Раньше я думала, что если умру, то ничего не изменится. И это меня едва не уничтожило. Но теперь я все вижу… – в собственном голосе послышались безумные нотки. – Если я умру ничего не изменится. Все останется, как прежде. И это хорошо! Это замечательно, правильно. Чувствуешь разницу? Понимаешь?
1 Ұнайды
Он всегда любил мир и сейчас со странной радостной обреченностью осознавал, почему готов расстаться с чем угодно ради той, что этот мир хранила в себе. Тот, кто служит неумолимой смерти, полюбил само воплощение жизни. По щелчку, по беззвучной команде, положил на алтарь то, что с натяжкой можно было назвать душой, и ничуть не жалел.
Открываясь ей в темной комнате, понимал, что будет наказан за нарушение правил, но это волновало меньше всего. Куда страшнее оказалось быть изгнанным из ее жизни.
Случайный прохожий мог подумать, что в дом 118 на Грин-стрит переехала давно женатая пара. Но не из тех, что грызлись, выбирая новый ковер. Они были иными. Редкими особями из Международной красной книги, которым удалось не проворонить самое важное открытие в жизни: счастье – это всегда выбор.
Всегда давал ей волю, а уже потом, вздыхая, учтиво извинялся перед красными от злости копами, оставлял шоферам щедрые чаевые «за неудобства» и быстрой тенью проскальзывал в 3А, чтобы проверить, насколько плохи дела соседа, который ему даже не нравился. Она поджигала, он – тушил.
– Об этой помощи ты говорил? – невесело усмехнувшись, Стоун смерила апельсин взглядом. Но все же взяла. – Я думала, с кожурой ты вполне способен справиться.
– Я их боюсь, – просто ответил он, ничуть не изменившись в лице. – Каждый раз, как пытаюсь почистить, сок попадает в глаза. И жжется.
– Надеюсь, что бурбон действительно стоящий. Будь моя воля, – прошептал он в покрасневшее от смущения ухо. – Я бы отвел тебя в более достойное такого туалета место.
– Ты нарочно это делаешь? – прохрипела она, не в силах поднять глаза. – Мстишь мне за сорванный вечер с пастой и вином и сводишь с ума, да?
– Таков был первоначальный план, – проведя теплой рукой вниз по позвоночнику, он остановился на ее талии. – Но ты настолько хороша, что я, кажется, попался в свою же ловушку.
вдруг синяя дверь распахнулась сама. В проеме показалась взлохмаченная русая голова. Сквозь светлые локоны блеснули яркие зеленые глаза, подобно тому, как сияют драгоценные камни на точеных золотых ликах священных идолов, спрятанных в стенах древних храмов. Теперь он понимал, почему люди так и не устали им поклоняться – такой свет любой сочтет божественным.
– Кто сказал «вино»?
– Закажем? – Элизабет поворачивает голову и пристально смотрит на его расслабленное лицо. – Я бы поела у Лоренцо, но уж больно не хочется одеваться.
– И не надо, – легонько коснувшись носа, провел пальцем по скуле, опускаясь к мягким губам. – Оставайся, я схожу. Навынос же можно?
– Можно, – кивнула она, прикрывая глаза. – Но я тебя отсюда не выпущу.
– Значит, будем голодать? – сдерживать улыбку уже не получается. Как не выходит и понять, когда именно наказание стало благословением.
Прижимая в ночи непокорную голову к груди, понимал, что миссия, ожидание которой затянулось на сотни лет, выполнение которой обещало долгожданный покой, провалена с треском. Вдыхая невесомый аромат мяты, вспоминал, когда именно все полетело к черту, потому что был готов поставить тому моменту вечный обелиск. Ибо тот миг был лучшим в жизни.