автордың кітабын онлайн тегін оқу Акварельные кони
Светлана Викторовна Вишнякова
Акварельные кони
Стихи, проза... И всякая всячина
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
Иллюстратор Петр Николаевич Зеленов
© Светлана Викторовна Вишнякова, 2017
© Петр Николаевич Зеленов, иллюстрации, 2017
С возрастом время бежит все быстрей. Ты много умеешь, много знаешь, вместо наития приходит опыт, доведенный до автоматизма. Вместе с ним теряется ощущение новизны жизни. Вернуть цвет, вкус, запах и ощущение фактуры жизни мне помогает книга для того, чтобы она смогла вырвать меня из круговерти повседневности, заставила плакать и смеяться, сочувствовать героям, больше, чем самой себе. Поэтому своих «Акварельных коней» я посвящаю всем хорошим людям, которых встретила на своем пути.
18+
ISBN 978-5-4485-7173-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Оглавление
- Акварельные кони
- Вместо предисловия
- Акварельные кони
- Риторические вопросы
- Из моего окна
- Заклинание
- Есть женщины
- Моей дочери
- Ожидание
- Полуночное
- Журавлик
- Игра в ассоциации
- Волхов
- Луна глядится
- Осень
- Мой вернисаж
- Рафаэль
- Андрей Рублев
- Морис Утрилло
- Марк Шагал
- Нико Пиросмани
- Питер Брейгель
- Несколько слов о связях. мобильных и не только…
- Про любовь
- Недоуменное
- Про страсти
- Время
- Тривиальное
- Весна
- Капля
- Море волнуется…
- Философия травы
- Чужая молодость…
- Ливень
- Осень — кокетка
- Еве
- Снег
- Три ветки
- Анне. Колыбельная осенней ночью
- Осеннее депрессивное
- Слова
- Про Стихиру
- Предвосхищение
- Малодушное
- Праздник
- Проза
- Очень страшная Рождественская сказка-быль
- Сказка о чудесах и разделенной любви Александра и Прасковьи Бестужевых
- Несколько слов о Москве и чудесах
- Несколько штрихов к портрету Минска
- Ненаучный трактат в защиту любви и поэзии
- Сентиментальное путешествие во времени
- Девушка с бегемотом
- О связях родственных и женской доле
- Записки креативной библиотечной крысы
- Библиотекарь, как хорошее вино, чем старше, тем качественнее, или о том, как я выбирала профессию библиотекаря
- Серьёзные Заметки о новом — старом краеведении веселой библиотечной дамы
- К вопросу о генеалогии семьи Бестужевых
Вместо предисловия
Был со мной такой случай. Подхожу библиотеке, а на крылечке стоит пожилая женщина: «Здравствуйте. Я очень люблю ваши стихи. Но сейчас почти ослепла. Не могли бы вы почитать, что-нибудь новенькое?» Я пригласила её. Мы долго общались, в конце встречи она сказала: «Мне нравится, как вы убедительны в своих стихах. Напишите в газете, что поэзию нужно любить. Вас послушают.» Её просьбу я выполнила и написала «Ненаучный трактат в защиту любви и поэзии». Единственное, о чем я жалею, что не расспросила о ней, не записала её рассказов. Простите, меня Валентина Ивановна. Наверняка, Вы были очень интересным человеком с необычной судьбой. Всему виной, мой щенячий эгоизм и ощущение, что жизнь вечна.
С возрастом время бежит все быстрей. Долго думала, почему это происходит и пришла к выводу: ты много умеешь, много знаешь, вместо наития приходит опыт, доведенный до автоматизма. Вместе с ним теряется ощущение новизны жизни. Там где раньше была работа ума и души, остается только «подкорка». Вернуть цвет, вкус, запах и ощущение фактуры жизни мне помогает книга для того, чтобы она смогла вырвать меня из круговерти повседневности, заставила плакать и смеяться, сочувствовать героям, больше, чем самой себе.
Поэтому своих «Акварельных коней» я посвящаю всем хорошим людям, которых встретила на своем пути, с которыми живу и работаю. Прошу принять её, как знак моей любви и благодарности.
Акварельные кони
Мне приснился странный сон. Акварельные рыжие лошади, уронив свои головы и вытянув шеи, пили с листа акварельную реку. Я проснулась со странным чувством тихой грусти. Терпкой, как вкус айвы. В синем сумраке обычного утра во мне переливаются тонкие рыжие шеи, вытянутые от напряжения. В этом напряжении чувствую тревогу. Наконец, решаюсь разорвать это утреннее колдовство. Включаю свет. Лампочка мохнато повисает над головой. И в этом рыжем клубке читаю свою тревогу. Рыжие лошади были нарисованными.
Мой день пришел и ушел, не оставив следа в душе. Я закрываю за ним дверь без благодарности.
За порогом колдует вечерний город. Синь вечерняя, разведенная призрачным светом фонарей.
Дождь косой. Окосел от холода. Ветру хорошо. Забавляется. Проведет мохнатой лапой по струнам дождя-звенит жалобно. То раздует его, как парус. Но город — слишком большая лодка, чтобы ветер мог его сдвинуть. Паруса дождя безвольно повисают. На мокром лице асфальта — грусть. Вместе с дождем он точит слезы. Они собираются в неровности и углубления, образуя моря грусти.
Веткам холодно. Они голые. Стыдятся своей наготы. Зябко жмутся друг к другу. Кажется нет безотрадней зрелища.
Хилым жителям города достались от природы только этот дождь, ветер, ветки. Хочется глотками пить эту грусть. В ней все то, чего нам так не хватает-тишина и спокойная мудрость: грусть для того, чтобы радость стала желанней во стократ.
Теперь я наверняка знаю причину тревоги. Кони, хотя бы во сне, должны быть живыми
Риторические вопросы
***
Красивая женщина улыбнулась,
мне нет до неё дела.
От чего пыль на дороге
заклубилась золотистым облачком?
***
Я гляжу в потолок —
одна большая мысль
во всю голову:
мне — пятьдесят,
а я круглая дура.
Сократ в юбке?!
***
Когда я обрету вечный покой,
Солнце будет упрямо
всходить и заходить…
Интересно, кому повезло больше?
***
Жизнь состоит из пустяков,
мелочей и подробностей…
Блажен кто радоваться им умеет?
***
Прошёл апрель…
а синие вечера так и не наступили.
Может они были,
но не для меня?
***
Газон скосили некрасиво,
трава мертва…
Кому-то утрата?
***
Сирень цветет, как двадцать лет назад
В старинном парке на берегу седой реки…
Так от чего же сердце щемит и щемит
***
Как странно!
грязный мартовский снег
без труда прорастет из земли
невинным зеленым ёжиком.
Нам возвращение свое
нужно пред кем заслужить?
Из моего окна
В мареве апрельского дождя
вытянутые
серебристые тела
фонарных ламп
плывут над улицей
как журавлиный клин.
А журавли
пережидают дождь?
Заклинание
Давай, обида, с тобой побеседуем.
Напрасно ты раздуваешь щеки.
Посмотри на себя — я красивее,
Ведь я не кривлю рта.
Еще я тебя мудрее:
Я точно знаю, я «всегдашняя»,
А ты-только «теперешняя».
Куда же ты, обида, торопишься?
Я не все про тебя рассказала.
Никакая ты не великая,
Можно сказать-небольшая,
А может быть, даже маленькая,
Может, тебя вовсе нет?
Есть женщины
Н. Давыдкиной
Я свои и чужие печали
Нанижу на суровую
нитку судьбы.
Будет совсем не больно
и очень красиво
Как цветное монисто.
Дай мне, Бог,
только нитку покрепче,
Твердую руку
на хитрый узел,
Чтобы они не смогли
раскатиться.
Моей дочери
Звёзды твоих желаний
Пригоршнями падают
В мой август.
Звезды моих желаний
Медленно плавятся
В твой рассвет.
Ожидание
В три сорок
стрелки, как черные птицы,
с надеждой хлопали крыльями.
В половине шестого
беспомощно повисли.
Колченогое время
так-так-так
жалко заковыляло,
не попадая в такт
чуть живому загнанному сердцу…
Душа стекленеет от страха-
вдруг не дождусь?
Полуночное
Мне приснились стихи
Они были бессловесные
Сердце так и таяло в груди…
Они были не мои.
Мне приснилась любовь
Она была бестелесная,
Но сердце так и рвалось из груди.
Она была не моя.
Мне приснилась моя жизнь
Она была безталанная
А сердце стучит:
Может она не твоя?
Журавлик
Птица моего вдохновения
Смотрит на меня круглым
Глазом, склонив голову набок.
Не печалься,
Я тебя не держу.
Ты ведь не какая-нибудь
«Синица в руках».
Улетай.
Я не смею тебя ни о чем просить.
Игра в ассоциации
Посвящается В. Антипину
Последняя электричка,
нервно передернувшись на стыке,
скрылась из виду.
Я закрываю глаза
и вижу зеленую гусеницу.
Волхов
От Ильменя до Ладоги
Огромной серебристой рыбой,
Как послание древней ведуньи,
Поспешает не торопясь
Волхов седой.
От Ильменя до Ладоги-
Лишь древние камни ему родня.
Невозмутим, как мудрый человек,
Чист, как слеза времени.
Подумаешь, тысяча-другая лет.
Это ведь у людей короткий век.
От Ильменя до Ладоги…
Луна глядится
Луна глядится в зеркало
асфальта
Чернильным бархатом
обтянут небосвод
Дождь, второпях
Стежком «вперед иголку»
Печальную картину
мира шьет.
Осень
Ледяного молока туман
вдоль реки
кровь осин бинтовать
безуспешно пытается.
Облетит на землю листва
и на ней — с Покрова туман
бесконечную зиму
снегом промается
Мой вернисаж
Рафаэль
У юной мадонны
Нежная улыбка и грустные глаза.
Она шагает по облакам,
прижимая к сердцу
голопузого младенца-
Бога-сына.
Я смотрю на нее
и думаю:
Что же было вначале?
Андрей Рублев
Мир полон красок,
Все зеленое, желтое, синее,
Как у сумасшедшего
Ван Гога.
Лишь иногда,
тоской по божественному
Полоснет по сердцу
ультрамарин
Среди грозовых туч.
Не оттого ли,
Три ангела
в ультрамариновых одеждах,
над чашею золотою
наклонясь
Живут средь нас века?
Не оттого.
Канон всему причиной.
Кто выдумал
Канон?
Морис Утрилло
На кривых улочках Парижа
у Мориса Утрилло
ветер рвет со стен обрывки газет
и мое сердце.
Они трепещут на ветру,
не давая забыть, что все проходит,
как стерлась от дождя и времени
улыбка розовощекого циркача
на старой афише.
Марк Шагал
Вдыхая и посмеиваясь,
с кистью наперевес
Марк Шагал летит над землей.
Бог вложил в мою руку перо,
а в немощное тело-
бессмертную душу,
чтоб-в который раз-
я могла удивиться,
как мир велик и прекрасен.
Воспарив над квадратом стола,
я летаю туда-
куда Марк Шагал не летал.
Нико Пиросмани
Простаку Пиросмани
все нипочем.
Нет ли денег,
холста
или счастья.
На клеёнке
он нарисует
красивых наивных зверей
и счастливых
влюбленных людей,
готовых друг с другом
брататься.
Питер Брейгель
Мы бедные слепцы.
Не знаем, откуда пришли.
Не знаем, куда придем.
Улыбка блуждает по нашим лицам.
Наш проводник — надежда.
Несколько слов о связях. мобильных и не только…
П. Зеленову
«Моя любовь со мной»
— поёт молодая африканка.
Черное блестящее тело
извивается в такт музыке.
Прихожу в себя.
Молодая африканка исчезает.
Она — рингтон.
Панически шарю в темной утробе сумки.
Наконец вылавливаю
скользкое тщедушное тельце телефона.
Негритянка замолкает.
Человек на другом конце мобильной связи
потерял терпение.
Ищу пропущенный звонок.
Зеленая кнопка дает добро.
Акаюший голос московского интеллигента.
Тягучий, как свежий мед:
сколько не поднимай ложку вверх,
желтые капли падают на подбородок
и в вырез платья,
заставляя вздрагивать.
От волнения плохо разбираю слова.
Понимаю только одно.
На другом конце провода
меня не только слушают, но и слышат.
Бог, целуя нас в макушку,
вменил нам в обязанность
в обшарпанной обыденности
серой мути повседневности
разбирать,
порой едва различимые,
знаки поэзии.
Про любовь
В. Левину
Кто сказал,
что тоска зеленая?
Она цвета венозной крови:
Густая и темно-красная.
Ты ушел навсегда.
Не понять. Не оплакать.
Запер белую птицу
моей глупой души
В черную клетку
жизненных обстоятельств.
Ключ от неё
я тебе насовсем отдала.
Недоуменное
Друг мой!
Я боюсь заблудиться,
когда простив тебя,
в который раз
я отправляюсь в дальнюю дорогу:
иду на компромисс с самим с собой.
Не посылай меня так далеко.
Я могу не вернуться.
Про страсти
Пока мы громко кричали,
картинно ломая руки,
безмолвно глаза закрыла,
отпустив наши души на покаяние,
любовь покинула нас.
***
Ты плохой игрок,
коль не понял, что не шваль я,
а дама козырная.
Жаль. Теперь-
не в твоей колоде.
Время
Ночь-
бессонница
нелепица.
День не клеится,
не лепится.
Утекает сквозь
белые пальцы тоски,
сочится по капле-
Время.
Кончается день.
Кончается год.
Кончается век.
Тривиальное
Все чаще впадаю
в грех уныния
И без того короткий день
размениваю мелкою монетой
случайных встреч
незначащих улыбок
досужих разговоров.
Себе оставлю ночь
с ледяными от тоски по несбывшемуся
пальцами у раскаленного виска.
Весна
Ветер, как молодое вино,
бродит в трех тополях
под моим окном.
Я стою на кухне в халате
острым ножом взрезая
нежно-лиловый шелк кальмара
Мне нет никакого дела,
что за окном отцветает май
Капля
Капля, чуть помедлив,
устремилась вниз,
чтобы, последний раз,
блеснув на солнце,
пропасть в талом снегу.
Хоть и короткая — едва ли
самая бездарная судьба.
Море волнуется…
Ветер — забияка шаловливо
Треплет волны Финского залива.
Волны возбуждено и спесиво
Лижут берег Финского залива.
Философия травы
Я — трава
очень зелёная.
Я имею место быть
между синим небом
и жирной землёй.
Мне нет никакого дела,
до философии,
политики,
религии.
Я имею место быть.
Чужая молодость…
Чужая молодость
на звонких каблучках
промчалась мимо,
скрывшисьв сумрак ночи.
Взгрустнулось…
В поле горький, колючий осот
пахнет мёдом к исходу
цветущего лета.
Ливень
Чахлое дитя города
я пыталась сбежать
от летнего ливня.
Но у него слишком длинные ноги
и упругие обжигающие ладони,
сбивающие с ритма.
Дождь меня обогнал.
Даль чиста.
Я, как детстве,
средь лужи босая.
А сомненья мои и печали
темно-синие лужи
качали.
Осень — кокетка
Е. Михайленко
За окном красивая осень
разлеглась
кленовыми листьями
в лужах
всегда модного цвета —
мокрого асфальта.
Ах, осень — кокетка!
Еве
Снежинки обреченно,
как мотыльки на свет,
летят к земле.
Глупо горевать.
Наступление зимы
неизбежно.
Снег
Очень хотелось
первого снега,
яркого, белого
до ломоты на зубах.
И, когда он пошёл,
так некстати,
крупными хлопьями
на ещё зеленую листву,
таял в воздухе,
не долетев
до лоснящегося асфальта,
стало чего-то жаль.
Снег первый,
снег последний?
Три ветки
В вазу из глины
поставлю
три нежных ветки
едва опушённой
зелёной
лиственницы.
Пусть греют душу.
Ветка — Земле,
ветка — мне,
ветка — небу.
Анне. Колыбельная осенней ночью
Одинокой
промозглою ночью,
когда
беззвёздное небо
цвета линялого ситца,
одинокая злая луна —
окровавленный
рыбий пузырь,
поплотнее закрою окно
тяжёлою бархатной шторой,
лёгкою синей косынкой
лампу завешу,
чтобы Солнце моё
невзначай
не проснулось.
Осеннее депрессивное
Я чернильница — непроливайка,
Ванька — встанька
С нарисованной улыбкой.
Рутина и невезение
неизбежны в моей жизни,
как зима
или понедельник.
Полежу на диване,
отвернувшись к стене,
ковёр
порассматриваю.
Как советовал
личный психиатр.
Слова
Слова, как слепые котята
Тычутся мне в ладони,
Царапают моё сердце,
Умоляя о красоте и гармонии,
прося защиты от беспорядка.
Я беспомощно опускаю руки,
Пристыженно опускаю глаза:
В моей душе нет порядка,
Только боль и разочарование.
Про Стихиру
Стихира —
читай поэзия,
конечно, смешная игра,
но даже самый
бездарный из нас
ставит на кон в ней
ни больше ни меньше —
бессмертную душу.
Предвосхищение
Тесно стало душе
в бренном теле.
Чувствую —
белые крылья режутся
меж двух тонких лопаток.
Больно. Сладко.
Это просто…
оркестр настраивается.
Малодушное
Что греха таить,
в нашем маленьком городе,
где все разговоры только о деньгах,
где жизнь глупее театра абсурда,
скучнее романов Анатоля Франса,
странно писать стихи,
еще безысходнее их не писать…
Праздник
Т. Гриценко
Серые будни
словно пригоршня
выжатых тюбиков
масляной краски.
Засучу рукава,
кистью волшебной
палитры коснусь.
На холсте повседневности
нарисую
в полумраке еловый запах,
красный бархат
томного танго,
золотую кожуру мандарина,
едва намечу
пузырьки
в хрустальном бокале.
Голова пойдет кругом
от счастья.
Видишь, праздник
своими руками —
это возможно!
Проза
Очень страшная Рождественская сказка-быль
Было это в приснопамятные 90-е годы. В одной деревне Ленинградской области жила женщина. Ладная, складная, все у неё получалось на раз. Звали её Ксенья. Ксюша — юбочка из плюша, как пели в сельском клубе на дискотеке. Работала она бухгалтером в совхозе. Была замужем за разбитным красавцем, любимцем деревенских девок. Даже детей она родила, как полагается: сначала нянька, потом лялька. Леночка и Алёша. Славные ребятишки. Спокойные, смышленые. Белоголовые, голубоглазые — и в мать, и в отца. Многие ей завидовали. Жизнь есть жизнь. Не всегда все гладко складывается.
Не успели сельчане опомниться, как совхоз развалился. Негде стало работать. Одна надежда на огороды. Мужики в город подались работу искать. А бабы с детьми — в деревне горе мыкать. Сначала у Ксюши все хорошо было. Муж ее приезжал из города с деньгами и с подарками. Дети вечером в пятницу встанут у окошка и ждут, когда на дороге папанька появится. И выбегают его встречать. Тяжело Ксюше без мужа, но притерпелась. Однажды студеным декабрьским вечером не дождались они своего отца. В понедельник собралась Ксюша в город. Сердце беду почуяло.
Пришла в общежитие завода, на котором муж работал, а там говорят — зарезали вашего мужа в пьяной драке. Денег, которые у неё остались, только и хватило, чтоб мужа домой привезти, похоронить и поминки справить. А еще надо детей кормить. Так ей черно на душе, хоть в петлю лезь! Чтоб хоть как — то боль в груди унять, хлебнула Ксюша из бутылочки, что с поминок осталась. Вроде чуть потеплело в груди, расплакалась она, детей крепко обнимает и приговаривает: «Как же мы теперь жить-то будем!». А дети, как два воробушка, прижимаются к ней и тоже плачут. Так они и уснули на диване, обнявшись.
Зима выдалась суровая, снежная. Избы в деревне чуть не под крышу заметало. Пока Ксюша по дому крутится, то вода, то дрова, то помои, то снег чистит — ничего. Душа, как замороженная, молчит. А как наступит вечер, хоть волком вой. Ксюша к бутылочке и приложится. И вроде, как отпустит. И так каждый вечер. С каждым разом всё больше и больше надо хлебнуть. Давно уже самогон, наваренный на поминки, кончился. Стала Ксюша по соседкам бегать самогон покупать. А соседки не гнушаются вдовьего рубля. Никто не сказал: «Хватит, Ксенья. У тебя дети. Могут ведь сиротами остаться».
Все трудней ей стало вставать по утрам, пока из бутылочки не хлебнет. И в делах не такая ухватистая стала. Зарос огород, дети некормленые днями, а на бутылку ей надо, вынь и положь! Выпьет, повеселеет, оглянется вокруг — в доме грязь, немыто, не топлено. Хорошо, дети в интернате при школе живут. На рождественские каникулы приехали. Обнимают её, мамочка, родименькая не позорь нас, не пей больше. А Ксенья уже с собой не справляется. Понимает, что жить так нельзя, а по другому — не может.
Дело к Рождеству, в доме ни подарков, ни ёлки. Выбежала в сени, схватила веревку и давай к матице прилаживать. Повешусь, чтоб детей больше не позорить, думает. А сзади — Алёша: «Мамочка, ты что тут делаешь?» А Ксенья ему: «Качели лажу!» А Алеша ей отвечает «Какие качели мамочка, холодина в сенях». Стыдно стало Ксенье. Представила себя с вываленным синим языком. Вернулась в дом. Успокоилась она немного, хлебнула из заветной бутылочки и говорит: «Пойду я в лес дров привезу, в доме не полешка».
Заплакали Леночка с Алешкой: «Куда ты, на ночь глядя, смотри какой мороз заворачивает?» Но с подвыпившей бабой разве сладишь? Оделась Ксенья, взяла санки и топор и пошла к лесу. Остались дети в непроглядную тьму смотреть. Ветер в трубе воет, поднялась метель. Мороз крепчает.
А Ксюше — море по колено. Идет и думает: «Не вернусь домой, жить так больше не хочу, замерзну где-нибудь в дороге». И так ей хорошо, легко стало от принятого решения. Привалилась к одинокой березе на юру и потихоньку в снег сползать стала. Снег белый, пушистый, так и манит к себе. Глаза сами собой закрываются. Смежила она веки. Прямо из метели, не касаясь земли, женщина в ветхом плаще к ней подошла и говорит: «Что же ты, Ксеньюшка, деток своих бросила? Как же они по чужим людям горе мыкать будут? Очнись, бросившему детей своих, не видать царства небесного.» Сбросила Ксенья с себя дрёму, чувствует, что ноги уже нейдут, застыли. Двинуться не может, а щеки и нос уже отморожены» Дотронулась до нее женщина из метели и говорит: «Не можешь идти, ползи, знай, что дети без тебя пропадут. И пить бросай. Ты уж на самом краю стоишь». Откуда и силы взялись у Ксеньи. Встала на ноги и пошла. Метель дорогу заметает, а женщина плывет над землей, ей рукой машет, дорогу показывает. К полуночи Ксенья до дому добралась, правда лицо и пальцы на ногах отморожены. Боль такая, не высказать. Зашла в избу, а дети обнявшись спят. Алешка бормочет что-то во сне, прислушалась — маму зовёт.
Опустила ноги в холодную воду, стали они отходить, и в голове проясняться стало. Оглянулась на свою жизнь, все внутри аж похолодело. Вот баба накуролесила! Чуть сама жизни не лишилась и детей сиротами сделала. Наклонила горестно голову, а на груди у неё образок висит маленький Ксеньи Петербуржской. Вот оказывается кто её спас!
После праздника собрала она детей и уехала в город. Устроилась на заводе сначала подсобной рабочей, потом учетчицей, а потом и бухгалтером. И как бы трудно и грязно не работала, водки в рот не брала больше. На лице небольшие оспинки от обморожения на память остались. И все у неё, как по маслу пошло. Леночка учительницей стала. А Алешка врачом. Седьмого февраля они все вместе на могилу к Ксенье Петербуржской ходят, благодарят её и просят благополучия
Сказка о чудесах и разделенной любви Александра и Прасковьи Бестужевых
Дворянка Новоладожского уезда Санкт-Петербургской губернии статская советница Прасковья Михайловна Бестужева застыла у окна своей опустевшей гостиной. В голове — рой невесёлых мыслей. А откуда весёлым-то взяться?
Вот и встал Волхов. Как и полагается к Михайлову дню — именинам папеньки, царствие ему небесное. Санный путь открыт. Усадьба продана. Картины, книги и даже рояль для Машеньки с Олей погружены на сани. Крестьяне отпущены на волю. Вот видишь, милый друг Александр, волю я твою выполнила. Тридцать четыре души. Хотя деньги, продай я их, были бы не лишними. Да и старшие сыновья в письмах твердят: продай усадьбу. Так и пишут: «Она нас всегда только разоряла». Можно ехать в Москву. Просить высочайшего соизволения уехать к детям в Сибирь, в Селенгинск.
Мороз разрисовал узорами окно гостиной. Зимнее утреннее солнце весело пускает зайчики по голым стенам. Ах, как сердце сжимает. Что же так сердце сжимает? Как быстро прошла жизнь. Последний раз взглянуть через замерзшее окно на Волхов. На виднеющуюся с того берега деревеньку Кириши, на поднимающийся кверху дым от изб. Как и прежде по-черному топят. Сколько воды утекло в Волхове с тех пор, как я пришла сюда молодой хозяйкой? Николенька за юбку держался, а Елена на руках у няньки. После долгого пути из Санкт-Петербурга по Неве, по Ладоге, по Волхову. Было начало мая. Жизнь казалась бесконечной, хоть и непростой, но такой счастливой. И главное счастье в ней — был ты, сердце моё, Сашенька. Один свет в окне. Счастьем было пойти с тобой даже на позор. Ведь Николеньку я родила тебе невенчанная, без родительского благословения. А мальчик получился действительно золотой. Рыжеватый и в конопушках. Приятели до сих пор его зовут «золотое сердце». Федосей Терентьевич — свекор смягчился, увидев его. Дал разрешение на брак. Но так до конца сына не простил за своеволие. Кровь новгородских бояр не дала. Или спесь? В усадьбе никогда не появлялся. Так и выросли внуки, ни разу не увидев деда. Нехорошо. Как нехорошо. Я — причина разлада в семье. Одно только оправдание всему: та несокрушимая любовь, которая была между нами. Ах, как сердце жмет. Видно скоро мы с тобой Сашенька на небесах встретимся. Устала я без тебя, ох как устала. Тридцать шесть лет прошло, как ты оставил меня вдовой. Как ни было трудно, дети выросли: пятеро сыновей и три дочки. Ни чем я помочь им теперь не смогу. Саши и Пети давно нет. Старшие: Николай и Михаил в Сибири. Павел женат неудачно. Детей нет. Девчонки при мне. Бесприданницы и сестры государственных преступников. Кто их замуж возьмет? Хочется увидеть своих мальчиков напоследок. Дороги ко мне им нет. Вечное поселение. И то сказать, государственные преступники. Бунт нехорошо. Своим бабьим умом это я понимаю. Но если в этом принимали участие мои мальчики, для которых дворянская честь и служение Отечеству превыше всего, значит, это был не просто бунт. Солдат, расстрелянных на площади и утонувших в Неве в тот проклятый декабрьский день, конечно, жаль. Поминаю их в молитвах ежедневно. Может смогу этот сыновний грех замолить. Государь пообещал пустить к моим сыночкам. Вот потому и продала родовое гнездо «выведенных» новгородских бояр. Прощаюсь со всем плохим и хорошим, что было здесь в усадьбе. Уезжаю в далёкую неведомую Сибирь.
***
Какая девушка в тринадцать лет не мечтает о чуде? Вот проскачет по мощеной Наровской улице всадник на быстром коне и остановится возле Прасковьюшкиного дома. Бравый офицер-красавец. Заметит он в окошке Пашеньку. Пленится её красотой навеки, попросит у её родителей благословения и увезёт в Санкт-Петербург. Заживут они ладненько, деток нарожают, станет она в доме полноправной хозяйкой. А папенька с маменькой будет на Пасху и Рождество приезжать, гостинцы привозить и внукам своим умиляться.
Прасковья — дочь Михайлы — наровского мещанина. Девушка бойкая, веселая, работящая, тринадцати годов отроду, любимая и балованная родителями. Русые волосы с весёлой рыжинкой. В домотканой юбке, белом фартуке и белой косынке на шее.
Нарва хоть и русский город, а порядки в нем до сих пор немецкие. Паша даже в школу немецкую ходила, благо она на соседней улице. Отец настоял. Нравится ему, как немки дом ведут.
Голубые глаза слегка в зелень, смотрят приветливо, по-доброму, если конечно, не затянуты поволокой, когда она, уперев ручку под щёчку, скользит глазами по Наровскому замку, Длинному Герману, мечтает о своей счастливой будущей жизни, как сейчас. Зазвенела под копытами всадника мощеная улица. Прасковья сбросила дрёму. Может, вот оно счастье? Нет. За всадником загрохотали телеги. Опять из Наровского порта раненых везут. Война со шведами. После морских баталий в Нарву не раз привозили раненых моряков. Покойник? Любопытство пересилило страх. Девушка выскочила на крыльцо чистенького, крепкого родительского дома. Всадник спешился возле крыльца. Остановилась и телега. На ней замотанный в кровавых тряпках лежал морской офицер. Молодой ли, старый, не ведомо. Лица не видать.
— Красавица, зови хозяина! Постояльца пусть принимает!
Прасковья метнулась в дом.
— Папенька! Раненого привезли на постой, не жилец видать. Весь в кровище!
— Цыц, девка. Вот напасть, — отец огладил шкиперскую бородку. Справный Михайлов дом часто привлекал внимание проезжающих. Вышел на крыльцо. Старые знакомые. Моряки Кронштадской эскадры, не раз квартировавшие у него за эту зиму.
— Михайло! Принимай постояльца.
— Хорош постоялец. Того и гляди, Богу душу отдаст. Белей полотна. Одежда от крови набухла. А мне вы за него шкуру спустите?
— Спустим. Это поручик артиллерии Бестужев. Щепой во время боя пол головы снесло. Хотели за борт. Да матросы не дали. Говорят, похороним по-христиански. Уважают сильно. А на земле оказалось — живой!
Артиллериста Бестужева Михайла знал хорошо. Не раз водил лоцманом корабль от Нарвы до Балтийского моря и обратно, на котором служил Александр Федосеевич. Случалось с ним и разговаривать. Не было в нем дворянской спеси: не чинился, на равных разговаривал как с матросом, так и со шкипером.
— Александр Федосеевич! Голубчик! Эх, война! Когда же ты кончишься проклятая. Несите в баню. Прасковья! Скажи матери, чтоб приказала баню топить. Да готовьте полотно. А денщик пусть за доктором бежит.
Всё зашевелилось. Послеобеденной дрёмы, как не бывало. Из окон бани (по черному топиться), стоявшей на берегу Наровы, повалил дым. Денщик Бестужева — Фёдор, хорошо знавший уездный город, побежал к старому немцу-лекарю, жившему в центре города против ратуши. Прасковья помогала матери теребить сундуки, доставать самотканое льняное полотно. При лучшем раскладе, пошло бы Пашке на приданое, а теперь вот — на бинты.
Когда пришел аптекарь, все было готово. И воды вдоволь, и бинтов.
Прасковья увидела раненого офицера, только тогда, когда переодетого и перебинтованного его перенесли в дом. В Пашкину светлицу. На высокого ладного офицера Бестужева Прасковья не раз заглядывалась, но он и головы не поворачивал в её сторону. Малолетка. Ну и где она будет спать, как крестьянка на полатях?
Кончился май. Отцвела сирень в палисаде. Пришло капризное лето. Только покажется солнышко, налетит ветер с моря, принесёт стадо тучек, которые тут же прольются дождем. Прасковья вместе Фёдором самоотверженно ухаживала за раненым офицером. Сначала потому, что папенька приказал и, чтоб скорей светлица освободилась. А потом… А потом он ей понравился.
Первое, что почувствовал Александр, очнувшись — нестерпимую боль, рвущую на части голову. И прежде, чем опять тяжело забыться, увидел два зеленых испуганных и сочувствующих девчоночьих глаза. Потом они долго плавали в его кроваво-красном кошмаре, как две зеленых звёздочки, которые он пытался прикрыть своей ладонью, но раскаленное марево колыхалось, то наступая, то отдаляясь, делая их недосягаемыми. Казалось, дотронься он до них и все станет хорошо. Прекратится боль и исчезнет марево. Он кричал и пытался поднять руку, но руки не слушались, рот не раскрывался. Боль терзала все тело, а две маленькие звёздочки беззащитно плавали в гиене огненной. Но не гасли.
Швы, искусно наложенные аптекарем стали затягиваться. Молодой организм с Божьей помощью победил лихорадку. Придя в себя окончательно, Александр обнаружил, что рот у него не раскрывается, потому, что челюсть туго подвязана платком. На его вопрошающий взгляд, верный денщик пояснил, что в бою, отлетевшей щепой ему разворотило челюсть. Первое что он подумал: умру не целованным. Зеркало услужливо отражало отекшее лицо в разводах синих, зеленых и желтых кровоподтёков. Два уха белого бабьего платка торчали на макушке. Да-а-а. Хорош. Ничего не скажешь, да и не вымолвишь. Даже если б захотел. В комнату заглянула девушка — хозяйская дочка Пашенька. Ему стало ещё обидней, что умрет он не целованным, именно, этой девушкой. Высокой, статной, зеленоглазой, с завитками русых волос, своевольно выбивавшимися из туго заплетенной косы. От этих мыслей, Александр покраснел до корней волос, как это могут только рыжеватые веснушчатые люди. Но на разбитом лице всё равно ничего не видно. Нет худа без добра. Но девушку тоже смутил его взгляд. Конечно, молодой поручик, хорош собой, но сейчас, ни за что не догадаешься. И беспомощен, как младенец. Встать не может, кормит его Фёдор через соломинку. Вот и сейчас Прасковья принесла чашку куриного бульону, который в народе всегда считается главным лекарством. Поставила на стол поднос и упорхнула, как майский ветер.
Бестужев хорошо был знаком с отцом девушки. Михаил-лоцман. А лоцманы народ особый. Хоть и звания они мещанского, но для капитана корабля — слово лоцмана закон. Примерно, полсотни миль по норовистой Нарове от Балтийского моря до Наровского порта. Чтобы провести корабль по этому пути нужно быть мастером своего дела. Учатся этому с малолетства — от отца к сыну. Потому, есть у шкиперов собственная гордость. И Пашеньку он не раз видел. Но как-то было не до девиц. Война. Швед прёт прямо под Петербург. А для дворянина и офицера защищать Отечество — главное дело. Александр закрыл глаза. Но на ум шли не воспоминания о тяжелых боях с грохотом пушек и визгом картечи. Перед глазами стояла Пашенька. Молодое, крепкое тело, румянец во всю щёку, завитки непослушных волос за ухом. Александр даже разозлился на себя: в зеркало себя видел, встаёт с трудом, голова кружится, поесть сам и то не может — Федор через соломинку кормит молоком да бульоном… Что за наваждение? Но жить хочется, как никогда. И любить. Жениться и завести детей. Рыжих мальчиков и зеленоглазых девочек. Грёзу прервало легкое касание. Александр открыл глаза. Девушка из его сладкой дрёмы, склонившись над ним, поправляла повязку на голове. Она так была увлечена делом, что вначале не заметила, что на неё смотрят. А когда заметила — отпрянула, взмахнув руками, как вспугнутая птица крыльями. Александр схватил девушку за руку и приложил ко лбу. Рука была теплой и мягкой, как у маменьки. И как когда-то в детстве, Саша зашептал, пытаясь шевелить губами: «У кошки боли, у собаки боли, а у Шуриньки не боли». Так лечила его маменька в детстве от синяков и шишек. Прасковья замерла, безуспешно пытаясь понять, что хочет сказать бедолага. Легонько высвободила руку и скрылась за дверью светелки. С этого маленького происшествия Прасковья стала искать повод прийти в светелку. Да, его особо и искать не приходилось.
Денщику Бестужева — Фёдору по душе пришлась добровольная помощница: ловкая, быстрая и веселая. Видел он, как оживает барин при виде девушки, как загораются его глаза. Знал он, что может это означать у двух молодых людей. Но даже и в голове не держал, что это может кончиться так серьёзно. Пашенька девушка хорошая, но господину неровня. Барин, хоть и беден, но родовит. Прасковью предупредил: «Ты девка, знай край, да не падай. Если что, барин на тебе никогда не женится. Новоладожские дворяне бедны, но спесивы. Из новгородских посадников род ведут. Им девок портить, не привыкать». Но при каждом удобном случае старался оставить их одних, знал, что женская ласка, порой, бывает лучше любого лекарства.
Действительно, барин поправлялся не по дням, а по часам. Стал самостоятельно вставать. Слава Богу, руки — ноги целы. Только говорить и есть ещё не может. Синяки, ссадины прошли. Стали видны голубые глаза, как море в ясную погоду, отрасли волосы, срезанные после ранения. Молодец, хоть куда. Да ещё и герой! За смелость в морском бою произведён в поручики. С такими трофеями завоевать сердце девичье в один миг. И когда, наконец, оправившись от ранения, Александр отправился на вновь на военную службу, на берегу в Нарве его ждала и молилась за него Пашенька. Потому, наверное, за полтора года из боёв со шведами Александр вышел цел и невредим. Хотя вел себя геройски, во всех переделках его артиллерия била точно. Адмирал Чичагов отметил, война со шведами была выиграна в июне 1790 года, благодаря точной и слаженной работе артиллеристов.
По окончании войны Бестужев собрался в Петербург и твердо решил взять Прасковью с собой. Как не плакала, и не умоляла его дочь, Михайла был не преклонен. Позорить любимую дочь и отдавать её невенчанную, он не собирался. Мы предполагаем, а господь располагает. Не учел он одного. Браки совершаются на небесах.
Так что к именинам папеньки — Михайлову дню сюрприз удался: пузо у Пашеньки полезло к носу. За что любимица была таскана за косу, бита, но не до смерти и спроважена жить в кухню со строгим приказанием кухарке оттуда её никуда не выпускать. Конечно, девка виновата сама — нечего перед носом у барина юбкой вертеть. Но и с Александром Михайла решил поговорить. Подспудно надеялся стать его тестем. В очередной приезд Пашенька его не встретила.
— Михайла, а где твоя дочь?
— Сукин ты кот, Александр Федосеевич! Ещё спрашиваешь. Зачем девку обрюхатил? Что я с ней делать буду? Хоть из дому выгоняй. Позора не оберешься. Никому не докажешь, что девица, хоть всех кур в курятнике перережь.
— Пусть куры живут. Неладно вышло, что не попросил у тебя благословения сначала. Я Прасковью люблю и готов на ней жениться. Благословишь?
— Я то благословлю. Да ведь Федосей Терентьевич вряд ли. Крут и спесив. Отца ослушаться грех. Лишит наследства.
— Может упрошу. Наследством я не очень дорожу. Я ведь давно на жалованье живу. И на семью смогу заработать. Но хочется, чтоб по-христиански. С родительского благословения. Я уж и письмо в Сольцы отправил.
— Ну коли так, другое дело. Эх, молодо-зелено. Чтоб, и в правду-то, по-христиански.
Но домашний арест с блудницы снят не был. Не хватало, чтоб ворота дёгтем соседи вымазали. Вскорости пришёл ответ из Солец. Отец огорчался ранению сына, жаловался на всегдашний недород и болезни маменьки. И ни слова про просьбу о женитьбе Александра. Это настолько не укладывалось в голове старшего Бестужева, что и писать об этом он не счел нужным. Такой поворот дела Александра удивил. Он ждал проклятий, получил же полное небрежение его просьбе. Хорошенько подумав, решил не обижаться и отправил письмо ещё раз, как подобает хорошему сыну благословить брак. Но ответа не получил и на сей раз. Приближались Святки. Кроме офицерского багажа и денщика Федора уезжала из родительского дома, не тайно, но и без особой огласки, и заметно округлившаяся к тому времени Прасковья, любимая дочь шкипера Михайлы. Что ждало её в Петербурге счастье или позор, одному Богу ведомо. Но верила она своему Сашеньке безгранично и безропотно сноси-ла двусмысленность своего положения, не докучая любимому своими стра-хами и ненужными просьбами. А веселым и добрым характером разгоняла кручину над его головой.
Поселилась молодая пара на Васильевском острове. Поближе к Гавани. Александр продолжал служить во флоте. Аккурат к Пасхе, 15 апреля Прасковья родила замечательного мальчика. Крепкого, рыжеволосого.
Федосей Терентьевич, приехавший погостить к сыну на праздники, умилился. Видно давно жидкую боярскую кровь нужно было разбавить здоровой кровью простолюдинки. И коли, уж, Бог дал такого богатыря в наследники, грех от него отказываться. И когда пришло время крестить Николеньку, сначала были обвенчаны за небольшую мзду и благодаря соседскому благорасположению отцом Василием, родители мальчика. Так Прасковья Михайловна из мещанки превратилась в дворянку — госпожу Бестужеву. Жили молодые в любви и согласии, и с Божьего позволения родила Прасковья пятерых мальчиков и троих девочек. Родители Александра вскорости умерли, оставив в наследство небогатую усадьбу в Сольцах в Новоладожском уезде, куда каждое лето Прасковья Михайловна отправлялась с детьми.
Хозяйкой она слыла отменной. Несмотря на небольшое жалованье мужа умудрялась содержать гостеприимный дом, который собирал за столом людей знатных, образованных, талантливых, самых передовых взглядов всего Петербурга. А те в свою очередь, дивились её, не по летам, мудрости, и чувству собственного достоинства. Бестужевский кулич даже вошел в поваренные книги того времени.
Не теряла она чувства собственного достоинства, когда Саши не стало. Когда из казенной квартиры попросили. Выручил опять сосед отец Василий. Приютил. Всех выучила, как полагается дворянским детям. Но тогда уже подрос и окончил Морской корпус хороший помощник — старший сын Николай, который и умом и статью пошел весь в отца. Такие дети только от большой любви бывают.
История любви и жизни Прасковьи Бестужевой — настоящая сказка с хорошим концом. Ведь все сказки заканчиваются свадьбой. Что случается после свадьбы — это совсем другая история. Суждено этой сказке сбыться благодаря её любимому наиблагороднейшему из людей — Александру Федосеевичу Бестужеву. Именно эту сказку и лелеяла в душе Прасковья Михайловна, стоя у окна гостиной, проданного ею дома — родового гнезда бедных, но знатных дворян Бестужевых, роду которых, со смертью её внуков, которых она так и не увидела, наступил конец.
Так, о чем это я? Настоящая любовь есть, и чудеса есть, но случаются они только с людьми, честно заработавшими их благородством души.
*А.Ф.Бестужев (1761 — 1810) морской офицер, русский просветитель, автор трактата «О воспитании», секретарь Академии Художеств при АлександреI, отец декабристов братьев Бестужевых.
**П. М. Бестужева Нарвская мещанка, мать декабристов братьев Бестужевых.
Несколько слов о Москве и чудесах
Искать в Москве что-либо — дело неблагодарное. Тактика двадцатилетней давности — спрашивать у старушек и милиционеров, не срабатывает. Музей Рублева? Музей Древнерусского искусства? Андроников монастырь? На все круглые глаза. Две восточные красавицы, торгующие зеленью у метро «Площадь Ильича» показывают: вот по этой улице есть красивый собор. Вот вам и «понаехали». Кто, куда и когда? Может в 1147 году?
Улица Рублева. Широкая, равнодушная, пугающая, как стеклянная река. Подивился бы великий молчальник. И вдруг — Андрониевская площадь. Сквер тихий, благостный. Рублев на постаменте. На Солоницына не похож. А жаль. Несколько поколений представляют его по фильму Тарковского.
На воротах Андроникова монастыря радостное объявление: большая часть экспонатов на выездной выставке. Не думай о том, что потерял. Думай о том, что можешь обрести.
Двадцать пять лет я шла сюда. Сквозь собственную физическую и духовную немощь, суету сует, безденежье. Ну вот шла, шла и пришла. Пришла на свидание с умным и добрым мужчиной — Николаем Мирликийским, которого у нас в народе зовут Николаем Чудотворцем. Не с ним, конечно, но для меня — дамы экзальтированной — это одно и то же. Дожив до внуков, хочу спросить у него: бывают ли чудеса? Он точно знает. Ведь на западе его зовут Санта Клаусом. Именно от него ждут чудес на Рождество по всему белому свету.
Здесь, в музее Древнерусского искусства имени Андрея Рублева, хранится икона XIII века Новгородской школы с ликом Николы. Все иконы по Канону пишутся. Значит, все они должны быть одинаковыми. Нет. Новгородские, московские, сольвычегодские Николаи — разные. Безымянные иконописцы (не они пишут — Бог) по канону и собственному разумению, не меняя цвета и формы вкладывали в них собственную душу. И все иконы получались разными, со столь мощной энергетикой, что перепутать их невозможно. Кто видел, к примеру, фрески Феофана Грека в Новгороде, глаза его святых будут глядеть в душу всю жизнь. Так и с этой иконой у меня.
Чудеса. И музей открыт, и я дошла, и Никола Мирликийский не уехал в Нижний Новгород. Склоняюсь над старой лиственничной доской, упрятанной в стеклянную витрину. Я не знаю имени автора, как и положено. Знаю только, что жил он в Новгороде в XIII веке. Именно его рука аскета, наполняясь божественной силой, мазок за мазком смогла донести до меня великую духовую силу, переданную Богом для возлюбленных чад своих, созданных Им по образу и подобию Своему.
Смуглокожий, просоленный ветром, высоколобый, в благородных морщинах, с голубыми-голубыми глазами, вопросительно вскинув брови, нервно сжав тонкие пальцы, Николай Мирликийский шепнул мне великую тайну: нет чудес, кроме тех, что делают простые смертные, силою своего духа, превозмогая страдания бренного тела. На то они и возлюбленные чада Божьи. Это после смерти их записывают в святые угодники.
За стенами монастыря двадцать первый век. Шумит Москва. Великий богомаз застыл в вечном оцепенении на Андрониевской площади. Силится понять, куда и зачем спешат москвичи по улице Рублева, к какому храму ведет его улица? Снуют, обдавая смрадом, автомобили.
Я спешу возвратиться домой. Теперь-то я не заплутаю. Дорогу я знаю сама. А сил и терпения мне не занимать.
Несколько штрихов к портрету Минска
Путевые заметки.
Посчитав наши скромные накопления, мы всё-таки решили ехать отдыхать за границу… В Минск-столицу заграничного государства под названием Беларусь. Для человека, прожившего в прошлом двадцатом веке большую часть своей жизни, звучит это несколько странно, но таковы реалии и с ними нужно считаться.
Голубой, как в мультике, вагон фирменного поезда «Полесская звезда» плавно качнулся и поплыл в сторону нашей западной границы. За окном растаяли провожающие. В купе остались попутчики. Всего пятнадцать часов езды — и мы за границей. И тут уж, как повезёт. Если с попутчиками разговаривать, то пятнадцать часов мало, если нет — много.
Разглядываю попутчиков, прикидываю, повезло или нет. Высокий молодой человек занят собой: сразу забрался на полку, распаковал тираж какой-то новенькой книжечки на белорусском языке и с упоением стал её разглядывать, вычитывать избранные места, любовно перелистывать, как это может делать автор или, на худой конец, переводчик. Короче говоря, милый моему сердцу человек читающий в купе есть. А мне, в кои веки, нужен человек говорящий.
На нижней полке напротив меня сидит дама с большими глазами вспугнутой птицы, мечтающая остаться мной незамеченной. Но в пространстве крошечного купе это невозможно. Из вопросов, заданных из вежливости, мало-помалу начинает складываться беседа. Более того, мы оказываемся не только интересны, но и полезны друг другу. Дама — писательница, а я библиотекарь. Всё, что бы мы не делали, сводится к одному — быть интересными читателю. Мы, библиотекари, держим тонкую, но заряженную мощной авторской энергетикой нить, соединяющую писателя и читателя. Татьяна везёт новую книгу, изданную в Санкт-Петербурге к себе в Минск. Она — минчанка. Член Союза писателей России. (Для писателей государственные границы не указ!) Любит Набокова и Достоевского, собак и свой компьютер. Отличить Татьяну от коренной петербурженки сложно. Неделаная интеллигентность, красивая правильная речь, прямая спина. Спрашиваю о Минске. Охотно отвечает, с интересом и любовью. Слушаю внимательно в предвкушении звучание непривычных названий: Свислочь, Немига. Именно на берегу этих рек и стоит Минск. Минск-Менск, город менял, обосновавшихся на перекрестке путей с юга на север, с запада на восток.
За окном сменяются пейзажи российские с серыми покосившимися домиками псковских деревень и четырехэтажными виллами новорусских богачей на белорусские. Более однородный, с аккуратными кирпичными домиками с красивыми невысокими побеленными оградками, из которых выкипает молочная пена цветущих вишнёвых садов. Дома, как игрушечные раскрашены в цвета для нас необычные: фиолетовые, цвета морской волны, жёлтые.
За разговорами время пролетело незаметно.
Вот и Минск. Красивый, зеленый, просторный, с широкими улицами без пробок. С приветливыми минчанами, похожими на ленинградцев моей юности. Знаете, что на гербе Минска? Никаких львов, орлов, змей. Божья Матерь с двумя ангелами над головой и двумя барашками у ног. Наверное, они и хранит дух приязни и доброжелательства этого чудного города.
Что понравилось больше всего? Догадайтесь с трёх раз. Конечно, Национальная библиотека Беларуси. Огромное четырнадцатиэтажное здание в виде ограненного алмаза. Что угодно говорите про Батьку, но ведь это здание — результат определенной государственной политики, направленной на возрождение национальной культуры. И эти результаты меня впечатлили.
А что останется в сердце? Конечно, плачущий ангел на Острове Слёз — мемориале павших в Афганистане. Приезжающие на остров молодожёны, должны погладить плечо ангела, чтобы мальчики их семьи не погибли на войне. Примета такая. Бронзовое плечо отполировано до блеска, а локальные войны идут и идут. Чьи-то первенцы в них гибнут. Слава Богу не на территории России и Беларуси. Не радуйся, что война — волчица не у твоего порога.
Старый город — Троицкое предместье, красный католический костёл, Ратуша, бронзовая девочка на автобусной остановке с раскрытым зонтиком. Пусть простят минчанине, если я не назвала всего, что достойно внимания.
Что огорчило? Грустные глаза нашего гида — Яна, когда он говорил о былой славе вольного города Минска, входившего в Ганзейский Союз, о том, что редко в городе услышишь белорусскую речь. Действительно, путешествуя по городу, белорусской речи не слышала. Не буду оригинальничать. Основа любой нации — язык. А я искренне желаю этой добросердечной нации процветания
Ненаучный трактат в защиту любви и поэзии
Всю ночь шел дождь. Громко чавкая башмаками, изводил остатки снега и иллюзию зимы. Стучал каблуками в жестяные подоконники и водосточные трубы. Город спал. Не спали только дежурные, больные, влюбленные и поэты. Поэты знали — эта ночь, то что нужно. Пиши, что хочешь, хоть порой кажется, что всё написано.
Несколько тысяч лет люди силятся понять две вещи: для чего родились на свет и что такое любовь? Все остальное никогда не имело значения для человечества. Трактаты любой из наук, в конечном счёте, оказывались неверными, неточными, неполными. Толпы профессоров и аспирантов успешно доказывали обратное и получали за это премии и звания.
Всегда правыми оставались только поэты. Они занимались этими двумя неисчерпаемыми темами.
Внеся свою лепту, оставались чаще бедными, чем богатыми, без премий и званий. Кто поспорит с классиком «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать?» Или, может быть, в чем — нибудь не правы Сафо и Вийон?
Не жалей кулаков, дождь. Не давай спать влюбленным и поэтам. Пусть рождаются стихи. Пусть рождается любовь. Во веки веков.
Сентиментальное путешествие во времени
доктору по сердечным болезням
В. Левину
Я хочу открыть окно в росистый сад. И чтобы потянувшись за духмяной антоновкой, каплями росы отяжелить край кисейного рукава. Чтобы золотились купола, а колокола звонили к заутрене.
Я хочу морской берег, покрытый острой голубой галькой. А море должно быть ласковым, как послушный ребенок.
А пока над Куоккаллой «разверзлись хляби небесные». Отпуск трещит по швам. Только и развлечений — держась за красный зонт обеими руками, плыть по прохудившемуся небу, едва земли касаясь, носками раскисших туфель. Море штормит. Лишь календарю известно, что на дворе — «макушка лета».
Я — маленькая толстая брюнетка. Сижу на диком пляже на поваленной ветром сосне и болтаю ногами.
Ветер забияка шаловливо
треплет волны Финского залива.
Волны возбужденно и спесиво
лижут берег Финского залива.
Вот такая вот фенология с эротикой. Больше всего я хочу, чтобы ты сидел рядом: толстый, в очках, с непомерными залысинами. Я бы иногда снимала с тебя очки и, наслаждаясь твоей беззащитностью, прижималась, урча.
В городе я тоже ищу тебя. Лишь мелькнёт в толпе знакомая сутуловатая фигура, сердце катится с грохотом вниз. Кардионевроз — скажешь? Ну, да. Ты ведь про сердце знаешь всё, доктор.
Я хочу быть твоей единственной. Но не могу. Ты не станешь толстым и лысым. Ты умер молодым, и как мне казалось, очень красивым. Сердечные болезни теперь мой удел.
О любви неразделенной
плачет сердце,
шепчут губы…
Из мрака и боли двух
разделенных во времени
и пространстве сердец,
в будущей жизни родится
много любви и света.
Счастливы будут его обладатели.
Я так хочу.
Девушка с бегемотом
Весна. Апрель. По весеннему солнечному утру идет тоненькая большеглазая девушка. Рядом с ней, важно давя солнце в лужах, вышагивает бегемот.«Этого не может быть», — скажите вы.
Может быть вы и правы…
Они познакомились вчера вечером. Фонари самодовольно заглядывались в лужи. Капли тихонько звенели на ветру. В воздухе пахло арбузными корками. По всем приметам пришла весна — время неясного томления и обострения хронического одиночества. Известно, что настоящее одиночество можно почувствовать лишь в толпе спешащих, снующих, бредущих по домам горожан. Где нет никому ни до кого дела.
Когда одиночество достигло опустошающей высоты, девушка столкнулась с ним, шагнув в переулок. Он был большой и толстый. Маленькие глазки смотрели на неё с пониманием. «Будьте моим бегемотом!» — взмолилась девушка с зелеными глазами. И они пошли рядом.
Всю ночь он вздыхал на балконе. Балкон и не думал под ним обваливаться. Он вздыхал о том, что было бы, если бы их пути не пересеклись. Что не говорите, бегемот очень необходим в хозяйстве романтических девиц.
Итак, весна, апрель. По весеннему солнечному утру идут девушка и бегемот. Несмотря на то, что этого не может быть, «потому что не может быть никогда».
О связях родственных и женской доле
Шурик — голубоглазый блондин. Это мой любимый мужчина. Мне он приходится внуком. И когда я прижимаю его к сердцу, мне ничего не страшно. Даже называть ХХ век прошлым, ведь я прожила в нем большую часть своей жизни.
Шурик похож на моего отца — вепса по национальности. Он забавно морщит нос и улыбается, как я. Этой улыбкой он разобьёт не одно девичье сердце. И хорошо, не жалко. Девичьи сердца на то и девичьи, чтоб разбиваться на две половинки. Одна — себе, другая — любимому. Моё сердце тоже когда-то разбилось, а я дожила до внуков и, благодаря крепкой породе моего деда-воронежского крестьянина, даст Бог, доживу до правнуков. И мое сердце будет заходиться от любви и жалости к этим маленьким человечкам, как сейчас оно заходится у моей старенькой мамы.
Вот такая она женская доля — обязательно кого-то нибудь любить.
Записки креативной библиотечной крысы
Библиотекарь, как хорошее вино, чем старше, тем качественнее, или о том, как я выбирала профессию библиотекаря
Я окончила Киришскую среднюю школу носмер три. Склонности у меня были исключительно гуманитарные, а технические науки я презирала. Больше всего меня интересовало всё красивое: люди, картины, книги. Решила поступать в Академию художеств в Ленинграде на факультет теории и истории искусства. Когда подавала документы, конкурс был 36 человек на место. Поступить сразу после школы шанса не было. Но я попробовала, не поступила, но и не пожалела, так как мне представилась счастливая возможность пообщаться с умными и интересными людьми, такими например, как известный советский искусствовед Исаак Бродский. Попробовала поработать библиотекарем в школьной библиотеке, секретарем судебного заседания, очень неудачно, надо сказать, посудомойкой в «Шашлычной», не прониклась, всё не моё. На библиотечное отделение Новгородского кульпросвет училища меня приняли без экзаменов. Экзаменов я страсть как боялась, а все полученные грамоты в школе мною были получены по гуманитарным предметам. Если здраво рассуждать, поиски профессии были абсолютно не логичными. Вначале учёбы казалось, что библиотекарь — это скучно. А потом началась практика, тогда я и поняла, что дело очень живое и интересное, а главное оно у меня стало легко получаться. До этого меня всегда дети дразнили «ходячей энциклопедией». Понятия «ботаник» в те времена не существовало. Взрослые с раздражением частенько называли «слишком умной». К сожалению, на Руси эта идиома носит неодобрительный характер. Выяснилось, что мои знания могут быть не только предметом для насмешек, но и очень полезны при обслуживании читателей. Ведь не знаешь, какой вопрос тебе зададут в любой момент и из какой области знания. Компьютеров тогда не было, и вот тут и пригодилась моя память и эрудиция. Когда компьютеры появились, я сразу с ними подружилась. И мне кажется, что любовь у нас взаимная, потому что они отличные помощники на работе, и в жизни, и в творчестве. Вот и сейчас, ловлю себя на том, что хочу вставить смайлик.
Когда я окончила училище, меня распределили старшим библиографом в город Боровичи в большую централизованную систему, в которой только сельских филиалом было 35. Мои коллеги стали называть меня по имени-отчеству. Бывая в командировках по огромному Боровичскому району, я узнала что такое сельский библиотекарь, научилась уважать эту профессию. Даже в самой глубинке сельский библиотекарь — интеллигент в истинном смысле этого слова и непререкаемый авторитет в социуме.
Библиотечное дело совершенно недоходное, потому, вопреки общепринятому мнению библиотекарь — это не старая дева, а дама замужняя, которая может позволить себе работать в библиотеке. При этом далеко не каждый может им быть. У хорошего библиотекаря информационный инстинкт на уровне инстинкта выживания, он учится всю жизнь, ежедневно, ежечасно не отходя от рабочего места. Поэтому хороший библиотекарь, как хорошее вино, чем старше, тем качественнее. Вот уже сорок лет я влюблена в свою профессию, и смею надеяться, не без взаимности.
Серьёзные Заметки о новом — старом краеведении веселой библиотечной дамы
Когда говоришь о столь серьезных вещах, как библиотечное краеведение, трудно избежать пафоса. Более того, объект краеведения этого заслуживает. Родина — большая или маленькая, это Родина. И тут добавить нечего. Как раз тот случай, когда
«…высокопарных слов не нужно опасаться».
Тем не менее попробуем обойтись без пафоса.
Библиотеки занимаются краеведением давно: сотню вторую лет, не меньше. Занимаются этим весьма и весьма успешно. Большой или маленький город, деревня или маленькое село, везде есть такое замечательное место — краеведческий отдел или уголок библиотеки, в котором собирается, описывается, систематизируется и передается последующим поколениям материал о милом сердцу библиотекаря местечке. И пока эта незаметная, порой рутинная работа идёт, не прерывается связь между поколениями, до тех пор мы будем считать себя единой нацией, состоящей из отдельных личностей, живущих в больших и малых городах, населяющих нашу огромную страну. И если библиотекари ощущают себя героями, выполняя столь важную для страны миссию, то, поверьте, только невидимого фронта, и на большую роль не претендуют. Иногда мы выходим из тени. Вовсе не для того, чтобы заговорили о нас, а исключительно об объекте нашего изучения или исследования. И тут уж чего только не придумывают мои коллеги: краеведческие чтения, конкурсы и викторины, флешмобы и квесты. В последнее десятилетие во многих маленьких библиотеках появились даже мини-музеи, которые никак не отбивают хлеб у местных краеведческих музеев, а дополняют и отлично с ними сотрудничают. Наша библиотека — не исключение. Накопив значительный библиографический и фактический материал о знаменитых земляках Бестужевых, мы поняли, что не можем «чахнуть» над такими богатствами и с 2003 года начали ежегодно проводить Киришские городские Бестужевские чтения, к Восьмым Бестужевским т. е. в 2010 выпустили альманах лучших материалов чтений и открыли мини — музей в библиотеке: Мемориальный кабинет семьи Бестужевых, с 2012 года проводим городской краеведческий конкурс «Наследники Бестужевских традиций», география и количество участников которого растёт от конкурса к конкурсу.
Следует пояснить наш интерес к истории и наследию этой семьи. Наш молодой город Кириши, ему чуть более полувека, вырос на месте села СольцЫ, уничтоженного во время Великой Отечественной войны полностью.
В СольцАх с 17 века находилась усадьба семьи Бестужевых. Наверное, нужно пояснить читателям, о каких Бестужевых идёт речь. Все знают имя писателя — романтика Александра Александровича Бестужева, чуть меньше — наследие художника Николая Александровича Бестужева, еще меньше автора этнографических заметок и мемуаров о восстании декабристов Михаила Александровича Бестужева. Все они родные братья, сыновья известного русского просветителя и педагога 18 века Александра Федосеевича Бестужева. Ему-то и принадлежала усадьба, находившаяся в селе Сольцы. Когда в разговоре упоминаешь эту фамилию, собеседник обязательно скажет: «А! Декабристы! Знаю». Да, и декабристы тоже. Была такая трагическая страница в истории их семьи. Но в первую очередь это просветители и общественные деятели первой половины 19го века, творческое наследие которых недостаточно изучено и незаслуженно мало бывает на слуху. А ведь Александр Бестужев — основатель русской профессиональной литературной критики, очень популярный писатель своего времени, книги которого зачитывали «в тряпки». Это не я про моего любимого Сан Саныча, а зануда Виссарион Григорьевич Белинский, а ему, я думаю, можно доверять. Николай Александрович Бестужев — первый основатель и директор Военно-морского музея, в современных залах которого вы не найдете и упоминания об этом. Александр Федосеевич — автор известного трактата «О воспитании…». Его до сих пор изучают по истории педагогики 18 века, настолько эта работа была передовой для своего времени. Все, кто начинает изучать историю семьи Бестужевых, влюбляются в них раз и навсегда. Ольга Николаевна Лаврова, член Союза писателей России, занимающаяся много лет их разноплановым творчеством, признается: «За эти годы они стали для меня родными людьми. Я каждый день молюсь об их упокоении, а в храмах ставлю свечи и подаю записки за них».
Кажется, и я увлеклась перечислением их достоинств, упустив главную ниточку — краеведение и создание мемориального кабинета в нашей Киришской городской библиотеке. Должна же я была доказать вам, что они заслуживают памяти потомков, а тем более земляков!
Итак, у киришан знаменитые земляки есть, а мЕста, где можно было бы их вспомнить добрым словом, нет. Не считая маленького уголка в местном краеведческом музее. Ни усадьбы, ни памятника. «Наша Городская библиотека, находящаяся на перекрестке проспекта Героев и улицы Бестужевых, самое подходящие место», — решили мы. И засучили рукава.
Ни одной подлинной вещи, ни одной реликвии! Кроме довольно приличной коллекции книг, вырезок из газет и журналов и современных рукописных материалов местных краеведов, количеством около 200 экземпляров. Поэтому о музее и говорить было нечего. Решили создавать мемориальный кабинет, и в основе его — наша коллекция. Просмотрели массу литературы об усадьбах начала 19 века, чтобы решить, что же мы можем воссоздать нашими средствами. И выяснили — кабинет хозяина усадьбы. Так как главным украшением кабинета были полка или стеллаж с книгами. А у нас их целых два! Самым подходящим местом оказался кабинет заведующей. Соорудили небольшие самодельные стеллажи, повесили зеленую бархатную занавеску, закрепив его прихотливым бантом. Накрыли обычный читательский стол зеленой скатертью. На стол поставили подсвечник с оплавленной свечой, чернильницу с пером, раскрытое репринтное издание журнала «Современник» за 1836 год, небольшой настольный портрет Елены Александровны Бестужевой с литографии Погонкина в золоченой рамке. Вот вам и рабочий стол хозяина кабинета — Николая Александровича Бестужева. Ну а на стенах что? Конечно, портреты членов семьи: репродукции парного парадного портрета родителей работы Боровиковского, портреты братьев и сестры, работы самого Николая Александровича. Нашлось на стене место и для репродукции картины Айвазовского, хозяин кабинета — то моряк! Что ещё может пригодиться нам для экскурсий? Конечно, сканер документа из Государственного Архива ВМФ, подписанный графом Строгановым, подтверждающий, что усадьба Бестужевых находилась на территории нынешнего города Кириши. А также материалы, рассказывающие о вкладе этой замечательной семьи в русскую культуру. К примеру, сканер «Санкт-Петербургского» журнала за 1798 год (спасибо коллегам из РНБ) с трактатом А. Ф. Бестужева «О воспитании…».
О том, что получилось неплохо, свидетельствуют удивленные глаза посетителей кабинета и записи, оставленные в книге отзывов.
«С удовольствием и волнением побывали в этом чудном Бестужевском музее. Всё знакомо, все приятно воспоминанием! С любовью создан этот небольшой музей и трепетом сотрудников библиотеки. Председатель Декабристской секции Государственного музея истории Санкт-Петербурга Кузнецова К. Э.»
«Сотрудникам удалось сделать замечательный кабинет! Такой миниатюрный, но так передающий атмосферу того времени, что кажется будто соприкасаешься с той прекрасной эпохой благородных людей. Гл. редактор Новгородской областной газеты „Ваши новости“ Ольга Лаврова»
«Поражен, удивлен, с какой любовью к истории своей Родины оформлен памятный кабинет рода Бестужевых. А.Н.Блиц»
Нам удалось почувствовать и передать дух того времени. Тем более что ни один бюджетный рубль при этом не пострадал, а родословное древо Бестужевых, скажу по секрету, дырку на стене загораживает.
Школьники на экскурсиях притихают, попадая в кабинет. И для нас главное, не переусердствовать, так как в кабинете можно соловьем разливаться о Бестужевых бесконечно, а внимание человеческое не безгранично и у взрослых, и у детей.
В апреле 2016 года исполнилось 225 лет со дня рождения Н.А.Бестужева. Это хороший повод вспомнить об этой замечательный семье, а также пожелать успехов Мемориальному кабинету семьи Бестужевых в Киришской Городской библиотеке, и многим мини-музеям библиотек России, созданным руками веселых креативных библиотекарей, только благодаря их богатой фантазии и неиссякаемому энтузиазму
К вопросу о генеалогии семьи Бестужевых
Составление генеалогического древа семьи Бестужевых представляет определенные трудности. Одной из объективных причин — принадлежность этого рода к старинному новгородскому боярству.
Несмотря на то, что формирование политических элит в России началось именно с Великого Новгорода, в отличии от других боярств, новгородское не влилось в состав двора московских великих князей. Уже в силу этого не существует новгородских родословных росписей, подобно росписям тверских и рязанских бояр, что требует иной методики генеалогического исследования. Попытки восстановления истории любой новгородской семьи наталкиваются на, казалось бы, непреодолимые трудности. Главнейшая из них состоит в отсутствии в Новгороде вплоть до середины 15 века наследственных прозвищ или фамилий. Носителей даже редких фамилий можно идентифицировать лишь при наличии других аргументов. Известный исследователь Великого Новгорода Валентин Янин в своей книге «Новгородская феодальная вотчина» М.,Наука.1981 предпринимает попытку преодолеть указанный барьер при помощи рассмотрения судьбы родовых земельных владении.
«Поскольку вотчины были объектом наследования, в ходе которого они дробились, мы наблюдаем в материалах писцовых книг старого письма конечный результат длительного процесса семейных разделов, адекватному физическому развитию самих семей. Генеалогия семейного владения, следовательно, до известных пределов, тождественна родословию… Новгороду свойственны две формы крупного землевладения: городская усадьба и собственно вотчина — совокупность принадлежащих вотчиннику деревень с сельскохозяйственными и промысловыми угодьями. Изучение городской усадьбы сделалось возможным в результате значительных раскопок в Новгороде, и использования многочисленных и многообразных сведений, предоставляемых берестяными грамотами. Для генеалогического исследования сельской вотчины возможность системного подхода к этой проблеме заключена в совместномм изучении материалов писцовых книг актов 14 — 15 веков, касающихся описанных писцовыми книгами вотчин.»
Первое упоминание прозвища Бестуж, а потом и фамилии Бестужев у В. Янина встречается в связи с описанием владений волосток на Ловати и на Поле по комплексу документов Остафьи Онаньинича: духовной Остафьи Онаньича на недвижимое и движимое имущество в Ловати, Шенкурье, Кокшеньге и других местах., самая ранняя из которых датируется примерно 1393 годом. Переписная оброчная книга Деревской пятины, составленная около 1495 года описывает на этой волостке деревню Дроздыни, демонстрируя весьма сложный состав ее владельцев: «А в вопчей деревне в Дроздынях, на Олферьевской половине, за Федосьею с сыном да с пасынком… А четверть тое деревни Матвеевская Остафьева Грузова за Микифором за Бестужим… В Курском уезде, в Череньчиньском погосте, в деревне Дроздынях в вопчей, на Матвеевской четверти за Ильей за Квашниным.
В Черенчицком же погосте деревни Тимофеевские Грузова за Митею за Тимофеевым за сыном Бестужева.». Исходя из того, что прозвище Бестуж используемое 1393 году, а в последствии и фамилия Бестужев в оброчной книге 1495 повторяется в том же владении и в той же доле с одними и теми родственниками, как до «вывода» новгородского боярства, так и после, мы можем сделать вывод, что Микифорка Бестуж владеет землею, как родственник, член семьи Остафьи Онаньича. Исходя из этого можно смело утверждать, что за этот период с к.14-к.15 века фамилия Бестужевы сформировалась как фамилия, в результате деления семьи новгородского посадника Остафьи Онаньича (Являлся посадником в Новгороде примерно 1397 г.-1403 г.) на Грузовых, Забелиных, Квашниных, Бестужевых и принадлежит к старинному новгородскому боярскому роду.
Документов по генеалогии семьи Бестужевых после «вывода» новгородского боярства и присоединения Новгорода к Москве не существует, так как они не влились в Московское боярство, по всей видимости, не существует. Доподлино известно, что в Архиве ВМФ России существует справка, потверждающая дворянство Михаила Бестужева, в которой говориться, что Дмитрий Кирьянович Бестужев владеет землей недвижимым имением с крестьянами в селе Сольцы Новоладожского уезда (Водской пятине Новгорода) с 1626 года.
Любопытно выяснить географию Черенчицкого погоста. Не входили ли Сольцы в него? Ведь тот и другой топоним находятся на территории нынешнего Киришского района.
Следовательно, период с конца 15 века по начало 17 века остается для нас неясным. Имеющиеся у нас документы этого периода по генеалогии Ярославского дворянства ничего нам не дают. Несмотря на то, что там названо 320 человек с фамилией Бестужевы, но к нашим землякам они имеют весьма далекое отношение кроме, пожалуй того, все они тоже произошли от Остафьи Онаньича. К какому из основателей родов Семена, Василия или Ивана наши земляки имеют отношение не ясно, так как они владели землями в Деревской и Бежицкой пятинах. В книге Елчанинова И. А. «Материалы для генеалогии Ярославского дворянства» Александр Федосеевич Бестужев назван в разделе не вошедших в росписи. Единственной зацепкой являются сведения о том, что потомок Тимофея-Ивана — Афанасия-Григорий (1477г.) владеет землями в Водской пятине, возможно на территории современного Киришского района.
Составление родословной Бестужевых и более позднего времени представляет определенные трудности, так как ни в воспоминаниях и письмах ни братья, ни Александр Федосеевич не упоминает своих предков — ни отца, ни деда. Можно предположить, что по демократическиим взглядам Александр Федосеевич не хотел кичиться своей знатностью. Но на мой взгляд, здесь скрывается семейная драма, связанная с его женитьбой на простолюдинке Прасковье Михайловне. Родители не захотели благословить этот мезальянс. Известно, что обвенчались молодые лишь после рождения первенца Николая. Вполне вероятно, что после этого Александр Федосеевич с родителями не общается. И дети с ними знакомы не были. С такими трудностями нам пришлось столкнуться при составлении родословной семьи Бестужевых. Потому в ней больше вопросов, чем ответов.
Список использованной литературы:
Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина (Историко-генеалогическое исследование). — М.: Наука. — 1981.
Ельчанинов И. А. Материлы для генеалогических исследовании Ярославского дворянства, т.2. — М., 1913
Воспоминания братьев Бестужевых. — М.: Наука. — 1951
Зильберштейн И. С. Художник Николай Бестужев. — М. «Художественная литература». — 1982.
