Раньше я думала, что если умру, то ничего не изменится. И это меня едва не уничтожило. Но теперь я все вижу… – в собственном голосе послышались безумные нотки. – Если я умру ничего не изменится. Все останется, как прежде. И это хорошо! Это замечательно, правильно. Чувствуешь разницу? Понимаешь?
1 Ұнайды
Она терпеть не могла кино, которое совсем не составляло места воображению, но ловила себя на мысли, что готова записать на пленку каждое плавное движение. И пересматривать раз за разом, не отрываясь ни на миг. Или, будь в этом мире хотя бы одна исправная машина времени, перематывала на этот день, на этот час, на эту минуту, и завороженно следила за тонкими пальцами, перебирающими россыпь гладких пуговиц, отбрасывающих мелкие солнечные зайчики на стены и потолок.
Это утро она запомнит навсегда. И не потому, что ей было невероятно плохо. Запомнит, потому что сейчас, на светлой кухне, заполненной ароматом теплого хлеба, жареного бекона и свежего сока, даже после «невероятно плохо» ей стало «чертовски хорошо».
реальность качнулась назад, оставляя после себя такое необходимое чувство покоя. Не той отупляющей отрешенности, что неизменно ждала на дне бутылки после долгого дня, не холодного равнодушия, приходящего после одной из бешеных истерик. Мир остался прежним: все еще беспокойный, подбрасывающий одну сложную задачку за другой, жестокий и бескомпромиссный. Он ничуть не изменился. Но вот она – да.
Она поджигала, он – тушил. Спокойно, плавно, не только исправлял, но и направлял. По началу она недоверчиво всматривалась в бесстрастное лицо, ища хотя бы маленький изъян, и недовольно фыркая, отворачивалась. И не просто потому, что изъянов не было видно, а потому что понимала – перед ней не одна из тех притворно масок, что неизбежно осыпаются на первый, шестой или двенадцатых месяц. Перед ней был он настоящий. Безупречный.
Как айсберг скрывал большую свою часть под водой, так и Морс хранил самое важное в глубине: прятал от всего мира ласковую улыбку и нежные руки, теплое дыхание и горящее сердце. Держал в тайне, оставляя это только для нее. К такому не опаздывают. К такому спешат навстречу. Летят, обгоняя время, сбиваясь с ритма и теряя слова.
В том, что редкие беседы за чашкой «эрл грея» оставались ее спасительным кругом в самые тяжелые времена, Элизабет не признается никогда. А Стерн никогда не проговорится, что понимает это и без слов.
– Если я цитирую других, то лишь для того, чтобы лучше выразить свою собственную мысль.
– И в этом нет ничего страшного, Элли. Плохо, если человек вообще не чувствует, – мягко коснулся ее плеча Филипп. – Раз мы ненавидим что-либо, значит, принимаем это близко к сердцу.
Отпускать она умела, потому что другого выбора жизнь не дала. С легкостью отдавала на откуп ветру деньги, значимость которых так и не смогла понять, обрывала ставшие слишком обременительными связи, не оборачиваясь, прощалась с воспоминаниями, что начинали давить непосильным грузом.
Но это новое, едва появившееся чувство отпускать была не готова. И не оттого, что упрямство – второе имя: в сердце, сливаясь с венами, уже пульсировали тонкие корни. Те самые, в появление которых она давно перестала верить.