опять Оля.

– Егор! – В ее голосе сквозило облегчение. – Егор, ты не волнуйся. Вадик нашелся. Дмитрий Анатольевич позвонил. Ты мог бы доехать дотуда и привезти Вадика домой?

– Конечно, мог бы! Оля, а где он был?

– Не знаю, я сначала на него накричала, потом заплакала, а потом сказала, что ты сейчас приедешь и его заберешь и чтобы Дмитрий Анатольевич его никуда не отпускал.

Через пятнадцать минут Фомин ехал в сторону своего бывшего дома и внимательно слушал сына. Приключившаяся с ним история была настолько проста и банальна, что даже не верилось.

У Вадика сел телефон. Он обнаружил это еще в автобусе по дороге к репетитору и огорчился. У того был сломан домофон, а потому попасть в квартиру можно было, лишь позвонив от подъезда и сообщив, что пришел.

Позвонить Вадик не мог, а потому минут двадцать стоял на осеннем ветру в надежде, что из подъезда кто-нибудь выйдет и он сможет попасть внутрь. Но, на его беду, из дома никто не выходил и не входил.

Затем парень окончательно замерз и решил погреться в магазине неподалеку, а заодно попросить у кого-нибудь мобильник, чтобы все-таки дозвониться до репетитора. Но рослому шестнадцатилетнему подростку телефон никто не давал, боялись, что даст деру, а потому, немного погревшись, он решил ехать домой.

– Я понял, что Дмитрий Анатольевич, наверное, позвонил маме, что я не пришел, – объяснял Вадик, пугливо косясь на насупленного Фомина, вцепившегося в руль. – А мама у нас сам знаешь какая. Я понял, что она начнет волноваться, и поехал домой, но дома никого не было, а я ключ не взял.

Немного подумав, парень сообразил, что мама поехала его искать, а потому решил вернуться к репетитору. Однако денег на очередной билет на автобус у него не было, поэтому он пошел пешком. Путь был неблизкий, и к тому моменту, как окончательно замерзший сын вернулся к дому репетитора, и Ольга, и Фомин оттуда уже уехали, так что они разминулись.

Правда, на этот раз Вадику повезло, минут через пять из подъезда гулять с собакой вышла соседка репетитора по лестничной площадке, которая его хорошо знала, а потому впустила в подъезд. Так Вадик оказался у Дмитрия Анатольевича, который и позвонил маме.

– Ругаться будете? – сопя, спросил сын, закончив свой рассказ.

– Да чего ругаться, ты так-то ни в чем не виноват, – вздохнул Фомин. – История, конечно, дурацкая, но все хорошо, что хорошо кончается.

Он парковался во дворе, когда телефон опять зазвонил. Это была Настя, которая зачем-то передала трубку Инне.

– Егор, – смущенно сказала та. На памяти Фомина Инна Полянская смущалась примерно раз в пять лет. – Ты не сердись, но у Ольги в квартире вас ждет наряд.

– Какой наряд? – не понял Фомин.

– Из горотдела. Стражи правопорядка, что тут непонятного? Я же им сказала, что ребенок пропал, вот они и приехали по месту прописки этого самого ребенка.

Оставшийся вечер и полночи слились для Фомина в один длинный кошмар. Сначала он объяснялся с двумя лейтенантами, которые велели написать заявление о пропаже несовершеннолетнего, а потом на отдельном листе подробное описание этого самого несовершеннолетнего, который стоял рядом и с интересом наблюдал за происходящим.

Потом пришлось написать заявление с отзывом первого заявления в связи с тем, что ребенок нашелся. Потом описать обстоятельства случившегося. Потом письменные объяснения взяли с Вадика. Около десяти вечера лейтенанты ушли, предупредив о скором визите инспектора по делам несовершеннолетних, которая действительно появилась в квартире спустя десять минут, и вся катавасия с написанием объяснений, что несовершеннолетний Вадим Фомин не имеет привычки сбегать из дому, началась по новой.

Звонила Юлька, недоумевающая, что его до сих пор нет дома. Звонила разъяренная Катерина, осведомляющаяся, не хочет ли он при таком раскладе остаться в своей первой семье навсегда. Звонила по-прежнему смущенная Инна, которая извинялась за весь этот цирк со стражами правопорядка. Звонил Ромка, который возбужденно расспрашивал, что у них происходит, и сипло жалел, что такое замечательное приключение выпало не на его долю. Звонила мать, которая охала и ахала и говорила, что у нее бы выскочило сердце, если бы они сказали ей, что Вадичка пропал. Звонила Настя, чтобы узнать, как он себя чувствует.

К полуночи Фомин себя уже никак не чувствовал. Оля, посмотрев на его лицо, молча поставила перед ним огромную кружку очень горячего и очень вкусного чая с лимоном и медом. Такого вкусного чая, как у нее, он никогда и нигде больше не пил.

Отдуваясь, он пил ее необыкновенный чай и думал, как же здорово все закончилось.

Ему было смешно и противно, что он так легко поверил в Настину версию о киднеппинге.

«До чего же я дошел! – думал он, размякая от горячего чая и уюта Ольгиной кухни. – Неужели я готов так плохо думать о людях, рядом с которыми работал столько лет! Может, я моральный урод? Может, у меня профессиональная деформация? В таком случае бежать надо из этой политики, а не на новые уровни власти карабкаться».

Из сердитых мыслей его вывел очередной телефонный звонок. Звонили из второго отдела.

– Егор Александрович, вам или Ольге Витальевне необходимо подъехать, чтобы написать еще одну бумагу. Наши ребята вам забыли про нее сказать.

– Какую бумагу? – устало спросил Фомин.

– Отказ от поисковых работ.

– А это обязательно сейчас сделать?

– Понимаете, это надо сделать, пока наша смена не закончится, то есть до семи утра. Иначе ваш Вадим уйдет в розыск. Он завтра трех шагов по улице сделать не сможет. Его первый же постовой по ориентировке остановит и в отдел привезет. Вы приезжайте. Это недолго.

– Давай я съезжу, – неуверенно проговорила Оля.

Представив, как она, и так намучавшаяся сегодня сверх предела, будет ездить по ночному городу на такси, Егор махнул рукой.

– Да брось ты, я ведь на машине.

Вадик, предвкушая продолжение приключения, напросился вместе с отцом. Они заехали в супермаркет «Мальвина», чтобы купить большой торт и двухлитровую бутылку лимонада, доехали до второго отдела, где явно обрадовались их подарку. Пока Фомин писал заявление, Вадик с горящими глазами разглядывал помещение дежурной части, обезьянник за решеткой и сидящую там полупьяную жрицу любви.

– Ромыча жалко, – глубокомысленно проговорил он по дороге домой. – Ух, сколько я ему завтра расскажу!

– Лучше б ты нас с мамой пожалел, – философски ответил Фомин, у которого от усталости перед глазами уже стояла мутная пелена.

– Я жалею, пап, – смутился сын.

Высадив его у подъезда, Фомин помахал ему рукой и наконец-то поехал домой, понимая, впрочем, что спать удастся лечь еще не скоро. Ему предстоял нудный, бесконечный и бессмысленный скандал с Катериной.

Из интервью Анастасии Романовой с депутатом Законодательного собрания Капитолиной Островской:

– Женщине труднее быть политиком, чем мужчине?

– Мне сложно однозначно ответить на ваш вопрос. С одной стороны, я не вижу гендерных различий в политике. Нужно хорошо владеть аудиторией, быть эрудированным человеком, разбираться в том, что делаешь, не бояться принимать решения и все время идти только вперед. Это могут как мужчины, так и женщины. С другой стороны, женщины все делают лучше мужчин, а значит, и в политике им тоже легче.

– Вы так уверены в женском превосходстве? И не боитесь в этом признаваться?

– Чего мне бояться, если основная часть электората, ходящего на выборы – это как раз женщины? Они и здесь менее ленивы, чем мужчины. А насчет превосходства… Знаете, да, уверена. Есть качества, которые у женщин развиты гораздо сильнее, продуктивнее, я бы сказала.

– И какие же, если не секрет?

– Работоспособность. Усидчивость. Ответственность. Умение сосредоточиться на том, что делаешь. Упорство. И, пожалуй, еще одно. Умение ненавидеть.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Естественно, не понимаете. У нас с вами разный жизненный опыт. Ненависть, только ненависть обеспечивает поступательное движение вперед. Как говорил Вольтер, ненависть в сочетании с презрением способна стряхнуть любое ярмо. Любовь расслабляет, делает мягким, податливым и ни на что не годным. А вот ненависть мобилизует, заставляет совершать решительные действия. Так вот в этом женщины гораздо талантливее мужчин.

– Вы – настоящая женщина?

– Пытаетесь поймать на слове? Не получится. Я слишком давно в политике.

– Хорошо, я спрошу иначе. Вам случалось ненавидеть?

– Конечно. Как всем. И всегда это подталкивало меня к решительным действиям, в результате которых я становилась сильнее.

– И вы ни разу не проиграли от этих действий?

– Нет, ни разу. Настоящим политиком становишься только тогда, когда ты победитель по натуре.

– Вы говорите о себе в мужском роде…

– Вернусь к тому, с чего начала. Я не вижу гендерных различий в политике.

Глава 5

Ударная волна

45 дней до выборов

Заглушив машину, Фомин отчетливо понял, что не хочет идти домой. Конечно, семейные скандалы с Катериной и раньше были бессмысленными и беспощадными, как русский бунт, но в последнее время она как с цепи сорвалась.

Фомин отдавал себе отчет, что не является образцом примерного мужа. Последние месяцы он приходил домой только ночевать. Предвыборные встречи, вся кампания целиком и вытекающие из нее неприятности выматывали без остатка. Заходя в квартиру, он стягивал с шеи галстук, бросал в угол портфель, стаскивал штаны ровно до колен, падал в кресло и засыпал. Даже на то, чтобы снять штаны до конца, сил у него уже не оставалось.

Над ним, спящим в спущенных штанах, постоянно потешалась Юлька, которую Фомин видел до обидного мало. Он уставал, очень уставал, но Катерину, казалось, это совсем не волновало. Отмыв краску с волос, она демонстративно дистанцировалась от его выборов, всячески давая понять, что ее это не касается.

Матери она по телефону жаловалась, что, так как мужа у нее, почитай, нет, ей совершенно все равно, где и кем он при этом работает. Но, проснувшись в своем кресле в неурочное время, Фомин как-то услышал, как она с воодушевлением обсуждала со своей подругой Алкой (вот как пить дать, мегерой из мегер), что из нее получится замечательная мэрша, которая будет блистать на всех великосветских приемах.

Блистать Катерина была согласна, жертвовать ради этого своим удобством – ни в коей мере. Поэтому мозг Фомину она выедала с маниакальным упорством, маленькой чайной ложечкой, причмокивая от удовольствия.

Очнувшись от невеселых дум, Фомин понял, что сидит в машине уже минут десять. Он даже начал замерзать.

«Катька в окно наверняка увидела, что я подъехал, – обреченно подумал он, – сейчас начнет орать, что я в машине с любовницей по телефону беседую, пока она ужин греет. Вот как я дошел до такой жизни, что мне, взрослому, состоявшемуся мужику, пятничным вечером, накануне выходных не хочется идти домой?»

Фомин вспомнил, как он пил горячий чай на кухне у Ольги, как блаженно жмурился от горячего пара, чувствуя, что отпускает напряжение, и бездумно смотрел на то, как золотится в кружке лимон и медленно опускаются на дно резные чаинки. Этот чай вдруг показался ему главным символом далекой, потерянной, счастливой семейной жизни.

Идти домой было совсем невмоготу, но и сидеть дальше в машине было глупо, да и холодно.

«Пойду сигарет куплю», – подумал он, понимая, что трусливо оттягивает момент, когда придется все-таки вернуться к постылому домашнему очагу, и надеясь, что в маленьком магазинчике, расположенном в соседнем доме, окажется очередь.

Очереди, как на грех, не было, но Фомин этому даже обрадовался, потому что вдруг понял, что нестерпимо устал. Так устал, что готов прямо здесь разлечься на грязном кафельном полу и закрыть глаза.

«Бог с ней, с Катериной, – подумал он, выгребая из кармана мелочь, – сейчас приду домой и усну. Потому что если я не усну, то просто умру. И никакие выборы мне уже будут не интересны».

С трудом передвигая ноги, он вернулся во двор, вошел в подъезд и похолодел от ужаса. Громко, неестественно, страшно где-то наверху кричала Катерина. Ее голос он распознал сразу, хотя в крике не было ничего человеческого. Он был похож на вой волчицы над разоренным охотниками логовом.

Перепрыгивая через две ступеньки, он помчался наверх, отметив краем сознания, что жена на одной ноте повторяет его имя. Паника стремительно развернувшейся коброй заполнила его горло и легкие.

– Господи, пожалуйста, только не Юлька! Я прошу тебя, господи, только не Юлька! – пробормотал Егор, влетел на площадку между вторым и третьим этажом и… ничего не понял.

Свернувшись ничком на грязном кафеле, у подоконника, заставленного фиалками (такая блажь случилась у соседской бабы Клавы – заставить все подоконники подъезда цветами, в которые местные школяры регулярно совали окурки), лежал он сам. Высокий, крупный, с коротко стриженным, начинающим седеть ежиком волос, в дорогой импортной куртке, привезенной из Италии пару лет назад. Он вспомнил, как только что в магазине мечтал вот так улечься на кафеле, чтобы немного отдохнуть. Но тут из-под левой руки лежащего человека, вывернутой, с загнутым итальянским рукавом, медленно вытекла струйка крови. В такой неестественной позе спящий человек лежать не мог. Так могло лежать только тело.

Фомин помотал головой, отгоняя наваждение. Увидевшая его Катерина перестала выть и зажала рот руками. На площадку выскочила соседка Нина, глянула вниз, побежала по ступенькам, упала на колени и так же, как до этого Катерина, страшно завыла на весь подъезд:

– Сережа-а-а-а-а-а-а!

Фомин, все еще не понимая, медленно переводил глаза с обеих женщин на распростертое тело и обратно.

«Да это ж Родионов! – внезапно осознал он. – Господи, совсем я до ручки дошел. Серегу с собой перепутал. Что ж это получается? Серегу? Убили?»

Захлопали двери, послышались встревоженные голоса, подъезд наполнялся людьми. Из третьей на их площадке квартиры выглянула соседка Вероника, перевела взгляд со стоящего Фомина на лежащего Родионова, как слепая на ощупь спустилась на пару ступенек и, теряя сознание, медленно сползла по стене.

– 02 звоните, – мрачно сказал Фомин кому-то из соседей сверху, беря под руку белую как снег жену. – Опергруппу надо вызвать. Это убийство. Да и «Скорую» тоже бы неплохо.

У майора Ивана Бунина настроение с самого утра было паршивым донельзя. Впрочем, майора ему дали всего неделю назад, и плохое утреннее настроение в общем-то объяснялось довольно просто. Вчера в отделе отмечали его новое звание, выпито было немало, и невыспавшийся, а потому злой Бунин крепко маялся с похмелья.

Весь день он мечтал о том, чтобы наступил вечер. Пятничные вечера, конечно, когда они не выпадали на дежурство, он особенно любил. Иришка готовила вкусный ужин, и они, забравшись под плед, смотрели какое-нибудь старое кино, до которого Иришка была чрезвычайно охоча, ели мясо, таская куски руками из одной тарелки, пили красное вино и целовались.

Сейчас, правда, красное вино отменялось, потому что Иришка ждала ребенка. Но впереди все равно маячила многообещающая ночь, а потом суббота, когда наконец-то можно было выспаться, а потом поход в гости к теще, Иришкиной маме, которую Бунин обожал примерно так же, как жену, настолько она была замечательная. А потом предстоял субботний вечер, который они проводили либо в кино, либо с друзьями, а потом еще одна ночь, не менее многообещающая, чем предыдущая. А потом наступало воскресенье, и по воскресеньям Иван, как правило, дежурил, но воскресенье было еще нескоро, а до вечера пятницы – рукой подать.

Иван закрыл глаза, в которых с утра было щедро насыпано песком, и начал представлять, как именно у них сложится сегодняшний пятничный вечер. Из сладких грез его вывел телефонный звонок.

– Бунин, давай в машину. Убийство, – услышал он и даже застонал от огорчения.

«А Иришка мясо с баклажанами запекает, – совсем некстати подумал он. – Чувствую, не будет мне сегодня никакого мяса. Если только с кровью».

На месте происшествия все оказалось хуже некуда. Здоровенный мужик, лежащий на лестничной площадке, был окончательно и бесповоротно мертв, а вокруг тела явно протопало стадо слонов. Ни о каких следах не стоило даже мечтать. Как и о мясе с баклажанами.

На верхней ступеньке, покачиваясь из стороны в сторону, сидела средних лет женщина, которой врач «Скорой» делал какой-то укол. Иван, поморщившись, отметил, что «Скорая» приехала раньше, чем они.

Еще одна женщина с дрожащим лицом стояла на коленях рядом с телом. Чуть поодаль третью женщину обнимал за плечи высокий статный мужик, показавшийся Ивану смутно знакомым.

– Так, граждане, давайте разойдемся по своим квартирам, – неприятным голосом сказал Бунин, – освободим место для эксперта. Чуть позже мы начнем поквартирный обход. Убитого, я так понимаю, вы все знаете?

Три женщины, не сговариваясь, заплакали.

– Это Сергей Родионов, – негромко сказал почему-то знакомый мужик. – Он живет в пятьдесят третьей квартире. То есть жил.

– Кто еще из вас из пятьдесят третьей квартиры?

– Я. – Стоящая на коленях женщина оторвалась от тела и на плохо слушающихся ногах подошла к Бунину. – Я его жена, Нина Родионова. Правда, в последнюю неделю Сережа жил в пятьдесят четвертой квартире, у Вероники. – Она с горечью махнула рукой в сторону женщины, которой уже сделали укол и которая бурно коротко дышала, стараясь не смотреть на тело.

– Чего, он опять переехал, что ли? – с изумлением спросил мужик. – Ну, дела!

Нина Родионова снова махнула рукой и, не оглядываясь, пошла в сторону своей квартиры. Освободившийся врач спросил у нее, не нужна ли ей помощь, но она покачала головой и скрылась за дверью.

– Что значит снова? – ошарашенно спросил Бунин.

– То и значит, – ответила женщина, которую назвали Вероникой. – Мы с Сережей встречались. Долго. Почти двенадцать лет. Когда-то он даже переехал от жены ко мне, а потом вернулся домой. До конца мы так и не расстались. Периодически он у меня жил. А две недели назад все-таки окончательно решил развестись с женой. И снова переехал ко мне.

– Та-а-ак. – Бунин озадаченно почесал в затылке. – Вижу, разговор нам предстоит долгий. Давайте с вас, дамочка, и начнем, раз уж убитый возвращался именно в вашу квартиру. Остальных попрошу никуда не уходить и спать не ложиться.

Отправив своих ребят опрашивать других соседей, вдруг кто что видел или слышал, Бунин решил оставить жильцов третьего этажа за собой. На первый взгляд причина убийства крылась именно в странном любовном треугольнике, но Иван был крепким профессионалом, а потому первому взгляду не доверял.

Разговор с рыдающей Вероникой мало чем ему помог. По ее словам, последние две недели Родионов действительно жил у нее. Толчком для окончательного разрыва с женой послужила беременность Вероники. Сделавшая несколько абортов женщина наотрез отказывалась в сорок лет терять свой последний шанс.

– Родионов был готов признать ребенка? Или вы чем-то ему угрожали?

– Бог с вами, чем я могла ему угрожать? Когда-то я довольно сильно его любила. Сами видите, мужчина он видный. Да и по характеру добрый, мягкосердечный. Мне казалось, что я с ним буду счастлива, но тогда не сложилось. Он без меня не мог и без жены не мог тоже. Они все-таки больше двадцати лет прожили, двоих детей вырастили. Сережа без детей страдал очень, ему неловко было, встречаясь с ними на лестнице, идти в другую квартиру. Он тогда помучался с полгода и вернулся в семью.

– А вы не удерживали?

– А как удержишь? – Вероника развела руками. – Как-то пришла домой, а его вещей нет. Я обиделась, конечно, мы где-то около года только сухо здоровались, когда на лестнице сталкивались, и все. А потом Нина уехала к родителям, он как-то зашел, я его покормила, ну так снова все и завертелось.

– А Нина Родионова что, так спокойно терпела ваши отношения?

– Нет, конечно. Когда Сережа ко мне переехал, она даже замок в дверях поменяла. Но потом пустила его обратно. Муж все-таки, дети. Кому хочется разведенкой становиться? Потом, когда мы снова встречаться начали, она все поняла, конечно. Но Сережа ей сказал, что больше не уйдет, но и меня бросать не станет. По-соседски мы, понятно, не дружили, за солью друг к другу не ходили, но и скандалов не было.

– А когда вы узнали, что беременны…

– Я сказала Сергею. Он отец, он имеет право знать. Он сам предложил ко мне снова переехать. И развестись пообещал. Мол, дети уже выросли, и так по-честному будет. Негоже, чтобы ребенок с родным папкой на одной площадке жил.

– А как Нина Родионова отреагировала?

– Сережа говорил, плохо. Плакала очень, что он ее на старости лет бросает. И сказала, что больше терпеть наше соседство не намерена. Примет меры, чтобы никого из нас не видеть. Вы думаете, это она?.. Сережу…

– Разберемся, – осторожно ответил Бунин. Как вести себя с беременными женщинами, да еще старородящими, в такой ситуации, он не понимал. На его взгляд, по этой Веронике вовсе не было видно, что она беременная. Полноватая немного, это да. Вот его Иришка тоже ждет ребенка. И животик у нее уже округлый. Он, Иван, каждый вечер, ложась спать, кладет на него руку. И это такое счастье…

– У вас срок-то какой, – аккуратно спросил он.

– А? Что? Срок? Пять месяцев уже. – Ее рука машинально легла на живот, натягивая ткань домашнего халата, и Бунин увидел, что он действительно уже округлился, хоть и меньше, чем у Иришки. – Значит, на роду мне написано быть матерью-одиночкой. Может, оно и правильно. Может, это расплата за то, что хотела украсть то, что мне не принадлежит.

– А что вы хотели украсть?

– Да не что, а кого. Простите, просто я корректором работаю, поэтому машинально ошибки поправляю, даже в устной речи. А украсть я хотела чужого мужа. Вот и поплатилась. И он поплатился… – Вероника снова горько заплакала.

– Может, вам врача вызвать? – спросил Бунин.

– Не надо. Мне укол «Скорая» сделала. Вы идите, я сейчас лягу. И плакать перестану. Мне ведь сейчас не о Сергее думать надо, а о ребенке. В конце концов, я все равно не верила, что у нас семья получится. Думала, что он и в этот раз к Нине вернется. Так что не было его у меня, не будет и не надо. Сама справлюсь.

Дивясь этой странной логике, Бунин перешел в соседнюю квартиру, дверь которой оказалась незапертой. Свет нигде не горел, из кухни тянуло холодом от явно открытого окна.

– Еще раз здравствуйте! – громко сказал Иван, чтобы не спугнуть оставшуюся одну женщину, притаившуюся где-то в пустынной квартире. – Нина, это я, капитан, то есть майор Бунин!

– Проходите. – Голос шел из кухни, и Иван, не решившийся зажечь свет, практически на ощупь двинулся на этот голос. Квартира Вероники была однокомнатной. В этой было две комнаты. Нина стояла у раскрытого настежь окна, в которое курила, казалось, не замечая октябрьского холода.

– Простудитесь, – мягко сказал Иван, пододвигая табуретку.

– Неважно. Все, что проходит, а простуда проходит, не имеет значения. Важны лишь безвозвратные вещи. Вот Сергея больше нет, это важно. Вы понимаете?

– Думаю, что да.

– А я все думаю: как это? Его больше нет, и он не будет ходить по лестнице, заходить в квартиру, неважно, в какую. Еще два часа назад мне это казалось страшно важным. Какая я была дура!..

– Нина, он оставил вас…

– Вы знаете, он был неплохой мужик. – Она горько усмехнулась. – По-своему неплохой. Добрый, работящий, в руках у него все горело. У него были свои представления о жизни. Как семью содержать, как детей воспитывать. Он эту Веронику завел, потому что перед мужиками в бане было неудобно, что у него любовницы нет.

– Вы так сказали, как о собаке.

– Так он ее и завел, как собаку. И привязался, как к собаке. Которую на улицу не выбросишь, потому что она преданными глазами смотрит.

– Вы столько лет прожили рядом, это трудно, наверное?

– Трудно поначалу, потом привыкаешь. Он все-таки на глазах был, рядом. Можно было не волноваться, где он, что с ним… Вы ведь, мужики, все одинаковые. Кобели… Ну, завел бы он другую любовницу, что бы мне, легче стало? Когда он в первый раз ушел, я, конечно, сгоряча замки поменяла, в дом не пускала, одежду его не отдавала. А потом простила. Видела, трудно ему, мается он. У меня ведь дома ни пылинки, на обед первое-второе-третье и салат. А она пельменями магазинными его кормила. Он за полгода, что у нее жил, на пять килограммов похудел.

Как-то подкараулил меня на лестнице, говорит: «Нина, прости меня. Не могу я без тебя и детей. Хочешь, на колени встану?» Наверное, не надо было его прощать, да сердце женское-то не камень. Да и нос натянуть этой курве хотелось. Она уж такой королевишной мимо меня ходила! Как же, мужика увела! В общем, вернулся он тогда. А потом снова к ней бегать начал. Я даже как-то ходила к ней, просила по-хорошему: поменяй квартиру, переедь ты куда-нибудь, что жилы мотаешь и себе, и мне, и ему!

Так нет, куда ей! Гордячка она. Все учится, все лучше пытается стать. А зачем? Разве ж женскую природу обманешь?

– Нина, а как вы узнали, что ваша соседка беременна?

– Так Сережа сказал. Пришел такой напряженный. Говорит, все, Нина, решился я. Разводимся мы с тобой. Ника ребенка от меня ждет. Маленькому отец нужен, наши с тобой выросли, им я больше ни к чему, а тут, глядишь, пригожусь еще.

– И как вы отреагировали?

– Не обрадовалась. Пятидесятилетнюю женщину нельзя бросать. Подло это. Жизнь прожита, красота увяла, вся в детей ушла, в дом, в хозяйство. Конечно, страшно оставаться одной на старости лет. Да вот все равно пришлось. Видно, судьба такая.

– Вы не просили Сергея передумать, не уходить?

– Нет, не просила. Во-первых, чего унижаться, если уж он так решил. А во‑вторых, я ж его знаю хорошо. Была уверена, что он от пеленок с горшками сбежит и обратно ко мне вернется. Ему уже в его возрасте от жизни тоже ничего не надо было, кроме пива перед телевизором. Какие уж тут дети?

– А что вы имели в виду, когда сказали, что больше не намерены терпеть соседство с Вероникой и вашим бывшим мужем и примете меры, чтобы их больше не видеть? Уж не убийство ли?

– Господь с вами! – Женщина устало потерла лоб. – Я с ним почти 30 лет прожила, разве б поднялась рука его убить? Даже проклясть и то бы не осмелилась. Я просто решила, что раз эта гангрена из нашего дома не переезжает, сама квартиру поменяю. Если Сережа бы ко мне вернулся, то к ней бы дорогу забыл, ему на другой конец города таскаться бы лень было, что я его, не знаю? А не вернулся бы, так мне бы они на глаза каждый день не попадались, душу бы не бередили.

– А скажите, у вашего мужа не было врагов? Кто мог ненавидеть его до такой степени, что решился на убийство?

– То-то и оно, что не знаю. Сережа был очень мирным и спокойным. Не было у него врагов, да и не могло быть.

– Может, на работе какие-то неприятности случились?

– Да что вы! Он же «мужем на час» работал. – Увидев недоумение на лице Ивана, она пояснила: – Ну, знаете, по частным объявлениям мелкий ремонт делал, гвозди вбивал, люстры-карнизы вешал. У него действительно золотые руки были. Ему нравилось. Говорил, сам на себя работаю, ни от кого не завишу. Сколько заработал – все мое. Так что не могло у него быть никаких неприятностей. Из-за криво вбитого гвоздя ведь не убивают.

– По-разному убивают, – задумчиво сказал Бунин. – И из-за гвоздя тоже случается.

Оставив Нину одну, он спустился на лестничный пролет вниз покурить. Несмотря на настежь открытое в квартире Родионовых окно, закурить при жене, точнее, при вдове убитого ему было почему-то неудобно. Подобная щепетильность частенько становилась предметом товарищеских шуток, причем не всегда безобидных, но ломать себя Иван не хотел, не считал нужным.

Тело Родионова уже увезли. На лестничной площадке остался лишь очерченный мелом силуэт, хорошо известный всем гражданам России по многочисленным детективам. Эксперт собирал свой чемоданчик, ребята разбрелись по квартирам искать свидетелей. На площадке так же неторопливо курил, беседуя с экспертом, приехавший дежурный следователь, и Бунин обрадовался, что им оказался его давний друг Александр Мехов.

«Хоть в этом повезло!» – подумал он и спросил буднично:

– Ну, выяснили, чем его?

– Шилом, – так же буднично ответил эксперт. – Конечно, вскрытие точнее скажет, но я убежден, что удар точно в сердце пришелся.

Ни Бунину, ни Мехову даже не пришло в голову поставить этот вывод под сомнение. Они были уверены, что вскрытие подтвердит заключение эксперта на сто процентов. Вовка Жнец практически никогда не выходил из состояния опьянения, но экспертом был от бога. Периодически начальство снимало с него стружку, грозясь уволить за пьянку, но на практике до увольнения никак не доходило, потому что таких точных экспертиз не делал больше никто.

– Шилом, значит… – задумчиво проговорил Мехов и посмотрел на Ивана. – А у тебя чего нового?

– Не считая того, что у убитого две вдовы, ничего. Хотя в наше время даже этому особо удивляться не приходится.

– Две вдовы? Интересно.

– Да уж куда интереснее. Он от жены к соседке по лестничной площадке бегал. Долго бегал. Двенадцать лет. И при этом периодически у нее жить оставался. Вот и сейчас у него в аккурат такой период жизненной биографии. От жены ушел, к любовнице пришел. А любовница ребеночка ждет.

– Да уж, коллизия. Так может, жена его и того, успокоила?

– Может… А может, и нет. Пойду еще с третьим соседом поговорю. В пятьдесят пятой живет. Кстати, знаю я его откуда-то. Больно морда у него знакомая.

– Давай, а я пока закончу процессуальные действия и поеду в управление. Завтра с утра подгребай, обкашляем, что делать будем.

– Так суббота же! – жалобно простонал Иван.

– Наша служба и опасна, и трудна. Не слышал, что ли? Ладно, можешь часам к одиннадцати подъехать. Поспи уж, чего там. И помни мою доброту.

– Сатрап ты, Сашка! – вздохнул Иван, понимая, что выходные окончательно не удались. Отряхивая штаны от сигаретного пепла, он поднимался в пятьдесят пятую квартиру, еще не зная, какой сюрприз уготовила ему там судьба.

Паника не отпускала. Ее тугие кольца уже напоминали даже не удава, а скользкого спрута, жирные щупальца которого сдавливали горло, не пропуская воздух в обескровленные легкие, обвивались вокруг желудка, корчившегося в пароксизмах боли, задевали сердце, бившееся неровно, с перебоями, то и дело пускаясь вскачь, тяжело бухая внутри грудной клетки, как кирзовые сапоги по асфальту. Во рту было горячо и сухо, зато в голове прохладно и как-то звонко.

Эта звонкая пустота поселилась там в тот момент, когда он увидел лежащего Родионова, на какую-то долю секунды перепутав его с самим собой. Вслед за пониманием, что Сергей окончательно и бесповоротно мертв, пришло не менее страшное осознание, что на его месте действительно должен был лежать он, Фомин, и только глупое спонтанное решение сходить за сигаретами, домашнего запаса которых ему хватило бы, пожалуй, на месяц, спасло его от смерти.

Егор понимал, что последние полтора месяца подсознательно ожидал чего-то подобного. Ему было страшно. И стыдно оттого, что он так боится. И нестерпимо жалко ни в чем не повинного Серегу, с которым они иногда по-соседски пили пиво, болея перед телевизором за любимый футбольный клуб. И именно из-за нелепой Серегиной смерти он понимал, что теперь ни за что не сдастся. Что дойдет до конца, стараясь победить и свой страх, и могущественного противника, решившегося на такой сильный предвыборный аргумент, как убийство.

«Катерину с Юлькой надо из города отправить, – думал он, прикидывая, как это сделать быстрее и надежнее. – До каникул неделя, а там всего ничего останется. Бог с ней, со школой. Здоровье дороже. Если я буду знать, что с Юлькой все в порядке, то не стану дергаться и психовать. А ясная голова мне сейчас ой как пригодится».

Хотелось выпить. Большими глотками замахнуть стакан виски. Но Егор понимал, что делать этого нельзя. Впереди был разговор с майором, который сейчас в одной из соседних квартир мучил Нину или Веронику. От жалости к этим женщинам у Егора снова сдавило горло. Он представил, что, случись все так, как было задумано автором жестокого сценария, сейчас стражи правопорядка терзали бы Катерину на глазах осиротевшей Юльки, а в соседней квартире живой и здоровый Родионов утешал бы своих баб, натерпевшихся страху.

Впереди была долгая ночь, за которую предстояло решить вопрос с отъездом семьи. Нужно было позвонить Насте и другим членам штаба, а также поставить в известность о случившемся Стрелецкого. Но панический спрут вызывал паралич воли, не давая поднять телефонную трубку.

Майор Бунин появился в квартире в начале одиннадцатого. Открывшая дверь Катерина проводила его в кухню с поджатыми губами, красноречиво выражавшими ее недовольство по поводу позднего визита.

– Ребенку спать пора, – в пространство сказала она, не глядя на Фомина и Бунина. Действительно, Юлькина мордочка, напуганная, но заинтригованная, маячила в недрах длинного коридора.

– Юльчик, ты иди в свою комнату и закрой дверь, – строго сказал Фомин, которому вовсе не улыбалось рассказывать про свои предвыборные страсти при ребенке. Того кошачьего концерта, который ему предстоял от Катерины, было вполне достаточно для его и без того измочаленных нервов. Юлька хотела возразить, но, видя непривычно строгое лицо отца, послушалась.

– Кать, поставь чайник. И бутербродов каких-нибудь надо сварганить, вы же, наверное, голодный?

– Не откажусь, – согласился Иван. – Давайте начнем, чтобы вас не задерживать. Для начала можно у вас паспорта попросить?

– Да, конечно, принеси, Катя. – Жена сделала еще более недовольное лицо, но все-таки вышла из кухни.

– Простите, как вас зовут?

– Егор Александрович. Можно просто Егор.

– Егор Александрович, как вы узнали об убийстве вашего соседа?

– Я возвращался домой с работы. Зашел в подъезд и услышал, что кричит Катя.

– Катя – это ваша жена? – уточнил Бунин.

– Да. Она очень страшно кричала, я испугался, что случилось что-то непоправимое, и побежал наверх.

– А что именно она кричала, вы не помните?

– Она звала меня по имени.

– А почему она вас звала, она знала, что вы зашли в подъезд?

– Нет, просто она увидела лежащего Серегу и решила, что это лежу я.

– То есть она перепутала вас с соседом?

– Вы знаете, я понимаю, что это абсолютно дико звучит, но когда я вбежал на площадку и увидел Родионова, то на какой-то миг мне самому показалось, что это я лежу. – Бунин с сомнением посмотрел на Фомина. – Мы достаточно похожи. Были. Рост, телосложение, прическа. Нас со спины даже дочка моя, когда была маленькая, перепутала. Он лежал ничком, и на нем была моя куртка, я ее привез из Италии.

– А почему на нем была ваша куртка?

– Когда Серега в первый раз ушел от жены, это давно было, лет десять назад, у него все теплые вещи остались дома, а жена в квартире замки поменяла, его не пускала и куртку не отдавала. На принцип пошла. Тогда дожди зарядили внезапно, а он в одной майке со свитером. В общем, я ему свою куртку отдал. Она ему в самый раз была, говорю же, мы одного телосложения. Ему эта куртка очень полюбилась, он ее, не снимая, носил, пока она не вытерлась уже до неприличия. Я ему как-то пару лет назад сказал, что, мол, Серега, хватит уже в тряпье ходить, а он ответил, что у него такой классной вещи никогда не было и больше не будет. И подначил меня, что если я ему другую свою куртку отдам, то он в ней еще десять лет ходить будет. Я себе из Италии как раз «Бербери» привез. Ну, в общем, подарил я ему новую куртку на день рождения. А себе потом в следующую поездку другую купил. Такую же. Только у него черная была, а у меня синяя.

В кухню вошла Катерина, которая все с так же поджатыми губами протянула Бунину два паспорта.

– Катерина, – Иван заглянул в один из паспортов, – Юрьевна, как вы узнали об убийстве?

– Я услышала шум в подъезде. Вернее, началось все с того, что я в окно выглянула и увидела, что Егор подъехал. Поставила ужин разогревать, но его почему-то долго не было. Потом хлопнула подъездная дверь, у нас пружина очень тугая, так что слышно, потом раздались какие-то шаги… Быстрые очень, бежал кто-то, а потом такой звук, что упало что-то. И снова подъездная дверь хлопнула. В общем, я посмотрела в глазок, но ничего не увидела. Тогда я вышла на площадку и… – Глаза Катерины набухли слезами, губы повело в сторону, и она приготовилась заплакать, снова переживая давешний ужас.

– Вы решили, что это ваш муж?

– Да. – Катерина сглотнула подступившие слезы. – Я очень испугалась, что ему плохо, стала кричать. Потом на мой крик выскочила Нина и тоже закричала, а потом я увидела Егора, он снизу прибежал, и стали люди собираться, Вероника пришла и в обморок упала. Я не сразу поняла, что это не Егор лежит, а Сережа. И что его убили, тоже не сразу. Я сначала думала, что ему просто плохо стало.

– Понятно. – Бунин внимательно посмотрел на Егора, потом на Катерину. – Вот что, Катерина Юрьевна, вы бы шли к дочери. Давайте я с вашим мужем наедине пока поговорю. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Катерина, и Фомин поразился ее внезапной покладистости. – Вы сами себе чаю налейте тогда, а я все-таки попробую Юльку спать загнать. – По-старушечьи шаркая ногами, она вышла из кухни и закрыла за собой дверь.

– А скажите-ка, Егор Александрович, – Бунин с хитрым прищуром посмотрел на Фомина, – не кажется ли вам, что убить хотели вовсе не Родионова?

– Кажется, – спокойно ответил Егор. После того, как этот мучивший его вопрос был задан вслух, сформулирован во всей своей четкой неизменности, паника вдруг отпустила. Мерзкий скользкий спрут спрятал свои щупальца, даже дышать стало легче. – Более того, я абсолютно убежден, что на самом деле Серега погиб по ошибке.

– Вы так считаете из-за вашего сходства и одинаковых курток, или все-таки у кого-то есть весомый повод желать вашей смерти? – Задав этот вопрос, он открыл паспорт Егора и заглянув в него. – Так как, Фомин Егор Александрович?

Произнеся это сочетание вслух, Бунин ошарашенно поднял глаза от паспорта, внимательно посмотрел в породистое лицо Егора и длинно и от души выругался. Вечер пятницы, о котором он еще совсем недавно так сладко мечтал, закончился для него заказным политическим убийством. И тот факт, что убийца ошибся, ничего не менял в ожидающих Бунина глобальных неприятностях.

Из интервью Анастасии Романовой с майором Иваном Буниным:

– Иван Александрович, что заставляет вас каждый день приходить на свою работу, наполненную смертями, насилием, постоянным нарушением закона? Неужели вам не неприятно изо дня в день сталкиваться с проявлениями человеческих слабостей, страстей и всех смертных грехов?

– Конечно, мне неприятно. Я живой человек, с нормальными инстинктами. Мне физиологически неприятен вид крови, противны люди, которые могут совершить насилие, обидеть слабого, в угоду своим интересам лишить кого-то жизни. Но я вырос на советских фильмах, и моим самым любимым был фильм «Офицеры», в котором рефреном звучала замечательная фраза: «Есть такая профессия – Родину защищать». Я очень хотел быть военным, летчиком. Но в летное училище меня по состоянию здоровья не взяли, так что пришлось защищать Родину иначе.

– То есть на службу вы ходите из чувства долга?

– Напрасно иронизируете. Если бы все при принятии решений всегда руководствовались чувством долга, то мы бы жили совсем иначе.

– Жить, исходя из чувства долга, тяжело…

– Отнюдь… Не забывай долга, это единственная музыка. Жизни и страсти без долга нет. Это, кстати, Блок сказал.

– Начитанный страж правопорядка вызывает уважение. Но могу ответить вам другой цитатой. «Долг – начало рабства».

– Это точка зрения Гюго, которого, как видите, я тоже читал. Я ее не разделяю. Мне не приносит удовольствия видеть то, что я вижу, разговаривать с родственниками убитых и общаться с преступниками. Но кто-то должен это делать. Так почему не я? Я так вижу свой долг. И ничего плохого, смешного или стыдного в этом слове нет и быть не может. Настоящий мужчина должен жить, выполняя свой долг. Перед женой, перед матерью, перед детьми, перед Родиной, перед обществом. И пока это так, мир не утратит своих привычных очертаний. И это уже немало.

Глава 6

Всеобщая мобилизация объявлена

42 дня до выборов

Понедельник, как известно, день тяжелый. Особенно если понедельник начинается в субботу.

По крайней мере для Анастасии Романовой нынешний понедельник начался именно субботним утром. В 8 часов ее разбудил Фомин, который напряженным голосом сообщил, что его хотели убить, и лишь по случайности (язык не поворачивался назвать ее счастливой) жертвой преступника стал ни в чем не повинный сосед.

От ужаса Настя осипла. Путаясь в штанинах джинсов, она допрыгала до ванной комнаты, где плеснула себе в лицо холодной водой, кое-как почистила зубы, заплела привычную косу и, не выпив кофе, примчалась в штаб, где уже сидел мрачный Котляревский.

Вместо простого «здравствуйте» у Насти получилось лишь какое-то неразборчивое шипение. Она, как выброшенная на берег рыба, открывала и закрывала рот, но слова не шли.

– Голос потеряла? – уточнил Котляревский, глядя на ее безуспешные попытки выдавить хоть слово. – Простыла или на нервной почве?

Настя сначала отрицательно покачала головой, потом покивала.

– Ага, понятно. Разберемся. Правда, сначала со всем остальным, потом с твоим голосом. Видишь, девонька, что тут у нас делается? Никак я не думал, что они на убийство пойдут. Ради чего? Ради каких-то дурацких выборов!

– Сергей Иваныч, Фомин снимется? Или будет продолжать? – Этот вопрос Настя размашисто написала на листе бумаги и подсунула под нос Котляревскому.

– Сказал, ни за что не сдастся. – Вопрос того совсем не удивил. Было видно, что и он уже успел задать его Егору. – Он семью сейчас в Питер отправляет, у них там родственники. Поезд в 12 часов. Проводит и приедет. А мы до этого времени должны решить, как нам дальше действовать. Сейчас Костя и Анюта подъедут, и будем думать.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Стрелецкий. За его спиной маячил крепкий амбал с широченными плечами и приплюснутым носом. Почему-то Настя испытала острое чувство облегчения, увидев Игоря. Казалось, само присутствие этого человека рядом делает жизнь упорядоченной и спокойной. Он знал о неудавшемся покушении, он был вместе с ними, и Настя была убеждена, что он что-нибудь придумает.

– Здравствуй, Игорь, – хотела воскликнуть она, но вместе этого снова жалобно засипела.

– Привет, Настюха. Что это с ней? – Вопрос был адресован Котляревскому.

– Голос пропал на нервной почве.

– Так ей к фониатору надо. Слышишь, Настюха, к фониатору тебе. Я сейчас договорюсь, чтобы тебя посмотрел доктор, который артистов нашей областной филармонии пользует, и сразу после нашего совещания дуй к нему.

Настя замотала головой.

– Что ты, как коза на привязи, головой крутишь? От тебя тут все равно никакого толку нет, ты ж все понимаешь, да сказать не можешь. – Стрелецкий необидно засмеялся. – Да и собрание наше будет недолгим. Что рассусоливать-то? Я уже все решил.

В кабинете появилась Анютка, которая, увидев, что нет Фомина, быстро сориентировалась и начала строить глазки Стрелецкому. Несмотря на всю серьезность ситуации, Насте стало смешно. Она-то знала, что у Анютки нет ни малейшего шанса. Стрелецкий же ее выразительной мимики, казалось, вовсе не заметил.

– Мы еще кого-то ждем? – спросил он у Котляревского.

– Костя Скахин что-то опаздывает, – доложил тот.

– Лады. Начнем без него. Итак, вчера вечером на Егора было совершено покушение. Он принял решение, что будет продолжать борьбу дальше, и я его, как мужика, очень сильно уважаю. Первый вопрос, который я хочу задать вам всем: вы уходите из штаба или остаетесь?

Настя открыла рот, но Стрелецкий протестующе поднял вверх руку.

– Я хочу, чтобы перед тем, как ответить на этот вопрос, вы все хорошенько подумали. С сегодняшнего дня мы все находимся на реальной войне. В ней уже есть первые жертвы, и никто не знает, когда, где и кому будет нанесен следующий удар. Егор принял решение продолжать кампанию. Я принял решение и дальше ему помогать. Это наш осознанный выбор. Но мы не осудим никого, кто примет иное решение. Оставшись с Фоминым, вы все рискуете. Это было понятно с самого начала, но тогда речь шла о карьере и, возможно, о репутации. Сейчас речь, возможно, идет о жизни. И каждый из вас должен отдавать себе в этом отчет.

В комнату вбежал Костя Скахин. Был он взъерошен и расхристан. Даже очки на слишком тонком, не подходящем ему носу сидели как-то криво.

– Простите, – скороговоркой проговорил он, – маму завозил к подруге. Пришлось задержаться. – Его глаза за стеклами очков быстро пробежались по лицам Сергея Ивановича, Насти и Анютки и с некоторым подобострастием остановились на лице Стрелецкого. Тот слегка кивнул головой, приглашая Скахина присаживаться.

– Итак, повторю для вновь пришедших. Готовы ли вы все продолжать кампанию Егора Фомина, несмотря на грозящую вам опасность? Сергей Иванович?

– Готов, – спокойно ответил Котляревский. – Я, Игорь Витальевич, с вами давно работаю и, по-моему, никогда не давал вам повода во мне усомниться. Я пойду до конца и с вами, и с Егором. За эти месяцы я его неплохо узнал. И могу сказать одно: он мне нравится. А что касается опасности, так я бывший военный. Воевать – моя профессия.

– Хорошо. Принято. Ты, Настя? Говорить не можешь, так что либо кивни, либо помотай головой. У тебя это очень красиво получается.

Настя яростно закивала. Ее глаза горели неукротимым огнем, который нельзя было воспринять иначе, как горячее желание продолжать борьбу.

– Ну, в тебе-то я не сомневался, – коротко улыбнулся Стрелецкий. – Вы, молодой человек?

– А что я? Мы с Егором много лет вместе работали. – Костя хрипло откашлялся. – А что касается опасности, так она Егору угрожает. Я человек маленький. Не думаю, что лично мне стоит опасаться за свою жизнь.

– С этим постулатом я, как ни странно, согласен, – задумчиво сказал Стрелецкий. – Мне тоже кажется, что на такой крайний шаг, как убийство, наши противники решатся только в плане Егора. Убивать всех нас не имеет никакого смысла, потому что это не заставит его отказаться от участия в выборах. Физически устранять имеет смысл только самого кандидата, хотя если бы еще два дня назад мне сказали, что это возможно, я бы ни за что не поверил.

– А вы, Игорь Витальевич? – спросил Котляревский. – Устранять вас как главный финансовый источник кампании тоже не имеет смысла?

– Нет, потому что все средства в предвыборный фонд я уже перевел. Кроме того, дорогой Сергей Иванович, уж вы, как никто другой, должны знать, что о себе и своих близких я всегда сумею позаботиться сам. О Егоре, впрочем, тоже. Сейчас с ним на вокзал поехал мой охранник, но как только Егор приедет в штаб, заботу о его безопасности возьмет на себя Михаил. – Он кивком показал в сторону амбала в дверях. – Но приставить охрану к каждому из вас я не смогу, поэтому и спросил о готовности каждого из вас идти до конца.

– Не каждого, – обидчиво сказала Анютка, – вы меня не спросили. Вы, наверное, считаете, что без меня в штабе вполне можно обойтись. Есть я, нет меня – какая разница?

– Ну что вы, милая барышня. – Стрелецкий вновь улыбнулся. – Я ни в коем случае не хотел вас обидеть. И убежден, что вы выполняете очень ответственную часть работы и являетесь полноценным членом штаба. Вы останетесь с нами?

– Да! – запальчиво выкрикнула Анютка и сильно покраснела. – Я, может, много лет о настоящем приключении мечтала. А тут… интересно. И Егор… он хороший.

– Вот и славно. Ну что ж, коллеги, я на этом вас оставлю. А вы дождитесь Фомина и обсудите, какие коррективы необходимо внести в избирательную кампанию в связи со вчерашним происшествием.

До приезда Фомина члены его штаба, вдохновленные беседой со Стрелецким, успели ударно поработать. Настя написала две очередные статьи. Котляревский вызвал Ирину Степановну и обсудил с ней план разноски АПМ (агитационно-печатных материалов), Скахин вычитал ряд текстов на соблюдение всех юридических норм, а Анютка раз пять сварила всем кофе.

В начале первого приехал Фомин. Был он небрит и сильно бледен, но помимо этого ничто в его поведении не выдавало нервного напряжения, бессонной ночи и волнений, связанных с отъездом жены и дочери.

– Катя сильно буйствовала? – Настя написала записку и втихаря показала ее Егору.

– Не сильнее, чем обычно. Она вчера очень испугалась, но, по-моему, не поняла, что Серега погиб по ошибке. Так что сегодня она за меня уже не волнуется, их отъезд восприняла как компенсацию за потерянные нервные клетки, и уехала, предвкушая походы по питерским магазинам. – Фомин невесело усмехнулся. – Так что все ее буйство сводилось к тому, что она раз десять предупредила меня о соблюдении моего морального облика. В том плане, чтоб я не смел водить своих баб в ее супружескую спальню.

– Она что, тупая? – не выдержала Настя.

– Нет, – вздохнул Фомин, прочитав этот бестактный вопрос. – Она эгоистичная и избалованная. Но она Юлькина мать, поэтому давай больше не будем ее обсуждать.

Настя сердито кивнула и насупилась. После того, как она поняла, что рядом с Егором все время будет охранник, а Михаил сразу внушил ей уважение своими габаритами и серьезным обликом, она как-то внутренне расслабилась. В конце концов, Родионова убили не выстрелом, а шилом, и было понятно, что на близкое расстояние к Фомину теперь никто подойти не сможет. Правда, от выстрела в дальнейшем Егор застрахован не был, но Котляревский сказал, что стрелять будут вряд ли.

– Убийство ножом или шилом можно списать на ограбление или хулиганство. Использование огнестрельного оружия стопроцентно квалифицируется как заказное убийство. И чем ближе к выборам, тем меньше это будет выгодно заказчику.

Пусть и не до конца, но все-таки слегка успокоенная Настя съездила к доктору, с которым не забыл договориться Стрелецкий. Осмотрев пациентку, тот заверил ее, что через пару дней голос вернется.

Действительно, сегодня было утро понедельника, и Настя уже могла говорить. Запершись в своем кабинете, она хриплым голосом рассказывала о случившемся Инне Полянской.

– Нет, подруга, ты охренела! – заявила Инна, выслушав ее рассказ. – Ты мне про такие вещи сообщаешь спустя двое суток после того, как они случились? Ладно, я еще ребятам по сводкам не звонила. Если бы я это узнала не от тебя, а от чужого дяди, я бы тебя вообще убила!

– Как я могла тебе рассказать хоть что-то, если два дня могла только мычать! – огрызнулась Настя. – И не волнуйся, в сводках этого нет. Стрелецкий постарался. Будем выматывать противника неизвестностью. Пусть думают, почему нет шумихи.

– Так-то разумно, – немного подумав, согласилась Инна.

– Разумно, только я-то не хочу мучиться неизвестностью. Я хочу понимать, как продвигается расследование.

– Ну, это-то мы узнаем, – заверила ее Инна. – Главное определиться, кому дело отдали.

– Танцуй. Бунину с Меховым.

– Ой, так это ж здорово! – обрадовалась Инна. – Эти-то парни нам не откажут. Ты давай, подруга, пей горячий чай, чтобы голос окончательно поправить, а я сейчас Гончарову пару шедевров на номер скину и поедем Ваньку долбать. Я понимаю, что сейчас не время, но рано или поздно про это убийство можно будет написать неплохой матерьяльчик. И сама понимаешь, что этот эксклюзив я никому не отдам.

Расскажи-ка мне поподробнее, как Стрелецкий у вас спрашивал: с кем вы, мастера культуры? Что ни говори, а повезло Алиске с мужиком!

– Ага, он так деловито разговор вел, так по-мужски, я обзавидовалась вся, – призналась Настя. – Я, когда смотрю на Игоря, понимаю, почему он миллионер. Мне это кажется абсолютно естественным. А про наше собрание я тебе все рассказала. А то, что Анютка Игоря глазами ела, а Костя Скахин на него как кролик на удава смотрел, так это неинтересно.

– Вот не любою я вашего Какина! – поморщилась Инна.

– Почему? Ты его два раза в жизни видела, да и то по пять минут, когда ко мне в штаб приезжала.

– Скользкий он какой-то. В глаза не смотрит. Они у него бегают все время. И руки у него влажные. Терпеть не могу людей с потными ладошками. И фамилия… Одно слово – Какин.

– Он Скахин. И его влажные ладошки не помешали ему остаться в нашей команде, – возразила Настя. – И парень он хороший, веселый и компанейский. И юрист классный.

– Да и хрен с ним. Мне с ним детей не заводить.

– Слушай, – встрепенулась Настя, – а ты Веронику сегодня видела?

– Корректоршу? Нет, а на фига мне она? – удивилась Инна.

– Так мужик, которого убили, Родионов, он же ее любовником был! Она от него ребенка ждет, сама мне рассказывала.

– Да ты что? – Инна в изумлении округлила глаза. – Спроси меня, меняет ли это дело? Давай, собирайся, пойду я за жизнь с нашей Вероничкой побеседую.

– Иногда даже я поражаюсь твоему цинизму, – покачала головой Настя. – А если бы убили Фомина, ты бы у меня информацию собирала?

– Ну не убили же, – философски заметила Инна и легко повернулась на каблучках своих ультрамодных туфель. – А насчет цинизма… У меня работа такая. Как у сыскарей, онкологов и патологоанатомов. Иначе сгоришь.

Иван Бунин с тоской смотрел на дверь. За нею была недосягаемая спокойная жизнь, в которой не надо было валандаться с незадавшимся явно заказным убийством политической шишки Егора Фомина.

На утренней оперативке начальство, заслушав доклад Ивана, изволило морщиться, как при затяжной изжоге. Фомин бодался на выборах не с кем иным, как с действующим мэром, с которым начальник горотдела, естественно, был на короткой ноге. Хоть и не прямое начальство, но все же. И расследовать причастность мэра к убийству страсть как не хотелось. Но и Фомина с его развешенными по всему городу портретами скидывать со счетов было никак нельзя. Поднимет он шум, что попытку убийства пытаются спустить на тормозах, мало не покажется. Да и по результатам этих самых выборов еще бабушка надвое сказала. А вдруг победит этот самый недобитый Фомин? Как с ним потом работать?

Все эти мысли так явственно читались на высоком челе начальника, что Ивану стало смешно.

– Какие рабочие версии отрабатываете? – спросил начальник.

– Попытка убийства по политическим причинам, – бодро ответил Иван. Брови начальника грозно сошлись на переносице. – Вторая версия – попытка убийства из личных мотивов. Например, из ревности. – Лицо начальника стало чуть менее напряженным. Ну и то, что убийство изначально было направлено не против Фомина, а именно против Родионова, тоже надо проверить. – Лицо начальника стало почти безмятежным.

– Молодец, – изрек он, погрызя дужку очков. – Мне кажется, что на последней версии нужно сосредоточиться особо. Ты покопай в первую очередь в этом направлении.

– Буду копать, Леонид Андреич, – кивнул Иван. – Во всех направлениях буду копать. – Начальник снова нахмурился.

– Ты силы-то не разбрасывай особо, – без особой надежды посоветовал он. – Имей в виду, результат я с тебя спрошу. Со всей строгостью.

Вспоминая этот утренний разговор, Иван досадливо морщился. Ближайшие недели не предвещали ему ничего хорошего. Только неприятности. Внезапно дверь, отделяющая Бунина от счастливой жизни, распахнулась, и на пороге появились две хорошо знакомые ему нимфы, при виде которых он даже застонал от огорчения.

Нимфы были подругами и входили в компанию других таких же беспокойных и шебутных баб, за последние полтора года попортивших ему немало крови. Сначала одна из них вляпалась в историю с торговлей наркотиками, и если бы не Иван да еще олигарх Игорь Стрелецкий, сейчас покоилась бы на городском кладбище. Потом вторая помогла ему поймать хитрого и коварного убийцу. Затем третья, сейчас стоящая перед ним, трижды становилась мишенью для преступников. Стоило ли удивляться, что четвертая оказалась наперсницей Егора Фомина и теперь тоже стояла на пороге его кабинета?

– За скальпом моим пришли? – горестно спросил Иван, понимая, что ему никуда не деться и что в ближайшее время он будет подвергнут пыткам инквизиции, поджариванию на костре и казни через расстрел словами.

– Да брось ты, Ванька! – Журналистка Инесса Перцева бодро перешагнула через порог и по-хозяйски устроилась на неудобном стуле, стоящем напротив стола Бунина. – Мы же знаем, что на самом деле ты нас любишь. Нежно и горячо.

Иван засмеялся. Инессу Перцеву, Настю Романову, Алису Стрельцову и Наталью Удальцову он действительно успел полюбить всей душой. Они были очень славные и какие-то настоящие. Верно дружили. Истово защищали интересы друг друга. Не оглядываясь, ввязывались в авантюры, в том числе и опасные. Были отличными профессионалами, каждая в своей сфере. Влюблялись. Ссорились. Но никогда не предавали и не прощали подлости. Ивану с ними всегда было хорошо и спокойно. А его Иришка в них просто души не чаяла и во всем старалась быть на них похожей.

В глубине души Иван был рад их приходу, хотя понимал, что они из него душу вынут, чтобы поподробнее узнать о ходе расследования.

– Ну что, Вань, получится нашего мэра за жабры взять? – начала с места в карьер Настя. – Или ему с рук сойдет, что у него главным предвыборным аргументом является нож?

– Шило, – механически поправил Иван и тут же схватил себя за язык.

– Так, – удовлетворенно отметила Инна. – Первый эксклюзивчик наметился.

– Инка, – жалобно простонал Иван, – не губи! Мне ж голову снимут, если ты про все это в газете напишешь!

– Погоди, Вань, – остановила его терзания Настя. – Мы на штабе еще не решили, обнародовать нам эту информацию или нет. Так что пока я не разрешу, Инна ничего не напишет. Ты рассказывай спокойно.

– Ишь, нашлась командирша! – проворчала Инна, но спорить не стала.

– Да нечего рассказывать. Вы и так все знаете. Убит Сергей Родионов. Есть подозрение, что по ошибке. Что на самом деле мишенью был Егор Фомин и убийца просто обознался. Буду отрабатывать версию политических мотивов.

– Точно будешь? Не спустят это на тормозах? – с надеждой спросила Настя.

– Девы, вы ж понимаете, что в нашем деле человек предполагает, а начальник располагает, но версию эту я отрабатывать буду. Честно и до конца, – убежденно ответил Иван. – Другое дело, что, может, Фомина вашего и по личным мотивам захотели прикончить. Какая-нибудь брошенная красавица или ревнивый муж… О его похождениях весь город знает. Да и Родионов этот вполне мог кому-то дорогу перейти.

– Не бывает так, Вань! – горячо заговорила Настя. – Его же предупреждали, чтобы он не лез на выборы, по телефону пугали, жену краской облили. Не может быть, чтобы именно сейчас кто-то решил его убить по каким-то эфемерным личным мотивам. У нас рейтинги знаешь как прут? У него реальный шанс на победу. И действующая власть изо всех сил старается этой победы не допустить.

– Настя, ты не горячись. Я тебе обещаю, что разберусь. Но зависать на одной версии только потому, что она самая логичная, я не буду. Непрофессионально это.

– Хорошо, что ты хотя бы признаешь, что это самая логичная версия! – с горечью произнесла Настя. – Ладно. Ты держи нас в курсе, пожалуйста. Сам понимаешь, меня это напрямую касается.

Выйдя из ГУВД, подруги остановились на пронизывающем октябрьском ветру.

– Ты сейчас куда? – вяло спросила Настя.

– В редакцию. Я материалы Гончарову так и не сдала. Убьет ведь. А ты?

– Мне в избирком надо. Поручили интервью написать. На тему демократических выборов в нашей стране. Сама понимаешь, про физическое устранение конкурентов там ни слова не будет. Так мне тошно от этого, что хоть увольняйся!

– Ну, пока-то не увольняйся, – философски заметила Инна. – Победит Фомин на выборах, станешь замом мэра по вопросам пиара. А пока есть-то что-то надо.

– Надо, – признала Настя. – Добросишь до избиркома?

– Давай. Только ждать не буду. В редакцию сама доберешься.

Высадив подругу у дверей красивого старинного здания с колоннами, Инна развернулась, чтобы ехать на работу. Краем глаза она заметила, что навстречу Насте из дверей здания вышли мэр Варзин и его начальник штаба Кравцов. Предчувствуя скандал, Инна кое-как приткнула машину у кромки тротуара и, не заглушив мотора, рванула Насте на выручку.

Торопилась она не зря. Увидевший Романову, Варзин демонстративно отвернулся в сторону, делая вид, что он ее то ли не замечает, то ли не узнает. Кравцов же склонил голову в вежливом поклоне:

– Здравствуй, Анастасия.

– Здоровья желаете? – В голосе Насти послышалась неприкрытая злость.

– А что в этом странного? – не понял или сделал вид, что не понял, Кравцов.

– Знаете, Андрей Владимирович, то, что вы притворяетесь, особенно мерзко! Вон Александр Ильич хоть в сторону смотрит. А вы расшаркиваетесь в показном почтении, а на самом деле… Что вы еще для нас придумаете? Автомобильную катастрофу? Или взрыв бытового газа?

– Ты что, Анастасия, белены, что ли, объелась? Если на тебя выборный процесс так влияет, так ты в нем не участвуй тогда. Нервные клетки не восстанавливаются.

– Да что вы говорите? – воскликнула Настя, и подоспевшая Инна ухватила ее за рукав пальто. – А как на вас обоих сказывается выборный процесс? Положительно или все-таки нет, коли вы на убийство решились?

– Что это с ней? – спросил Кравцов у Инны. Варзин с раздувающимися ноздрями молча наблюдал за происходящим. – Что она несет?

– Вечером в пятницу на Фомина было совершено покушение, – спокойно ответила Инна.

– Что? – Кравцов в изумлении вытаращился на нее.

– Только убийца ошибся. Принял за него другого человека. И убил его. Вы про это не знали?

– А почему я должен про это знать? Девицы, вы обе полоумные! Вы что, считаете, что Александр Ильич имеет к этому отношение?

– Считаем. – В голосе Насти послышались слезы. – Фомин никому не мешает, кроме вас, Александр Ильич. И то, что он не пострадал, это чудо. Вот только пострадал совсем неповинный человек, у которого вскоре должен был родиться ребенок. И это бесчеловечно!

– Пойдем, Андрей, – нарушил наконец-то молчание Варзин. – Эти женщины не ведают, что творят. А еще в кабинете моем бывали, коньяк пили. Про покушение на Фомина я сегодня утром слышал. Зимний позвонил. Только я к этому ни малейшего отношения не имею. Можете мне не верить, конечно. Но это так. А вам и впрямь лечиться нужно. Обеим.

– Вы на оскорбления-то не переходите, Александр Ильич, – негромко сказала Инна. – Это признак слабости позиции. Покушение действительно было. И то, чтобы оно не повторилось, исключительно в ваших интересах. Иначе избирателей перед выборами ждет неплохая детективная история. Захватывающий триллер практически.

– Не советую, – так же негромко сказал Кравцов. – Ваше уважаемое издание, да и вы лично, из судов не выберетесь. По защите чести и достоинства. Вы сначала докажите, что наш штаб имеет к этому отношение, а уже потом такими обвинениями кидайтесь.

– Докажем, – убежденно ответила Настя. – Обязательно докажем. Вот тогда вам мало не покажется.

Обогнув двух журналисток, Кравцов с Варзиным поспешили к поджидающей их машине. Настя с Инной остались стоять, глядя им вслед.

– Зачем ты на них накинулась, ненормальная? – зашипела Инна. – Пусть бы считали, что ты не в курсе происходящего. Поздоровалась бы и мимо прошла, так нет. Обязательно надо было кидаться отношения выяснять!

– Я не могу делать вид, что ничего не случилось! – заорала Настя. – Они мне оба противны, понимаешь? Почему я должна с ними здороваться? Они убийцы!

– Ну, это еще действительно не доказано, – философски заметила Инна.

– А если и не будет доказано? Если Варзин уговорит Зимнего замять дело? Мне и дальше ходить с ними по одним улицам, встречаться в одних коридорах и вежливо улыбаться? Я так не могу.

Инна хотела ответить, но не успела. У нее зазвонил телефон. Нажав на кнопку, она ответила бодрым «алле» и с минуту молча слушала тарахтение в трубке. Потом изменилась в лице, нажала отбой и понеслась к своей машине, успев крикнуть ошарашенной Насте, что они встретятся в редакции.

– Что случилось-то? – закричала в ответ Настя.

– У Муромцева, говорят, обыск, патроны нашли, – проорала Инна и, взвизгнув покрышками своего красного «Ниссана Микра», рванула с места.

Во дворе пятиэтажной хрущевки на улице Дзержинского толпился народ. Перед входом во второй подъезд стоял оперативный «уазик» с открытыми настежь дверцами, сновали люди в форме, глазели на происходящее зеваки.

– Говорят, бонбу тут собирали, – услышала Инна, подходя к подъезду. Машину она оставила на улице, предпочтя не привлекать к себе внимания ярким цветом автомобиля.

– Прямо-таки бомбу? – усомнился другой голос.

– Точно бонбу, чудом нас не взорвали, лихолеты проклятые! – Старушечий голос набирал обороты. – Сейчас саперы приедут, будут дом разминировать.

– Отойти, наверное, надо, – боязливо проговорил кто-то.

– Не надо отходить, у этой «бонбы» радиус взрыва 500 километров, – уверенно проговорила Инна, которой почему-то захотелось подурачиться, хотя момент к этому вовсе не располагал.

– Вот-вот, девушка тоже знает. – Голос старушки, говорящей про «бонбу», расцвел от счастья. – В этом доме басурманы какие-то квартиру снимали, там и взрывчатку хранили.

Не дослушав, Инна прошла к подъезду и, кивнув знакомому подполковнику, руководящему операцией, остановилась под раскидистой яблоней.

– О, пресса прикатила, – заметил кто-то из оперативников.

Заняв наблюдательный пост, Инна достала из кармана сигареты и зажигалку, прикурила и рассеянно провела пальцами по шероховатому стволу дерева. Влажная, чуть колючая кора приятно холодила пальцы. Склонив голые ветви, старое дерево печально готовилось встретить ноябрь. Желтые листья медленно кружились в большой мутной луже, отправляясь в последнее плавание. Инна зябко повела плечами, ей было холодно в короткой, очень модной, но не предусматривающей долгого стояния на промозглой улице курточке из валяной шерсти. Фирма «Гисвайн», не хухры-мухры.

Из подъезда вывели худенькую патлатую женщину в потертых джинсах и грязных кедах. Инна узнала в ней безработную ныне журналистку Милу Кук. Из конкурирующей с «Курьером» газеты ее уволили за пьянство. Писала Мила неплохо, но ее учащающиеся запои были известны всем потенциальным работодателям. В последнее время поговаривали, что она устроилась внештатным пером к депутату Сергею Муромцеву, на которого практически за копейки, точнее, за жилье и еду, писала предвыборные материалы, шлепала газеты и листовки, а заодно еще и ваяла книгу мемуаров.

Правда это или нет, Инна не знала, но сейчас из дома, где был прописан Сергей Васильевич, вывели именно Милу. Безучастно кивнув Инне, она проследовала дальше и, подталкиваемая в спину стражами правопорядка, влезла в «уазик». Дверь захлопнулась, и машина, кряхтя и вздыхая, начала сдаваться задом по ухабистому двору.

– Что здесь происходит-то? – спросила Инна у знакомого подполковника. Тот отвел глаза.

– Поступил сигнал, что в квартире, где прописан Муромцев, хранятся нелегальные листовки клеветнического содержания, – нехотя сказал он. – Мы приехали, на звонки никто не отвечал, дверь не отпирал, пришлось ломать. В квартире оказалась гражданка Кук, которая отказалась отвечать, что она тут делает. Мы изъяли компьютер, в котором могли находиться искомые материалы, а в ходе обыска еще и патроны нашли.

– Постановление на обыск у вас хотя бы есть? – насмешливо спросила Инна.

– Нет, – признал ее собеседник. – Но тебе ли, Инесса, не знать… Статья 168 Уголовно-процессуального кодекса гласит: «В случаях, не терпящих отлагательства, обыск может быть произведен без санкции прокурора, но с последующим сообщением прокурору в суточный срок о произведенном обыске».

– То есть, чтобы прокурор вас не поругал, вы патроны нашли, – уточнила Инна. – И все это в рамках дела о клевете. Понятненько. Кого оклеветали-то хоть?

– Твою коллегу-журналистку. Елену Соколову.

– Чудны дела твои, господи! – тяжело вздохнула Инна. Елена Соколова была главным редактором дешевого желтого листка «Вести района», постоянно находившегося в состоянии войны с кем-нибудь. Противник определялся путем внесения на счет «Вестей района» денежной суммы, эквивалентной пяти тысячам долларов США. И в зависимости от того, кто именно «оплачивал музыку», вчерашний союзник легко переходил в стан врагов, и наоборот. С вопроса «против кого дружим» начиналась еженедельная редакционная летучка.

Сейчас «броненосец Лена», как ее называли в журналистском сообществе города за непробиваемый характер, активно дружила против Сергея Муромцева. Ее газетка регулярно печатала отвратительные пасквили, рассказывающие про уголовное прошлое Сергея Васильевича, намекая на его не совсем законное увлечение антиквариатом. Кроме того, несколько недель назад Елена Соколова зарегистрировалась кандидатом в депутаты Законодательного собрания по тому же округу, что и Муромцев. Как технический кандидат от власти, она широко использовалась для подачи всевозможных жалоб в избирком. Следующим ее шагом, по всей вероятности, стало написание заявления о клевете.

– А где оклеветали гражданку Соколову? – поинтересовалась Инна. – И как именно?

– Шла бы ты, Инесса. – В голосе подполковника зазвучали жалобные нотки. – Без тебя тошно.

Покладисто отойдя в сторону, Инна достала телефон и без особой надежды набрала номер Муромцева. Тот неожиданно снял трубку после первого же гудка.

– Привет, красавица, – пробасил он.

– Стою, смотрю на дверь вашего подъезда, – отрапортовала Инна, – очень любопытное зрелище. Кстати, соседи теперь уверены, что в вашей квартире бомбу то ли хранили, то ли изготавливали.

– Душа моя, ты же знаешь, что я по этому адресу только прописан, – засмеялся Муромцев. – Мне кривотолки соседей без разницы.

– Случилось что-то, Сергей Васильевич? В связи с чем весь этот кипиш? Неужто правду говорят, что на вас неугомонный броненосец жалобу написал?

– Ну да. Не унимается, стервь. Прошлой ночью кто-то в округе листовки развесил с ее фотографией и обидным содержанием. Листовок всего-то было штук пять, но они тут же оказались у ментов. Вместе с жалобой, что я, как основной ее конкурент, порочу ее честь, достоинство и деловую репутацию. Хотел бы я понять, где у нее это все находится?

– Погодите, Сергей Васильевич, а вы-то тут при чем? На этих листовках что, ваши отпечатки пальцев нашли?

– Мелко мыслишь, Перцева. На них моя подпись стоит. То есть всевозможные обзывалки с переходом на ее личность подписаны «Сергей Муромцев». Представляешь до чего грязные предвыборные технологии дошли? Сделали из меня дауна, который открыто подписывается под оскорбительными выпадами в адрес конкурента!

– И дальше что?

– Да ничего. Обыск, вишь, устроили. Мне Милка позвонила, что свет погас и кто-то дверь ломает. Компьютер забрали, патроны какие-то нашли.

– А патроны, разумеется, не ваши.

– Да хрен их знает, мои или нет. Я там уже пару лет не ночевал ни разу, может, какие-то охотничьи приблуды и остались, я не помню.

– А в компьютере что-то было интересное?

– Инесса, душа моя… Что может быть интересного в компьютере, на котором Милка работала? Я ж тебе говорю, я той квартирой несколько лет не пользовался.

– А почему там Кук оказалась?

– Так ей жить-то надо где-то. У нее ж денег ни копья. И давать ей их в руки противопоказано – пропьет. Так что жила она у меня в этой квартире. Еду ей раз в два дня возили. По субботам в пакет шкалик добавляли. А она взамен книжку про меня писала. Все по-честному.

– Так вас в связи с заявлением броненосца в прокуратуру хоть вызывали?

– Инесса, я вообще в больнице лежу. Мне никаких повесток из наших органов правопорядка не приходило, меня никто никуда не вызывал и ни о чем не спрашивал. Обыск провели – и все дела.

– И что будет?

– Да ничего не будет. Ты что, вчера родилась? Я этой чепухи не писал и не расклеивал. Это абсолютно понятно. Инкриминировать мне нечего. Ну не патроны же эти, ей-богу! А нервная система у меня крепкая. Обыск туда – обыск сюда. Не принципиально.

– Понятно, – пробормотала Инна и нажала на кнопку отбоя. То, что Муромцева просто проверяли на вшивость, ей было абсолютно понятно. Сделав еще пару кадров на камеру в телефоне (до этого она успела заснять эффектный момент погрузки Милы Кук в полицейский «УАЗ»), она неторопливо пошла в сторону своей машины, чтобы основательно погреться у печки и ехать в редакцию. Обыск у Муромцева обещал стать приятным эксклюзивом, перетекающим в весомый гонорар и бурные восторги редактора.

Глава 7

Город ждет Фомина

Настя ехала домой совсем без сил. То есть абсолютно. У нее было ощущение, что ее выпили до донышка неведомые и от этого особенно злые вампиры. События последних дней навалились на нее тяжелой каменной глыбой, сдавливающей грудную клетку и не дающей вздохнуть. В свете встречных фар она видела отсвет глаз Варзина, горевших неукротимой ненавистью. В метании дворников по залитому дождем стеклу – кривую ироничную усмешку Кравцова. В мигании светофора – сигнал о надвигающейся опасности.

Она знала, что за Егора можно не переживать. Уже третий день он везде ходил с личной охраной, и немногословный внушительный шкаф по имени Михаил давал весомую надежду на то, что ничего плохого не случится.

– Если в следующий раз они не выберут пулю, – пробормотала под нос Настя и усилием воли заставила себя переключиться на другие, более позитивные мысли.

Позитивные мысли были просты, как мычание. Насте очень хотелось залезть в горячую ванну, полную пахучей пены. С головой нырнуть в белую шапку, отогреться от съедающего ее изнутри холода, который, как она знала, вовсе не был связан с осенней непогодой. А потом сдувать эту пену, горланя любимые песни, любовно намазаться кремом для тела. И для лица. И для глаз. И для рук. И для ног.

А потом налить себе полный стакан виски. Вот просто до краев налить, чтобы окончательно прогнать поселившуюся внутри вечную мерзлоту. Не разбавляя льдом. Не смешивая с колой. И надеть любимую пижаму с вытянутыми коленками и забавным мишкой на пузе. И натянуть вязаные шерстяные носки, привезенные из Швеции подругой Наташкой, в ту пору еще работавшей в туристическом агентстве. Толстые белые носки с красными оленями. И смотреть телевизор, беспорядочно щелкая пультом и меняя каналы. И остановиться наконец на каком-нибудь хорошем детективе Татьяны Устиновой, в котором добро всегда побеждает зло, а мужчины – надежные, любящие, внимательные и способные на подвиг. Настоящие, в общем, мужчины. Пусть их даже таких и не бывает в реальной жизни. И…

– Здравствуй, Анастасия, – услышала Настя и, отключившись от сладких грез, осмотрелась по сторонам.

Оказывается, на автопилоте она доехала до дома и уже даже припарковалась в собственном дворе. Все так же мотались по стеклу дворники, разгоняя воду. Соседская кошка умывалась в свете фар, с любопытством поглядывая на машину и прикидывая перспективу спрятаться под ней от дождя.

Стоящий на парковке фонарь лениво высвечивал мокрый выщербленный асфальт парковки и унылую фигуру Бориса Табачника, успевшего открыть дверцу машины с ее стороны. Осознав, что это действительно он, Настя испустила громкий стон, прощаясь с мечтой о горячей ванне и носках с оленями. Борис был ярым почитателем кружевных комбидресов и черных чулок, хотя по сравнению с его постоянной привычкой выяснять отношения это было не самым страшным.

– Борь, ты что тут делаешь? – жалобно спросила она.

– Тебя жду, – бодро ответил Табачник, тряхнув головой и ссыпав Насте на рукав гроздь мелких дождевых капель. – Поздно работаешь, детка.

– Мы сегодня номер сдавали, – устало ответила Настя, обреченно чувствуя поднимающуюся против ее воли волну злости. – Так что ты еще вряд ли должен был забыть про наш редакционный аврал по понедельникам.

– К счастью, меня это больше не касается, – напыщенно ответил Табачник. – Я выбрал свободу творчества и еще ни разу об этом не пожалел. Такой профессионал, как я, не может работать в условиях тотального контроля и каких-то дурацких авралов. Это ваша участь, ремесленников от журналистики.

– Можно мне из машины выйти? – кротко спросила Настя, испытывая странное желание либо завизжать в голос, либо пнуть стоящего у открытой двери Табачника сапогами в живот.

– Да уж сделай милость, я уже и так основательно вымок, что в моем возрасте отнюдь не полезно, – ответил Борис, делая шаг назад. Подать Насте руку ему даже в голову не пришло.

Оплакивая в душе пижаму с медвежьей мордой, носки, виски и детектив Татьяны Устиновой, Настя вылезла под дождь, нажала на кнопку пульта, поставив машину на сигнализацию, и с мрачным видом пошла по лужам в сторону подъезда. Ее ноги моментально промокли, и она поняла, что сейчас расплачется от безысходности.

Сзади, непрерывно что-то бубня, шлепал Табачник.

Войдя в квартиру, Настя скинула мокрые сапоги, сунула ноги в домашние меховые тапочки и побежала на кухню ставить чайник. Голубой огонь заиграл на конфорке, даря надежду на горячий чай. Настя подумала, каким уютным обещал стать сегодняшний вечер, и снова чуть не расплакалась от острого чувства разочарования.

– Садись. – Она с грохотом придвинула Табачнику табуретку. – Я сейчас переоденусь и вернусь.

За закрытой дверью она решительно натянула вожделенную пижаму с улыбающимся медведем. В конце концов, хотя бы пижаму она точно заслужила. «Оленьи» носки приятно покалывали замерзшие ступни, практически сразу начав дарить долгожданное тепло. Настя блаженно зажмурилась, потом резко выдохнула и открыла дверь.

Табачник сидел на табуретке и пил чай. Налить вторую чашку для Насти он, конечно, и не подумал. Подняв глаза поверх струйки пара, он изумленно вытаращился на ее одеяние.

– Это что?

– Пижама. Ты никогда пижам не видел?

– Я никогда не думал, что ты можешь носить что-нибудь подобное. Прости, детка, но мне казалось, что у тебя хватает вкуса не опускаться в такую пошлость.

– Пошлость – это обожаемые тобой кружавчики…

– Нет, но это же асексуально! К женщине в такой пижаме невозможно испытывать эротическое влечение.

– Борис, если у тебя на меня не встанет, я абсолютно не расстроюсь. У меня был тяжелый день. Точнее, у меня сейчас вообще очень тяжелая жизнь. Поэтому я хочу выпить чаю, согреться и побыстрее лечь спать.

– Иногда твоя грубость вводит в ступор даже меня, – произнес Борис, с укоризной глядя на Настю. – Меня, боевого офицера, прошедшего Афган.

– Да. Я грубая, резкая, некультурная и в пошлой пижаме. Если это все, что ты имеешь мне сообщить, то можешь допивать свой чай и проваливать.

– Я никуда не уйду, пока с тобой не поговорю. И разговор будет серьезный. – Табачник многозначительно посмотрел на Настю. Его маленькие черные глазки блестели.

– Конечно, куда уж серьезнее. Мы с тобой представители двух враждующих кланов. Практически Монтекки и Капулетти. Ты хочешь сказать, что не имеешь никакого отношения к покушению на Фомина? Или предостеречь о грозящей опасности и намекнуть, что я следующая? Или попытаться уговорить выйти из игры? Чтобы ты не тратил времени, ни своего, ни моего, мне правда очень спать хочется, я тебе скажу, что этого не будет.

– Ты что, совсем дура? – медленно спросил Табачник, едва сдерживаясь, чтобы не заорать. – Ты со своими выборами спятила! Больше ни о чем думать не можешь, кроме как о своем драгоценном Фомине! Так сладко снова с ним спать, что обо мне и думать забыла? Старая любовь не тускнеет с годами?

– Я с ним не сплю, если это тебе действительно интересно, – пожала плечами Настя. – Он мой друг, и мне кажется, что ты, как никто другой, должен понимать, что дружу я по-настоящему. Без перерывов на выходной. Так что пока он нуждается в моей помощи, я буду ему помогать. И мне безразлично, нравится это тебе или нет.

– Может быть, я тебе вообще безразличен?

– Может быть. Я сейчас нахожусь не в том состоянии, чтобы трезво оценить свои чувства. Обещаю тебе, что по окончании выборов обязательно в себе разберусь и поставлю тебя в известность. А пока нам лучше не встречаться. Честно говоря, когда я тебя вижу, не могу не думать о том, что ты играешь в другой команде. Той самой команде, которая уже решилась на убийство.

– Ты врешь! – Табачник поднял указательный палец и обличительно наставил его на Анастасию. – Ты все врешь. Ты обиделась, что я последнее время не уделял тебе достаточного внимания, и отомстила. Причем грязно и гнусно. Признаться, я от тебя такого не ожидал.

– Я? Отомстила? И что я, интересно, такого сделала?

– Настя! Зачем? Зачем ты позвонила моей жене и сказала, что я ей изменяю?

– Чего?! – закричала Настя. – Ты вообще в своем уме, зачем бы я стала это делать?!

– Откуда я знаю?! – тоже заорал Табачник. – Чтобы мне нагадить! У меня теперь скандал на скандале, хоть из дома беги!

– Боря. Я. Не звонила. Твоей. Жене, – медленно и четко проговорила Настя. – Если честно, я за последние месяцы о тебе вообще не думала. Мне спать некогда, не то чтобы звонить твоей супружнице и строить тебе козни. Но то, что такой звонок был, мне не нравится. Потому что это может быть направлено не против тебя, а против меня.

– Ты-то тут при чем?

– Как при чем? Ты же прибежал выяснять отношения. И этот разговор мне неприятен. Тот, кто звонил, вполне возможно, хотел выбить нас из душевного равновесия, поссорить. Сейчас, накануне выборов, каждая мелочь может стать решающей.

– Да ну тебя! – Табачник махнул рукой. – Ты правда помешалась на политике. Если это действительно звонила не ты, значит, это звонила твоя ненормальная подруга. Перцева, – уточнил он, глядя в непонимающее Настино лицо.

– Господи, что ты несешь, ей-то это зачем?!

– Да она не может спокойно смотреть на наше счастье. Она же подлая и хитрая. Змея, а не баба. Она тебе завидует, поэтому и гадит.

– Ты больной? – осведомилась Настя. – Инка мне завидует! Из-за чего? Из-за тебя, что ли?

– Конечно. – Табачник приосанился. – Я на нее, кильку копченую, не смотрел никогда, вот она и мстит.

– Конечно. – Настя задумчиво побулькала ложкой остывший чай, невольно пожалев, что так его и не выпила. – Такой ценности, как ты, грех не позавидовать. Боря, ты чай выпил?

– Выпил. – Табачник непонимающе посмотрел на Настю, его лицо посветлело. – Хочешь помириться? Я не против, только пижаму свою дурацкую сними. Надень тот красный комбидрес, который я тебе на 8 Марта дарил.

– Это хорошо, что ты чай выпил. Потому что больше всего на свете я хочу, чтобы ты ушел.

– Что-о-о-о???

– Что слышишь. Давай, вали отсюда. Тебя дома жена ждет. Того и гляди, снова что-то заподозрит. И не приезжай больше. Слышишь?

– Тебе лечиться надо! – Табачник вскочил с табуретки, выбежал в прихожую и начал судорожно натягивать ботинки. – Прокидаешься, дура. Думаешь, твой Фомин в благодарность, что ты его в мэры двигаешь, снова с тобой роман закрутит? А может, уже закрутил? И ты теперь надеешься, что это он с женой разведется, раз со мной не вышло? Хрен тебе! Так и будешь одна по вечерам сидеть. В пижаме. Ариведерчи! На меня больше можешь не рассчитывать!

Дверь хлопнула, следом за ней бабахнула подъездная, и Настя осталась стоять в оглушающей тишине. Как старушка, шаркая ногами, она прошла на кухню, брезгливо взяла чашку, из которой пил Борис, и долго мыла ее под краном пемоксолем.

Затем заново вскипятила чайник, налила себе большую кружку, опустила в нее толстый ломоть лимона, насыпала две ложки сахара, потом подумала и добавила еще одну, достала из шкафчика коньяк, зубами выдрала пробку и щедро плеснула янтарной жидкости в чай.

Обняв чашку двумя руками, она доплелась до комнаты, залезла на кровать, вытянула ноги в веселеньких носках, хлебнула из кружки и нажала на пульт телевизора. На жизнерадостно загоревшемся экране мужественный красавец как раз в этот момент, по замыслу Татьяны Устиновой, дарил своей возлюбленной настоящий «Харлей». Возлюбленная – толстушка почище Насти – заливисто хохотала, светя в камеру счастливым лицом. И тут, наконец-то не выдержав, Настя, в жизни которой не предвиделось таких заботливых и надежных мужчин, заревела в голос.

Город ждал Фомина. Красавец Егор улыбался с рекламных билбордов так проникновенно, что у женской половины населения перехватывало дыхание. Практически в каждой квартире на холодильнике прочно поселился магнит. Постоянно думающие о диете городские красавицы уверяли друг друга, что это лучшее средство для похудения. Голубые глаза Фомина заставляли отойти от холодильника, не открывая его. Настя своей выдумкой (а магнитики были ее идеей) страшно гордилась.

В предвыборных интервью Егор Фомин лихо расправлялся с коррупцией, выдвигал толковые идеи по изменению системы городского управления, был серьезен, убедителен и харизматичен. Настя уже выпустила несколько его личных газет, которые агитаторы под руководством неугомонной Ирины Степановны разнесли по почтовым ящикам горожан.

Со страниц этих газет мама Егора рассказывала, в какой нужде растила сыновей и каким замечательным человеком вырос ее первенец Егорка. Проникновенно смотрела своими глазищами Юлька. На семейных фотографиях Фомин гонял мяч с Ромкой и Вадиком. Катерина рассуждала на тему «что значит быть хорошей женой и как важно дать мужчине реализоваться в жизни». Читая это интервью, с первой до последней строчки бывшее плодом воображения Анастасии Романовой, Фомин хохотал в голос.

Его бывшие рабочие вспоминали о мудром и справедливом руководителе. Известные на весь город учителя и врачи объясняли, почему они поддерживают Фомина. Газеты были добротно сделанными, яркими, добрыми и от этого особенно убедительными. До выборов оставалось чуть менее полутора месяцев, и по последним социологическим исследованиям, которые вездесущая Инка какими-то правдами и неправдами раздобыла в предвыборном штабе Варзина, рейтинг Егора Фомина составлял 53 процента. Это была чистая и убедительная победа. Причем в первом туре.

– Хорошо бы, – мрачно сказала Настя, ознакомившись с рейтингами, – а то второго тура я могу не пережить.

В штабе Фомина царило приподнятое настроение. Несмотря на незадавшееся покушение, все верили, что черная полоса позади и оставшиеся полтора месяца будут посвящены победному шествию Егора Фомина по пути к мэрскому креслу.

Обмыть результаты социологии решили в Сосновом бору у Стрелецкого. Настя настаивала, чтобы были только свои, но Алиса укоризненно покачала головой. В результате в Сосновый бор съехался весь предвыборный штаб в полном составе. Кроме того, позвали Инну Полянскую, да под покровом темноты приехал редактор «Курьера» Гончаров.

Чтобы совместить приятное с полезным, решили не сидеть за столом, а накрыть фуршет и под звон бокалов пообсуждать, что делать дальше.

– Все, что мы могли о Егоре рассказать, мы уже рассказали, – размахивая вилкой, на которую был надет маринованный огурец, Гончаров, как идейный вдохновитель кампании, излагал свое видение ситуации. – Дальше мы будем только повторяться, а потому либо стоять на месте, либо даже терять очки. Нам необходим качественный рывок вперед.

– И что ты предлагаешь? – внимательно посмотрел на него Стрелецкий.

– О! Я предлагаю гениальную вещь. Помните, как в фильме «Хвост вертит собакой?» говорит главный пиарщик президента? Нам нужна война! А если войны нет, значит, ее надо выдумать.

– Какая война? – перепугалась Настя. – Она нам уже и так объявлена. Предлагаете кого-нибудь зарезать взамен?

– Господь с тобой, Настасья, я человек исключительно мирный. У нас есть два пути. Первый – рассказать про покушение на Егора. У нас народ жалостливый. Думаю, что после парочки интервью про то, как он увидел своего зарезанного соседа и на минуту решил, что это он сам лежит, рейтинг скакнет вверх еще пунктов на восемь, а то и на десять.

– Нет, про это я рассказывать не буду, – твердо возразил Фомин. – У меня мама. Она этого не переживет. Да и Ромку с Вадиком жалко. Начнут к парням в школе приставать. Зачем? И, в конце концов, Нина Родионова тоже такого не заслужила. Она, конечно, и так, наверное, подозревает, что я к смерти Сереги причастен, но уж пиар себе на этой смерти делать я не буду. Не по-людски это.

– Зря, – пожала плечами Инна. – Юрий Алексеевич прав. На этой истории можно здорово подняться. А в политике, как известно, все средства хороши.

– Если Егор не хочет, значит, мы не будем про это рассказывать, – решительно перебила ее Настя. – Кроме того, мы же договорились, что в данном вопросе будем мытарить противника неизвестностью.

– Особенно ты мытаришь, – ехидно поддела подругу Инна. – Вы знаете, как она в избиркоме на Варзина с Кравцовым накинулась. Они аж побелели.

Настя сердито запыхтела.

– Стоп. – Стрелецкий примирительно поднял вверх ладонь. – Мы будем делать так, как хочет Егор. – В конце концов, это его кампания.

– Да и не по-мужски это – на жалость давить. Есть в этом что-то бабье, – кивнул Костя Скахин. – Мы и без этого победим, правда, Егор Александрович?

Инна наклонилась к Настиному уху:

– А Ссакину вашему кто слово давал? Чего он умного из себя корчит?

– Инка, прекрати! Он Скахин. И, по-моему, мы тут все на равных. Каждый имеет право высказать свое мнение.

Инна демонстративно пожала плачами и сморщила носик. Она и сама не могла объяснить, почему жизнерадостный и позитивный Константин вызывал у нее такую сильную антипатию. За время кампании он успел проявить себя весьма толковым юристом. Все документы оформлялись и сдавались в избирком без сучка и задоринки. В штабе он дневал и ночевал. Никогда не впадал в уныние и не давал вешать нос остальным. Даже Насте, которой было весьма трудно угодить, он нравился. А вот поди ж ты.

– Что ж, – Гончаров залпом выпил рюмку водки, наконец-то положил в рот огурец, которым размахивал до этого, и энергично зажевал, не прекращая говорить. – Раз все против, тогда переходим к плану Б. Как вы посмотрите на маленькую войнушку, которую мы развернем для спасения городского Парка Ветеранов?

– А что, парку что-то угрожает? – недоуменно спросила Настя.

Гончаров демонстративно застонал.

– Анастасия, я же сказал, что если войны нет, то ее надо придумать! Смотрите, что мы имеем. Практически в центре города расположен большой старый парк. В нем, наверное, три поколения горожан выросли, но находится он просто в плачевном состоянии. Деревья засохшие никто не убирает, ветки периодически на голову людям падают. Асфальт на дорожках корнями пророс. Аттракционы и качели разломаны, скамеек нет. Пруд тиной зарос. Неприглядная картина?

– Неприглядная, и что? – спросила Анютка, до этого молчавшая под впечатлением от дома Стрелецкого. Таких роскошных и стильных домов она раньше никогда не видела.

– И то. – Гончаров внимательно обвел глазами собравшихся, чтобы убедиться, что его хоть кто-то понимает. Стрелецкий одобрительно усмехался. У Инны горели глаза. Настя сидела, чуть приоткрыв рот. А Алиса вдруг захлопала в ладоши.

– Ага, вижу, понимаете! Фомин объявляет программу по приведению Парка Ветеранов в порядок. Начинаем с субботника, на который созываем всех жителей. Это будет прекрасное агитационное мероприятие. Затем за счет избирательного фонда белим деревья и устанавливаем несколько фонарей. Простите, Игорь Витальевич.

– Ничего, – кивнул Стрелецкий. – Думаю, что я силами завода там еще уличную сцену в порядок приведу. А ближе к зиме перед ней, на месте танцплощадки, каток залью.

– Во-о-о-от. Там можно каждые выходные вместе с электоратом на коньках кататься. Под звуки музыки. И молодежь тем самым подтянем, и родителей маленьких детей. Ну а дальше – дело техники. Фомин говорит: вот стану мэром, за счет бюджета заасфальтирую дорожки, сухостой вырублю, пруд почищу, скамейки поставлю. Будет зона отдыха. Все для вас, мои дорогие избиратели!

– Здорово! – искренне воскликнула Настя. – Вы такой молодец, Юрий Алексеевич!

Гончаров скромно потупился, но было видно, что похвалы ему приятны.

За обсуждением деталей акции просидели почти до десяти вечера.

– Пошли по домам, – жалобно сказал Фомин, – сил никаких нет! Завтра вставать рано, у меня в 8 утра первая встреча.

– Поможем Алиске все убрать? – спросила Настя у Инны. Та согласно кивнула.

Пока гости толпились в прихожей и расходились по машинам, подруги быстро перемыли всю посуду, пристроив остатки еды в большой холодильник.

– У вас холодильник – как мини-копия летательного аппарата, – бурчала Настя, расставляя контейнеры с едой. – Зачем вам на семью из трех человек такой? Вас раскулачивать пора, ей-богу!

– Твой Фомин их уже раскулачил, – заметила Инна. – Теперь еще и парк обустраивать. До чего все-таки дорогое дело эти выборы!

– Вот на парк так точно не жалко! – Алиса тряхнула головой. – Здорово, что ваш Гончаров до этого додумался! Он все-таки голова. С его мозгами можно в американские президенты пробиться, не только в мэры нашего города.

– Ага. Егор Фомин – президент Соединенных Штатов Америки. Какой по счету? Я не помню.

– То ли сорок третий, то ли сорок шестой, – махнула рукой Настя. – Я в российской истории плаваю, куда уж мне американская.

– Не скажи, это ж интересно. Я бы не отказалась иметь у себя коллекцию портретов американских президентов, – прищелкнула языком Инна.

– Каких портретов? – Настя непонимающе взглянула на подругу.

– На зеленых бумажках. – Инна весело расхохоталась. – Вот ты, подруга, знаешь, кто изображен на стодолларовой банкноте?

– Знаю, – Настя обиженно фыркнула. – Бенджамин Франклин.

– Правильно, а какой он был по счету президент США?

– Понятия не имею.

– Инна, по-моему, Франклин не был президентом Америки, – задумчиво сказала Алиса.

– Ага. Щас. А что он тогда на ста долларах делает? У них на национальной валюте одни президенты.

– А вот и нет. – В кухне появился Стрелецкий. – Видимо, придется опять проводить среди вас ликбез.

– Ой, Игорек, расскажи, а, – загорелась Инна. – Она вспомнила, как Игорь уже вводил их в таинственный мир фалеристики, рассказывая про ордена и медали, а чуть позже знакомил с мерой оценки драгоценных камней. – Ты это так увлекательно делаешь!

– Всем интересно? – уточнил Игорь.

– Всем, – закивали подруги, и Алиса с гордостью посмотрела на своего любимого.

– Ну что, схожу за учебным пособием.

– За чем? – не поняла Настя.

– За долларами, – засмеялась Инна и ткнула Алису в бок. – Наш Игорек всегда имеет в запасе методические материалы. Неважно, бриллианты это или валюта.

– Угу, только богатые тоже плачут, – непонятно к чему заметила Алиса.

– Что ты имеешь в виду? – Инна моментально встревожилась. – У вас что, проблемы какие-то начались? Вы ссоритесь?

– Нет, конечно, мы не ссоримся, – покачала головой Алиса. – И проблем вроде никаких нету. Но ты же знаешь, что я попой чувствую неприятности, задолго до их появления. И скажу тебе, что мой барометр настроен на «очень мрачно».

– Твоей попе я, конечно, привыкла доверять. За столько-то лет, – задумчиво произнесла Инна, – но насчет «очень мрачно» ты, по-моему, перегнула. Скажи мне лучше, подруга, а почему твой Стрелецкий на тебе не женится, и не с этим ли обстоятельством связана твоя мерихлюндия?

– Я у него не спрашиваю, почему он на мне не женится, – ответила Алиса. – Я же не могу напрашиваться замуж, тем более при наличии его миллионов. Мне и так хорошо, лишь бы с ним рядом.

– Не скажи… Вы уже почти полтора года вместе. И все у вас хорошо, насколько я могу заметить. А замечаю я, как правило, многое. Ну не поверю я, что это из-за разницы в материальном статусе! Не такой Игорь человек. Не заставляй меня в нем разочаровываться.

– Так я и не заставляю. – Алиса пожала плечами, и подруги прервали разговор, потому что в кухню вернулся Стрелецкий с разноцветными долларовыми бумажками в руках. Решительно очистив барную стойку, он разложил на ней купюры и жестом пригласил подруг подойти поближе.

– Итак, дорогие дамы. Самая мелкая и вместе с тем самая ходовая американская купюра – это один доллар. И на ней располагается самый первый в истории Соединенных Штатов президент, более того, их основатель Джордж Вашингтон. Кстати, он же запечатлен еще и на 25-центовой монете, но ее я вам показать не могу.

– Мелочи не держим, – съязвила Инна, но Стрелецкий не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Следующая купюра – номиналом в два доллара. На ее лицевой стороне – третий президент США Томас Джефферсон. И он же на монете в 5 центов. Кстати, именно ему принадлежит авторство знаменитого и прекрасного девиза «Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня». Вот купюра в пять долларов, и изображенный на ней весьма серьезный мужчина – не кто иной, как президент-освободитель Авраам Линкольн.

– Знаем, тот самый, который рабство отменил, – встряла Настя. Впрочем, без особого успеха. Внимание всех собравшихся было приковано к Стрелецкому.

– Линкольн также нанесен на аверс одноцентовой монеты. На десяти долларах, кстати, они, скорее, розового цвета, чем привычного зеленого – первый министр финансов Александр Гамильтон. Его еще называют отцом доллара. Кстати, он и Бенджамин Франклин – единственные не президенты, увековеченные на американских банкнотах. Франклин как раз на стодолларовой, с которой мы начали разговор. И он действительно никогда не был президентом, только дипломатом и ученым, правда, очень известным. Именно его подпись стоит и на Декларации независимости США, и даже на Конституции. Кстати, он первым из американцев стал иностранным членом Российской академии наук.

Ну и, наконец, у нас остались 20 и 50 долларов. На двадцатке – седьмой президент США Эндрю Джексон, а на полтиннике – герой гражданской войны, 18-й президент Соединенных Штатов Уиллис Грант.

– А Обама – который президент? – спросила Алиса. – А то мы запутались при подсчетах.

– Сорок четвертый. И вам совершенно ни к чему путаться в американских президентах. Где вы, где Америка?

– Да уж, лучше в их изображениях, – признала Инна. – Хотя я бы согласилась иметь только портреты Франклина, правда, как можно больше.

– Америка гораздо ближе, чем кажется, – тихо заметила Алиса, но Настя ее перебила:

– Надо же, сорок четыре человека, а на слуху от силы десять, – задумчиво проговорила она, – вот уж поневоле задумаешься о роли личности в истории. Ладно, хватит политического ликбеза. Политика – дело грязное. Поехали по домам, спать.

За суматохой сборов никто не обратил внимания на совсем притихшую Алису. Вяло помахав подругам, она вернулась к барной стойке и собрала долларовые купюры в кучку. Почему-то в этот момент ей остро захотелось больше никогда в жизни не держать в руках американскую валюту.

«Совсем нервы ни к черту», – подумала она, оттолкнула кучку, веером разлетевшуюся по барной стойке. Стодолларовый портрет Бенджамина Франклина упал на пол, медленно опустившись в воздушном потоке. Проводив его глазами, Алиса глубоко вздохнула и побрела в сторону спальни.

Из интервью Анастасии Романовой с мэром города Александром Варзиным:

– Александр Ильич, Талейран говорил, что нет расставания более горестного, чем расставание с властью. Вы руководите городом уже почти десять лет. Вы согласны расстаться с властью?

– Власть никогда не была для меня самоцелью. Это частое заблуждение, которым страдают люди, никогда не пережившие испытания властью. Ведь что такое власть? Это в первую очередь ответственность. Огромная, непреходящая ответственность, при которой ты перестаешь принадлежать самому себе. Чем выше уровень власти, тем меньше вероятность отключиться от забот хотя бы на ночь, хотя бы на новогодние праздники, хотя бы на время отпуска. За эти десять лет не было ни одного дня, чтобы я не знал, что происходит в нашем городе. Любое отключение воды, любое совершенное преступление, любая внештатная ситуация, любое ЧП, не дай бог, и ты – первый человек, которому об этом сообщают. Поверьте, это тяжело.

– И тем не менее вы не слагаете своих полномочий, а несете это тяжкое бремя дальше. Что вас заставляет отвечать не только за свою судьбу, но и за судьбу всего города со всеми его жителями, то есть нами?

– Да, странное желание – стремиться к власти, чтобы утратить свободу. Это еще Френсис Бэкон заметил. Будучи избранным на пост мэра города в первый раз, я поставил перед собой ряд задач. Какие-то из них уже выполнены, какие-то не до конца. Именно это и заставляет меня идти вперед. И потеря свободы – это та плата, которую я за это вынужден отдавать.

– И все-таки вы не ответили на мой первый вопрос. Вы согласны расстаться с властью или, если говорить вашим языком, наконец-то обрести свободу?

– Когда руководить городом народ доверит кому-то другому, я соглашусь с этим выбором безоговорочно. И буду чувствовать себя именно как человек, получивший свободу после многолетнего рабства.

Глава 8

Про упрямого Фому

30 дней до выборов

В одном городке в ряд стояли дома. В одном из домов жил упрямый Фома. Казалось ему, он велик и могуч. Руками разгонит он множество туч.

На улице слякоть, и дождик, и град. – Не справишься с городом, – все говорят. – Неправда, – не верит Фома, – я смогу… – Отныне судьба горожан на кону.

На выборы двинул с отчаянья он. В политике действует грубо, как слон. И снова не верит Фома: – Это ложь. Я – гордый рысак, на слона не похож!

Однажды приснился упрямому сон. Как будто шагает по мэрии он. Вокруг и почтенье ему, и почет. Река под названьем «казна» в рот течет.

Подходит к реке прокурорский отряд. Ребята в погонах ему говорят: – Коррупции – нет, казнокраду – война. – Неправда, – им нагло ответил Фома.

Разруха близка, разворован бюджет, Политику больше доверия нет. Но слышен из мэрии наглый ответ: – Прошу не учить, мне за сорок уж лет!

Уж меч занесен над повинной главой, Засовы замкнулись, тюрьма за спиной. И все же доносятся ветром слова: – Непра… Я не ве…

Избиратель вздохнул и имя Фомы навсегда зачеркнул.

Проснулся Фома, ничего не поймет, Костюм от Кардена со стула берет. Фома удивлен, Фома возмущен, Я – мэр, я – начальник, и это – не сон.

Мораль сих стихов до смешного проста. Он с умыслом жаждет большого поста. Не верьте тому, кто так рвется во власть, Чтоб городу вовсе потом не пропасть!

И если найдете такого Фому, Вы эти стихи прочитайте ему.

Листовки, снабженные яркими шаржами на Егора Фомина, появились в городских автобусах ровно за месяц до дня выборов. На шаржах Фомин придирчиво выбирал себе брюки в магазине с надписью «Карден», щедро поливал себя одеколоном из пульверизатора, сидел за игорным столом в казино, обнимал полуголых девиц и лихо открывал бутылки с шампанским.

Отпечатанные на хорошей бумаге и заламинированные, они были щедрой рукой развешены на всех дверях и окнах. Каждый, кто заходил в автобус, практически сразу утыкался в них глазами.

В штаб листовку принесла взбудораженная Анютка, которая в отличие всех остальных не имела своей машины, а потому пользовалась общественным транспортом.

– Вот, смотрите! – бухнула она с порога и, ураганом пронесясь вдоль кабинета, швырнула яркую бумажку на стол. – Все читают. И смеются!

Ничего не понимая, Настя взяла бумажку со стола и, близоруко щурясь, поднесла к глазам – по выходным она старалась не носить линзы, чтобы дать отдых измученным за неделю глазам, – а потому внимательно вчиталась в строчки сквозь очки. И от души засмеялась.

– Что ты-то смеешься? – накинулась на нее Анютка. – Это же не смешно! Это подло!

– Это, конечно, подло, но очень смешно, – всхлипывая, сказала Настя. – Ну надо же, у кого-то в штабе Варзина отличное чувство юмора.

Котляревский прочитал стихи молча. Его лишенное эмоций лицо, как всегда, ничего не выразило. Костя Скахин витиевато выругался.

– Что же вы ничего не делаете?! – Анютка вдруг, всхлипнув, заплакала. – Вы что, не понимаете? ЭТО висит во всех городских автобусах! Это же все читают!

– Успокойся, девочка, – Котляревский обнял ее за плечи. – Мы ничего не можем с этим сделать. Умные люди поймут и не обратят внимания. А на дураков нам незачем смотреть. Костя, надо бы жалобу в избирком подать.

– Составлю сегодня, – кивнул Скахин. – Но сразу вам скажу, что дело гиблое. Выходных данных нет. Доказать, что это происки Варзина, мы не сможем. Да что там… Мы даже не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что это направлено против Егора.

– Ты что, с ума сошел? – Анютка гневно смотрела на Константина, мокрые дорожки блестели на ее щеках. – Тут же ясно написано – про выборы, мэрию и Фому…

– Костя прав, – мягко улыбнулся Котляревский. – Любой суд признает это случайным совпадением. И если Егор начнет пытаться доказывать, что Фома из стишка – это он, то выставит себя в дурацком свете, не более того.

– Сергей Иванович, позвоните Егору, – устало сказала Настя. – Надо нам как-то обсудить, что с этим народным творчеством делать. Плагиаторы хреновы.

Сама она набрала номер Инны. В воскресное утро подруга еще явно спала, от нечего делать Настя насчитала аж двенадцать гудков.

– Привет, труженица. – Инна выразительно зевнула в трубку. – Чего не спится в ночь глухую? Воскресенье же!

– И вечный бой, покой нам только снится, – мрачно ответила Инна. – Пока ты спишь, весь общественный транспорт города листовками обклеили. Про упрямого Фому. Хочешь, почитаю?

– М-м-м-м, это Корней Чуковский или Сергей Михалков, я не помню, – осведомилась Инна.

– Это Валерий Усов, Борис Табачник и Андрей Кравцов. Слушай, получишь удовольствие.

Как Настя и ожидала, во время прочтения стишка Инна хрюкала от смеха, а под конец и вовсе расхохоталась.

– Прости, Романова, но это действительно очень смешно. Гениально сделано.

– Я и сама смеялась, – призналась Настя. – Вот только, по большому счету, это совсем не смешно. Что нам со всем этим делать?

– Ничего не делать. Фомин же не может открыто признать, что этот стишок про него. А потому единственное, что вам остается, это сделать вид, что вы ничего не заметили.

– Котляревский то же самое говорит…

– Ну, так ваш Котляревский – мужик умный и дельный. Фомин-то как? В растрепанных чувствах?

– Он еще не в курсе. Не приехал пока. Ждем. Думаю, что расстроится. Это действительно неприятно, и я думаю, что вся эта акция как раз и направлена на то, чтобы выбить нас из колеи. Реально контрпропаганду так не ведут. Кто-то не прочитает, кто-то не свяжет с выборами, кто-то не поймет, а кто-то не поверит. Так что на понижение рейтинга это не сработает, а вот гадостный привкус во рту оставит.

Настя ошибалась. Как ни странно, Фомин совсем не расстроился. Прочитав листовку, он отбросил ее в сторону и недоуменно пожал плечами, мол, ну и что с того? По большому счету, он был абсолютно прав – по сравнению с убийством Родионова меркло все, включая глупые стишки и возможное огорчение по их поводу. Правоохранительные органы хранили молчание, хотя с момента убийства уже прошла недели. В штабе Фомина все были уверены, что расследование вообще спустят на тормозах.

В конце концов, громкий политический скандал был не нужен не только действующему мэру, но и губернатору, и областному прокурору, и руководству ФСБ. Оставалось радоваться, что других попыток покушения не было. Впрочем, охранник, выделенный Стрелецким, находился рядом с Егором практически круглосуточно. Благодаря тому, что Катерина с Юлькой по-прежнему жили в Питере, он даже ночевать оставался в фоминской квартире, чтобы не тратить время на дорогу и не оставлять своего подопечного одного.

«Нам осталось продержаться только месяц, – устало думала Настя. – У нас все идет хорошо. Рейтинги высокие, люди на нашей стороне, тронуть нас больше не посмеют. И все эти листовки и стихи – исключительно от беспомощности той стороны. Они не могут ничего противопоставить фоминской харизме и обаянию, вот и бесятся. На это просто не надо обращать внимания».

Отбросив листовку в сторону по причине ее полной ненужности, единомышленники принялись с жаром обсуждать последние подробности акции по «спасению» городского Парка Ветеранов. К масштабным действиям они готовились последние две недели. Был закуплен необходимый инвентарь, напечатаны яркие плакаты, написаны интервью и даже сверстана специальная газета. Уже в понедельник вечером на всех городских телеканалах должна была выйти оплаченная из предвыборного фонда запись с призывом Егора Фомина к горожанам привести парк в порядок и общими усилиями превратить его в комфортную зону отдыха. Субботник должен был состояться в следующие выходные. Акция выглядела красиво, строго, законченно, а оттого особенно убедительно. Члены штаба не сомневались, что она принесет в их копилку дополнительные голоса избирателей.

За обсуждением незаметно пролетело почти полдня. Оторвавшись от экрана компьютера, Настя с наслаждением потянулась.

– Ну что, по домам? – спросила она. – У кого какие планы на остаток выходного?

– Мы с родителями к бабушке идем, у нее день рождения, – жизнерадостно доложилась Анютка.

– Я к Игорю Витальевичу обещал заехать, – сообщил Котляревский.

– А у меня личная жизнь намечается. – Костя Скахин бурно захохотал. – Что же делать, если штабные девушки меня не любят? Пришлось на стороне искать.

– Очень тебя любят штабные девушки! – утешила его Настя. – Я материнской любовью, а Анюта – дочерней. Или сестринской, как тебе больше нравится.

– Да мне по-всякому нравится, – с удовольствием сообщил Костя. – Ладно, пока. До новых встреч на баррикадах!

– А ты куда? – спросила Настя у Егора. – Ей вдруг остро захотелось поехать с ним сейчас пообедать в один из маленьких ресторанчиков в каком-нибудь из райцентров, поблизости от областной столицы. В разгар их романа они частенько так поступали. Егора уже тогда многие знали в лицо, и начинающему политику было никак нельзя появляться в публичных мечтах с чужой женщиной, к тому же смотревшей на него явно влюбленными глазами. Именно поэтому они садились в машину и уезжали за сорок-пятьдесят километров – туда, где их никто не знал.

В разгар избирательной кампании заявиться вдвоем в ресторан тоже было бы совершенно неправильно, поэтому фокус с поездкой в условный Сокольск или Междуреченск выглядел вполне уместным. Настя уже представила, как закажет горячую солянку, она почему-то очень любила в ресторанах заказывать на обед именно солянку, но Фомин вернул ее к реальности:

– К матери хочу съездить. Больше месяца ее не видел. Совсем замотался с этими выборами. Она не жалуется, конечно, но я же знаю, что переживает. Так что давай, спасибо за работу, до завтра.

– До завтра, – уныло ответила Настя, которой совершенно не улыбалось возвращаться в пустую квартиру. Немного подумав, она снова набрала номер Инны Полянской. – Скажи-ка, подруга, если я сейчас завалюсь к тебе в надежде на семейный обед, это будет большой наглостью?

– Наглостью не будет. Есть солянка, я вчера варила, а на второе пельмени с лососем. Правда, семейного обеда не получится, Гоша уехал в командировку, а Настена (так звали Иннину дочку от первого брака, Настину тезку) в Ледовый дворец убежала, сезон фигурного катания открывает. Так что будем с тобой по-девичьи обедать и сплетничать. Будешь хорошо себя вести, водки налью.

– Водки не надо, – засмеялась Настя, – я же за рулем.

– Ой ты боже мой, когда это тебе мешало? Давай, приезжай! Я еще сейчас Алисе позвоню и Наташке. И хотя шансов, что они отлепятся от своих благоверных, немного, попытка – не пытка.

Фомин ехал к матери. За окнами его джипа постепенно закончился город. Современные высокие дома сменились облезлыми панельными пятиэтажками (когда их возводили, Егору было лет семь), затем деревянными бараками с удобствами в виде выгребной ямы в конце общего коридора, а затем маленькими, вросшими в землю домиками.

Мама по-прежнему жила там, где он родился и вырос – в рабочем поселке под названием Слобода. Юридически он находился в городской черте, но на самом деле жил обособленной, практически деревенской жизнью. С детства Егора удивляла местная метаморфоза: до школы, которая располагалась как раз между серыми панельками, он доходил минут за двенадцать. Сейчас на машине было и того меньше – минуты три, но город по-прежнему отступал, сдавал свои позиции, выключал сумасшедший ритм жизни, перетекая в улицы, по которым весной одуряюще растекался запах яблоневого цвета и черемухи. Здесь у каждого домика был свой заботливо обихоженный палисадник с обязательными кустами белой и фиолетовой сирени. Здесь осенью прямо под ноги падали яблоки, в том числе обожаемая Егором «китайка».

Он много раз предлагал матери переехать. Он был вполне в состоянии купить ей квартиру в центре, пусть однокомнатную, но благоустроенную – с большой кухней и светлой лоджией. И каждый раз она наотрез отказывалась покидать свой дом, где нужно было топить большой чугунный титан, чтобы получить горячую воду. И каждый раз он испытывал чувство облегчения, что у него по-прежнему останется возможность приезжать к ней именно сюда. И стеснялся этого чувства, немного стыдился его. Но только в этом доме ему всегда бывало хорошо и спокойно. Только здесь он мог оставаться самим собой. Здесь по-прежнему жило его детство, заботливо сберегаемое мамой, и было страшно подумать, что когда-то этого не станет.

Детство было счастливым, пусть и не особенно сытным. Мама, работавшая швеей на швейной фабрике, осталась вдовой с четырьмя сыновьями на руках, когда ей только-только исполнилось двадцать восемь. Старшему – Егору – было восемь лет. На нем «горели» штаны и ботинки, он провалился под лед, когда с друзьями прыгал на реке со льдины на льдину, и его новое, только один сезон проношенное пальто село на два размера. Он все время хотел есть, особенно мечтая о «докторской» колбасе – розовой, с выступающими по обрезанному краю прозрачными каплями.

Колбасу продавали по талонам, и мать никогда ее не ела, отдавала мальчишкам, строго наказывая, чтобы старший не отбирал у младших. Впрочем, Егору бы это даже в голову не пришло. К пацанам – пятилетнему Кольке, трехлетнему Макару и полуторагодовалому Никите – он относился с любовью, а к матери – с трепетной нежностью и старался во всем ей помогать.

Он так и не смог простить отца, по пьяной лавочке замерзшего в сугробе, не дойдя до дома каких-то двухсот метров. У него странно екало и куда-то вбок сдвигалось сердце, когда он видел пришедшую с работы после двух смен маму, которая садилась на стоявший в прихожей сундук, не в силах сдвинуться с места. Она сидела минут пять, закрыв глаза и не зная, что старший сын подглядывает за ней через щелку в портьерах, отделяющих кухню. А потом поднималась и вставала к плите и стиральному корыту, и штопала бесконечные мальчишечьи рубашки и носки, шила на ножной машинке новые брюки, с виноватой улыбкой слушала жалобы учителей в школе. Правда, на Егора они никогда не жаловались, только на младших, которые не относились к учебе с таким же прилежанием, как он.

Сколько он ее помнил, мама всегда выглядела усталой и чуть виноватой из-за этой своей усталости. Даже сейчас, когда сыновья давно выросли и устроились в жизни, на ее плечи как будто давила та давняя, не проходящая с годами усталость.

Егор раз в год устраивал маму в больницу на полное обследование, отправлял в санатории в Крым и Кисловодск, привозил красную икру и фрукты, из которых мама почему-то особенно полюбила невиданные ранее заморские киви, доставал любые рекомендованные врачами лекарства, сделал отличный, чуть ли не капитальный ремонт дома – и все равно не мог стереть с ее лица печать этой проклятой усталости.

– Егорушка приехал! – Мать выбежала на крыльцо, заслышав рычание заезжающего на участок джипа. – Сынок…

Нетерпеливо перебирая по влажным деревянным доскам шерстяными вязаными тапочками, она дождалась, пока он заглушит мотор и легко взбежит на крыльцо, прижалась к нему своим худеньким телом, слегка отстраняясь, внимательно посмотрела в лицо.

– Устал?! – то ли спросила, то ли подтвердила она. – Сыночек, как же я за тебя волнуюсь!

– Не надо за меня волноваться, мамуля, я смотри какой у тебя большой! – шутливо ответил Егор, отчетливо видя, что мать и на самом деле волнуется и переживает.

– Дак как же не волноваться, когда у тебя не жизнь, а сплошной вулкан! Теперь вот еще и выборы эти, – резонно заметила мать. – Да и маленькие вы все для меня по-прежнему. Ой, сыночек, а кто это у тебя в машине сидит? Ты что же друга своего в дом не приглашаешь пройти?

В машине действительно оставался охранник Михаил. Егор правдами и неправдами пытался оставить его в городе, понимая, что никак не сможет объяснить матери появление в его жизни охранника, но Михаил уперся, что называется, рогом.

– Вы, Егор Александрович, сами подумайте. Супостаты ваши знают, что вы к матери ездите, и вполне могут предположить, что захотите один ее проведать. А мне эксцессы ни к чему. Мне Игорь Витальевич за вас голову снесет и скажет, что так и было. Так что я сначала в машине посижу, а потом потихоньку рекогносцировку на местности проведу. Вы не волнуйтесь, я вам мешать не буду. Но одного не отпущу, – твердо сказал Мишка.

– Мама, это мой приятель, его Мишей зовут. Он сейчас машину посмотрит, а потом мы все вместе чай пить будем, ладно? – сказал Егор, чтобы дать Мишке время на необходимую ему «рекогносцировку». – Пойдем в дом, мама. Холодно, простудишься.

– Сынок, – мать внимательно посмотрела на него и, тихонько ахнув, прижала руку ко рту. – Сынок, ты охранника завел? Тебе кто-то угрожает?

– Мама, ну кому я нужен? Кроме тебя, конечно. – Мягко обняв мать за плечи и внутренне чертыхаясь, Егор увел ее в дом. – Мне по статусу так положено. Ты же знаешь, сейчас жизнь какая. Начнешь вести себя не по статусу – и все, считай, пропала карьера.

– А может, и бог с ней, с карьерой? – Мать посмотрела на Егора с привычной виноватинкой в глазах. – Зачем тебе в мэры, Егорушка? Это же ответственность какая! За целый город отвечать. И люди ведь «спасибо» не скажут. Будут только требовать и во всех грехах обвинять. Вот шел бы ты обратно на завод. Там у тебя настоящее дело было. Там тебя рабочие уважали. Хотя ты сам решай, конечно. – Она испуганно замолчала.

– Ну что ты, мамочка, – Егор снова обнял ее в полутемной коридоре, – я тебе обещаю, что все будет хорошо. Ты ставь чайник, пожалуйста, я в свою комнату на минутку поднимусь, ладно?

«Его» комната располагалась на чердаке. Егору было двенадцать, когда он самолично перетаскал оттуда старый, годами копившийся хлам. Почти два месяца он каждый день, возвращаясь из школы мимо «Дома мебели», забирал оттуда картонные ящики, которые охотно отдавали продавщицы. Этими коробками он обил чердак изнутри, затем обклеил стены портретами своих любимых музыкальных групп, вырванными из всевозможных журналов (слово «постер» тогда еще никто не знал), повесил гамак, накидал на пол подушек от старого, приготовленного к выносу на помойку дивана, отчистил и покрыл лаком, выпрошенным у школьного учителя труда, довоенный еще сундук, в который и сложил свои мальчишечьи ценности – бинокль, подаренный дедом, фотоаппарат, оставшийся в наследство от отца, настоящую финку, презентованную главным слободским хулиганом Пахой, коллекцию марок, ничего не стоившую, но трепетно собираемую, и настоящую морскую раковину, привезенную мамой из свадебного путешествия в Ялту.

В раковине жило море, которое маленький Егор никогда не видел, но заочно очень любил. Иногда зимой он залезал на чердак, смотрел сквозь маленькое ледяное оконце на заваленный снегом двор и, приложив раковину к уху, слушал море и мечтал. В мечтах он обязательно возил на море маму, и они вместе гуляли вдоль кромки прибоя. И на маме было не ситцевое или кримпленовое, а настоящее шелковое платье с райскими птицами. Когда-то подаренный отцом шелк лежал в комоде, и в маминой жизни не было для него места.

Чуть позже на чердаке появился переносной транзистор «ВЭФ», которым маму почему-то наградили как ударника труда. А еще чуть позже – бобинный магнитофон, на который Егор два лета зарабатывал, устраиваясь в расположенный неподалеку от Слободы речной порт грузчиком.

Чердак был его убежищем. Когда он поднимался туда, братьям запрещалось ему мешать. До поздней осени он даже уроки делал на чердаке. Зимой там становилось слишком холодно, а разводить огонь мама категорически запрещала, остерегаясь пожара. Зимой он поднимался туда минут на десять, послушать море и проверить свои драгоценности, а вот с марта по ноябрь проводил на чердаке целые часы.

Когда лет десять назад Фомин делал в мамином доме капитальный ремонт, он провел на чердак электричество и установил обогреватели. Теперь здесь было так же тепло, как во всем остальном доме. В последние годы комната на чердаке стала «своей» для Ромки и Вадика.

Пацаны с детства любили гостить у бабушки. Когда они были маленькими, Ольга оставляла их у свекрови на все лето. Да и сейчас они приезжали в Слободу каждую неделю, вместе или порознь, и если оставались ночевать, то обязательно в комнате на чердаке, в которую Егор привез новомодную плетеную мебель и в которой, помимо его детских ценностей, хранились вещи, дорогие его сыновьям, – модели самолетов и фрегатов, собранные вместе с отцом.

Интересно, что его обожаемая Юлька бывать в Слободе не любила. Приезжая вместе с Егором на обязательные праздники – день рождения, Новый год или Восьмое марта, – она откровенно томилась и скучала. Старенький деревянный дом, несмотря на проведенный в нем ремонт, вызывал у нее тягостное чувство. Брезгливо морща свой точеный носик, она сидела на самом краешке стула, с легким недоумением разглядывая допотопный сервант с разномастными чашками, алюминиевые карнизы, кровать с металлическими шишечками. Ночевать у бабушки она не оставалась никогда.

Катерина разделяла дочкино отношение. К свекрови она приезжала не чаще одного-двух раз в год, когда отказ уже граничил с неприличием. Сидела час-полтора и вежливо прощалась, ссылаясь на срочные дела. Егор знал, что его первая жена до сих пор регулярно приезжает к свекрови. Сначала привозила и забирала сыновей, а теперь, когда они выросли и прекрасно добирались в Слободу сами, просто так, чтобы попить вместе чаю из пузатого самовара, поесть варенья из «китайки» и просто поговорить за жизнь. Мама Ольгу ценила, а Ромку и Вадика обожала. Юльку она, конечно, тоже любила, но какой-то слегка отстраненной любовью. Что касается Катерины, то ее мать в упор не замечала, вежливо и холодно здороваясь при встрече. Сначала Егора это задевало, а потом он привык.

Сейчас, глядя в маленькое чердачное оконце, Егор видел, как охранник Мишка внимательно обходит двор, прикидывая, откуда можно ждать неприятностей. На подоконнике по-прежнему стояла розовая перламутровая раковина. Егор по традиции немного послушал море и легко сбежал вниз к накрывавшей на стол матери.

– Ольга давно приезжала? – спросил он.

– Вчера, – спокойно ответила мать. – Мы капусту шинковали на зиму. Целую кадушку засолили, надолго хватит. Она мне рассказала, как вы Вадика потеряли. Представляю, как вы оба испугались. А Ромочка тогда у меня был, мы ангину лечили народными средствами. Все-таки сейчас времена совсем не такие, как раньше. Мне бы в голову не пришло волноваться, если бы кто-нибудь из вас в детстве задержался. Дотемна дети гуляли, и никто за них не переживал. Некого бояться было. А сейчас… – Мать махнула рукой. – Но все хорошо, что хорошо кончается. Я так Оле и сказала. Глядишь, и выборы твои хорошо закончатся, хотя вот веришь, сердце у меня не на месте.

– Мам, варенья из «китайки» дашь? – спросил Егор, чтобы перевести разговор.

– Дам, конечно, в этом году двенадцать литров сварила. Знаю ведь, что твое любимое. Зови своего товарища. Я пирогов вчера напекла для Оли и пацанов. Ну, и на сегодня оставила. Как чувствовала, что ты заедешь. Больше месяца ведь не появлялся, сыночек.

– Знаю, мама. – Егор тяжело вздохнул, чувствуя себя последней скотиной. – У меня сейчас столько работы, выходных совсем не бывает. Все встречи, встречи. Вечером и хочу заехать, а сил уже нет, до кровати бы добраться.

– Да я же не сержусь. Понимаю, как тебе непросто сейчас. И я же не одна. Макар приезжает, Никитка, Ромушка с Вадиком, Оля. Слава богу, не скучаю. Да и есть все у меня. Ты живи так, как тебе нужно. На меня не оглядывайся.

Фомин обнял мать, привычно прижавшуюся к нему худеньким телом.

– Давай чай пить, – дрогнувшим голосом сказал он. – Ты разливай, я Михаила позову.

Солянка положительно удалась. Настя, немного стесняясь, попросила у Инны вторую порцию и сейчас всеми силами старалась не хрюкать от удовольствия, так ей было вкусно.

Солянку Инна варила по всем правилам: с языком, почками, четырьмя видами мяса (телятина, свинина, курица, баранина – обязательно), а также сосисками, ветчиной, маслинами, кинзой и лимоном. На приготовление солянки (супом не называть) уходило часа четыре. Как правило, Инна готовила ее на 1 января, но иногда затевалась и посередине года. Если вдруг остро хотелось праздника. Или утешения. Или спасения от осенней хандры для себя, чад, домочадцев и подруг.

Сегодня как раз был такой случай, и Настя была от души благодарна, что любимая подруга приготовила именно солянку, как будто расслышала сигнал SOS.

Алиса и Наташка в гости не пришли. К Наталье приехала мама, обычно обитавшая у старшего сына в Подмосковье. Ее периодические визиты в семью дочери воспринимались болезненно, как неизбежное зло. Убежденная коммунистка, много лет преподававшая в педагогическом институте научный коммунизм, мама признавала деление мира только на черное и белое. Вернее, исходя из ее политических пристрастий, на черное и красное (слава Стендалю).

Образ жизни Натальи, которая руководила строительством крупного отеля, входившего во всемирно известную сеть Scandic, она считала в корне неправильным. Саму Наталью – мещанкой, закосневшей в потребительском отношении к жизни, а ее мужа Леонида, преподавателя русской филологии, – несчастной жертвой, которая в самое ближайшее время должна была бросить свою меркантильную и буржуазную супругу на произвол судьбы.

К счастью, приезжала мать нечасто, гостила недолго и отбывала обратно в семью сына, трудившегося простым российским банкиром. Почему-то его образ жизни мать не шельмовала, видимо, оттого, что от души пользовалась такими его преимуществами, как загородный дом, бассейн в подвале и возможность посещать марксистский кружок, находящийся под патронажем самого Зюганова.

В общем, Наталья была по самые уши погружена в мамочкин приезд, и ей было не до солянки. Что же касается Алисы, то она сидела дома, как пришитая к своему обожаемому Стрелецкому. В последнее время Инна по этому поводу уже начала волноваться. Пристрастие подруги она считала болезненным и вредным. Алиса же убеждала ее, что чувствует, будто им с Игорем грозит долгая разлука, а потому не отходила от него ни на шаг.

Так что солянку пришлось есть вдвоем, отчего она вовсе не стала хуже. Доедая вторую тарелку, Настя размышляла, не попросить ли еще добавки или все-таки оставить силы на какое-то волшебное второе, которое загадочно обещала Инна. И тут позвонил Фомин.

«К матери не поехал? Решил провести со мной остаток выходного? Или случилось что-то?» – взволнованно-встревоженно подумала Настя и нажала на зеленую трубочку на панели телефона.

– Ты где? – отрывисто спросил Фомин.

– У Инны.

– Отлично. Скажи ей, что горит здание исполкома «Россия, вперед!».

– Что горит? Егор, ты где?

– Я еду от мамы в ГУВД. Меня очень вежливо, но настойчиво пригласили, чтобы составить со мной беседу и определить, где я провел последние два часа.

– Зачем?

– Настя… Ты что, не слышишь, о чем я? Горит здание областного отделения партии «Россия, вперед!». Зная мои теплые отношения с партией вообще, с Шубиным и Островской в частности, и историю с седьмым местом в деталях, меня подозревают в том, что этот поджог организовал я.

– Егор! – Настя истошно закричала в трубку. Инна вопросительно посмотрела на нее.

– Не ори. Голову включи. Мне совершенно точно ничего не угрожает. Сначала я был в штабе. Потом у мамы. И все это время рядом со мной находился Мишка. Так что алиби у меня просто отменное. Съезжу, поговорю, напишу пару объяснительных – и все. Будь на трубе, я тебе позвоню. И попроси Инну разузнать, что к чему. Ей это лучше всех удается. Все. Давай. До связи.

Услышав про пожар, Инесса Перцева, лучший репортер газеты «Курьер», естественно, бросилась одеваться.

– Значит, так, – натягивая джинсы и свитер, она давала строгие наказы подруге, – я поехала туда. Сфотографирую все, узнаю, что смогу. Сиди тут, жди, пока я вернусь. Если Фомин перезвонит или ты еще что-нибудь узнаешь, сразу набирай меня. Блин! Опять первая полоса моя! Повезло…

– И ты тоже мне звони, – убитым голосом сказала Настя. От случившегося она не ждала совершенно ничего хорошего. Главным врагом партии власти в их городе на сегодня был Егор Фомин собственной персоной, и Настя очень боялась, что никакие алиби ему не помогут.

Когда Инна подъехала к деревянному двухэтажному зданию на улице Мира, огонь уже погасили. Обугленные оконные рамы на втором этаже, разбитые стекла на первом, залитый водой и пеной асфальт давали понять, что все серьезно. В старинном отреставрированном особняке, находящемся в реестре памятников архитектуры федерального значения, Инне довелось побывать всего раз, но она хорошо помнила богатую лепнину на потолке, резные балясины широкой лестницы, дорогую офисную мебель, стилизованную под старину. Теперь все это наверняка было уничтожено или испорчено огнем.

– Вандализм какой-то! – сердито думала она, выбирая удачную точку для фотосъемки и стараясь не попасть замшевыми ботиночками в потоки белой пены. Флешка ее фотоаппарата быстро заполнялась кадрами. Вот пожарные сматывают длинный рукав, на щеке одного из них – следы черной копоти. Вот бледная сотрудница аппарата выносит на крыльцо пухлую пачку документов, и один из них планирует вниз, белой птицей устремляясь к шапке пены на асфальте. Вот из дверей офиса выходит мрачный Павел Шубин.

– Павел Константинович. – Инна соболем перебежала тротуар, отделяющий ее от партийного лидера. – Пару слов для «Курьера». Вы уже знаете, это поджог или короткое замыкание?

– Если считать две бутылки с коктейлем Молотова коротким замыканием, то значит, замкнуло. У кого-то в голове.

– У вас есть предположения, кто мог это сделать?

– Предположения есть всегда, а тут нужны доказательства. Надеюсь, что правоохранительные органы нам их найдут.

– Здание было оборудовано камерами слежения?

– Да, было. И на них хорошо видно, что преступник действовал в одиночку. В разгар выходного дня он, на глазах у людей, подбежал и забросил в окно две бутылки с зажигательной смесью. После чего скрылся в проходных дворах. Мне кажется, что это особый цинизм – делать такое, никого не боясь.

– На мой взгляд, это не цинизм, а глупость, – призналась Инна. – Не исключено, что злоумышленник не вполне здоров психически, сейчас осень, знаете ли. В общем, следствие действительно разберется.

– Мы никому не позволим, – голос Шубина сорвался на фальцет, но затем снова окреп, – мы никому не позволим посягать на наши идеалы и мстить нам подобным образом! Кто бы ни был человек, замысливший такое, его ждет суровое наказание. Об этом я позабочусь.

Инна еще немного потолкалась на месте пожара, поговорила со знакомым милицейским подполковником и со старшим пожарного отряда. Выяснила, кто и когда заметил огонь и как дальше развивались события. Умудрилась выклянчить разрешение посмотреть кадры с камер слежения и довольная отправилась домой, где сгорала от нетерпения Настя.

Стоя на светофоре, она набрала номер Муромцева.

– Вот что тебе, Перцева, в выходной у мужа под боком не лежится? – пробасил тот, взяв трубку после первого же звонка. – Тебе когда-нибудь говорили, что баба не должна быть такая прыткая и активная, а?

– Говорили-говорили, Сергей Васильевич. Но как же мне сидеть дома, когда у меня пожар?

– В одном месте у тебя пожар, а в другом шило…

– Не хамите, Сергей Васильевич. Тем более что я в жизни не поверю, что вы при вашей осведомленности до сих пор не знаете про поджог офиса партии «Россия, вперед!».

– А что, это был поджог? – В голосе Муромцева зазвучала неприкрытая насмешка.

– Сергей Василич… Мы с вами взрослые, умные люди, у которых все в порядке с логикой. – Светофор моргнул и зажегся зеленым. Инна зажала трубку между ухом и плечом и уверенно двинулась в потоке машин. – Мы с вами оба понимаем, что поджигать это здание бессмысленно. Ничего важного там не хранится. Никому и ничему это не мешает. Получается, что либо это сделал психически больной, и тогда его имя все узнают уже завтра, и мне хочется надеяться, что из газеты «Курьер». Либо это спланированная акция по выведению из себя наших дорогих партийцев.

– И что дальше вытекает из твоего умопостроения?

– А то, что на данный момент нервировать партийцев есть резон только двум людям. Егору Фомину и вам. Насколько я могу быть хоть в чем-то уверена, Фомин этого не делал.

– И ты считаешь, что это делал я? Убегал огородами, на глазах у толпы людей метнув пару бутылок с керосином?

– Вот… Подробности вы знаете, я же не зря была убеждена в вашей осведомленности. Сергей Васильевич, ни вам, ни Фомину нет никакой нужды самим бегать огородами. Слава богу, легко находятся люди, которые за три рубля, лучше, конечно, американских, сделают это за вас.

– Так уж прямо и за три…

– Хорошо, за пять. Знаете, о чем я думала, разглядывая записи с камер слежения?

– Ушлая ты девица, Инесса. До камер добралась. О чем же?

– О том, что этот поджог удивительным образом напоминает тот, что десять лет назад случился в редакции «Курьера». Тогда Гончаров написал статью про одного антикварщика, который не брезговал вещами, ворованными в окрестных деревнях. Статья вышла, а в редакцию кто-то закинул две бутылки с, как вы выражаетесь, керосином. Помните фамилию того антикварщика? Он еще потом в политику двинулся и депутатом Заксобрания стал.

– Как мне помнится, никто тогда не доказал, что это я организовал, – заметил Муромцев. – Хотя и поджигателя тогда поймали, и срок дали. А на заказчика выйти так и не смогли. И хочу тебя уверить, дорогая Инесса, что и сейчас не смогут.

– Вы в этом точно уверены?

– Слушай, Инесса, – Муромцев немного помолчал, – ты от меня-то чего хочешь?

– Я хочу вам объяснить, что в этот раз главной жертвой этого поджога станет Фомин. Это ему будут нервы мотать, выясняя, не заказчик ли он. То есть он будет отдуваться за то, чего не делал.

– А ты за нервы Фомина переживаешь, что ли? – искренне удивился Муромцев. – С каких это пор?

– С тех самых пор, как моя подруга стала работать в его команде, – отчеканила Инна. – Им и так непросто, плюс покушение это несостоявшееся, а сейчас еще из-за пожара этого всю душу вынут. Вы-то, понятно, про это не думаете. Вы за найденные у вас патроны и за Милу Кук мстите.

– Вот что я тебе скажу, душа моя! Ничего с Фоминым не случится и с подруженцией твоей тоже. Если нервы слабые – нечего в политику лезть. Ее большие дяди и тети делают. Доказать, что это Фомин, они не смогут, потому что это, как ты точно выразилась, не Фомин. Так что переживет он пару неприятных часов – и все. Не первые и не последние. Как, впрочем, и у меня. Кто домишко поджег, пусть следователи разбираются. Я, как ты знаешь, вообще в больнице лежу. Так что не мучай ты больного человека дурацкими разговорами.

В трубке раздались гудки. Муромцев отключился. До самого дома Инна обдумывала то, что он ей сказал, и пришла к выводу, что, пожалуй, он прав. И Фомину действительно вряд ли угрожают серьезные неприятности.

Поднявшись в квартиру, Инна изложила свои мысли по этому поводу взволнованной Насте. Пусть не сразу, но та согласилась, привычно посетовав на то, какой все же Муромцев мерзавец.

– Господи, это его жизненная философия, – пожала плечами Инна. – У него на отрицательной харизме весь имидж построен. Слушай, я что-то так продрогла. Пойду горячий душ приму, а ты пока чайник поставь, ладно?

Настя послушно щелкнула кнопкой на чайнике и присела к столу. Она только сейчас поняла, в каком напряжении провела последние полтора часа, меряя шагами подружкину кухню в ожидании новостей.

Рассеянно проведя рукой по волосам и перекинув за спину свою тяжелую косу, Настя включила стоящий на холодильнике телевизор. Ей было интересно, покажут ли пожар в итоговом выпуске новостей, или вся слава достанется Инне.

Телевизор мигнул, молочный свет залил погруженную в полумрак кухню. На экране появился активно жестикулирующий мэр Варзин. Настя прибавила звук.

– … всем миром. Это любимое несколькими поколениями горожан место отдыха. Я убежден, что специальная городская программа дала бы Парку Ветеранов вторую жизнь. Мы знаем, что у некоторых доморощенных политиков, рвущихся во власть, есть планы по его вырубке и строительству на этом месте престижного коттеджного поселка. Мы сделаем все возможное, чтобы нарушить эти преступные планы. Горожане должны объединиться вокруг действующей власти и защитить любимый парк. Раскрою маленький секрет: уже этой зимой в парке будет оборудован большой каток. Проведено освещение, установлена музыкальная аппаратура. А пока я призываю всех неравнодушных горожан в следующие выходные вместе со мной выйти на субботник, чтобы убрать старые деревья и привести территорию в порядок.

Настя не верила собственным ушам.

– Инна! – истошно закричала она. Подруга прибежала из ванны в распахнутом махровом халате, на бегу закручивая тюрбан на голове.

– Что ты орешь? – сердито спросила она. – Что еще случилось?

Тыча пальцем в телевизор, на котором по-прежнему самодовольно выступал Варзин, Настя сбивчиво и бессвязно рассказала о том, что только что услышала.

– Нас предали! – горько сказала она. – Кто-то рассказал штабу Варзина нашу идею с Парком Ветеранов. И он нас опередил. Что теперь делать?

– Что-то новое придумывать. – Инна философски пожала плечами. – Ты знаешь, ворованные идеи еще никому пользы не приносили.

– Да дело же не в этом, как ты не понимаешь! – снова закричала Настя. – Среди нас предатель. Крот. Вот что страшно. И нам надо его вычислить.

– Вычислим. – Инна тоже стала очень серьезной. – Давай, набирай Алискин номер.

– Зачем?

– А затем, что у Стрелецкого своя служба безопасности, причем хорошая. Звони давай!

Стрелецкий действительно отреагировал быстро. Несмотря на то что часы показывали уже седьмой час вечера, он велел Насте быстро обзвонить всех членов команды и пригласить собраться в штабе. Сам он собирался отдать необходимые распоряжения службе безопасности, выяснить, освободился ли Фомин, и приехать тоже.

– Можно я с тобой не поеду? – робко спросила Инна. – У меня голова мокрая, и мне еще еды надо Гоше на неделю наготовить. Ты же не подозреваешь, что это я вас сдала?

– Нет, не подозреваю, – мрачно ответила Настя, натягивая сапоги. – Тебя только Табачник подозревает в том, что ты звонила его жене, чтобы сообщить, что у него роман со мной. Конечно, можешь не ездить.

– Что я сделала? – Инна даже опешила.

– То, что слышишь. У него совсем голову снесло, у идиота. Я все забывала тебе рассказать.

– Романова, да я бы никогда в жизни этого не сделала! Это же идиотизм!

– Да знаю я. И вообще, разве это сейчас главное? Инка, вот как жить, если окажется, что это Котляревский? Или Костя? Или Анька? Или Ирина Степановна? Ведь мы за эти два месяца сроднились уже.

– Брось. Жить, как жили. Переступить и идти дальше. Игорь во всем разберется. Езжай давай, и осторожно, а то ты сейчас в растрепанных чувствах.

Прогревая машину, Настя обзвонила всех членов штаба и попросила приехать. Скахин выразил недовольство, Котляревский – острожное удивление, и только Анютка по-щенячьи обрадовалась. Ей единственной, похоже, предвыборная война до сих пор не приелась, а, напротив, доставляла удовольствие.

Бросив трубку на соседнее сиденье, Настя выехала из двора и направилась в сторону офиса. Тяжелые мысли отвлекали ее от вождения. Вечерняя дорога была практически пустынна, поэтому она сама не заметила, как набрала довольно приличную скорость.

Из одного из дворов начала выворачивать машина, и осторожная Настя заранее нажала на тормоз. Педаль, обычно мягко пружинящая под ногой, провалилась в непривычную пустоту. Настя поняла, что затормозить не может, и резко вывернула руль, чтобы избежать столкновения. Ее машина с отказавшими тормозами неслась навстречу неизбежности.

Глава 9

Крот в норке

22 дня до выборов

Вот уж минуло три недели с того дня, как он стал убийцей. Прислушиваясь к себе, он все пытался понять, изменилось ли что-нибудь в нем самом. Так же ровно и мощно стучало сердце, так же отлично работали почки и печень, так же, как всегда, двигались руки и ноги.

Никаких угрызений совести из-за погибшего мужика он тоже не испытывал. Человек оказался не в тот момент не в том месте, влез в чужие разборки, за что и поплатился. Как говорил товарищ Жеглов, наказаний без вины не бывает.

Впрочем, гораздо больше, чем о своих новых ощущениях, он думал о возможном наказании. Пока на него никто из ментов не выходил и вопросов не задавал. И это было очень хорошо. Три недели – достаточный срок, чтобы эти вопросы появились, но на нет и суда нет.

Сказать, что все шло хорошо, он, конечно, не мог. Он был убежден, что убийство решит его проблему коренным образом, но не получилось. К заветной цели он не приблизился ни на шаг. Получалось, что мужик погиб абсолютно зря, но думать об этом было неприятно. Задуманное убийство было совершенно идеально, но не привело к желанному результату. А просто от убийства и собственной крутизны он никакого удовольствия не испытывал. Он же не этот, как его, садист…

С другой стороны, может быть, надо просто подождать, пока первый шок, вызванный гибелью мужика, уляжется, и у всех остальных появится время спокойно обдумать случившееся. Глядишь, именно тогда все и встанет на свои места.

Женщина же должна понять, при каком раскладе ей будет хорошо, а при каком плохо. Он же постарался ей это объяснить всеми доступными способами. Не враг же она сама себе, ей-богу!

Так что паниковать рано, время еще есть. Немного, конечно, но есть. Поэтому надо спокойно ждать, не привлекая к себе внимания. И все обязательно получится. Иначе ведь быть не может. Он обязательно выйдет из этой истории победителем, который получит все.

У входа в Парк Ветеранов шел митинг. Активные пенсионерки размахивали руками и срывали голоса на визг, защищая вековые деревья от вырубки, затеянной проклятым империалистом Егором Фоминым. Неподалеку стояло два экскаватора, в подтверждение грозно размахивающих ковшами.

Из-за их тарахтения митингующих было слышно плохо, но, судя по их движениям и артикуляции, они собирались выстроиться в живую цепь, чтобы своими телами перекрыть экскаваторам дорогу.

Стоя чуть поодаль, Анастасия Романова размышляла, до какого предела может дойти цинизм действующей власти, решившейся на такую подлую фальсификацию. Она лучше, чем кто бы то ни было, понимала, что Фомин к двум рычащим экскаваторам не имеет ни малейшего отношения.

Со своего наблюдательного поста ей было видно, как к митингующим на черном джипе подъехал Варзин. Влившись в толпу, он внимательно наклонялся к взволнованным пенсионеркам, слушал их, чуть склонив голову, и что-то убедительно говорил в ответ.

Насте стало противно. Тряхнув от досады головой, она отошла от своего наблюдательного поста и нырнула в поджидавшую ее машину. Теперь она ездила на машине с водителем, выделенной Игорем Стрелецким. Водитель еще выполнял функции охранника, а машину перед каждым выходом «на линию» бдительно проверяли на наличие посторонних предметов или неисправностей.

Данные меры предосторожности были вовсе нелишними. Уже неделю Настя жила с ощущением, что чудом избежала если не гибели, то серьезных увечий. После того, как у нее отказали тормоза, она, вывернув руль, сначала сумела не столкнуться со встречной машиной, а потом с деревом. Спасло ее то, что пустая в вечерний час дорога начала слегка подниматься в гору. До отказа вытянув ручник, Настя сумела остановить машину, включить аварийку и дрожащими руками позвонить Инне.

Спустя десять минут подруга, так и не размотавшая тюрбан на голове, была на месте аварии, спустя еще пять минут подлетел вызванный ею наряд ГИБДД, а затем и мрачный Иван Бунин, всем своим видом изображавший недовольство поведением надоевших ему девиц из редакции «Курьера».

– А тормоза-то у тебя того, перерезаны, подруга, – сказал он минут через сорок, наклоняясь к открытому окну в машине Инны, где сидела сотрясаемая крупной дрожью Настя.

– Может, просто лопнули? – с жалобной надеждой спросила она.

– Нет, эксперт говорит, именно перерезаны. Повезло тебе, что сегодня выходной и машин немного. Отделалась ты легким испугом.

– Не таким уж и легким, – клацнула зубами Настя. – Вань, ты понимаешь, что это связано с покушением на Фомина? Сначала его пытались убить, теперь меня…

– Понимаю, что связано, но не понимаю, как именно, – задумчиво проговорил Иван. – Не сходится у меня что-то в голове, Настасья.

– Конечно, не сходится, – согласилась Настя. – Как же у тебя сойдется, если главный подозреваемый – мэр города. Так и без работы остаться можно.

У Ивана на лице заходили желваки. Он зло сжал губы.

– Знаешь что, я тебя, конечно, прощаю, потому как ты у нас того, в шоке. Но в следующий раз за своей речью следи, пожалуйста.

– А что, за базар отвечу? – Инна успокаивающе положила руку на плечо подруги, но Настя скинула ее руку. – Да брось ты, Инка. Никто не будет ничего расследовать. Погоди, еще выяснится, что мы сами мне тормоза перерезали, чтобы скандал раздуть. Я же не пострадала… Значит, инспирировано все.

Иван досадливо махнул рукой и отошел от машины.

Спустя неделю Насте было стыдно за то, что она тогда наговорила. В конце концов, Бунин – настоящий профессионал, честный и бесстрашный, так что обвинять его в продажности власти было как минимум несправедливо. Но она тогда действительно очень испугалась.

Ее машина уже была приведена в порядок заботами Стрелецкого и мирно дожидалась окончания выборов на охраняемой стоянке его завода. А Настя ездила с водителем, хотя ее это немного напрягало. Будучи свободолюбивой особой, она не терпела какого-либо вмешательства в свою жизнь. Но понимала, что сама жизнь дороже.

Приходилось привыкать жить теперь с оглядкой. Причем не только на возможную опасность, но и на подстерегающую за углом, наносящую удар исподтишка подлость. Почему-то это было пережить труднее всего. Практически невозможно. С того момента, как выяснилось, что предатель – Костя Скахин, Насте было физически больно дышать.

Улыбчивый, всегда веселый Костя, проработавший рядом с Фоминым много лет, оказался тем самым «кротом», который сдал штабу Варзина идею с Парком Ветеранов.

Разглядывая бесцельно машущий ковшом экскаватор, Настя вспоминала, как побледнел Скахин, когда Стрелецкий выложил на стол добытую службой безопасности распечатку его телефонных звонков. Синим маркером был выделен телефон Кравцова, желтым – московского технолога Валерия Усова.

– Сколько? – спросил Стрелецкий.

– Зачем?! – прижав руку ко рту, воскликнула Настя, еще не до конца оправившаяся от шока после аварии.

– Затем. – Скахин криво усмехнулся, его верхняя губа нехорошо задралась в оскале, обнажая острые кривые зубы, как у волка. – Мне в этом городе дальше жить. Это вы – компания самоубийц. Политических и не только. У вас все равно ничего не получится. Вам не дадут победить, если вы этого еще не поняли. На следующий день после выборов вы все проснетесь безработными. При условии, конечно, что вообще доживете до этих выборов.

– Я спросил, сколько? – Голос Стрелецкого был ровным и мертвенно холодным. Ни одна эмоция не проскальзывала в нем.

– Немного, особенно по вашим меркам. – Костя нервно усмехнулся. – Пять тысяч баксов. И обещание, что меня не тронут.

– Как они на тебя вышли?

– Обычно. По телефону. Позвонил Усов, предложил встретиться.

– И ты пошел на встречу и даже не предупредил, не рассказал, что тебя на нее пригласили…

– Да пошел, да не предупредил. – В голосе Скахина послышался вызов. – У меня жизнь одна, и надо прикидывать разные варианты, как ее сохранить.

– Сохранить – это, конечно, хорошо. Но не факт, что получится, – подал голос Фомин. – Я ж тебя урою, гада! Я тебя на помойке в свое время подобрал! Из дерьма вытащил, из долгов твоих карточных, если ты помнишь! Отмыл, в костюмчик от Армани одел. А ты меня за пять тысяч баксов продал?

– Ну и что?! – Костя сорвался на визг. – Ты политический труп! Тебя в этом городе никто на работу не возьмет больше! Будешь с голоду подыхать, хоть в Армани, хоть в Гуччи. Сидите тут, умных из себя корчите. А цена вам – три копейки. И планам вашим, и будущему всему.

– Вот что, Костя. – Голос Стрелецкого был все таким же бесцветным, и Костя боязливо оглянулся на мрачного олигарха. – Ты иди отсюда.

– Как? – опешил Скахин. – Просто идти?

– Не просто иди, а иди на хрен. Чтоб я тебя никогда больше не видел. Иначе у тебя будут ба-а-альшие проблемы. Я человек хоть и мирный, но злопамятный. Могу не удержаться.

– Иди-иди, – поддержал Фомин. – Я тебе обещаю, что венок принесу на твою могилку. Большой такой, с красными ленточками.

– Посмотрим, кому еще раньше венок понадобится. – Костя накинул на плечи куртку и взялся за ручку сумки с ноутбуком. – А бояться я вас никого не боюсь. Вы все – сопли интеллигентные, только языком балаболить и умеете. Вот тех, других, действительно бояться надо. И вам в первую очередь.

Хлопнула дверь. В комнате воцарилась тишина, в которой жалобно, как маленький щенок, то ли заплакала, то ли заскулила Анютка. Настя погладила ее по голове и впервые почувствовала, что ей больно дышать. Тугой ком, сконцентрировавшийся где-то в районе легких, болезненно распухал при каждой попытке набрать воздуха. С тех пор прошла уже неделя, но ком, поселившийся в груди, не собирался сдавать своих позиций.

– Ты понимаешь, – жаловалась Настя Инне, – я теперь не могу никому доверять. Я смотрю на Котляревского и думаю: не предатель ли он? А вдруг ему тоже звонил Усов? А вдруг он тоже с ним встречался? А вдруг все остальные наши планы тоже станут известны врагу? Или Анютка… Она же флиртовала с Костей. Вдруг он и ее перетянул на свою сторону? Вдруг она поверила в те ужасные слова, которые он говорил? Или Ирина Степановна… Ее люди носят предвыборные материалы Варзина. Вдруг она начнет наш тираж на корню продавать?

– Остановись, Настя, – попросила ее Инна. – Нельзя из-за того, что один человек оказался подонком, начинать ненавидеть весь остальной мир. Пока Ирина Степановна успешно разносит ваши газеты. Вы их две выпустили – она две разнесла. И ты их видела в своем почтовом ящике, и я в своем, и все наши знакомые.

Кроме того, есть неизменные величины… Стрелецкий никогда не предаст. И ты тоже. И Котляревский ваш – очень порядочный дядька. И это уже очень много – такие люди рядом. А что касается вашего Какина, так он мне никогда не нравился. Я тебя предупреждала, что у него глаз мутный и руки липкие, так ты ж меня не слушала.

– Дура была…

– Ну-ну, только в самобичевание теперь не впадай… Настя, жизнь продолжается, несмотря на то, что в ней есть предательство. И, в конце концов, важно не выиграть выборы, а остаться людьми.

– Я понимаю, – тихо ответила Настя и заплакала.

Сейчас, вспоминая все это, она почувствовала, как слезы снова непрошено полились из глаз, и запрокинула голову, чтобы не потекла тушь. На холодном ноябрьском ветру мокрые дорожки быстро замерзали, оставляя колкое ощущение, сходное с начинающей действовать анестезией.

– Душу бы сейчас так заморозить, – подумала Настя. – Чтобы отошла уже после выборов, когда весь этот кошмар будет позади.

Экскаваторы продолжали угрожающе тарахтеть. Пенсионерки уже кричали тише, видимо, устали. Мэр Варзин, покинув собрание, направился к своей машине. Подняв глаза, он увидел стоящую на другой стороне улицы Настю. Двинулся было к ней, но передумал. Остановился, слегка кивнул, как случайной знакомой, и скрылся в тонированной «Тойоте», которая, взвизгнув шинами, быстро уехала. Проводив ее глазами, Настя решительно вытерла замерзшие дорожки на щеках, тоже села в машину и отправилась в штаб. Работать над новой предвыборной газетой.

Алиса Стрельцова сидела за столом в своем офисе и задумчиво смотрела в стену. На ее столе громоздились папки с анкетами новых клиентов, психологические портреты, составленные после обследования специалистом, рекомендации по подбору пар, планы на проведение вечером знакомств и сценарий новогоднего бала.

Каждую весну Алиса проводила Бал счастливых встреч, на который приглашались пары, вступившие в брак в прошлом году. Он пользовался огромной популярностью в городе, и недавно она решила устраивать еще и новогодний бал – для тех, кто, наоборот, пока еще не нашем свою вторую половинку.

Новый бал задумывался ею как место для знакомств. Состав приглашенных на него следовало тщательно продумать, чтобы избежать случайных людей и непредвиденных ситуаций. До мероприятия оставалось меньше месяца, а сделать еще предстояло очень много, но мысли Алисы витали далеко от столь важного для нее события, да и от «Зимней вишни» вообще.

Ее хорошенькая, далекая от политики головка была занята проблемами, связанными с предстоящими выборами мэра города. Скажи ей год назад, что ее будут интересовать такие глупости, Алиса бы рассмеялась в голос. Она не следила за политикой в стране и мире, никогда не смотрела выпуски новостей и уж тем более не давала себе труда разбираться в сложных хитросплетения местных интриг, в которых рыбами в воде чувствовали себя ее подруги-журналистки Инна Полянская и Настя Романова.

– Как можно не интересоваться тем, что происходит вокруг тебя?! – кипятилась Настя. – Если ты живешь в городе и склонна относить себя к его элите, ты должна понимать, откуда что берется, разбираться в процессах, так сказать.

– Да наплевать мне на процессы! – отмахивалась Алиса. – У меня любовный процесс. Познакомились, понравились, поженились. Мне интересно, что я должна сделать, составляя пару, чтобы потом она не развелась. Вопросы о политических пристрастиях в моих анкетах, конечно, есть, и Зюганова от Жириновского я отличаю. Но больше мне не нужно.

Сейчас та самая политика, от которой так легкомысленно отмахивалась Алиса, плотно вошла в ее жизнь и стала причиной клубка проблем. Да что там клубка, снежного кома, который вместе с надвигающейся зимой летел ей навстречу, достигнув уже угрожающих размеров.

С точки зрения Алисы, решение ее возлюбленного Игоря поддержать на выборах Егора Фомина было неправильным. До этого Стрелецкий, как и сама Алиса, инстинктивно держался от политики подальше, отказываясь от любых предложений вступить в ту или иную партию или поддержать того или иного кандидата. По словам Инны, это было исключением из правил, потому что бизнесмен такого уровня, как Стрелецкий, не мог долго оставаться в стороне от политических игрищ и рано или поздно неизбежно вставал перед ответом на вопрос «с кем вы, мастера культуры?».

Инне Алиса доверяла. Решения Стрелецкого не комментировала. Но все происходящее ей категорически не нравилось. Противное чувство страха перед непоправимой бедой преследовало ее практически постоянно, и ничего поделать со своим тоскливым, тревожным состоянием она не могла.

Игорь был мрачен и неразговорчив. На лбу у него пролегли глубокие морщины, не разглаживающиеся даже во сне, и даже невероятные синие глаза немного потускнели, как будто пленкой подернулись.

На подшипниковом заводе Игоря начались проблемы. Алиса не до конца понимала их масштаб, но, судя по внешнему виду любимого ею мужчины, проблемы были достаточно серьезными.

Он оберегал ее от волнений, а потому ничего не рассказывал, но Алиса много лет руководила пусть маленьким, но все-таки бизнесом, да и вообще не была дурочкой. Из обрывков его телефонных разговоров с заместителями она понимала, что на заводе безвылазно сидит налоговая проверка, инспекция по труду, пожарные и СЭС, называемая нынче Роспотребнадзором.

То, что под Игоря «копали», было абсолютно очевидно. Как и то, что при несовершенстве российского законодательства «не накопать» было невозможно, поэтому следовало просто дожидаться последствий всех этих проверок и осознавать, насколько они разрушительны.

Но Алиса не могла просто сидеть и ждать. Будучи человеком действия, она предпочитала задавать неприятные вопросы и получать на них ответы, пусть даже еще более неприятные. Поэтому, еще немного подумав, она набрала номер губернатора области Вячеслава Малоземова.

Владелице агентства «Зимняя вишня» Вячеслав Аркадьевич благоволил. Пару лет назад она успешно выдала замуж его неказистую дочку, на которую до этого западали лишь явные охотники за папиным статусом и положением в обществе. Охотников отсекали на дальних подступах, а больше никого не находилось до тех пор, пока за дело не взялась Алиса.

Теперь дочка жила в стабильном и достаточно счастливом браке. Муж ее был человеком порядочным и тихим, жену любил, тестя уважал и побаивался, они уже родили губернатору внука и неприметно жили на губернаторской даче, не привлекая к себе внимания. Малоземов Алисе был искренне благодарен, регулярно отсылал к ней новых высокопоставленных клиентов и охотно общался с ней, встречаясь на различных официальных приемах.

В свое время Стрельцова дала себе слово по пустякам к нему не обращаться. Происходящее сейчас пустяком не было, поэтому, преодолевая внутренне сопротивление, Алиса решила попросить у Малоземова если не помощи, то хотя бы объяснений. Держа трубку у уха, она слушала гудки – первый, второй, третий… После десятого гудка она скинула звонок, понимая, что настаивать дальше просто неприлично.

В том, что он не берет трубку, не было ничего страшного, хотя раньше, когда она звонила, он всегда отвечал сразу. Губернатор мог быть занят, это она понимала прекрасно, но противное чувство, что он просто не хочет с ней разговаривать, не отпускало.

Постучав своим новым, стильным и жутко дорогим телефоном (подарок Стрелецкого, конечно) по совершенным перламутровым зубкам, Алиса решительно набрала номер Насти.

– Ты можешь узнать, есть ли у губернатора в какое-то ближайшее время совещание за пределами Белого дома (так в их городе, как, наверное, и во многих других городах России, называлось здание областной администрации)? – спросила она.

– Могу, – удивленно ответила Настя. – Сейчас в плане работы посмотрю. А тебе зачем?

– Поговорить хочу с Вячеславом Аркадьевичем. По поводу ситуации с Фоминым и проблем Стрелецкого, – честно призналась Алиса. – Хочу понять, насколько это все серьезно и можно ли прекратить это бесчеловечное издевательство.

– До чего ты, Алиска, наивна! – вздохнула Настя. – Так он тебе и скажет. Так и прекратит. Кстати, судя по тому, что ты хочешь его поймать на выезде, по телефону он тебе не отвечает?

– Не отвечает, – убитым голосом согласилась Алиса. – Может, занят?

– Ага, и будет занят до начала декабря. Это в лучшем случае. Ладно, попытка не пытка, как говорил товарищ Берия. Малоземов сегодня будет на встрече со студенческим активом. В два часа дня, в главном корпусе педагогического университета.

– Спасибо, Настюш. Вы с Инкой приезжайте к нам вечером, хоть пообщаемся немного, да заодно и расскажу, как с губернатором поговорила. Если поговорю, конечно.

– Приедем, – немного подумав, согласилась Настя. – Правда, от работы уже крыша едет. И привкус во рту тухлый, чего бы я ни ела. Хоть с любимыми подругами повидаться, и то дело!

До двух часов оставалось совсем немного времени. С сожалением посмотрев на кипу документов на своем столе, Алиса накинула элегантное кожаное пальто (летом они с Игорем купили его в фирменном магазине Max Mara в Венеции, надо же, всего три месяца прошло, а кажется, будто целая жизнь) и решительно направилась к выходу.

– Вас ждать еще сегодня, Алиса Михайловна? – окликнула ее Ирина, работавшая ведущим менеджером и, к огромному стрельцовскому сожалению, собиравшаяся в декретный отпуск. То есть о том, что Иришке скоро предстояло рожать, Алиса не сожалела, конечно. Наоборот, она искренне радовалась за свою сотрудницу, которая в прошлом году вышла замуж за капитана Ивана Бунина, ставшего недавно майором. Просто как бы хорошо ни относилась она и к спасшему ей жизнь Ивану, и к самой Иришке, трудно было не огорчаться, что такой сообразительный и толковый менеджер надолго выбывает из рабочих рядов.

Впрочем, во второй причине, заставлявшей ее с некоторой грустью смотреть на раздавшуюся в талии Ирину, она бы ни за что не призналась даже себе самой. Знакомство с Иваном произошло в те же самые дни, что и знакомство Алисы со Стрелецким. И если марш Мендельсона для Ирины и Ивана уже прозвучал, то для Алисы его перспективы были все еще очень туманными, да и о возможных общих детях Игорь тоже не заговаривал, а сама она не считала возможным навязываться.

– Не знаю, Ириш, – честно ответила она на вопрос сотрудницы, отогнав непрошеные мысли. – Я на важную встречу еду, но не знаю, состоится она или нет. Да и в настроении своем, если она состоится, не уверена.

– Вы не волнуйтесь, Алиса Михайловна, я все проконтролирую. А до бала еще время есть, мы его с вами и завтра обсудим. Вы не переживайте, все хорошо будет! – Ирина смотрела по-бабьи жалостливо, и Алиса расстроилась еще больше.

Припарковавшись у входа на территорию педагогического университета, она неспешно побрела ко входу в главный корпус. У здания факультета иностранных языков, который они с Инной Полянской окончили, толпились стайки студентов. По-прежнему именно здесь учились самые модные и красивые девушки города. По-прежнему здесь неторопливо журчала английская, немецкая и французская речь (особым шиком считалось разговаривать между собой на изучаемом языке). По-прежнему пахло дымом дорогих сигарет. Алиса вдруг мимолетно, но остро позавидовала молодости и беззаботности студентов, на плечи которых еще не давил груз проблем и ответственности.

Чуть ускорив шаг, она подошла к стеклянной пристройке к главному корпусу, где помимо ректората и библиотеки располагался актовый зал, в котором и была намечена встреча студентов с губернатором. До встречи оставалось минут десять. Алиса понимала, что заранее высокопоставленная персона приедет вряд ли, а потому не собиралась долго мерзнуть понапрасну.

Действительно, замерзнуть она не успела. Шурша шинами по мокрым, начинающим слегка подмерзать листьям, подъехал черный «Мерседес» с синим «ведерком» на крыше. Вышедший из машины хмурый Малоземов мельком взглянул на Алису, быстро отвернулся и решительным шагом направился к стеклянному входу, у которого уже маячил напряженный ректор.

Но Алиса никогда не была нерешительной. Шагнув наперерез губернатору и плечистому охраннику, она смело повысила голос:

– Вячеслав Аркадьевич, мне нужно с вами поговорить!

Малоземов заколебался. К Алисе он действительно относился не просто хорошо, а отлично, признавая не только ее профессионализм и природное обаяние, но и умение держать язык за зубами, что в его семейной ситуации было совсем нелишним.

Еще более хмуро посмотрев на Стрельцову, он взял ее за локоть и отвел в сторону от крыльца, небрежно кивнув ректору и своей охране – подождите, мол, не мешайте.

– Что вы хотите, Алиса Михайловна? – отрывисто спросил он. – Только быстро. У меня встреча со студентами через пять минут.

– Вячеслав Аркадьевич, я хочу понять, что происходит, – торопливо сказала Алиса. – Я далека от политики, но если то, как поступают сейчас с Фоминым и Стрелецким, это политика и есть, то меня не удивляет, что ее называют грязным делом. Они оба – порядочные люди, и тот беспредел, который творится вокруг них, не может иметь оправданий. Помогите, Вячеслав Аркадьевич. Вернее, не так. Они взрослые, самодостаточные люди и не нуждаются в помощи. Просто дайте им делать свое дело. Остановите вакханалию, которая сейчас разыгрывается, пусть все идет своим чередом. Пожалуйста.

– Алиса, – немного помолчав, сказал Малоземов. Взгляд его немного потеплел, но остался мрачным. Стрельцова некстати подумала, что за все время знакомства он впервые обратился к ней без отчества. – Алиса, вы умная женщина и должны понимать, что борьба с ветряными мельницами никогда еще не пошла на пользу ни одному Дон Кихоту. Я не в силах остановить маховик. Это в силах сделать вы. Я обещаю вам, что если сегодня или завтра Фомин снимет свою кандидатуру с выборов, то все закончится. Проверки, которые идут на заводе у Игоря Витальевича, окажутся безрезультатными, никто ничего не найдет, и будем считать, что из этой ситуации все стороны выйдут без потерь.

– Я не могу, – тихо сказала Алиса. – Неужели вы думаете, что на такого человека, как Игорь, возможно повлиять? Я по крайней мере таким влиянием не обладаю.

– Жаль. – В голосе губернатора вновь прорезалась сталь. – Это был бы лучший выход из создавшегося положения. Еще раз повторю, вы умная женщина, а потому способны понять то, что я вам сейчас скажу. Сегодня еще можно все отыграть назад. Завтра такой возможности уже не будет. Это большая игра, в которую Фомин и Стрелецкий влезли, явно не оценив свои силы и не просчитав последствия. Это не только моя игра, а потому не в моих силах изменить ее правила. Завтра, в крайнем случае, послезавтра я отдам команду «фас». После этого уже никто и ничто их не спасет. Фомину не останется ничего другого, как убраться из города. Здесь у него не будет перспектив. Здесь он станет простым российским безработным, которого даже вахту на заводе вашего супруга не возьмут охранять. И знаете почему?

– Почему? – машинально спросила Алиса.

– Потому что охранять будет уже нечего. Можете считать мои слова «последним китайским предупреждением». У Фомина есть максимум два дня. Это все, что я могу для вас сделать.

Резко кивнув, он отпустил Алисин локоть, который держал все это время, зашагал по направлению ко входу и, сопровождаемый угодливо приседающим ректором, скрылся в стеклянных дверях. Растерянная Алиса смотрела ему вслед, не очень понимая, что ей делать с полученной информацией. И к кому бежать – к Насте ли, чтобы та поговорила с Фоминым, к Стрелецкому ли или сразу на берег Волги – топиться с горя. Последнее китайское предупреждение было абсолютно понятным и от этого особенно безжалостным.

В общем и целом он был доволен. Дело, поначалу вызывавшее у него бурю эмоций, главной из которых было опасение, что его заставят скрывать возможные улики, оказалось гораздо более простым, чем он ожидал.

Майор Иван Бунин внимательно изучал документы в папке с уголовным делом, хотя знал там уже все до последней буковки. Испытываемое им чувство удовлетворения было связано и с тем, что он хорошо сделал свою работу, и с тем, что ему никто не вставлял палки в колеса, и с тем, что он был уверен: убийца Сергея Родионова понесет заслуженное наказание.

Его немного удивляло, что, судя по всему, этот человек чувствовал свою полную безнаказанность. Ему даже в голову не приходило, что кто-то в здравом уме и твердой памяти может заподозрить его в содеянном. Еще больше Ивана удивляло, что отнять у другого человека жизнь можно из-за такой ничего не значащей малости. Это чувство удивления он испытывал всегда, когда в ходе расследования приходил к выводу, что преступление было совершено из-за денег, жажды власти или из-за каких-то материальных благ. Совершенно осознанно и хладнокровно.

Впервые он испытал это чувство, когда много лет назад пришел работать в милицию. Проносились годы, прибавлялся опыта, звезд на погонах и седых волос в шевелюре, а непонимание и удивление все равно возникало, пусть на минуту-две, но остро и болезненно.

Петля вокруг убийцы сжималась, обещая вскоре затянуться в тугую удавку, и Иван отлично знал, что никакие на свете силы не помешают ему затянуть эту петлю и именем закона покарать виновного. Ему оставалось только ждать, когда расслабившийся от отсутствия чувства опасности преступник совершит необходимую Ивану ошибку и даст ему в руки последнее доказательство своей вины.

Конечно, его можно было арестовывать прямо сейчас, но Иван работал давно и знал, из-за какой малости дело может развалиться в суде при наличии мало-мальски приличного адвоката. Давать убийце даже малейший шанс он не хотел, а потому терпеливо ждал, зная, что обязательно дождется. Убийца ошибся тогда, когда совершал убийство. Он не сможет не ошибиться еще раз.